Анатолий Константинович Ехалов
Солнце на половицах

© Ехалов Анатолий, 2022

© Издательство «Родники», 2022

© Оформление. Издательство «Родники, 2022

Ржаные калачи

Что помню. Дедко Сано сидит на лавке у окошка под фикусом и ладит очередную кадушку. На полу ворох желтой стружки. Дед – царь этой избы и принадлежащих ей двора и подворья с огородом, амбаром и сарайчиком, стоящих на краю леса. Только вот подданных у царя – раз-два и обчелся. Бабка Паня, собака Кукла, кот Васька, пяток куриц с петухом да коза Маля с козликом Яшенькой.

Но царит дедко Сано, как всамделишный самодержец: строго, величественно и мудро. Ни Кукла, ни бабка Паня, ни прочая домашняя челядь перечить ему даже не мыслят… И вот сидит дедко Сано на лавке, ладит кадушку, песни под нос мурлычет, царственным глазом окидывая время от времени видимое хозяйство, но вот в углу в деревянной кровати среди перин начинается легкое движение, посапывание, и скоро появляется на свет, божий всклокоченная мальчишечья голова. Это просыпаюсь я. И вместе с этим рушится дедково самодержавие, потому что перечить мне не смеет даже дедко Сано.

– Что, Толюшка, проснулся? – cпрашивает он смиренным ласковым голосом. Я не отвечаю и на всякий случай сердито соплю носом.

– Все ли ладно? – cпрашивает дед…

– Колачей хоцу…

– Это мы сейчас изладим, – заверяет он весело. – На что у нас бабка-то? Эй, бабка! Давай сюда, парень колацей хоцет…

Бабка Паня появляется в дверях в полной растерянности.

– Так ведь, Толюшка, печь-то давно остыла… Не испечь… – Колацей хоцу-у!

– Да и мука только оржаная… Не станешь ись оржаных-то…

– Оржаных хоцу-у!

– Ты, бабка, не перечь парню. Давай, затворяй калачи, а печь стружками подтопи…

Бабка Паня загружает стружками печь и начинает творить калачи…

Две пригоршни муки, яйцо, молочко…

Через полчаса калачи готовы. Они и в самом деле непривлекательны… Черны и неказисты по форме. Но дух от них исходит волшебный. И я все-таки отодвигаю плошку с калачами.

– Не хоцу-у колацей… – Ладно, – кряхтит дед. – Мы сейчас вместе станем пробу снимать. Неси, бабка, молоко из чулана.

Он снимает фартук, и мы вместе с ним едим бабкины оржаные калачи, запивая холодным молоком…

Вкусно! Дед уже хочет снова приняться за кадушку, но я не даю ему вернуться к любимому занятию.

– Елку хоцу! – озвучиваю я следующее желание. – С игрушками!

– Так ведь лето на дворе, Толюшка! Елки-то бывают зимой на Новый год! – пытается вразумить меня дед.

– Сейчас хоцу-у!

Дед идет на улицу, скрывается за сараем в лесочке. Через десять минут он несет вырубленную елку, сколачивает в сарайчике крестовину, и мы возвращаемся торжественно в избу.

Украшать елку нечем. В ход идут пачки из-под махорки, папирос «Север» и «Звездочка», стружка, несколько фантиков от конфет и дедовы тряпицы, которыми он перевязывает порезанные в трудовом запале пальцы, недоеденный калач.

Мы ставим елку посередь избы в том самом месте, в котором с утра гостило солнышко. Вот оно счастье: новогодняя елка в середине лета!

В жаркой печи

Меня моют в русской печи. Еще утром в ней полыхал огонь, стояли закопченные чугуны с картошкой, щами да кашами, а теперь печь свободна, зола и угли заметены и вынесены на поветь в железной тушилке, со двора принесена золотая солома, пахнущая морозом и хлебом, ее стелют на горячий под печи, сверху укладывают пару досок, на которые ставят таз с водой.

Первой раздевается и залезает в печь матушка, потом дед с бабкой раздевают меня и подают в жаркую темную пещеру. Страшно, жарко, но скоро я привыкаю и мне даже приятен и жар, и запах горячей соломы, хлеба, каленой глины и золы.

На шестке около устья стоит керосиновая лампа, свет едва проникает в чрево печки.

По телу струится пот, мать охаживает меня березовым веником, потом моет голову, скорёхонько намыливает и распаренного, утомленного жарой отправляет назад на свет божий. А там дед с бабкой тащат меня на мост, в сени, где окачивают холодной водой:

– С гуся вода, с Толюшки худоба!

…Повзрослев, я узнал, что мы жили тогда на границе Вологодской и Ярославской областей. Ярославские крестьяне до революции были в крепости у помещиков, потому и дома здесь были небольшими, бань не было. Помещики жалели, как мне думается, леса на крестьянские избы и бани. А потому здесь безо всяких церемоний мылись в печах и старые, и малые, молодые и взрослые.

Мой отец работал директором сельской школы в деревне Ескино. Коллектив был молодежным. Молодые учительницы, приезжавшие в деревню после училищ и институтов, вынуждены были жить по квартирам в крестьянских домах. И в обязанности директора входила забота о бытовых условиях молодых специалистов.

Однажды он шел к одной старушке, чтобы посмотреть на условия быта молодой специалистки. Старушка та сидела у окна и, увидев директора, замахала призывно рукой. Озорная была старушка. Печка у нее устьем в прихожую выходила. А из печки как раз молодуха вылезала после помывки. Батька-то мой порог переступил, а перед ним во всей красе – распаренная девица. И тот и другая так растерялись, что девица задом корчагу с углями раздавила, а отец пулей выскочил из избы и потом не знал, как на ту молодицу смотреть… Пока не женился на ней.

Камешки

Погода хмурилась. С обеда пошел дождь. Мужики в это время пахали за деревней поле, с которого недавно была скошена рожь. Это перепаханное поле у нас называют зябью. Ее пашут затем, чтобы земля за зиму отлежалась и, хорошенько озябнув, отдохнула.

Мне было интересно посмотреть, как пашут зябь. И я пошел за деревню, туда, где рычали тракторы, тянувшие длинные борозды. Издалека они были похожи на божьих коровок.

Деревни стояли на взгорках, а поле между ними лежало в низине. Дождь, припускавший все сильнее, вымывал из пашни великолепные цветные камешки.

Я подобрал несколько таких самоцветов: голубых, красных, лазурных и опустил в карманы своего пальто. Я вступил в борозду и стал спускаться в долину, собирая по ходу камни, которых вымывало все больше и больше. И хотя было сыро, сапоги мои становились неподъемными от налипшей грязи, я упорно шел по борозде, подбирая все новые и новые самоцветные камешки.

Я был счастлив. Я представлял, как буду играть с ними, когда родители уйдут в школу, как я построю из камней и пластилина настоящую сказочную крепость. А рядом вторую, третью…

Я спустился уже в самую низину поля. Там пошли камни кремнёвые, жёлтые, почти прозрачные, которые пахли серой и порохом, если их чиркать один по другому. Их было столько, что я, сидя, не переходя с места на место, стал загружать ими карманы. Я так увлекся, что не заметил, что день кончается и небо обложили мрачные чёрные тучи.

Надо было возвращаться. Карманы мои были полны камней. И не только карманы. Своей тяжестью камни прорвали карманы и провалились в подкладку. Я не заметил этого. И теперь я был похож на мешок, туго набитый камнями. Я попытался встать на ноги и не смог. Камни, намокшее пальто, сапоги с налипшей на них глиной лишали меня возможности двигаться.

Я попытался вырваться из этой ловушки, но только зря потратил силы. Какое-то время я еще боролся с этой злой силой, впечатавшей меня в борозду, но скоро силы вовсе оставили. Я свернулся калачиком, спасая последнее тепло, и ткнулся в черную сырую борозду. Последнее, что я слышал и чувствовал, это хриплое карканье ворон, летевших ночевать на церковное кладбище.

…Меня нашли уже ночью. Родители мои, обезумев от горя, уже отчаялись найти меня. Побежали в соседнюю деревню, и там тракторист рассказал им, что видел какого-то мальчишку, идущего бороздой.

Обе деревни вышли с керосиновыми фонарями в перепаханное поле. Я очнулся, когда на меня наткнулась мать.

Она схватила меня и хотела поднять на руки, но не смогла. Камни не дали.

Меня принесли домой вместе с камнями. Из последних сил я дал взрослым бой, не позволив вытряхнуть камни из подкладки.

Я спал счастливым человеком. Камни мои, светящиеся всеми цветами радуги, лежали под кроватью, готовые превратиться в сказочную крепость.

Мужик в тулупе

В нашу деревню прикатила на метелях и вьюгах зима, пруд и речка застыли, поля снегом покрылись, дороги замело. А все ждали праздника. И отец мой ждал, и мать, и сестра.

– Скоро уж Новый год! – вздыхал отец, – надо мужиков в лес за елкой отправлять, надо в район ехать за подарками…

С тех пор не люблю я Новый год. Какой-то он ненастоящий, как фальшивая борода у Деда Мороза. Скучный и предсказуемый.

Я в школу еще не ходил, хотя на елку меня водили или возили в школу, но я, убей меня, не помню ни елки, ни Деда Мороза. Но помню то, что было до того события.

Помню хорошо, потому что влетело мне тогда под тридцать первое и первое число. И еще сестре моей влетело. Она была постарше и уже ходила во второй или первый класс.

Мы сидели в доме, и тут я услышал, что по лестнице, ведущей на чердак, кто-то поднимается. Большой и грузный. Потом послышались шаги на чердаке. Мы замерли от страха. Прошло немного времени, и опять заскрипела лестница, хлопнула калитка.

Я выглянул в окно. По улице торопливо шагал человек в тулупе, валенках, большой шапке. Вот он сел в розвальни, взмахнул кнутом, и лошадь покорно потрусила в соседнюю деревню.

– Дед Мороз! – ахнул я.

– Тонька, – сказал я сестре, – это Дед Мороз приходил к нам на чердак.

Сестра тоже глянула на удалявшиеся сани и предложила:

– Надо посмотреть на чердаке.

Мы обули валенки и вышли в коридор. И верно, он был заполнен сказочными, волнующими запахами ванили, печенья, конфет, яблок.

Уже не страшась, мы влетели на чердак и замерли. На чердаке стоял большущий мешок, завязанный на горловине красной тесьмой. А запах, исходивший от этого мешка, лишал разума. Мы торопливо развязали тесьму. Мешок был полон бумажных пакетов с картинками и надписью: «С Новым годом!». Чего только не было в этих пакетах: вафли, конфеты, орехи, яблоки…

– И это все нам? – воскликнул я.

– Нет. Это, наверное, на всю деревню, – рассудительно сказала сестра.

– Жалко, что он не зашел к нам! – сказал я. – А то некому и спасибо сказать.

– Побежали ребят собирать, – сказала сестра. И мы прыснули в разные концы деревни.

Скоро человек пятнадцать разновозрастной сопливой малышни было у нас на чердаке.

– Каждый из вас, – сказала сестра, – должен за подарок прочитать стишок…

Мешок быстро худел. В нем осталась только половина подарков. Мы с сестрой взяли по пакету и спустились в дом, а радостная ребятня понеслась по избам хвастать перед родителями подарками.

Мы с сестрой высыпали свои подарки в вазу и сели пировать. Когда пришел отец, конфет оставалось немного. Но на столе лежала гора фантиков.

– Вот, папа, мы и вам оставили, – сказал я с гордостью.

– Откуда это? – спросил удивленно отец.

– А это Дед Мороз приходил и мешок оставил. Мы всем детям уже раздали подарки.

– Какой Дед Мороз?

– В тулупе, шапке, – чуть слышно отвечала сестра. – Он на лошади уехал…

– Это был школьный завхоз! – застонал отец… – Что же мы будем вручать школьникам на елке?

Волки под окошком

Зима подходила к концу. Она всегда заканчивалась после моего дня рождения.

И в тот раз это был счастливый день. Мне подарили набор «Мойдодыр» в красивой картонной упаковке. Чего там только не было: мыло, зубной порошок, щетка, зеркальце, расческа. И еще большой флакон одеколона.

Мне больше всего понравился одеколон.

«Тройной» – так он назывался. Он замечательно пах, его запах напоминал запах леса, который начинался прямо за нашим двором, луговых цветов и еще чего-то такого волнующего, таинственного… Обычно отец брызгал на себя одеколоном «Красная Москва», когда брился. Прежде он точил на ремне острейшую бритву, намазывал лицо с помощью помазка мыльной пеной и дальше начинал бриться.

Значит, и я уже стал настолько взрослым, что мне дарят одеколон. Для бритья!

Я задумал тоже при случае побриться. Только вот отец старался запрятать каждый раз так свою бритву, чтобы ее не нашла моя мать, которая часто шила и порола одежду, а с опасной бритвой пороть выходило очень легко. Нитки буквально распадались при одном прикосновении к ним бритвы. И когда отец следующим утром приступал к бритью, собираясь в школу, я слышал, как он приглушенно чертыхается… И долго потом точит бритву на камне. Побрившись, он опять прячет бритву. Но разве от меня можно что-то было спрятать?

И вот я тоже захотел побриться, чтобы воспользоваться подаренным мне «Тройным» одеколоном.

Чем бы это бритье кончилось? Представить трудно.

Но к вечеру нам привезли дрова. Целый трактор дров.

Мужики сноровисто выгрузили дрова прямо перед окнами нашего дома и пошли в избу угощаться.

Сидели они на кухне. Мать выставила две пол литра, а на закуску из печи целый горшок тетеревов, тушеных с картошкой.

Тетеревов утром добыл отец. Он всегда их так добывал. Был март, снег утренниками стоял броней, и тетерева токовали прямо за двором нашего дома, рассевшись на березах. Несколько петухов бились под деревьями так, что только перья летели.

Отец брал старенькую одностволку, выходил в сени, тихонько выставлял окошко и палил по тетеревам.

А в печи уже полыхал огонь. Отец щипал петухов, чистил, и вот уже горшок с жарким ставился в печь… К обеду варево упреет. А пока мы завтракали куриными яйцами, вчерашними пирогами с капустой, пили чай.

Родители уходили в школу, а мы оставались на хозяйстве втроем. Я, Дамка, крохотная собачонка, служившая нам верой и правдой, и ласковый маленький теленок Звёздка, с белой звездой во лбу. Теленок находился в загородке у печки. Ему было настелено соломы столько, что у него лишь голова торчала на волю. И мы с Дамкой забирались к Звёздке на его соломенную постель, я обнимал за шею теленка, Дамка устраивалась между нами, и мы счастливо засыпали.

…И вот привезли дрова. Они лежали у дома. Это были длинные березовые хлысты, которые предстояло распилить, расколоть и уложить в поленницы.

Дамка осталась на улице охранять дрова.

Трактористы выпили и стали хлебать жаркое. Потом выпили за мой день рождения, похвалили мой подарок, оценили одеколон. И в это время за окном послышался отчаянный визг собаки. Все кинулись к окну. В освещенном квадрате окна стояла Дамка, заливаясь яростным лаем. И тут мы увидели волка, выступившего из темноты. Он хотел было схватить собачку, но та увернулась и спряталась меж хлыстов. Появился еще один волк.

– Василич! – застонали мужики. – Где у тебя ружье?

А отец тем временем торопливо искал под фуфайками и полушубками свое ружье.

– Дамка, Дамка! – кричал я. – Держись!

– Василич! – кричали трактористы. – Уйдут!

Наконец, отец нашел ружье, бросился на улицу, на ходу вытаскивая патроны из патронташа.

Мы видели, как он появился в свете окна, вскинул ружье и выстрелил в волка.

Видимо, пуля попала тому в лоб, он осел на задние ноги, тряхнул головой и прыгнул в темноту.

А отец удивленно разглядывал своё ружье. У ружья был разорван ствол.

…Скоро отец пришел в дом. Дамка проскользнула в двери первой.

– Ну, встречай героиню, – сказал мне отец. – Не отдала волкам дрова на поругание. А вот ружье мое подвело.

Все загомонили сразу:

– По такому случаю надо в магазин бежать!

– Да уж закрыт давно.

– Нету, мужики, – оправдывался отец. – Брал две поллитровки, так выпили уже.

Но мужики разохотились выпить не на шутку.

– А что, Толька, отдай нам свой «Тройной». Завтра мы тебе два пузырька вернем. Ты ж настоящий мужик…

Так погиб мой любимый одеколон. Погибла моя мечта побриться по-взрослому.

Мужиков после моего одеколона как волной смыло. Наверное, им стало стыдно. Слышно было, как они идут ночной деревней, пытаясь запеть:

А по деревенке идем, сами председатели…

А ни к кому не пристаем…

Наверное, где-то за осеком сидели волки, слушали ночную деревню и думали:

«Луны нет, а они воют…»

Откуда им было знать, что после хорошей выпивки не важно: светло или сумрачно, всегда петь охота.

…А вот мне поначалу захотелось пореветь. Так было жаль испорченного праздника и тройного одеколона. Ночью я позвал Дамку, ночующую нынче в доме под столом, забрался с ней к теленку в загородку и сладко уснул…

Скучно в доме

Лето красное. А мне скучно. Я остался дома один. Родители ушли в школу, там нужно было что-то красить и ремонтировать. Мне было лет пять.

Я послонялся по углам, попялился в окна. Никого на воле. Все на сенокосе. Только курицы порхались в пыли, да в соседнем доме в окне торчала белобрысая голова девчонки Люськи, которая была старше меня на год, с которой мы иногда играли, и которую взрослые почему-то называли моей невестой.

На улицу мне выходить было заказано, верно и Люське тоже заказано было. Скучно было невероятно. И тут я увидел, что дверца отцовской тумбочки, в которой он хранил всякие диковины, приоткрыта слегка, и что замка на ней совсем нет.

Сердце мое радостно затрепетало. Я бросился на колени, открыл тумбочку и прямо передо мной оказался пузатый, потертый портфель, с которым, я знал, отец когда-то вернулся с войны. Я вытащил его не без труда и открыл. Он был битком набит всякими замечательными вещами. Сверху было что-то тяжелое, упакованное в промасленный пергамент. Я развернул его и в моих руках оказался самый настоящий револьвер с барабаном и патронами в нем. Я покрутил барабан, попытался понажимать на курок, но сил не хватило. Наверное, он был на предохранителе.

Я отложил в сторону револьвер и снова обратился к содержимому портфеля. Следующей была коробочка, перетянутая сверху резинкой. Я сдернул ее и открыл крышку…

Какой трофей, дорогие друзья, мог принести из просвещенной и цивилизованной Европы в свою деревню русский молоденький солдатик двадцати двух годов от роду? Я думаю, вы уже догадались.

В этой коробочке, перетянутой резинкой, находилось несколько цветных открыток, как бы сегодня сказали, легкого эротического содержания. Почти обнаженные мускулистые мужчины целовали на них почти обнаженных красивых женщин.

Удивительно, но эти открытки произвели на меня очень сильное впечатление. Я оставил портфель, револьвер в промасленном пергаменте, и, усевшись на пол, стал разглядывать неожиданно открывшуюся мне в этих фотокарточках тайну отношений между мужчиной и женщиной. И хотя в них был только намек, что-то более существенное оставалось за кадром, я почувствовал, что в груди у меня рождается незнакомое раньше волнение, которое кружило голову и звало к действию.

Я сложил открытки в коробочку, перетянул ее резинкой и побежал к окну. Люська все еще маячила меж занавесок соседнего дома. И я стал призывно ей махать, вызывая на улицу.

Рядом был большой огород бабки Гагары, сплошь увитый хмелем. Я увлек Люську в это укромное место, мы сели в траву, и я разложил перед нею открытки. Люську они тоже заинтересовали и, я думаю, взволновали, потому что мы стали неумело обниматься и целоваться, повторяя увиденное на карточках.

И мы уже совсем было распалились, но тут над нашими головами раздался грозный скрипучий голос:

– Это что тут варакосы делают?!.

Над нами, опираясь на батог, нависала бабка Гагара.

– Вот я вас крапивой! – Она и впрямь потянулась к крапиве, росшей у изгороди. Я схватил коробочку с открытками, и мы с Люськой пулями вылетели из бабкиного огорода.

– А про тебя, Толька, – кричала Гагара, – я все мамке расскажу!

Однако нападение бабки Гагары не погасило возникшую в нас неизведанную страсть. Не сговариваясь, мы пошли с Люськой, правда, по разным сторонам дороги, за деревню, где привольно и высоко колосилась рожь. Тут уж нас никто не мог найти.

Мы довольно далеко зашли в поле. Разделись, сложили аккуратно майки, трусишки и сандалии, и только вознамерились снова обниматься и целоваться, как мне в глаза сквозь колосящуюся рожь блеснуло голубизной.

Это была большая лужа, собравшая в низине дождевую воду. Мы побежали к ней и тут же упали в эту парную мутноватую купальню. И хотя она была мелка для купания, мы были на вершине счастья.

Сколько времени мы барахтались в этой грязевой ванне, не знаю. Мы забыли и про открытки, и про страсть, овладевшую было нами, и про само время. Когда солнце стало заваливаться в рожь на ночлег, мы выползли из лужи и стали искать свою одежду. Ее нигде не было. Не было и коробочки с фотокарточками.

Мы сели с Люськой в рожь, томимые нехорошими предчувствиями. Слышно было, как в деревню пригнали скотину с пастбища, как бабы закликали своих коров и коз, разводя их по домам. И тут я услышал взволнованный голос своей матери. Она искала меня.

– Толька! – кричала тревожно она. – Только приди домой, паразит!

Вслед за ней заголосила Люськина мать:

– Люська! Вот я тебя!

Мы уже дрожали в предчувствии хорошей взбучки. Наверное, Гагара все рассказала родителям. Нужно было выходить из своей ухоронки. Но как? Голыми? А на улице, похоже, была вся деревня. Моя мать уже голосила не по-хорошему.

Слышно было, как побежали за граблями, чтобы искать нас в прудах, кто-то принес железную кошку – искать нас в колодцах. А солнце уже вот-вот должно было скрыться во ржи. Стало страшно, но домой идти было еще страшнее.

И все же мы пошли. Пошли голые, как Адам и Ева, изгнанные из рая. Пошли, чтобы покорно принять людской суд. Через пятнадцать минут меня уже драли ремнем. Я кричал, не стесняясь. И когда я переводил дух, слышно было, как кричала Люська, которую драли в доме напротив. С той поры я надолго потерял интерес к женскому полу. Не знаю, какую кару понес мой отец, но револьвер был сброшен моей нравственной и миролюбивой мамашей в старый колодец вместе с промасленной бумагой.

Наверное, он лежит в нем и до сих пор. А нашу уже истлевшую одежонку нашли по осени комбайнеры, жавшие за деревней рожь.

Деревенское пиво

Осень выдалась золотой. Было тепло и сухо. В деревне запахло груздями и рыжиками. Их солили бочками и бочатами. Потом квасили капусту…

У дедка Сано было полно работы, то и дело приходили соседи и заказывали ему новые кадушки и бочата. По осени начинались в нашей деревне праздники. А к праздникам всегда варили свое пиво.

Первый раз я отведал деревенского пива той осенью.

В нашу затерянную в лесах и невероятном бездорожье деревню начальство и милицейские власти добирались редко, и деревня жила вольно и дружно по законам прежних традиций.

По ночам сообща ходили косить сено на собственных коров с колхозных пожен, крестили детей, держали в красных углах иконы, варили самогон и вот деревенское ржаное пиво на праздники…

Однажды в наше Паршино нагрянула грозная комиссия во главе с участковым в поисках преступного самогоноварения. Они шли из дома в дом, заглядывая в сараи, овины и гуменники, однако поиски не принесли результатов.

Удивительная система деревенского информационного оповещения срабатывала безотказно. Никаких признаков пива или самогонки найдено не было. Усталые члены комиссии уже было собрались на ночлег в сельсовет, как тут услыхали разговор деревенских баб у колодца. Колхозный бригадир Лидия Белова на всю улицу докладывала:

– Искали и у меня. Да разве им найти! У меня бутыль с самогоном в шкафу под платьями висит привязанная.

Комиссия отправилась прямым ходом к Лидии. Бутыль нашли, изъяли, протокол составили и с изъятым вещественным доказательством отправились на ночлег. Бутыль хоть и большая была, но, исследуя ее содержимое, комиссия отпила изрядно.

А ночью деревенские парни влезли в окно, бутыль и протокол со стола унесли, а посередь стола оставили большую кучу дерьма…

А самогон потом был выпит деревенским сообществом на очередном празднике.

…Ах, какие были праздники в северных деревнях! От прежних времен, когда в каждой деревне был свой престольный праздник, досталась нам традиция общинности и заединщины, ощущение большой семьи. И теперь вся округа справляла уже и престольные, и светские праздники вперемешку. Но как справляли!

Например, у нас всегда гуляли Казанскую. И в этот, обычно жаркий и грозовой день, в нашу деревню сходились с окрест жители десятка деревень. Шли ребятишки и молодежь, взрослые и старики…

С раннего утра на нас накатывались расцвеченными волнами гости… С задорными частушками, гармонными переборами, балалаечными трелями…

Волна праздного народа, накатившая на деревню, тут же поглощалась домами, где хозяева поджидали гостей у накрытых столов. И совершенно не важно, из какой деревни гость переступал порог твоего дома. В этот день ты должен был принять каждого, кто б к тебе ни заходил.

Церемония встречи начиналась с подношения гостям пива в деревянной братине или медной ендове с целованием. А потом уже было застолье с пирогами, студнем, щами и тушеной картошкой, обношение водочкой и пивом. Однако засидеться за столом слишком долго не удавалось. Обычно после третьего стакана пива хозяева подавали овсяный или пшеничный кисель, что служило сигналом окончания приема. Отсюда и пословица: «За семь верст киселя хлебать…» Это когда плохо принимают, сразу кисель подают.

Гости и хозяева раскланивались и расставались. Едва успевала хозяйка перенакрыть стол, как новая волна гостей уже шумела в сенях. И все повторялось сначала…

А первая волна гостей направлялась к другому хозяину, и так шло гостевание до позднего вечера во всех домах деревни… И весь день – пляски на улице и хороводы на околице. А потом ночевали по сеновалам всем гулеванием. Тут и сказки, тут и байки, тут и с девками обнимания…

Да, затратными для хозяев получались празднички. И пиво надо сварить, и самогоночку, и скотинку завалить. Но уж зато целый год они безо всякой заботы будут ходить в праздники по соседним деревням и всюду будут желанными гостями…

…Вот и в нашем доме готовились принимать гостей со всей округи. Варились студни, готовились и коптились колбасы, из Степачихи был призван на помощь дед Сано. Он пришел со своей бабкой Паней для изготовления домашнего пива, привезя на попутной лошади новенький, светящийся липовыми боками пятиведерный бочонок.

Дед Сано был бондарем, делал бочки, кадушки, ушата, деревянные ведра, но для всей округи он был признанным пивоваром. Детей у них с бабкой Паней не было, дочка погибла в лесу на лесозаготовках, поэтому вся их нерастраченная любовь перешла на меня, когда мы квартировали в их доме за отсутствием собственного жилья.

Дед Сано с бабкой Паней готовы были выполнять любую мою прихоть А еще научил меня дед петь частушки, среди которых были и политические, и озорные. Но тогда петь политические частушки уже было не так страшно:

Пошла в колхоз,
Юбка новая,
Из колхоза пришла баба голая…

…На пиво в колхозе было закуплено полмешка ржи, которую три дня дед Сано замачивал в родниковой воде, потом раскладывал на столе на брезент, и крытая половиком она прорастала зелеными росточками при помешивании, чтобы не спарилась, три дня.

Потом эта рожь томилась на печи, собранная в кучу и закрытая фуфайками. Дед говорил, что это самый важный момент. Рожь, прея в тепле, набирала сладости. Потом осоложенная рожь уже открытая сушилась на печи и в нежаркой печи, отчего она принимала темно-коричневый цвет. Потом дед Сано молол ее крупно на ручных жерновах, а бабка Паня окладывала готовый солод в огромный пивной горшок. Дно горшка было выложено соломой, которая служила фильтром. Внизу горшка было проделано отверстие, заткнутое деревянной тычкой. Готовый солод заливали родниковой водой и ставили в горячую печь. Сусло доходило в печи до кондиции часов двенадцать.

Потом дед вытащил жбан на шесток, установил желоб. Наконец, тычка была вытащена, и густое темно-коричневое сусло тугой струей ударило в большой эмалированный ковшик, которым бабка Паня перехватила сусляную струю: «А ну-ка, Толюшка, отведай сладенького суслица…» Да, это было вкусно до изумления. До сих пор мне кажется, что никаких напитков вкуснее я не пробовал за всю свою жизнь. Бабка Паня, помню, варила пшеничный кисель и, заправляя суслом, хлебала его, похваливая.

А дед продолжал колдовать с пивом. Корчага с суслом осталась остывать на шестке до утра. Потом дед добавил в нее хмель и снова отправил в печь, которая на этот раз топилась. Через час корчагу снова извлекли и спустили взвар по лотку в бочонок, который отозвался в пустоте своим веселым звоном.

Бабка Паня готовила оголовок. Когда я вырос большой, то не раз принимался варить домашнее пиво сам. Разное оно получалось у меня. Знающие люди говорили, что все зависит от качества ржи. Если она выращена без химии, на навозе, то сусло получается сладким, густым. Такое сусло не требует добавления сахара и большого количества дрожжей… А получается мягким, ласковым, и человек с него не дуреет, а становится веселым, радостным и добрым…

Так что, когда оголовок делаешь, важно меру выдержать. Вышло у нас из половины мешка ржи четыре с лишним ведра пива. Целый бочонок. Оголовок влили в пиво, которое дня два ходило открытым, а потом дед поставил крышку и закрыл круглое отверстие в ней деревянной пробкой.

После этого бочку выкатили в сени, и дед с бабкой вернулись до праздника домой.

Днем родители уходили в школу, оставляя меня одного. Я выходил в коридор, прикладывал ухо к бочонку и слушал. Пиво было живое. Оно тоненько попискивало, тихонько бурчало, пошумливало. Наконец, я решился попробовать его. Принес из горки стопку, выкачал деревянную пробку, бочка сыто охнула, и моя рука со стопкой как раз вошла в отверстие. Я зачерпнул стопкой пива и осторожно вытащил его на волю…

Содержимое бочки пахло хмелем и хлебом и еще чем-то волнующим, но незнакомым. Я выпил. Было сладко, горьковато и удивительно вкусно. Тотчас ударило в нос и в голову. Стало как-то легко и весело. Я опустил руку со стопкой в отверстие крышки и снова зачерпнул пива. Но на этот раз стопка задела за край и выскользнула из пальцев. Я не огорчился. Стопок в горке оставалось много. Я побежал за новой.

Когда дня через три в гости к нам приехал брат моей матери дядя Женя, мать звала его Енькой, и мы остались одни, я решил угостить его пивом. Еще две стопки ушли на дно бочонка. Вечером мать забила тревогу:

– Да что же это такое? Стопки исчезают на глазах. Как гостей принимать будем? Я умоляюще поглядел на дядьку Женю. И он не предал меня. Он только сказал:

– А ты попробуй покачать пивной бочонок.

Бочонок качнули. Он отозвался густым утробным звоном стекла. Почти все стопки были в нем.

Против меня были предприняты соответствующие воспитательные меры. Пьяницей я не стал. Алкоголь вызывает у меня отвращение, но вот настоящее живое деревенское пиво я пью при случае с удовольствием. В меру.

…А еще помню, как варили старики по овинам общее пиво на праздник. Пиво варили в больших чанах раскаленными на огне камнями, которые переносили особыми железными щипцами. В деревне на посиделках рассказывали, как по установившейся дороге в деревню нагрянуло большое начальство в сопровождении начальника милиции. В одном из овинов и нашли они стариков, варивших пиво. Секретарь райкома топал ногами и грозился всех отдать под суд, а начальник милиции расстреливал бочки с пивом. Пиво со свистом било сквозь пулевые отверстия, набежавшие из деревни бабы визжали, мужики угрюмо молчали…

А вслед за этим пивным расстрелом начали обрезать приусадебные участки у колхозников, и люди потянулись из деревень по городам…

Первая дорога

Мы покидали деревню. Это была моя первая большая дорога.

Уезжали в никуда. Была весна. Сначала мы ехали до станции Бакланки на дровнях, которые тащил гусеничный трактор.

Дороги не было. Трактор, словно пароход, плыл по широко разлившейся жидкой грязи и гнал впереди себя волну. Я сидел на узлах, обнимая нашу собачку Дамку, которая преданно прижималась ко мне, и смотрел, словно капитан, в открывающиеся дали освобождающихся от снега пространств.

Мне грустно и тревожно. Позади нас оставался мой мир, открытый, освоенный за мои сознательные и бессознательные годы. С любимыми дедком Сано, бондарем и матерщинником, бабкой Паней, владычицей русской печи, Звёздкой, которая обогнала меня в росте и должна была скоро стать коровой. С соседкой Люськой, с которой был первый в моей жизни роман, закончившийся для нас общим позором, большим старинным домом, осколком прежней барской жизни, в котором последние три года царствовал я, окрестными лугами и полями, черноокой речкой Ухтомой с раками и язями, щуками и налимами.

Мне было все еще пять лет. Поэтому я не совсем понимал причин нашего переезда. Но, думаю, тогда моя мать поставила отцу ультиматум: «или она, или деревня».

И вот мы едем сначала в большое Пречистое, где живет бабушка Маша, где через дом – родня и свояки, где останавливаются пассажирские поезда, где есть своя пекарня, пошивочная мастерская, лесхоз, сырзавод, большая школа, больница, магазины.

Едем на временное жилье. Отец будет искать работу.

К вечеру наш гусеничный пароход притащил дровни на станцию Бакланка. Я помню высокие, гулкие своды вокзала, такое же гулкое слово «перрон»…

Уже в сумерках из лесных чащоб появилось огнеглазое, сыплющее искрами, окутанное облаками пара чудовище. Раздался оглушающий гудок, от которого душа моя провалилась в пятки. Дамка, сидевшая у меня на руках, рванулась и с визгом унеслась прочь.

Открылась дверь вагона, и проводница сказала строгим голосом:

– Побыстрее, граждане пассажиры. Поезд стоит одну минуту!

Отец подхватил меня на руки и подал проводнице.

Следом полетели узлы.

– Дамка! – кричал я не своим голосом. – Дамка осталась!

Но паровоз снова оглушительно свистнул, выпустил клубы пара, проводница захлопнула дверь, и поезд с лязгом и грохотом покатился в темные чащи.

– Дамка! Дамка осталась, – кричал я. – Остановитесь!

Но взрослые молчали и прятали глаза. А проводница ушла в вагон. Поезд набирал ход.

«Вот и все, вот и все, – стучали колеса. – Пропала Дамка».

Пречистое

Зареванный, я уснул в тамбуре на узлах. Ночью спящего меня притащили в большой темный дом, стоящий рядом с железной дорогой. В доме было тихо, только с улицы были слышны свистки паровозов, лязг вагонов и перестук колес.

Бабушка Маша кинулась загревать самовар, но меня не стали разбуживать окончательно, положили на печь рядом с какими-то спящими детьми. То и дело на меня клали руки и ноги, а в уши кто-то сопел. Но я не в силах был противиться этому, то и дело проваливаясь в полусон, полудрему. В избе взрослые зажгли лампу и пили чай, разговаривая вполголоса.

– Лето пусть живет у меня, – говорила бабушка, – а уж к зиме, как устроитесь, заберете.

…Утром я проснулся на печке один. Никого рядом не было. В печи потрескивали дрова, а бабушка стряпала пироги на кухонном столе и ставила противни на печь рядом со мною, чтобы пироги поднялись. Запах от пирогов, еще сырых, был волшебным. Тут были пироги с яйцами, со сметаной и картошкой…

Я скатился с печи и стал умываться из железного рукомойника, висевшего за печкой на цепочках. Рукомойник был о двух горлышках. Если его наклонять, то из одного горлышка лилась вода. Я ополоснул лицо и вытерся домотканым жестким полотенцем.

– Проснулся! – сказала ласково бабушка. – Вот и ладно.

– А где все? – спросил я недоуменно.

– Родители твои уехали по делам пригородным поездом чуть свет. Не сегодня-завтра вернутся. А сестрицы, с которыми ты на печи спал, в школу убежали.

– А Дамка? Где Дамка? – с тревогой спросил я.

– А Дамка твоя, милок, осталась в Бакланке. Вот батька поосвободится и съездит за ней. Со станции уже звонили нашим путейцам, говорят, ждет на перроне твоя Дамка. Так что не горюй понапрасну. Не пропадет она…

Настроение мое сразу взлетело до небес.

– Поиграй, пока пироги испекутся, – сказала бабушка. Я ушел в большую комнату, нашел в узлах портфель, купленный мне и собранный заранее в школу. Там был альбом для рисования, цветные карандаши, и я принялся рисовать картины вчерашнего дня: трактор с дровнями, идущий полями, паровоз с вагонами, Дамку, сидящую на перроне.

Енаша

Скоро из кухни поплыли волнующие запахи пирогов. А с улицы послышался скрип крылечных ступеней, бряканье щеколды и в дом шумно ввалился большой, грузный дядька, хромающий на одну ногу.

– Здорово, сестрица! – сказал он задорно.

– И ты будь здоров, Енаша, – сказала бабушка. – Не зарубил бы ты у меня петуха. Уж больно клевачий стал. Супу сварю.

– Жили-были рыбак да птичница, у них что ни день, то яичница. Уха и та из петуха, – отвечал весело дядька. – Сейчас недосуг, вот пойду с работы, так попробую.

– А чего тут пробовать, тяпнул и вся недолга.

– Не скажи, – возразил дядька Енаша, – у тебя вон Енька так тяпнул, что петух без головы за реку улетел, так и не нашли.

– Ну, у Еньки – одна рука.

– А у меня одна нога, – опять возразил дядька Енаша и при этом пропел частушку:

Хорошо тому живется,
У кого одна нога…
Сапогов не много рвется,
И портошина одна…

Я сидел за столом ни жив ни мертв. Воображение живо нарисовало мне картинку с летающими безголовыми петухами и гоняющимися за ними с топором безрукими и безногими мужиками.

– Пошли, давай, чаю с пирогами пить, – сказала бабушка Маша. – Хватит языком молоть. Что ты, что Енька. Барахвосты. Только бы поскалиться.

– Чай пить, не дрова рубить, – согласился дядька Енаша и шагнул в комнату.

– О-о, да у тебя гость. Никак Толька приехал, – углядел меня за столом дядька Енаша.

Кажется, я его прежде никогда не видел. Широкоплечий, с густой копной седеющих волос, большегубый, горбоносый, с веселыми глазами, он чем-то неуловимо походил на бабушку Машу.

Он передвигался как гусь, переваливаясь с боку на бок, при этом опирался на палку.

– Ну, здорово, брат! – сказал он радостно. – Приходи ко мне гулять. Я тебе кепку-восьмиклинку сошью. По последней моде. И порты под ремень. Я смотрю, ты все еще на лямках штанишки носишь… Большой уже.

Я обрадовался. Я давно уже мечтал о настоящих взрослых штанах с ремнем. И настоящей кепке, в каких щеголяли молодые парни в нашей деревне.

Дядька Енаша сразу и безоговорочно завоевал мое сердце. Я вышел провожать его и долго глядел, как он ковылял по железнодорожной насыпи к переезду. На той стороне линии была швейная мастерская, в которой уже много лет трудился закройщиком младший брат моей бабушки…

К обеду прибежали из школы две мои двоюродные сестрицы, Тонька и Валька, с которыми я спал на печи этой ночью. Их всего было у моего дядьки Саши шестеро. Шесть девок. Тонька какое-то время жила у нас в деревне. Сейчас они с Валькой жили у бабушки на станции, где и ходили в школу. Остальные были малы и жили в селе с родителями. Я их еще никогда не видел. А у дядьки Енаши было еще больше детей: девять. Я только-только начал считать до десяти на палочках.

Огурцы с хрустом

…Бабушка ушла на станцию в магазин, сестры сели за уроки, а я, обув резиновые сапоги, отправился гулять. Мимо нашего дома шла большая, убитая ногами тропа, ведущая к железнодорожному переезду.

Сразу за огородом начиналась низина, по которой с шумом несся вышедший из берегов ручей. Через ручей был сделан из просмоленных шпал мостик, но вода уже заливала этот мостик, хотя по нему еще можно было пройти в сапогах.

Я хотел было пройти по нему, чтобы оценить возможности своих сапог, как тут увидел, что с другой стороны к мосткам подходит моя бабушка со свертками и кулечками. Часть покупок она несла в сетке, а большой кулек из плотной оберточной бумаги она прижимала к себе.

– Вот, – сказала она, подходя к ручью, – купила соленых огурцов из бочки. Уж до того хрустят хорошо, что купила три килограмма. Вечером картошки наварим и станем есть ее с огурцами…

Бабушка вступила на мосток, но на середине ноги ее оскользнулись, и она, охнув, полетела в водоворот ручья. Пальто ее надулось как колокол, огурцы высыпались и кружили в водовороте.

– Спасите! – закричал я что было мочи. – Баба Маша!. – Я бросился на мостик, протягивая свою ручонку бабушке.

– Толька! Уйди! – отвечала она, кружась в водовороте. Кто-то большой уже прибежал на помощь и также протягивал ей руки, но она будто не замечала никого и ловила в водовороте огурцы, запихивая их за пазуху.

Тут я не выдержал и закричал нечеловеческим, как мне показалось, голосом:

– Бабушка! Утонешь!

Бабушка словно очнулась. Она протянула свою руку навстречу спасателям и была извлечена из ручья.

…Благо до дома было рукой подать.

Вечером мы наслаждались вареной картошкой с огурцами…

И правда, они были вкуснющи…

И тут от мостков до нашего слуха донеслась песня. Кто-то нетрезво, но очень красиво, со слезой в голосе, выводил:

Встретились ребята в лазарете,
Койки рядом, а привстать нельзя…
Здравствуй, брат Петруха,
Здравствуй, брат Ванюха.
Худы, брат, у нас с тобой дела…

– О! – откликнулась бабушка. – Братец возвращается домой. Видимо, на станции в буфете мужики поднесли хорошо. Сейчас ему не только петуха не зарубить, в двери не попасть.

Между тем песня приближалась к нашему дому. Характер ее исполнения менялся, набирал твердости и агрессии:

Нас побить, побить хотели
На высокой на горе…
Не на тех вы налетели,
Мы и спим на топоре…

– гремел дядька Енаша.

Около нашего дома он оставил песни и перешел на прозу:

– Всех перестреляю, всех на котлеты перемелю! У меня ножик за голенищем. У меня пулемет на светелке, – громогласно заявлял он, проходя мимо крыльца, на который высыпали мы вместе с бабушкой Машей.

– Иди, иди, рожа разбойная, – говорила бабушка ему вслед. – Придешь домой, так Шура быстро тебе укорот найдет.

Дядька Енаша проследовал дальше, но, не доходя до своего дома, он сделался вдруг больным и слабым.

– Шурочка, – жалобно запричитал он, – Я заболел, Шурочка… В последний раз, Шурочка…

Мы видели, как Шурочка, маленькая, словно воробышек, выскочила за калитку и подхватила грузное тело мужа.

– Не горюй, батько, – приговаривала она. – Поправишься, коли заболел. У тебя семеро на лавках сидят, ложками стучат. Недосуг хворать…

Утром дядька Енаша появился на пороге нашего дома.

– Где Толька-то? – весело заголосил он. – Я в пять утра встал, кепку тебе сошил. Восьмиклинку, как обещал. Иди, меряй!

Я с недоверием выглянул из-за переборки. В дверях стоял совсем не тот человек, которого я видел вчера вечером. В дверях был утрешний дядька Енаша. С веселым блеском глаз. Он держал в руках аккуратную синюю кепку с околышем и клиньями, которые сходились у центра, с пуговкой, обшитой материей посредине.

Я подбежал. Дядька Енаша натянул мне на голову ладную кепочку, которая была как раз на мою голову.

– Иди, в зеркало глянь, – подтолкнул он меня в комнату. – Порты сошью следующим разом.

Я слышал, как бабушка Маша стала выговаривать своему братцу:

– Турка ты, рожа портретская! Почто ты вчера этак назюзюкался?

– Не говори, Митревна. Был грех, не рассчитал…

– Какие тебе, братец, гуленьки. Этакую орду наплодил, да еще и за стакан ухватился. Да еще это, – понизила бабушка голос. – Про пулемет-то помалкивал бы.

– А чего? И про пулемет говорил, что ли?

– Доболтаешь…

– А чего? За пьяную болтовню не садят.

– Посадить-то, может и не посадят, а пулемет украдут…

– Ладно, хорошо, – сказал задумчиво Енаша. – Пойду на работу. Отчистила ты меня под первое число. Мне Шурочка сроду грубого слова не скажет. А ты: портретская рожа…

И он ушел. Вслед ему заголосил оставленный в живых петух, взлетевший на огород.

Весна уже вступила в свои права. Солнце сгоняло последний снег в бороздах, и земля парила.

Мать-и-мачеха

– Сегодня, всяко, надо родителей твоих ждать, – сказала бабушка. – А ты иди, погуляй. Погода сегодня вёдреная. Ишь, солнце как играет, радуется.

Меня не надо было уговаривать. Я обул сапоги и был таков. В новой кепке, новых сапогах с красной байковой подкладкой, которая мне особенно нравилась. Это были не первые мои сапоги с красной подкладкой. Но подкладка эта краснела недолго, до первой лужи и грязи, в которую мне непременно нужно было залезть. И каждый раз, отпуская меня гулять, мать говорила строго: «Смотри, не лазай по канавам. А утонешь, домой не приходи…»

Я залезал. Скоро в сапогах хлюпала ледяная вода. Но идти домой было нельзя. Разве что к соседям, на печку. В деревне в каждом доме примут, как своего.

…Я выкатился на луговину перед домом, которая уже подсохла. Сквозь пожухлую траву прошлого года пробивались первые зеленые стрелки травы, а на припеке, прямо на глазах, раскрывались желтые цветы.

Это цвела мать-и-мачеха. Эту траву я знал. Одна сторона ее листа была бархатиста и тепла, как руки мамы, другая – гладкая, холодная.

Эта сторона и была, видимо, мачехой.

Что такое мачеха, я не знал. Мир вокруг меня был доброжелателен и ласков, как будто я был главным человеком на этой земле, пока какое-нибудь мое прегрешение не приводило к воспитательным мерам со стороны взрослых.

Однажды, когда все были в школе, я проник к отцу в стол, вытащил документы: военный билет, наградные бумаги, Сталинскую почетную грамоту – я помню ее хорошо, облигации, унес все в поле и там сжег. Какие соображения подвинули меня к этому акту тогда, не могу сказать, наверное в голову запали радиопостановки про партизан, но драли меня больно и долго. Обломали не одну вицу.

Видимо, я не совсем хорошо себя вел в раннем детстве, поскольку за зеркалом в большой комнате, напоминая о правилах поведения, всегда торчал набор березовых виц. Но в присутствии бабушки Маши меня никто и пальцем не мог тронуть. Иной раз ретивая моя матушка, желавшая учинить надо мной расправу за прегрешения, загоняла меня в угол, грозя вицей. Но бабушка Маша вставала на ее пути, закрывая собой:

«Не трожь! Не позволю. Не то, как возьму этот хлыст…» Мать же моя рассказывала позже, что оставшись с пятерыми без мужа, бабушка особых нежностей к детям не проявляла, бывало, и за вицу бралась. А вот во внуках души не чаяла…

…Не успел я исследовать весенний угор, на котором уже паслись наши куры во главе с петухом, как бабушка, выйдя на крыльцо, стала звать меня.

Тут я увидел, что большой, огненной раскраски петух недобро косится на меня и заходит в тыл, опустив на землю крыло.

Но я не ответил ему на вызов и побежал к дому. Оказалось, что в гости приехала дальняя родственница, тетка Маня Меньшинина. Она была высока, худа, волосы на голове у нее были зачесаны вверх наподобие водонапорной башни. Она мне сразу не понравилась. Уже тем, что не обратила на меня никакого внимания. Она и с бабушкой разговаривала высокомерно, в чем-то убеждая ее. Она была женой офицера и всячески подчеркивала это.

Где-то там, в другой области, где жили они, у нее было двое приемных детей и один свой.

«Мачеха!» – догадался я.

И вот эта недобрая тетка, как я понял из разговоров, хотела сманить моих родителей на стройку гидростанции… И это мне тоже не понравилось.

Потом мы пошли в другой конец улицы к бабушкиной товарке за квасом, чтобы сделать весеннюю окрошку с зеленым луком, перья которого уже весело торчали на грядке, и молодой редиской из парника. Картошка, яйца у бабушки были. Колбасу привезла эта надменная тетка. Вот ей и захотелось деревенской окрошки.

Про бабушкину подружку бабку Анну, к которой мы ходили за квасом, я потом обязательно расскажу. А в тот раз мы торопились, но бабушка с кем-то заговорилась по дороге, и мы вдвоем с теткой Машей пошли обратно.

Мне сильно захотелось пить. И я попросил квасу из глиняного кувшина, который несла тетка Маша. И неожиданно я получил отказ.

– Вот сделаем окрошку, если останется, попьешь, – холодно отвечала она.

– Ах, так! – рассердился я и побежал к дому.

Там у огорода стояла скамейка. Я просчитал все: тетка Маня с квасом сядет на скамейку. Я буду уже в огороде, калитку закрою с внутренней стороны на вертушок. И как только она сядет, я возьму грабли и через огород дам ей граблями по водонапорной башне.

И я дал. И дал не раз. Она вскочила и стала пытаться открыть калитку и даже просунула руку в щель. И тут я ударил ее граблями по руке. Тетка Маша взвыла и стала ругать меня нехорошими словами.

Ей удалось открыть вертушок и она бросилась за мной по бороздам. Но поймать меня было нелегко. Она была в одном конце огорода, а я уже выскочил на улицу прямо в руки моей защитницы.

– Беги, Толька, беги, – сказала она мне и подтолкнула в сторону дома дядьки Енаши.

Обиженная гостья преследовать меня не стала.

Сражение

Домик дядьки Енаши был настолько мал, что даже печка устьем выходила в коридор, чтобы не занимать место в доме. Трудно было понять, как в нем могла размещаться семья в одиннадцать человек.

Но этот дом обладал какой-то притягательной силой, что все, кто ни ехал, ни шел, старались заглянуть сюда на огонек. Да нас, прибылой ребятни, столько крутилось под ногами, что грузному дядьке Енаше было не повернуться.

– И едут, и идут, и лезут, и ползут, – не раз говаривал дядька Енаша безо всякого неудовольствия, встречая очередного гостя.

Я тоже, спасаясь от тетки Маши, заскочил в крохотный домик дядьки Енаши. Тетка Шура хлопотала с чугунами в коридоре. Часть ребятишек, самых маленьких, сидела на полатях, которые были сооружены над дверями, кто-то прилепился к столешнице швейной машинки, кто-то корпел над обеденным столом, делая уроки. Хозяин сидел на табуретке за швейной машинкой и что-то строчил.

– О, Толька, – оглядел он меня. Иди-ка, я с тебя мерку сниму. Портки тебе с карманами под ремень сошью. Все девки твои будут…

Я с радостью подставил себя под руки дядьки Енаши. Я был горд. Это будут первые мои штаны, сшитые по размеру.

– Любишь девок-то? – спрашивал дядька Енаша, обмеряя меня.

– Люблю, – отвечал я.

– Ну, в новых штанах и они тебя полюбят, только сопли, смотри, о штаны не вытирай! Да не женись рано, как я…

Я был мал и еще ничего не знал ни о дядьке Енаше, ни о своей бабушке, ни о своей родне: кто они, откуда, как появились здесь в Пречистом. И только повзрослев малость, из рассказов стариков, матери и отца стала складываться история моего рода.

А в тот день, радостный, я побежал домой. Правда, в душе моей еще оставалась тревога и досада после стычки с гостьей, вмешавшейся в нашу семейную жизнь. Поэтому я не сразу пошел домой, а завернул на луговину посмотреть новых подснежников.

И только я присел над золотой россыпью мать-и-мачехи, как тут кто-то большой и страшный закрыл надо мной солнце. Я услышал клекот и тут же был повержен на землю. Кто-то ударил меня в голову железным пальцем, кепка покатилась по лугу.

Я повернул голову и увидел, что был атакован нашим огненным петухом. Он отскочил от меня, разбежался, подпрыгнул, подлетел, норовя ударить меня шпорами в лицо. Я успел закрыться рукавом. Но встать уже не мог. Огромный петух легко справлялся с маленьким человеком, грозя распороть лицо, либо выклевать глаза.

Я закричал, но это не остановило петуха. Он вновь напал на меня. Мне хватило ума перевернуться и упасть лицом в землю, закрывшись руками. Но у меня оставался незащищенным затылок, в который ударял раз за разом своим железным клювом разбушевавшийся петух.

Не знаю, чем бы закончилось для меня это избиение, но тут я услыхал лай и ожесточенное рычание. Петух был отброшен.

И я почувствовал, что меня лижет, повизгивая в ухо, собака. Я поднял голову: это была Дамка! А от огорода уже бежали ко мне родители.

…Наутро куры наши все так же паслись на лужайке.

Но без петуха…

Старик с коровой

Эти строки были написаны лет сорок спустя, как мы покинули деревню, в которой я родился. Но была и другая деревня, которую покинула моя родня, дед, бабушка. Мать…

…Перед самой войной в тридцать девятом году мой прадед Дмитрий Сергеевич Синицин, делегат Первого Всероссийского съезда крестьян, покидал родину. Было ему в ту пору за семьдесят восемьдесят лет. В стоптанных сапогах, старом полушубке на плечах, с котомкою за спиною. В руках у него была веревка, на которой он вел корову ярославской породы тоже не молодую уже.

Брел он из деревни Наместово Междуреченского района Вологодской области в село Пречистое Ярославской области, куда уже перебралась вся молодежь большого синицинского рода.

Дмитрий Сергеевич был последним вынужденным переселенцем.

Первым из междуреченских пределов уехал мой дед Сергей Сергеевич Петухов, не согласный с колхозной политикой. В двадцатом году он высватал в Славянке мою будущую бабушку Марью Дмитриевну и привез ее в новый, пахнущий сосновой смолой дом в деревню Быково.

Ох, и хороша была деревня Быково. Небольшая, уютная. Она словно ожерельем опоясала своими посадками высокий холм, вокруг которого лежали разработанные крестьянами поля…

Матушка моя могла часами вспоминать эту привольную деревенскую жизнь. Она родилась в Быкове в двадцать седьмом году, а уж в тридцать пятом покинула ее.

– Мы же природные крестьяне, – говаривала она. – В июне начинают возить навоз в поля, оставленные на пары. И такой волнующий запах навоза стоит во всей округе, что сердце радуется: так пахнет будущий урожай хлеба. А вот согнали с земли…

К началу коллективизации у Сергея Сергеевича Петухова было уже пятеро детей, две коровы, ухоженные поля, пасека. Но одна корова утонула в трясине на болоте, где пасли неколхозный скот, а вторую, Краснуху, зарезали на нужды колхоза на деревенском пруду.

Моей матери не было и пяти лет, она видела, как резали и разделывали кормилицу Краснуху. И еще она запомнила, как хохотали мужики, бросив к ногам девчонки большое окровавленное краснухино сердце, и она, ухватив его, плача от горя, потащила домой.

А горе и призрак голода уже стояли у ворот нового соснового дома. Сергей Сергеевич первым покинул Междуречье, уехал в Пречистенский лесхоз за заработком, став пролетарием, делал дошники – большие деревянные кадушки для закваски капусты для растущего рабочего класса.

У Марии Дмитриевны в колхозе не стало жизни… И она, заколотив новый, звонкий как колокол дом, собрав в узлы имущество, наняла лошадь и отправилась с детьми на железнодорожную станцию вслед за мужем.

И когда увидел он на перроне в Пречистом эту ораву, заплакал:

– Машенька, куда же я вас дену? Я же ведь в конюшне живу.

Пять лет, пока строился дом, семья жила в конюшне.

Вслед за старшей Марией уехали из бывшей Авнежской волости остальные Синицины, основав на станции Пречистое целый синицинский край.

Осталась лишь ветвь Половинкиных-Синициных, двоюродники моей бабки, из которых самый известный, живший в Молочном фронтовик, ученый, доктор наук Павел Анатольевич Половинкин, его помнят все выпускники Молочной академии, слушавшие его лекции по политэкономии.

Оставил в тридцатых Междуречье пахарь, плотник и столяр дядька Петя с семьей, дядька Паша с семьей, тетка Дуня опять же с семьей, тетка Фиса с семьей… Поехали двоюродники, троюродники… Сколько их пошло от корня Ивана Синицина, жившего в конце XVIII века в Авнежской волости прапрапредка…

Последним поднялся младший синицинский отпрыск Геннадий Дмитриевич. Он был инвалидом с детства, одна нога отставала в росте. Когда-то сестра Дуня, водившаяся с мальцом, оставила его на холодном лужке и заигралась. Генашка застудил ногу, и она стала отставать в росте. Поэтому и выбрал он профессию портного, шил деревенскому населению штаны, пиджаки, платья, кепки-восьмиклинки, полушубки…

Жили они с Дмитрием Сергеевичем одним хозяйством в деревне Наместове. Жили бобылями без женского пригляда. И вот однажды пришла к ним в избу нищенка с девчушкой. Накормили их, напоили, в суму пирога положили.

– А пошто ты с собой Шурку-то таскаешь? – спрашивает Дмитрий Сергеевич.

– Сирота она, – отвечает нищенка, – самой не прокормиться. Вот и вожу за собой.

– Оставляй девку нам, – говорит Дмитрий Сергеевич. – Мы прокормим. По хозяйству станет помогать, щи научим варить, корову доить… Подрастет, так Генашке невестой станет.

Оставили девку, Геннадий докормил ее до зрелого возраста, да и женился на ней. Девятерых детей на свет произвели…

Геннадий в Междуречье дольше всех продержался, но и он затосковал по родне, собрался в дорогу, купил крохотный домишко на станции и перевез семью.

Остался один Дмитрий Сергеевич, еще не решившийся оторваться от земли…

Бабушка моя частенько вспоминала Дмитрия Сергеевича. Мне представляется он великим тружеником.

Он приходил домой с поля, когда все уже спали. Садился на порог и принимался снимать сапоги. Да так и засыпал в одном сапоге у дверей с головой на пороге. А утром его уже не было, уходил затемно в поле.

Еду ему носили ребятишки, перекусит на меже и опять за труды.

…Я знаю, что прадед Дмитрий, преодолев верную сотню километров с коровой на поводу, пришел в новый дом к Марии Дмитриевне, где и провел последние дни своей жизни.

А корова та спасла в войну уже мою мать и ее братьев, когда Сергей Сергеевич Петухов сгинул в пучине войны…

У бабки Анны

Мы идем с бабушкой в гости. Она берет с собой кулечек колотого сахару и два чайных приборчика. Идем к бабке Анне, дальней родственнице, переселившейся из Междуречья на станцию.

Бабка Анна недавно ездила в Москву в гости к сыну, дослужившегося там до майора. И теперь все ждали ее рассказов о столичной жизни.

– Я, Аннушка, – заговорила моя бабушка, едва переступив порог, – чайку попить к тебе со своим сахарком, да и со своим приборчиком.

Большой, начищенный до золотого сияния самовар уже фырчал на столе. А в вазах были сушки и сухари, от которых исходил запах пряностей и ванили.

Вокруг стола, покрытого скатертью, стояли витые стулья, которые почему-то называли венскими.

– Это сынок подарил, – похвастала стульями бабка Анна. – И скатерку он, и стол. Вишь, у стола какие резаные ноги… Дорогущий. Уж он мне и не сказывал, сколь это богатство стоит, чтобы не расстраивать меня. Не люблю я деньгами по ветру сорить. Сидели бы и на лавках добро…

Бабка Анна усадила нас за стол и принялась потчевать городскими разносолами: булками с маслом и колбасой, конфетами «Мишка на Севере», «Петушиные гребешки» и «Раковые шейки». Я попробовал все, а фантики от конфет аккуратно сложил и спрятал в карман. Тогда было модным среди детей копить фантики и хвастать друг перед другом, кто какие конфеты пробовал.

– Так вот, приехала я в Москву, Митревна, – рассказывала тем временем бабка Анна. – Коля меня встретил у поезда. В фуражке, при погонах. Взял балеточку мою, а кошелку с луком я ему не доверила. Там еще бутылка самогона была ему в подарок. Такая ядреная получилась, я ее на хрену настаивала.

И вот, милая, выходим на площадь, надо в автобус садиться. А народу – пропасть, и все лезут. Коля меня подталкивает в двери-то. Вежливый, то одной дамочке уступит, то второй. И остался на остановке. А я еду. Рука с кошелкой у меня на воле оказалась. Двери захлопнулись, руку прищемило, а кошелка на воле. Так и едем.

– Ой, – кричу, – товарищ шофер! Котомку-то потеряю. Там ведь самогонка у меня, лук не так жалко, сколь самогонку. Руку ослобони.

Все только хохочут. Наконец, остановились, двери распахнулись, я вывалилась на улицу.

– Как, думаю, мне Кольку-то своего разыскать?

И самой не пропасть?

Вижу, народ куда-то прямо толпой повалил. Кумекаю, куда все, туда и я. Пока головой крутила – убежали, я догонять кинулась, и тут кто-то свистит и меня за плечо хватает…

Милиционер, вижу, с палочкой. Свисток на губе.

– Чего, говорю, тебе, мил человек? Потерял чего? Скотина у тебя какая убежала? Свистишь тут…

Он в лице изменился: «С вас штраф три рубля за переход улицы на красный свет…»

Мне стало досадно:

– Ох, ты, говорю, прохвост ты этакий. Три рубля ему!

Что мало просишь? А вот этого не видал? Свернула я фигу и под нос ему сунула.

– А ты знаешь, как мне эти три рубля достались?

Он прямо побагровел. А тут и Коля подскочил, милиционер ему честь отдал.

– Что произошло? – спрашивает Коля.

– Да вот бабушка неправильно дорогу перешла да еще и выражается.

Коля руку в карман, достает три рубля.

– Я за нее уплачу штраф.

Я ему кричу:

– Коляй! Не смей.

– Успокойся, мама, все по закону…

Отдал он этому проглоту трешницу, а я вперед ногу выставила и говорю:

– Вот, ты народ грабишь, а на катаники не заработал. В худых ботинках на морозе щеголяешь. А я, старуха, и то в катаниках с колошами хожу…

Тут Коля какую-то машину с шашечками остановил, сунул меня в нее и сам залез.

– Нет, говорит, мама, с тобой по городу опасно ходить.

Бабка Анна прервалась и принялась отхлебывать из блюдца чай.

– Как хоть живут столичные? – спросила бабушка Маша.

– А глаза бы мои не видели, вот как! – отвечала резко бабка Анна. – Сядут за стол. Чего только нет на столе! И колбаса, и масло сливочное. Икра рыбья! Пейсят рублей банка. Всего этого накладут на батон и сладким чаем припивают.

Нажрутся, и сразу же в туалет бегут. Это как? Один перевод денег получается. Уж если я масла съела, так я три дня в нужник не пойду, чтобы оно все у меня в нутре рассосалось.

…И они долго еще обсуждали и осуждали городскую жизнь. Я уже наелся и напился. Мне стало скучно. Я крутился на венском стуле, как на углях. И теперь уже не знаю, как это получилось, но моя голова попала в спинку стула, туда, где переплетались деревянные кружева. Я попытался вытащить голову обратно, но не смог. Не давали то уши, то нос. Сначала я сидел смирно, как пойманная мышь в мышеловке, надеясь освободиться каким-то чудом. Но чуда не получалось.

И тут бабка Анна углядела мои странные телодвижения, которые я делал, пытаясь освободиться из ловушки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.