Чертополох в сверкании дождей
Книга 2: 70-е годы
Фирдауса Хазипова

© Фирдауса Хазипова, 2022

ISBN 978-5-0056-7656-6 (т. 2)

ISBN 978-5-0056-7657-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Роман-автофикшн

Яркий свет солнца пробился сквозь хмурые тучи ноября. Но есть в этом слепящем разливе света какая-то безжизненность. Быть может, от несовместимости сочетания света и холода, одинаково касающихся лица. Если из апельсина шприцем вытянуть сок, он, сохраняя цвет и форму, теряет главное – неповторимость вкуса, сочность. Так и солнце, утратив одно из своих главных очарований, – тепло, не проникает в сущее, а растекается по нему мертвым светом.

Предисловие

Студенческая жизнь захватила целиком, закрутила в своем водовороте. Было ощущение, что из мрачной кельи я вырвалась в чудесный шумящий мир. Я легко, органично вписалась в среду сверстников, и это радовало больше всего. Почти год совмещала учебу на 1 курсе института и 2 курсе училища искусств. Училась с удовольствием, мне нравились все предметы. Это были счастливые годы. Огорчало лишь одно в этот период: педагоги в институте и в училище ожидали от меня больших успехов, чем у меня получалось. В УУИ нацеливали на дальнейшее образование в институте искусств, в БГПИ некоторые преподаватели видели меня в будущем в аспирантуре. Но это не те огорчения, от которых меркнет свет в душе. Успевала и в учебе, и в общественной жизни: журналистика, художественная самодеятельность, студенческие строительные отряды. В то время нас учили умные головы: В. Б. Смирнов, М. Н. Межевая, Р. Н. Порман, Р. К. Амиров, Р. Я. Вельц, Л. К. Путыкевич, А. Э. Хмелевский, Г. М. Цвайг, И. В. Артюшков.

Глава 1. Первый курс

Из дневника. 1.09. Итак, я студентка дневного отделения филфака БГПИ. Наконец! Обожаю широкие институтские лестницы с перилами, длинные коридоры, светлые аудитории, особенно 401 и 409, где читают лекции для всего курса. Само здание производит впечатление монументальное, но мрачноватое. На фасаде, окнах, просторном интерьере читается солидная и непростая история. Захотелось узнать, что же здесь было. Здание построено в 1936—37 гг. для Наркомата промышленности, в 1941 г. сюда эвакуировали московский институт имени Мечникова. А в 1967 г. разместился педагогический институт.

10.10. На семинаре по истории КПСС ответила на трудный вопрос. Равиль Гафурович Лукманов (Р. Г.) несколько раз с удовольствием назвал мою фамилию. Он меня так возвысил, что группа издергала добрыми насмешками: «золотая голова», «качать надо». А до этого на лекции он сказал, что марксистские взгляды нужны и учителю, и воспитателю, и (улыбаясь, посмотрел на меня) няне. «Хорошая статья», – мимоходом обронил он (мою статью о детсадовцах поместили в факультетской стенгазете).

30.10. На русском языке разбирали сочинения. Я остроумничала. В коридоре преподаватель Игорь Викторович Артюшков остановил меня и, как мне показалось, с ехидством спросил, почему я не сдала сочинение.

– Не могу я писать на такие личные темы.

– Придется. Ты городская? В какой школе училась?

Когда я сказала, что училась у Болховских, он с удовлетворением отметил:

– Чувствуется. Теперь мне все ясно.

И добро улыбнулся: не высокомерно, а просто.

Вообще-то к С. З. я пришла с готовыми знаниями по русскому языку. Ольга Кирилловна в 5—6 классах, Анна Ивановна в 7 классе… Моя любовь к ним заставляла заниматься увлеченно, а проверки тетрадей, которые доверяла А. И., углубляли знания. А Софья Захаровна вытащила из глубин мои творческие способности, о которых я не подозревала.

1.11. До сих пор сияю и свечусь счастьем. Какая радость, что поступила в институт на дневное! День заполнен до отказа: в неделю два-три хора, два занятия в вокальном кружке, один раз журналистика, на фоно надо появляться, послали делегатом на профсоюзную конференцию, еще всякие мероприятия. Выбрали в редколлегию факультетской газеты. А в училище мне стало скучно: жизнь там совсем не кипит.

7.11. На вечере, посвященном празднику Великой Октябрьской революции, пела «Тройку» Некрасова и эстрадную «Что со мной?». Меня единственную вызывали на бис.

Когда я пришла на место сбора нашей колонны, мне навстречу бросились и филфаковцы, и инфаковцы: «Как ты вчера хорошо пела».

Ах эти письма от моей любимой учительницы: «Очень, очень рада, что ты стала студенткой. Ты даже не представляешь, как я довольна. Студенческие годы самые трудные, но и самые интересные. Пиши чаще, подробнее, мне хочется знать все о тебе. О встрече в Москве договоримся. Напиши, в каких числах приедешь, и я назначу свидание. Будь уверена, место выберу интересное. Твоя Анна Ивановна».

15.11. Прошел смотр самодеятельности 1 курса. Декан ФОПа (факультета общественных профессий) Софья Галимовна сказала, что я «гордость института», что «обогащаю ансамбль, очень музыкальная». Группа «В», с презрением взирающая на всех, тоже похвалила, но не забыла напомнить о том, что моя картавость портит впечатление. Да, это давно портит мне жизнь.

В коридоре встретила одноклассницу Любашу Бочкареву. Они с Кузьменко уже на последнем курсе.

– Ну ты даешь! Садритдинова рассказала мне, как тебя «вытаскивали» на твой собственный день рождения.

– Да вроде ничего особенного не было.

– Ну как? Приехала, говорит, к Фирке. Ее мама приняла, как всегда, по высшему разряду: накрыла стол, просто не передать словами. В центре красуется изящная бутылка. Дожидались, говорит, Фиру: ты, как всегда, была занята и в комнате, отрешенная от мира, строчила что-то, забыв обо всем. Твоя мама рассказывала со смехом, как раздобыла этот коньяк. В Москве зашла в валютный магазин «Березка». Невзирая на очередь,

«поехала танком» на продавца, беспрерывно говоря «тарабарщину» на иностранном языке. Все с почтением смотрели на нее и безмолвно согласились пропустить вне очереди. А тетя Роза, продолжая без умолку говорить, осаждала прилавок, показывая на витрину, пока, наконец, продавец не вышел из ступора и не догадался, чего хочет эта нахальная «иностранка». Галка слушала и смеялась до колик в животе. А когда твоя мама сказала, на каком языке говорила, Галка от смеха свалилась на пол. На татарском! Они не могли начать пиршество. «Галь, сходи за ней», – сказала тетя Роза. Видно, она знала, что тебя, «деловую», никто не поднимет из-за стола. Галка подходит к порогу и говорит: «Мы тебя ждем». – «Кто?» – «Мы все, стол готов». – «Мне некогда, надо срочно закончить статью». – «Так что, мне ехать домой?» – «Галь, не обижайся, но мне позарез нужно дописать!» – «Но сегодня день рождения, и твоя мама приготовила такой стол!» – «У кого?» «Что, у кого?» – «Ну, день рождения!» – «Ты че, придуриваешься, что ли? Сегодня 13 октября, дошло?» На твоем лице, говорит Галка, начало проясняться, и вдруг (такая перемена!) лицо стало таким озорным. Ты начала подбрасывать свои «очень нужные листки» до потолка, расшвыряла бумаги и упоенно завопила: «К черту мои дела, моя писанина! Гулять так гулять». И бегом на кухню, к столу… Слушай, я передала все, как Галка рассказывала. Ты что, серьезно забыла о своем дне рождения?

– Да-да, – вынуждена была признать я. – Было такое!

12.12. Утром вставать страшно не хотелось, приехала в институт к девяти. Не встретив никого по дороге, поднялась в кабинет литературы, в котором никого не было, и принялась обдумывать заметку о концерте-лекции. Неожиданно в дверях возник Р. Г., он чему-то радостно улыбался и весь светился довольством.

– В чем дело? – проговорил он.

Я чувствовала себя неловко оттого, что опять попалась на опоздании, и смущенно улыбнулась. Лукманов сел за стол и посмотрел мне прямо в глаза:

– Как тебя зовут? Как ты учишься?

– По-моему, нормально.

– Отличницей можешь стать?

– Нет, что вы, никогда не смогу!

– Почему? Обещай, что будешь отличницей!

– Что вы, не люблю зря обещать.

– Я знал, что так скажешь. Все-таки постарайся. Все данные есть.

– Не смогу. Да и не все ли равно, с какими оценками я буду работать учителем, главное, быть человеком. Тем более знания не отражаются в оценках.

– Оценки не всегда отражают реальные знания.

– Да, я так хотела сказать.

Письмо от Фаи, студентки Казанского института культуры:

«Я такая активная стала. Группа пока не очень дружная, но все еще впереди. Казань мне нравится. Здесь чувствуется время, старина. Но город очень пыльный. Учусь и работаю в татарском театре. Обожаю занятия: режиссура, психология, сценическое движение. Говорят, из меня выйдет актриса».

23.01.75. Сдала первую сессию в институте: четверки и пятерка. Расстроилась больше из-за того, что Лукманов во мне разочаруется непременно. Во время сдачи зачетов Р. Г. всегда находился неподалеку. Как он волновался за меня, я поняла только после античной литературы. Когда он почти одновременно со мной вышел из деканата, спросил, сияющий, как дела. Я сказала, что не сдала. Он моментально расстроился, даже слегка откинулся назад:

– Не может быть, не верю.

Потом я пересдала, но в конце зачета зашла, чтобы взять у педагога интервью. Он распахнул дверь:

– Не буду мешать. Хорошая студентка сдает.

– Она давно сдала, – сказала Ева Григорьевна.

Он удивился и попросил срочно освободить кабинет…

Обе сессии в институте и училище совпали, приходилось на фоно ставить ноты, а рядом учебник. Иногда в один день сдавала экзамены, например, по истории КПСС в один день с фоно в УУИ. В училище на специальности полный завал. Играю партитуру плохо, аккомпанемент еще хуже. М. К. всеми силами пытается выжать из меня что-то путевое, искренне хочет, чтобы я была лучше всех, но у меня в душе – пустота. А игра – выше «похвал». Мне кажется, я играю сносно, а ей – что ужасно. Сдала зачеты-экзамены на тройки. На народном музыкальном творчестве пела русские народные песни. Педагог довольна была донельзя. Когда я вышла, девчонкам нашим сказала: «Вот ее учить не надо, с душой поет». На вокале дела в УУИ теперь идут прекрасно. Зайтуна вдруг меня оценила и непременно хочет показать зав. вокальным отделением института искусств Муртазиной. «Пусть видит, что хоровики тоже умеют хорошо петь». Намекала, что меня могут пригласить на вокальное. Мне чуть дурно не стало, ведь полтора года она думала, что у меня нет голоса. Чувствую себя на седьмом небе. Заслуга в этом только Бориса Шестакова. Он мне на ФОПе института за несколько занятий столько дал, что оценить полностью я не в состоянии. Потом он почему-то перестал со мной заниматься, перестал шутить, смеяться. Несколько раз говорил мимоходом, что, если бы у него «было несколько альтов да хотя бы одна Фира», у него все было бы прекрасно. На хоровой декаде они зашились. Но виноват не состав хора (альты у него действительно слабые), а он сам. Берет всегда, даже у нас в ансамбле, очень сложные вещи. Хор и квартет не всегда справляются.

19.02. Начался второй семестр. Он обещает быть бурным. Столько я на себя взвалила, что не представляю, что будет со мной. Конкурс литературный (написать на военную тему), статью о ФОПе в «Вечерку», статью о лучшей группе в «Ленинец», в многотиражку надо пописывать, оправдывать 15% повышенной стипендии. Декан Рэм Николаевич Порман – очень внимательный человек и следит за печатью. У меня такое ощущение, что об этом многие знают и относятся ко мне заинтересованно. Виталий Борисович Смирнов (сегодня было первое практическое) читал список, на меня взглянул и сразу запомнил фамилию.

11.04. Фестиваль «Весна-75» подарил мне аплодисменты на «бис», добрые внимательные лица в зале, очень хорошего слушателя в составе жюри. Он весь просто светился. Пела «Жалею тебя» Экимяна. Все силы устремила на эмоциональность исполнения, знаю – техникой не блещу. Ансамбль спел неплохо. В этот день меня услышали те, кто еще не слышал: декан Порман и англичанка Сынковская. Она терпит мое холодное отношение к предмету и плохую подготовку к английскому и говорит: «Я начинаю разочаровываться в вас. С вашим умом и развитием вы можете обогнать всех».

Делала доклад по Радищеву. Начала с того, что раскритиковала автора статьи. Смирнов смотрел с интересом.

20.04. Прошел городской заключительный студенческий фестиваль во Дворце моторостроителей. Мы стали лауреатами и с нефтяным поделили первое место. За кулисами видела Вячеслава. Он был пьян. Опустившийся, утративший гордую осанку, актерские жесты, светлый взгляд. Лишь седая кудрявая голова, также гордо посаженная, напоминает о нем, прежнем. Что сделал с собой человек!

На республиканский я не прошла. В жюри сказали, что я случайно попала на концерт, что не умею петь.

1.05. Перед началом демонстрации зашла в парк им. Луначарского (ныне им. Аксакова). Пустынно, заброшенно. Синее небо украшено кучками облаков. Высокие деревья с мохнатыми кронами. На ветках – шапки птичьих гнезд. И вороны, вороны. Их карканье довлеет, кажется, над всем миром. В старом парке на гигантских стеблях цветы махровые в небо вознеслись. Вороны солидно-вздорно о чем-то ссорились, за что-то дрались. Четкие контуры старых ветвей на небесном черепе в извилинах облаков. Голубь трехцветный солидно идет, воробышек скачет по верхушкам трав. Как найти себя, найти свою опору, свой старый сад, гнездо на фоне облаков?! Какое решение будет правильным? Кто подскажет ответ?

Первомайская демонстрация. Калейдоскоп случайных встреч. Бессмысленный восторг, без передышки смех. И горечь мыслей. Одиночество сердца. Но смыло с сердца печаль, и осветился мир живыми красками, и близок стал реальностью своей. И заструился акварельно праздник, все оживляя тихой простотой, смывая выдуманные страсти.

В эти минуты я решила бросить училище искусств, чтобы в институте учеба пошла лучше. Мне не нравится то, что в училище нет возможности самореализовываться. Казалось бы, где, как не там, должны быть типа агитбригад, которые в каникулы выезжали бы на гастроли.

26.05. Сидя на лекции, в раскрытую дверь увидела Клигера. Смылась со второго часа диалектологии, ходили с ним по улицам и говорили о многом. Махия Карамовна прислала письмо почтой (телефона у меня нет): «Нужно прийти в училище и взять академический отпуск. Указать подробно в заявлении, по каким обстоятельствам. Это очень серьезно. Просто бросать я тебе не советую, да и не думаю, чтоб это было тебе просто».

Мне, конечно, жаль: и училище, и девчонок, и занятия. Но я бы хотела лучше освоить вокальную технику, а с нынешним педагогом это не получится.

27.06. Сдаю неважно: две пятерки, две четверки. Фактор случайности в нашей жизни очень силен. Я выучила все по устному народному творчеству, не успела повторить только баллады. И попался вопрос «Баллады»! Я могла потратить на подготовку к экзаменам вдвое меньше усилий и получить те же четверки. Самое обидное: четверка за введение в литературоведение. Богданов расписался в зачетке и сказал: «Я ожидал от вас большего». Лучше бы ничего не говорил. Р. Г. расстроился, я чувствовала себя виноватой. Теперь явно видно, отличницей быть мне не судьба. Это я, завзятая троечница в школе, переживаю, что здесь у меня мало пятерок! Кто бы поверил! Что же, теперь бросить всю общественную работу и сосредоточиться полностью на учебе? Нет, я не в силах жить без всего этого!

Случайно встретила на улице Р. Г.

– Ты лучшая студентка на первом курсе, – сказал он. – Но у тебя один недостаток: ты себя недооцениваешь. Я думаю, благодаря тебе на курсе нет разделения на городских и деревенских. Ты ко всем одинаково относишься.

– Но дело ведь в характере человека, при чем здесь городской – не городской.

– Меня всегда больно задевает пренебрежение по отношению к деревенским студентам.

– Давно хочу спросить: почему вы возлагаете на меня слишком большие надежды?

– Я вижу студентов: у кого какой потолок, кому сколько дано, кто на что способен. Хотелось бы, чтобы ты реализовала свой потенциал. Я в это верю…

По английскому меня оставили на осень: велено подготовить с 1 по 44 уроки. Это, в принципе, не сложно, поэтому я не расстроилась. А пока, так здорово! Я выезжаю в стройотряд!

Глава 2. ИнтерССО «Товарищ-75»

Раннее утро. На голубом линолеуме лежит золотой квадрат. В нем мечутся и трепещут тени деревьев, ползают мухи. Все спят. Нас в вагончике пять девчонок: Соня Салимова, Таня Крючкова, Минсылу, Галя и я. Шестая койка пока пуста. Как-то тревожно, не по себе немного. Скоро здесь поселится немецкая девушка. И кто знает, как пойдет жизнь нашего дружного вагончика. Мы приехали сюда позавчера. Вечером в своих зеленых формах высадились на станции Приютово. Недолго блуждали по дворам и переулкам. И вот оно – небо во всю ширь, степь, далеко убегающая дорога. Высится над голубыми маленькими вагончиками светлое огромное здание без окон, без дверей – элеватор. Маленький дворик с тремя аккуратными клумбами, побеленными тополями, скамейками, – и все здесь маленькое, уютное, романтичное. Квартирьеры, истомившиеся в ожидании, не знали, что бы нам сделать приятное. Во дворе сымпровизировали стол из двух скамеек, свалили продукты. После веселой трапезы устроили танцы.

Ирония судьбы – командир отряда у нас Валентина Валентиновна (ВВ), которая принимала у меня вступительный экзамен по истории.

Занялись благоустройством. Разрисовали вагончики внутри и снаружи. Минсылу нарисовала матрешек в нашей комнатке и наверху написала: «Как мы вам рады!». Мне понравились у мальчишек лозунги: «Не падхади-и», «Клопов нету», «Водка – зло», «Береги лес». Самая крупная надпись красуется на вагончике-штабе: «All we need is love!» – «Всем нужна любовь!». Полили деревья и высохшие травы на клумбах. Витя Демидов плел корзины для мусора.

Сегодня первый рабочий день. Переоделись в спецовки, построились на линейку. Потом пришли на элеватор, похожие на чебурашек: огромные голубые каски, широченные штаны, грубые куртки. Неуклюжие и вместе изящные девушки. Разбили нас на три бригады: бригадиры Сережа, Фаргат и Рафинад. Как я хотела в первую бригаду к своим девчонкам…

Элеватор – это огромный цех, заваленный землей, камнями, песком, глиной. Множество квадратных серых колонн поддерживают своды здания. На потолке – воронкообразные отверстия, из которых иногда сыплется каменный дождь, который дробно стучит по каске. Мальчишки ломали деревянную стену, отделяющую два цеха, мы выносили доски. Двое распороли ноги гвоздями, одному упала доска на голову, еще одному раскровянило губы. Бригадир у нас дурак, да и старший бригадир Ильмир не умнее! Заставляют делать бесполезную работу, например, таскать землю из ямы, которую другая бригада тут же засыпает землей. Когда все уже сделали, подошел Ильмир, сказал, что брать надо было ближе. В первый же день наша бригада отстала от всех. Солнце печет невыносимо. А неподалеку проносятся поезда. Все мимо, мимо…

Вечером приехали немецкие студенты. Высыпали из автобуса в синих рубашках, растерянные, немножко чужие. Сложили вещи, поехали в столовую. Сразу же на середину салона вышел с гитарой командир Дирк, очень похож на певца Дин Рида, и все они дружно, весело запели.

Настроение у меня было гнетущее. Казалось, все полетит вверх ногами, разорвутся налаженные нити, перевернется налаженный быт. Исчезнет свобода и радость. Показалось, никогда ни с кем из немцев не сойдусь. Тем более не знаю немецкого. Но когда мы вместе запели, и Ингрид улыбнулась мне, стало таять что-то напряженное в душе. В столовой Ингрид опять через весь зал улыбалась и озорно подмигивала, по-мальчишески. Весь вечер танцевали. С нами в комнате поселилась Ута.

9.07. Мы сидим на улице. Кучи навороченной земли, большая яма; трактор, неторопливо урча, сгребает землю. А на желтоватом песчаном холмике спокойно стоят два подсолнуха, как вечный свет, как обещание жизни в этом безлюдном месте на фоне проносящихся поездов. С каким-то радостным чувством смотрела на них. Пошли в прохладный корпус элеватора. Сережа, проходя мимо, часто стукал по каске или, улыбаясь, смотрел на меня. Работали мало, потому что трактор сачковал. Мы собрались в одном месте, шутили, смеялись. Вдруг с потолка из отверстия посыпались огненные искры. Наконец, начали вкалывать. Таскаем землю. В открытые окна элеватора виден солнечный яркий свет. Внутри тоже светло. Где-то под потолком чирикают воробьи, воркуют голуби. Немецкие друзья работают весело, легко, Ингрид насвистывает разные мелодии.

Мы работаем с Утой. Она удивительно хорошая, очень простая и, кажется, я ей нравлюсь. Вечером мы сидели на лавках. Пели песни. Я смотрела в его сторону. Он ходил вокруг в своей зеленой тельняшке и откровенно скучал. Почему-то он не присоединяется к компаниям.

10.07. Мы уже освоились с работой. Начали говорить на производственные темы. Говорят, вчера на совещании бригадиров ребята возмущались, что выполняем бесполезную работу. На что ВВ сказала: «Не рассуждайте». Сил у меня не хватает, несколько раз левая рука отказывалась держать носилки, под левой лопаткой сильно болит. С лопатой работать легче, пота вытекает больше, но зато нет этой боли. А бригадир Фаргат все время пристает: «Возьми носилки. Встань на носилки». Даже Ута сказала: «Нехороший человек».

Сегодня на работе было весело. Все бригады были в одном месте. Мы работали втроем: Соня, Таня и я. Самые веселые хохотушки. Около нас всегда шумно и многолюдно, как на сабантуе. Шутим, язвим, смеемся. Смешил нас Гера, «рыцарь печального образа», и Володя Александров, веселый парень, великолепный организатор, очень эмоциональный. Работали мы дай бог. Гера наблюдал за мной и, наконец, глубокомысленно изрек: «Ты мне напоминаешь маленький комнатный экскаватор». Галка задумалась на секунду, Гера возник: «Ты стоишь, как задумчивый пылесос». Мы катались со смеху. Начальство ругается, ходит недовольное, все покрикивает, чтоб работали. Потом убирали территорию лагеря. Вечером было холодно, но все равно собрались у вагончиков и снова пели. Удивительно музыкальные собрались ребята.

Сережу часто замечаю рядом с Утой, и это портит мне жизнь. Как-то в вагончике разговорились.

– Красивый мальчик, – сказала Ута о Сереже. – У него будет много девочек. Нехороший он. Я ему сказала: «Я тебя люблю». Он сделал так (она удивленно округлила глаза).

– Он тебе нравится? – спросила Сонька, знающая о моих переживаниях.

– Не, его не можно любить! – спокойно, как-то слишком утвердительно возразила Ута.

– А мне он нравится, – сказала я.

– Нет. Нет – без удивления ответила она.

Мы часто говорим допоздна, нас удивляет ее знание психологии людей, умение высветить характеры.

11.07. Питаемся мы в поселке, ходим туда три раза в день. Сегодня недалеко от столовой местные женщины плевались и называли наших друзей фашистами. На лице у немецких ребят отразилось страдание и чувство вины. Я была возмущена. Потом поняла: для этих женщин война – не такое уж далекое прошлое, как, например, для меня. Живы те, кто воевал, пережил оккупацию, живы те, кто потерял родных в этой войне. В школе и институте работают фронтовики. Среди соседей, родственников есть участники прошедшей войны. Они еще относительно молоды, а раны болят серьезные – вот в чем штука.

Вечером через Приютово должен пройти поезд, на котором работает мама. Я пораньше поужинала и пошла на вокзал. Неожиданно прохладные руки сжали мне уши. Сережка. Поболтали с ним, потом он ушел за пивом. Поезд опоздал на четыре часа, подошел только в 12-ом часу ночи. Он стоял две минуты, я не успела добежать до вагона-ресторана, но мама оставила ящик с фруктами на земле. Я еле дотащила его. Лагерь погружен в темноту: наши уехали на экскурсию в Белебей. Минуты через три послышался звук автобуса, смех, говор. Приехали. Мы с девчонками начали раскладывать фрукты, Сергей ходил под нашими окнами. Попросила его принести воды и пригласила на трапезу. Ну получилось, что собралась большая шарага. Мы разложили на полу одеяла, как бы скатерть. И, голодные, набросились на еду. Шум, смех, шутки, громкий разговор – без этого не обходится ни одно сборище. Появление ВВ было неожиданным: ягоды вишен, айвы, куски хлеба застряли в горле. Хорошо, спиртного не было.

12.07. Утром на линейке ВВ говорила о хорошем, под конец ее лицо омрачилось, и я почувствовала себя неловко. Она рассказала о вчерашнем и добавила: «Так как я считаю организатором Фиру, объявляю ей выговор. Если еще повторится, дело может дойти до исключения из отряда». Настроение было паршивое целый день. Работали на улице недалеко от железной дороги. Ах, эти поезда! Они уносятся вдаль, стуча колесами, и вместе с ними по капле убывает июль, улетают секунды, минуты… И сердце хочет остановиться от боли: зачем так быстро убегает лето. Я так счастлива!

Вечером погрузились в машину и поехали на озеро Кандры-Куль. Четкая линия дороги то ныряет вниз, то убегает вверх, то волнами виднеется вдали. Под горой – тихое озеро. В воде четко отражается дерево с раскидистыми ветвями, дома, лодки. Идиллия. Я сидела на коленях у Сони (мест не было). Сережа был рядом. Хотелось дотронуться до него или положить голову на его спину, но я только прятала счастливые глаза, когда он смотрел на меня. Я чувствовала, как люблю его, полосатого, в вечной своей, видно, любимой тельняшке.

Долго плутали неизвестно по каким лесам, деревням, турбазам. И хотелось, чтобы без конца летела навстречу дорога.

Приехали синим-синим вечером. Мальчишки поставили палатки, а девчонок поместили в два домика. Сидели у костра, любуясь фейерверком искр. Кто-то сказал: дрова нужны. Как получилось, что мы оказались с ним вдвоем? Он свистнул бревно в каком-то дворе, я много смеялась. А он нес это бревно, будто даже легко. Все обрадовались. И как мы опять оказались вдвоем? Черная ночь, в которой светло и празднично светят звезды.

– Догоним звезду? – говорит он, сжимая мои руки. Дорога уходит вверх, а вокруг поля, ярко-желтые даже ночью. – Спой что-нибудь.

– Настроения нет.

– Да брось ты из-за выговора расстраиваться.

Далеко в темноте показались две светящиеся фары, проехала машина и застряла где-то. Крепко привлек к себе, сжал. Все поплыло куда-то. Начал целовать, отвечала в тумане. Первые мои поцелуи. Темно, приятно. Открываю глаза: звездное небо, его лицо – незнакомое, чужое. Глаза его полузакрыты, он как будто не в себе. Я отстранилась. Хочу, чтоб остыл, хочу просто постоять рядом, склонив голову ему на плечо. Но он вновь целует, пытается согнуть к земле. Противлюсь нескромным движениям. «Пора возвращаться», – говорю я. Идем, проваливаясь в мягкую землю, путаясь в скошенной траве. Я вдруг вспомнила рассказы о том, какой он испорченный, что бегает напропалую за девчонками. Стало грустно отдавать первые поцелуи тому, кто раздал их бессчетное количество. «Ты что?» – заметил он перемену в моем настроении. Мы подошли к костру, когда его уже тушили, разбрасывая в стороны головешки. Но как только ВВ направилась к домику, обгоревшие дрова с искорками огня начали собирать в кучу. Костер разгорелся вновь. Хотели собраться с компашкой после отбоя, погудеть. Но ВВ неожиданно пришла к нам и стала укладываться спать. Пацаны расстроились. Да и мы тоже.

13.07. Озеро Кандры-Куль! Ясное солнечное утро плещется в чистой воде, щедрым светом заливает нашу маленькую турбазу, зеленый остров посреди озера, густой ряд камышей, деревню на том берегу. Все спали, когда я проснулась. Умылась в озере и, усевшись на берегу, стала заполнять дневник. Вскоре начали выбегать наши друзья. Вильфрид, Рольф и Франк начали готовить завтрак. Сегодня День ГДР, и друзья будут готовить национальные блюда. Купались, фотографировались. Мальчишки, голодные, вертелись вокруг поваров. Наконец, позвали кушать. Выстроились в ряд соблазнительные бутерброды, аппетитно волновался в баке темно-коричневый чай. М-м, вкусно.

Сережа сказал, что после завтрака поедем кататься по озеру. Наша восьмерка взобралась в дряхлый челн, с шумом, смехом поплыли. «Нельзя больше пяти человек садиться в лодку», – вдогонку сказала женщина. Мы весело смеялись. Было радостно. Дул легкий ветерок, мы немного мерзли в купальниках. Проплываем мимо острова. Плыли долго. За нами двигалась другая лодка. Мы узнали Ильмира и поплыли быстрей. Сонька с Танькой такие хохотушки. Галка более спокойная. Приехали в деревню, а мы в купальниках. Мальчишки в плавках огородами пробрались в магазин. Сережа остался с нами на берегу, рисовал на моей ноге решетку. Я шутила: «Это ждет меня после приезда. Второй выговор влепят и выгонят». Мальчишек бесят такие разговоры.

Пацаны долго пропадали где-то. Мы мерзли ужасно. Танька взбеленилась, решила идти пешком вокруг озера. Сережка читал ей нотации. Но мы все уже хотели домой, мерзли, жались друг к другу. И вот погрузились в лодку. Волны набегают друг на друга. Со стороны турбазы идет серая дымная полоса, туманно зеленеет остров. Мы с Сонькой все время шутим. Сережка не обращает на меня внимания, хотя на этот раз я села рядом. Вдруг волны покрылись белыми гребешками и торопливо помчались по озерному полю. Лодку начало швырять. На веслах сидели Витя и Толик.

– Держи носом к волне, – говорил Сережа, обеспокоенно глядя на разбушевавшееся озеро.

Примчалась моторная лодка, с которой он еще на берегу договорился, что они нас довезут. Прицепились. Трос натянулся – мотор отказал. Отцепились – заработал. И так несколько раз. Толик сказал, чтобы меня и Галку они взяли и быстро довезли до лагеря.

– А то у Фиры еще выговор будет, – улыбнулся Толик.

Я отказалась, и Сергей посадил в лодку Таню с Галей. Через три-четыре взмаха весла мы услышали, что мотор снова отказал…

А озеро бушевало. Солнце закрыли темные тучи, дул пронизывающий острый ветер. Соня сидела спина к спине с Толиком, неестественно прямая. Длинные темные волосы разметались по спине и лицу. Она улыбалась и полунебрежительно-полунежно говорила:

– Ну ты, Витя, давай работай.

Тот весело поблескивал большими черными глазами:

– Даю, даю!

Они выбивались из сил. Но никто не ныл, мы с Сонькой ели конфеты и посмеивались над мальчишками.

– Замерзла? – спросил Сережа. – Повяжи голову.

Я сняла с его шеи платок, повязала и продолжала, стоя на коленях, выгребать ладонями воду со дна лодки. Сергей тоже выгребал и, беспокойно вглядываясь вдаль, комментировал движение моторной лодки:

– Что-то тех не видно и не слышно. На веслах, видимо, идут.

Ветер бешено гнал волны на лодку; дымная завеса оказалась колючим холодным дождем. Он хлестал по телу, лицу, швырял град в глаза. Сережа посмотрел на нас с Сонькой:

– Вы плавать хоть умеете?

Мы не умели. Он неопределенно посмотрел на окружающую стихию. До острова – все также далеко. Он совсем скрылся за дождем и ветром. День помрачнел, и казался бесконечным этот плаванье-побег. Моторная лодка ныряла, ныряла – и исчезла. Мы испереживались: как они там, в деревне, не обидят ли дядьки. О том, что они могли перевернуться, нам и в голову не приходило. Пустынный берег с одинокими домиками был бесконечно далек. Замерзли ужасно. Сережка посмотрел на меня и приобнял рукой. Витька удивленно округлил глаза. А мне все равно. Я так счастлива! Хоть бы лучик тепла! И, как чудо, прорвались тучи, и в просвет хлынуло живительное солнце! Успокоились синие волны, и остров зазеленел так близко – рукой подать, и белые домики спокойно и светло ожидали нас. Тепло хлынуло в наши тела, даже жарко стало. И ветер, и волны, и мрачный день, – все казалось сном. Но стоило оглянуться – и холодом пронизывало все: там еще бушевало то, от чего мы были уже на расстоянии четырех взмахов весла. Вышли на берег согревшиеся, но каждого мучила мысль о тех двоих. Ильмир ехидно спросил: «Ну и как покатались?». Потом я узнала: он думал, что мы ездили за вином. Сережа с Витей сразу побежали в деревню. Но вскоре из окна я увидела Таню с Галей. Радостно бросились друг к другу и стали с шутками вспоминать наши приключения. Все уже казалось смешным. «Никогда в жизни подобного со мной не случалось. Даже жить после этого захотелось», – говорила Галя. Они, оказывается, приехали на «Москвиче». Эти дядьки оказались такими путевыми. Они переживали за нас: думали, что мы перевернулись.

У них дело было так. Мотор отказал, они шли на веслах. Когда начался ветер и дождь, лодку зашвыряло, потому что на веслах моторка нестойко держится на воде. Галка изнылась там, перетряслась. Все искала что-нибудь деревянное. Таня вычерпывала воду, Галка начала тянуть из-под ее ног деревянную решетку.

– Все ноги мне исколотила, – со смехом рассказывала Таня.

На берегу все также сидели ВВ, Ильмир, комиссар, несколько бойцов и с тревогой смотрели на остров. Оказывается, когда началась непогода, с острова пытались выехать несколько немецких друзей. Их долго мотало по волнам и вскоре прибило к острову обратно…

Вечером разожгли костер. Каждый рассказывал о своем родном городе. Сережа после полуночи потерял терпение, толкнул меня. Мне так хотелось уйти с ним в степь, но я стеснялась при всех.

15.07. Наша компания загорала на пляже. Он лежал рядом. Я смотрела на него и удивлялась, как он красив: четко очерченные глаза, мужественный профиль, большие сильные руки, а ведь совсем еще мальчик! Он позвал меня покататься на лодке вдвоем. Глупо, но я постеснялась. Потом они с Витей вдвоем стали звать меня. Я не поехала…

Открытие лагеря. Состоялась торжественная линейка, прикрепили флаги ГДР и СССР. Начальство толкало речи, вручали комсомольские путевки. Потом пошли в столовую. Речи, тосты. Потом вручили всем половинки открыток. У меня парой оказался Франк. Сережка положил руку мне на плечо, потянул к себе, я тоже двинулась ему навстречу, но Франк, смеясь, утянул за собой. Сережка сел и начал есть. Потом я вырвалась от Франка и двинулась к нему, но Сережка сидел около Уты, потом начал с ней танцевать. Пришлось танцевать с Колей. Он говорил комплименты. Потом начались игры: кто быстрее выпьет бутылку молока. Я вопила: «Витя! Витя!». Колька орал за Ильдара и положил руку мне на плечо. Потом он рассказывал, что Сережка, увидев это, так дернул Колю за пиджак, что тот чуть не упал. Больше ко мне не подходил. Пьян он был капитально. Когда шли в лагерь, он шел, качаясь, и что-то пьяно выкрикивал на французском языке. Шел рядом с Утой.

16.07. Работали на траншее. Фаргат не отставал от меня: «Иди сюда с лопатой», «Копай здесь». Вечером на линейке назвал среди лучших: «Это чтобы с тебя выговор сняли», – сказал он. Почему-то в спецовке и каске я вызываю у окружающих смех. Вкалываю изо всех сил: неудобно, что я такая слабая. Толик называет меня «маленькой трудолюбивой пчелкой». А когда шла с лопатами на работу, Сонька и Танька чуть не умерли со смеху: «Лопата больше тебя».

Было грустно целый день. Он проходил мимо, я не смотрела в его сторону, даже когда он стоял рядом и удивлялся, как много мы сделали. Девчонки мне рассказывают, какой он испорченный, как еще абитуриентом вел себя в общежитии не совсем. Опять я нарвалась на такого.

После линейки была политинформация. Впереди нас сел Гера. Мы прыснули. Его длинные волосы были начесаны с одной стороны и торчали. Я сделала ему начес еще больше. Дурачились вовсю, хохотали. Мальчишки ехидничали. Рафинад – дурак, оказывается, и вместе с Володей пошляки.

Потом была волейбольная встреча: ГДР – СССР. Мы выиграли 3:0. У нас подачи плохие, но играем хорошо. Володя был судьей. Почему-то все мячи летели в его или Геркину лохматую головы.

18.07. Как обычно, мы проснулись от звуков баяна Ильдара Вахитова. Это «Прощание славянки», несмотря на незавидную роль «будильника», всегда вызывает во мне щемящее чувство грусти и радости одновременно. Я расчесывалась у зеркала, когда довольно крепко постучали.

– Кто там?

– На зарядку! Сколько можно ждать? – сердито сказал Сережка.

Стало радостно и грустно. Звал, конечно, Уту. Вот не повезло, живем в одной комнате. На зарядку пошла одна я, он смотрел на меня. Он умылся и собрался уходить, но пришла Ута, и он остался.

Роем траншею для кабеля. Перерыв. С двух сторон рельсы, за ними – множество ромашек. Они так невинно, солнечно смотрят на нас! Мы сидим с Утой на шпалах, с моей стороны к нам подсел Дитмар. Улыбаясь, пощекотал мне лицо травинкой. От своих дурацких мыслей я разревелась. Он ушел. Ута забеспокоилась, думала, в глаз муха попала. Я не могла остановиться. Она всерьез испереживалась. Обеими руками обняла.

– Ты любишь Сережу тоже?

Я не стала скрывать правды. Переживая, утешать стала:

– Сережа – плохой мальчик, у него много будет девочек. У тебя будет хороший друг.

Она замялась, вспоминая русские слова. «Ты на меня…» Наконец, сказала: «Не обижаешься?» Я постаралась втолковать ей, что все это естественно. Он равнодушен ко мне, и в этом он не виноват – сердцу не прикажешь. Милая Ута! Она ужасно переживала, думая, что я обижаюсь. Больно, конечно. Впервые полюбила парня. Поддалась чувству, очертя голову, счастливая, и сразу же – головой о каменную стену: голова вдребезги, искры из глаз и боль в сердце. Почему я такая несчастливая? Чувствую себя усталой, разбитой. Ингрид сочувственно посмотрела на меня. «Тебе надо много спать», – показала на круги под моими глазами. После работы мы шли вместе, и опять она, сочувственно взглянув на меня, взяла мои лопаты. Хорошие девчата и ребята из ГДР. Я их искренно люблю.

Тогда в поле на Кандры-Куле Сережка попросил меня спеть французскую песню «Прощение». Таня с Соней запели ее случайно. Я никому о свидании не рассказывала. Он грубо им сказал:

– Вам песни не мешают работать! Чё на месте топчетесь?

Видно подумал, что они с умыслом запели…

Встретила здесь в Приютово Генку Матросова. Вместе поступали в УУИ, вместе учились. Друзья мы были хорошие. Училище он, как и я, бросил. Работает на башенном кране рядом с нами. Надо будет залезть к нему в кабину и сверху сфотографировать наш уютный лагерь.

19.07. Приехали в пионерлагерь «Спутник». Въезжаем в березовый лес, впереди забор, двое пионеров начинают открывать ворота. Высыпали из автобуса. Лесные запахи. Невыразимо чудные. Березы, хвоя, сосны. Аккуратно постриженные кусты, чистые дорожки. Мы тут же у автобуса запели. Кольку Покотило с его отрешенным видом, Геру с его удлиненной физиономией и профилем Листа, Мансура Сулейманова с его пышными длинными волосами и вдохновенными глазами пионеры приняли за немцев. К Коле подъехал парнишка:

– А как вас зовут.

– Коля, – важно наклонился он.

– А почему вы так хорошо говорите по-русски и имя русское?

– Я десять лет в России жил.

Мы укатались со смеху. А мальчишка побежал к друзьям пересказывать содержание разговора.

Вечером был костер. Пионеры поразили своим умением танцевать модные танцы, непринужденным поведением, не стеснительностью. Во время танцев полил сильный дождь. Я веселилась со всеми, но невольно ловила каждое движение Сережи и Уты. Скоро пошли в лагерь. Залезли в палатки. Лес шумел и искрился дождинками. Теплая ночь. В такие ночи вдвоем хорошо. Дождь дробно стучит по брезенту.

На другой день для пионеров дали концерт. Им очень понравились веселые шуточные немецкие песни. Хлопали на бис и по-немецки кричали: «Еще». Во время последней песни мелкими нитями, но довольно энергично потянулся радостный светлый дождь, заискрив на солнце. Но немецкие друзья не ушли под навес, а продолжали петь под дождем. Потом мы уезжали. От клуба до автобуса по обеим сторонам дорожек стояли детишки и трогательно прощались с нами.

22.07. Я проснулась от криков «На линейку!» Горит свет, за окнами чернота и смех. Время 23.45. Быстро оделась, вышла. Перед вагончиками выстроились все и хохотали: Дитмар в майке и светлых широченных полосатых штанах улыбался. Видно, собирался лечь. Все были оживленные, веселые, грязные. Оказывается, только пришли с работы (я дежурила в тот день), разгружали вагоны с гравием. Видно, поработали на славу. Наш вагончик, как всегда, начал готовить стол. Я специально пошла к мальчишкам попросить нож. Сережка услышал про еду, начал одеваться. Ута перед ним кокетничала, он смотрел на нее. Скоро вышел, через некоторое время вышла она.

Ночь. Тихо-тихо. За окном светлые поля, по дороге проносятся два ярких глаза и темный силуэт машины. Издалека приближается шум, стучат колеса, прогрохотал поезд. В такие минуты особенно остро чувствуешь, как что-то уносится вдаль и не возвращается. Пролетают иногда самолеты. Их тяжелый, гнетущий шум придавливает, будит тяжелые мысли. И почему-то всплывает в памяти дата 22 июня, и становится страшно. За элеватором опять пронеслись поезда, гудком и лязгом огласив тихую ночь. И снова тишина. И, как падающие звезды, в голове мысли, обрывки ситуаций. Они перечеркивают друг друга, проваливаются в черноту. И вспыхивают новые звезды-мысли, и снова то легко, то горестно от них.

Не подходи ко мне.

Не говори со мной,

Оставь наедине с моею болью.

Не знаешь ты, как кровь стучит в висках,

Когда уходят двое в поле…

На фоне темно-синего неба прошли две темные фигуры, скрипнула дверь: пришла Ута. И я уснула.

23.07. Утром шли на работу: Ута была грустная. В перерыве она и Сережа сидели рядом, к ним присоединился Дитмар. Так втроем они сидели недовольные. Сережка пересел к нам. После обеда Ута опять работала рядом с Сережкой, счастливая, радостная.

У меня на душе уже не скребли кошки. Раз они нравятся друг другу, нечего и переживать из-за него. Дитмар трудился в самом конце вагона (разгружали гравий). Несколько раз он опирался о вагон, закрывал лицо в ладонях, так долго стоял неподвижно, потом тоскливо смотрел в сторону Уты. Когда Сережка проходил мимо, он исподлобья грустно наблюдал за ним, и в глазах его стояла голубая тоска. Сережка бегал мимо в желтой футболке и желтой кепке с кокетливыми красивыми глазами и ангелом смотрел на всех. Соня сказала, что все знают, почему я грустная, даже немцы между собой говорят об этом. И Сережа знает, как переживаю я. Боль, до сих пор томившаяся внутри, вдруг выплеснулась наружу. И снова жизнь показалась пустой шуткой, и снова охватило ощущение одиночества. Но я смеялась, пела, шутила, а в душе слезами обливалась. Они такие счастливые – оба в желтых футболках – рядом. Поневоле девчонкам в минуты отдыха изливала свою боль. Галка не выдержала:

– Ты, между прочим, отлично держишься.

– Есть еще, значит, сила, – смеялась я.

Ночью снова не могла уснуть, пока не скрипнула дверь.

26.07. Ездили в колхоз имени К. Маркса на заготовку веточных кормов. Тоскливо было ужасно, а перед глазами – березы, свет, нежность. Ходила по лесу одна. Пошла подальше, чтобы набрать веток побольше. Лес, кругом деревья, орешник чудно пахнет, красные ягоды ландыша, осенние лесные тропинки. Да, в лесу уже осень… Очнулась, решила возвращаться. Пошла в обратную сторону. Не слышно ни голосов, ни топора. И разом чужим показался лес. Будто сменили декорацию. Чужими стали деревья, кусты, тропка. Кажется, за тем деревом слышала голоса, но сейчас оно отчужденно смотрит на меня. Пошла по тропке, набрела на дорогу, устланную желтыми листьями. Шла долго. Вышла из леса. Впереди – вспаханное черное поле, за ним – асфальт. Дорога, по которой мы приехали. В какой стороне колхоз? Пошла наугад. Синее небо, желтые поля, пустынная дорога. Будто прилетела с космоса на планету, где исчезло все живое. И в первозданной живости тихо шумит поле и голубизной сияет небо.

За поворотом открылась панорама села. У самого колхоза нагнали меня на мотоцикле парторг и комсорг…

Вечером дали концерт, и после этого поздно вечером сели в автобус. Автобус нам дали маленький служебный. Гарри, комиссар, – высоченный парень выше двух метров ростом – стоял в три погибели. Сегодня на линейке сказали, что завтра едем в Белебей, он спросил:

– Какой будет автобус?

Все засмеялись, а ВВ пообещала:

– Мы тебя разложим.

27.07. Утром позавтракали и поехали в Белебей на фестиваль студенческих строительных отрядов. Подъехали к горкому рано. К автобусу бежали «Азаматовцы», бросились навстречу однокурсники, друзья… Расспросы, впечатления. «Загорела, пополнела», – говорят мне Аниса и Фарида. Сидели на широких ступенях горкома, пели. На площадь прибывали автобусы, из которых высыпали отряды: «Буревестник», «Комета», «Ровесник». Солнце поднималось выше, начинало припекать. Фестиваль прошел замечательно. Мы были не на высоком уровне, но как болельщики, были непревзойденными.

28.07. Утром из нашей комнаты никто не пошел на зарядку. Все ушли умываться, в комнате были я и Таня. Постучал Сережка и сказал, чтоб те, кто не был на зарядке, вышли. Продолжая расчесываться, я сказала: мы больше не будем. Он говорит: «Фира, выйди». Когда я открыла дверь, к вагончику подходили Ута и Соня. Он ушел, ничего не сказав… Первый день работала на бетоне. Устала. После ужина копали траншею. Негде было приткнуться – столько народу было. ВВ вела себя, как девчонка. Подошла к Юргену, брызнула на его спину водой. Он обернулся, потом комически согнулся и нарочито закашлялся. Работали до 22 часов. Потом пошли на комсомольское собрание. Володька там вознесся. Девчонки тоже уж больно подкалывали. Мне это не понравилось. Я там выступила против Володьки, что он считает себя сверхчеловеком, и девчонкам сказала, что собрание надо вести по-деловому, а не бросаться репликами и прозвищами. А вообще сегодня я поняла, что непринципиальная: у меня не хватило сил и духу осудить проступок мальчишек – пьянку. Или сработала пружинка: уж очень выступали против них ВВ и девчонки.

29.07. Готовим участок для бетонирования. Кидаю лопатой землю и чувствую, кто-то маячит надо мной. Сережка. Я сразу надулась:

– Чё стоишь? Топай отсюда!

Он тоже обиделся:

– А чё ты возникаешь? Где хочу, там стою.

На ужин пришла поздно. Сережка сидел до конца, вышел раньше нас, но шел позади нашей компании один. Рафинад нас с Таней смешил. Меня не покидало чувство, что Сергей что-то хочет сказать: он никогда не ходит один и не плетется в хвосте. Дитмар ожил в последнее время и уже два дня ходит веселый, хотя Ута еще чаще работает с Сережей, еще чаще говорит с ним и по-прежнему ходит на свидания. Мы стояли с Генкой Матросовым, мимо нас несколько раз проходил Сережа и слышал, как тот говорил: «И все-таки ты похожа на Чебурашку». – «А ты крокодил Гена».

Что бы это все значило? Он меня заинтриговал. Хотя, скорее, это непонятные мне игры… Заглянула к мальчишкам в вагончик. Меня поразила у Коли Покотило стопка книг по филологии и тетрадь Рафика с конспектами по литературоведению. Интересно! А у меня вроде и писать нет времени, не то что читать. Сегодня опять репетиция. ВВ сверлит меня глазищами и требует, чтобы я «руководила».

30.07. Последняя неделя пребывания друзей. Многие сникли, друзья в «паузы», часто спят. Рольф залез в трубу и мирно полеживал там. Потешный парень. Маленький, худенький, темноглазый. В красной футболке и синих штанинах он напоминает клоуна. Всегда так мило до ушей улыбается, и глаза лукавые-лукавые. Сегодня поговорила с ним: – Ты кем будешь?

– Учителем математики.

– Тебя ученики будут любить.

– Меня все женщины любят.

– Это плохо.

– Почему?

– Избалуют вниманием, и ты будешь плохой мальчик.

Лукаво сузил глаза, растянул рот до ушей:

– А я не обращаю на них внимания.

– Молодец!

Разговаривали при помощи переводчика.

Все утро с Тамарой пели в силкорпусе цыганские романсы, песни в перерывы. Звонким голоском заливалась Таня. Часто присоединялись остальные. Таскали носилки, разравнивали землю под бетон. Ко мне подошла местная женщина-работница. В ямочках щек, веселых глазах чувствуется характер смешливый. Сейчас она была чуть смущенной:

– Вы когда выступаете в Доме культуры?

– Завтра в 7 часов.

– Вы не знаете, концерт будет платный? Мы боимся, билетов не хватит.

Она оглянулась на женщин, кучкой сидевших и стоявших в стороне.

– Наверно, бесплатный. А вы приходите пораньше.

– Мы обязательно придем. Мы так хотим вас послушать.

Афиша уже висит. Я с волнением смотрю на нее.

После обеда работала на бетоне. Сижу на корточках, разравниваю с краю, Минсылу – середину. Позади меня Альмир произнес:

– Так хорошо здесь железили бетон.

Я подняла голову.

– Это ты здесь, оказывается, работаешь. Хорошо делаешь, лучше, чем там, – он указал на работу Минсылу и Тамары.

Мне стало неловко: они так хорошо работают, а он так нетактично сказал.

На небе облака плывут куда-то, гордые, белые, и подолгу стоят над Приютово, оживляя унылый пейзаж. Весь июль был жарким. Травы нет, лишь торчат из земли сухие, колючие, желтые стебли ниже мизинца. Деревья зеленые, но зелень их усталая, чахлая, пыльная. Сушь. Коровы и овцы отпечатывают следы на пышном черноземе и жалобно мычат, блеют. Урожай будет плохой в этом году. На землю смотреть больно. В последние дни дуют в Приютово холодные сильные ветра.

31.07. Летит время, и жаль, что уходит лето вместе с жаркими днями, веселыми песнями друзей, с улыбками и смехом в тесном интернациональном кругу. По дороге на обед я спросила у Ингрид:

– Ты будешь мне писать?

– Ya, ya. Конечно. Музыка. Один интерес.

– И еще общий интерес: мы будущие педагоги. Будем присылать друг другу песни.

– Хорошо. Очень хорошо.

Она протянула руку, я пожала ее. «Дружба». Как радостно чувствовать руку друга, видеть улыбку и взгляд.

Работала на бетоне сосредоточенная. Вероятно, со стороны выглядела обиженной. Рафинад даже спросил, что со мной. А немецкие друзья подходили и руками показывали: «Улыбнись». Рядом остановился Гарри, высокий, неуклюжий, голубоглазый, с широкой детской улыбкой. Галантно наклонился:

– Как жизнь?

– Хорошо, – улыбнулась я. – А как у тебя настроение?

Он вопросительно взглянул на Алсу. Она перевела, и он, засияв, ответил, что хорошее.

Машин с бетоном не было. Мы встали в кружок и запели, вернее, заорали песни. Предводительствовал Рафинад. Как начнет своим басом выводить: «Из-за острова на стрежень», мы падаем со смеху…

В корпусе неожиданно потемнело. И сразу торопливо полил мелкий дождь. Когда мы вышли из цеха, на улице вовсю хлестал ливень с молнией и громом. Вдыхаем воздух, со смехом бежим к вагончикам, кругом лужи, грязь и наши счастливые неумытые рожи. Умываться побежали прямо в спецовках. На ужин оделись кто как. Парни в сапожищах и закатанных штанах, ноги у парней торчат, как палки. Сонька в длинном коричневом плаще и клеенкой на голове. В столовую влетели мокрые, веселые. Сережка где-то упал, снял брюки и пришел в макинтоше, и ноги торчат голые. В таком же виде примчались к Дому культуры. За кулисами я увидела Генку: пришел послушать. Выстроились на сцене. Ингрид затащила меня к себе поближе – вместе поем вторым голосом.

Раздвигается занавес, и знакомое ощущение охватило, когда глянул из темноты зал десятками светлых лиц. Немецкие друзья удивительно чувствуют ритм и характер песни. Невольно заряжаешься их настроением и начинаешь вместе с ними отсчитывать такт, и хочется быть такими же веселыми, свободными и беспечно напевать. Удивительное чувство любви охватывает именно в такие минуты, когда чувствуешь и проникаешься настроением другого, когда вместе волнуешься.

После концерта поговорили с Генкой на крыльце. Сережка стоял поодаль и внимательно смотрел на нас.

1.08. Вчера мы с Утой долго сидели вдвоем в вагончике. Она говорила, что всех нас любит как хороших, добрых людей, а меня, как сестренку. Ее несколько раз звали в свою компанию Тамара, Юра, Марина, Дитмар – они устроили проводы. Ута говорила всем: «Я позже приду». И рассказывала мне о тете в Западной Германии, о любимой сестренке, братьях. В дверь постучали. Она покачала головой: «Меня нет, – и продолжила. – Про меня Клаус нехорошо сказал… Не знаю: там Дитмар ждет, там – Сережа».

Как горько мне слушать все это. Долго откровенно говорили мы, и еще несколько раз звали ее.

Сегодня они работали до обеда. Обедали мы по-немецки. Ингрид, Рольф и, кажется, Вильфрид готовили обед. Второе было исключительно вкусным. Картошка нарезанная, ломтики колбасы, перец и еще что-то. Вкус изумительный: на третье, вообще, сногсшибательное блюдо. Жидкость малинового цвета и сверху плавает ослепительно желтое. И все это пахнет пудингом. За стойкой стояли Ингрид и Рольф. Они смотрели на всех и живо реагировали на похвалу. Я расхваливала их бесподобные блюда. Когда смотрела на кухню, часто ловила взгляд Рольфа.

По дороге рассорилась с девчонками и пошла впереди одна. Чувствую: идет рядом кто-то. Рольф. Разговор получился глупый. Я говорю по-русски, он – по-немецки. Я – ни бельмес. Еле-еле начала изъясняться по-английски…

После обеда стало хорошо. Народу мало, все свои. Друзья готовились в дорогу. Сережка работал напротив меня, играл глазами и пробовал шутить: переставил доску на бетоне, я грубо сказала ему что-то, он отошел. Поневоле слежу за ним: куда идет, с кем разговаривает. Но если стоит лицом ко мне или идет навстречу, опускаю глаза и торопливо прохожу.

К концу рабочего дня пришли на элеватор ВВ с ректором Кузеевым. Запахло банкетом. За пять минут до конца работы начался мощный ливень. Серый день сочился целым водопадом, и быстро-быстро летел к земле дождь, как бы стремясь загладить свою вину перед страждущей землей. Опять весело бежали под дождем, умывались им, и беспричинная радость охватывала нас. Проклинать мокроту мы начали позже, когда надо было идти на банкет. Долго сидели в вагончиках. Линейку отменили. Едва-едва дождь стих, рванули в наш «Вечерний зал». Столы еще не были накрыты. Встали в кружок и запели. Пели с настроением. Потом начали рассаживаться. Оглянулась: за мной идет Рольф, рядом с ним – Ингрид. Я окликнула ее. Она живо повернулась: «А я тебя ищу». Стало так трогательно. ВВ начала заправлять торжеством. Речи, речи… Все уже нетерпеливо начали посматривать на часы. Лишь полдесятого произнесли первый тост. После стакана вина я отключилась. Все казалось нереальным. Выпили с Рольфом на брудершафт, я пролила вино на стол, смеялась. Он улыбался. Осталась зверски голодной. Включили маг. Рольф пригласил танцевать. Он изумительно танцует: и до сих пор никто не знал! Я чувствовала себя птицей, невесомо парящей. На все танцы он приглашал меня. И все смотрели на нас и потом говорили, что мы прекрасно танцевали. Рольф неожиданно вручил мне сверток: атласный фестивальный платок и открытка с адресом. Мне никогда не делали таких сюрпризов, даже растерялась и не могла оторваться от платка. Он просто меня убил, Ута тоже такая. Вдруг неожиданно подарит вещь. И все это как бы между прочим. У них это считается честью – сделать кому-то подарок. Ута весь вечер танцевала с Сережкой. Даже не танцевали. В основном говорили. Сережка вызвал на улицу Дитмара. Через Гулю говорил: «Я виноват перед тобой». Дитмар великодушно твердил: «Нет, я виноват!» Расстались друзьями и вернулись веселые. Возвращались в лагерь в первом часу ночи. Я шла с Рольфом. Темень, грязь, а я в туфельках и летнем платьице. Долго сидели на улице. Говорили скупо, он по натуре молчаливый человек. Ужасно хотелось спать, но было неудобно уходить. И беседовать не о чем. Намекала: «I want to sleep». Он просительно касался руки. Сережка все ходил к нашему вагончику и, наконец, с Утой ушли в степь. Как тяжело!

2.08. Утром нас разбудил голос: «В автобус и на завтрак». Мы мгновенно вскочили. Всю дорогу сидели грустные, пели, как обычно. Дирк недоуменными глазами смотрел на всех, Гарри тихо говорил с Алсу, Клаус, наконец, решил подсесть к Гале, Марина и Радик не расставались. Им, парочкам, конечно, труднее. Таня пыталась петь, но ее никто не поддержал. Потом ходили по вагончикам, собирали автографы, адреса. Ута в нежной розовой кофточке и порозовевшим взволнованным лицом смотрела на Сережу, какой-то внутренний свет, нежный, как начинающийся рассвет, был в ее лице. После обеда они раньше всех поднялись со стола. Ута рисовала Сережку, а он целый день не отходил от нее. Долго не хотели садиться в автобус, пели на улице, фотографировались. Погрузили вещи. И тут вдруг все словно что-то поняли. До этого лишь недоумевали, грустили, но словно надеялись на что-то. Но вот кто-то первый обнял друга: «До свидания». И словно что-то переполнилось. Бросились обниматься. Слезы на глазах. Я стояла растерянная, как во сне, смотрела на всех. И воздух после дождя горько пах полынью. За автобусом – серые брюки Уты, рядом коричневые Сережкины. Они близко стоят друг к другу. Неподалеку ходит Дитмар и курит. Мне захотелось, чтобы автобус скорее уехал.

Со сложным чувством горечи разлуки и желания разлуки я смотрела вслед отъезжающему автобусу. Также пахло полынью. Из окна по пояс высунулся Вильфрид, вытянув обе руки. Равиль заплакал. Сережка долго бежал за автобусом и без конца махал поднятыми над головой руками. Тонкая фигура, большие руки качаются в воздухе, как два тяжелых больших крыла. Он долго стоял на дороге. Я смотрела на него. Он повернулся, и я пошла в вагончик. Впереди шла Таня и рыдала во весь голос, на глаза мои навернулись слезы. Оранжевая кофточка Гули мелькнула где-то далеко от лагеря. Прибежала в вагончик, все ревут. Я тоже заплакала, в основном от облегчения. Весь вечер мы были, как пришибленные. Одна Нафиса громко пела немецкие песни и во весь голос нервно хохотала. Работали на траншее. Все молчали. У него глаза были пустые, будто заболел кто тяжелой болезнью.

15.08. После отъезда друзей наступила пустота. Воспоминания вспыхивают то в паузы, то вечерами после работы. Первое время казалось: там идет Клаус, а там стоит Рольф, узнавали на мальчишках вещи друзей. Сережка ходил убитый. Я страдала, когда при нем называли имя Уты.

Три дня меня не было в лагере: ездила домой. Вернулась в Приютово вечером. Из окна поезда видела, что наши сидят в рабочей одежде у цеха кружочком и почему-то смотрят на поезд. В лагере ни души. Быстро переоделась, кулек конфет в руки. Прибежала. Все издали возглас: «О-о-о-о!». Сразу стало радостно на душе. Нет, оказывается, бетона. Организовали пение, танцы. Ильдар наяривал на баяне. Все развеселились. «В честь твоего приезда», – шутили девчонки. Он смотрел на меня и тоже бесился. Коля подсел ко мне. Сережка с Витей начали скидывать его с места. Гера с Володей сходили за гитарой. Встали около меня, начали петь все немецкие песни. Чуть не заплакала от такой встречи. В субботу в клубе было чаепитие с тортом. Он сидел напротив и иногда долго смотрел на меня. Во время танцев сидел один, никого не приглашал.

А назавтра в лагере творилось невообразимое. ВВ уехала в Уфу. Мальчишки напились. Володька осоловелыми глазами смотрел на всех и кричал дурацкие вещи. В комнате у Нафисы был балдеж в честь приезда Тамары. Все время звали его с Витей, особенно часто кричали Сережкино имя.

Вечером я пошла печатать фотографии, он напросился помогать. Его без конца зазывали в компанию, но он отговаривался. Когда меня Таня позвала пить чай, я пошла. Он остался. Когда я вернулась с двумя кусочками дыни и стаканом чая для него, увидела, что в проявителе плавает одна фотография: мы с ним вдвоем стоим на берегу озера Кандры-Куль перед тем, как попали под ливень. Я спокойно сказала, что фото пора перекладывать в фиксаж. Потом взяла пленку, вырезала этот кадр и изрезала на кусочки. Вдруг что-то оборвалось у меня внутри и мучительно заныло под сердцем. Он посмотрел на меня остановившимися глазами, схватил оба куска пленки, повернулся ко мне и сказал беспомощно-растерянно: «Я знаю, какой кадр ты вырезала».

Вчера я печатала фотки, он опять пришел.

18.08. Он все время стал проводить с Тасей¹. Мне потом показали душевный уголок на элеваторе для интимных дел. Оказывается, был такой: с кроватью, все, как положено. При этом, когда мы уже возвращались в Уфу, Тася нежно клала голову на плечо своему жениху. У меня не укладывалось в голове – эти дела с Сережкой на той кровати, и чистый взгляд на жениха. Может, так и надо жить?

31.08. Дома меня встретил полный ящик писем. Пишет Ута: «Мы посетили Загорск. Крепость красивая. Здесь я много кушала мороженое. Это очень вкусно. Еще хотела сказать, что мне очень понравилась Уфа. Я купила пластинку Зыкиной. Когда ты приедешь ко мне в гости, ты можешь ее слушать. Да? В Мавзолей Ленина мы не попали: было очень много народу»…

Рольф прислал аж три письма: «Наша поездка в Уфу была печальной. Ни у кого не было желания ни петь, ни разговаривать. Наши мысли были о вас. Я не забуду это пребывание в Башкирии и тебя тоже. К сожалению, мы с тобой познакомились ближе только на последнем вечере, хотя ты мне нравилась с первых дней. Но я убежден, что мы с тобой еще встретимся. В наших печальных взглядах не было удивления, когда в Москве шел дождь и наш вылет задержался на три часа. Я хотел бы еще так много сказать тебе, но у меня нет слов. Чувства лучше всего выразить в песнях, но я думаю, ты поймешь меня. То время, когда мы спорили о работе, это было великолепное время. Твою чудесную песню „Я люблю эту землю“ я никогда не забуду и певицу тоже. Надеюсь еще услышать тебя. В то время когда студенты будут свободны до 10 сентября, я уже 25 августа должен приступить к службе. Предмет политэкономии ожидает меня. Я должен окончить трехлетний курс, чтобы самому обучать студентов».

Любимая АИ прислала письмо: «Поздравляю тебя, моя дорогая учительница! Верю, ты будешь хорошим педагогом. Высылаю тебе кое-что. Старый материал, но он может пригодиться при подготовке к урокам. Ты пиши, что тебе нужно. В московских магазинах буду внимательна к новинкам. Верю в тебя, обнимаю. Твоя Анна Ивановна Маканина».

Глава 3. Второй курс

Сдавала Сынковской английский. После того, как я ей проспикала (от «speak») уроки, она вдруг заявила, что я должна была подготовить с 45 по 76. Зачет не приняла. Меня возмутило ее сознательное вранье. Мало того, она, влетев на всех парах на занятие, вдруг начала призывать группу пойти в деканат и потребовать снять мой портрет с Доски Почета и что-то еще оскорбительное. Я ничего не поняла: с чего вдруг. Впрочем, мне дали понять, что в группе есть стукачка, даже фамилию назвали. Мы давно были недовольны весьма вольными темами, которые педагог развивала на занятиях, и я вставляла свое слово в общее возмущение. Я пошла к завкафедрой иняза и, ничего не объясняя, просто попросила перевести в другую подгруппу. Зачем собачиться, когда можно разойтись, как в море корабли? Я так и не пошла на уроки к Сынковской. Меня вызвал декан Порман, долго допытывался, о чем она распространяется на семинарах. Не могу же я мужчине рассказывать некоторые вещи. Он, оказывается, опрашивал еще несколько девчонок из группы. Они подтвердили, что англичанка по сорок минут говорит о том, как правильно мыться в бане, что на юге ее принимали за девушку, о гигиене на пляже, тому подобное. И только пять минут отводила собственно английскому (вообще-то методика преподавания у нее в принципе неплохая). Мне разрешили перейти в другую подгруппу. Там молодая педагог встретила меня с неудовольствием. Но потом поняла, видимо, что я человек спокойный. Я нормально занимаюсь.

Письмо от Ингрид: «Село, в котором я живу, примерно в 45 км от Дрездена. Вокруг лес и зимой много снега. Сейчас для меня новое все: село, ученики, люди. Преподаю математику. У меня шестой класс, в котором 33 ученика. Они веселые. Работать пока тяжело, потому что работа для меня новая. Мои пионеры хотят переписываться с советскими пионерами».

Пишет Ута: «Стипендия у нас 190 марок, это 63 рубля, а кто хорошо учится и активно участвует в общественной жизни, получает 230 марок, или 76 руб. Отличники и общественники получают 83—90 рублей. У меня будет 83 рубля (Да уж, у нас в Союзе стипендия 40 руб., повышенная 46 руб. – Ф.Х.). Я занимаюсь плаванием и член руководства нашей основной организации СНМ. У меня всегда мало времени. У Дитмара сейчас новая подруга».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имя изменено

Вернуться