Айза Блэк
Невеста палача

Глава 1

Смотрю в дуло пистолета. Маленькое черное отверстие, несущее мгновенную смерть. Ощущаю первый в жизни прилив возбуждения. Между ног стало мокро и горячо. Дыхание прерывистое. Страх сейчас вторичен. Его затмевает сладкая ломота в теле. Похоть побеждает ужас. Если бы меня сейчас спросили о последнем желании ответ однозначный – отдаться неизвестному киллеру с опасной игрушкой в руке.

Я лежу на асфальте. Короткое черное платье бесстыдно задралось. В метре от меня – распластанное тело жениха. Остекленевшие глаза смотрят в мою сторону, из простреленной головы течет кровь. Пустынная трасса. Начался дождь.

Мне нравится запах пороха. Дурею, чувствую, как пробуждаюсь. Рождаюсь заново. Словно до этого момента и не жила вовсе.

– Чего лыбишься, сука? – вздрагиваю от его голоса, хриплый, обволакивающий, бархатный и опасный.

Поднимаю голову. Он огромен, как гора. Такого и с места не сдвинешь. Лицо – гранит. Волевые губы с четким контуром, полноватые. В глазах отражается свет фар от нашей машины. Кажется, в огне плавится металл. Завораживающее зрелище. Он пугает и манит. Нет, убийца далеко не красавец. Но увидев раз, его уже не забыть. Он как клеймо останется в памяти. Будет приходить ночами, будоражить сознание.

Дура! Идиотка! О чем я думаю?! В последние минуты своей жизни. В моем затуманенном похотливыми фантазиями мозгу возникает спасительная мысль. Игорь же вызвал подмогу, когда машина заглохла на трассе! Надо потянуть время. Меня спасут. Нет. Исход будет другим – убийца перестреляет всех. В моих глазах, он как робот, непобедимая гора железа.

– Ты меня убьешь? – перевожу взгляд на пистолет. Красивые у него руки, большие, ухоженные, с сеткой бугристых вен. Он по-особенному сжимает смертоносную игрушку, властно, чуть небрежно. Интересно, ощутить его ладони на коже. От одной этой мысли снова бросает в жар. Да что со мной происходит?!

Надо очнуться! Я в каком-то гипнотическом трансе. Наверное, на меня так стресс действует и запах смерти. Ведь все люди на него по-разному реагируют.

– Непременно, – металл в глазах раскаляется до предела, он уже сжигает меня живьем. Кожа горит, даже его взгляд несет смерть и похоть.

Рассматривает меня как вещь. Задерживает взгляд на черных кружевных трусиках и чулках. Прячет оружие за пояс, подходит ко мне.

– Так давай, заканчивай! – пытаюсь держаться храбро. А выглядит жалко – промокшая курица в луже.

– Закончу, – кривая, насмешливая улыбка на каменном лице. Первая эмоция. – Позже…

Хватает меня как мешок с картошкой, перебрасывает через плечо. Болтаюсь на его плече, вниз головой, сверкаю бесстыдно задом. Смотрю на тело Игоря. Столько крови. А я содрогаюсь от прикосновения руки палача к своей ноге. Обжигающий удар тока проходит волной по телу. Между ног разрастается ноющая боль.

Я тронулась умом. Он разорвет меня. Уничтожит. И помру я от пыток. Так что участь Игоря мне еще райской покажется.

– Псих! Отпусти меня! – бью кулаками ему в спину. Поднимаю голову, смотрю на трассу. Подмоги не видно. Мне не спастись.

А темная извращенная частичка моего сознания этому рада. Палач пахнет металлом, мускусом и порохом. Возбуждающе. Не могу надышаться, как пропащая наркоманка.

Не успеваю опомниться, как убийца заталкивает меня в багажник.

– Ты что творишь?! – кричу в ужасе. Ноль реакции. Захлопывает крышку. Чернота. Я в гробу. Темнота давит. И только сейчас меня накрывает леденящий ужас. Стучу по металлу, ору. Пахнет бензином. Тошнотворный запах. Кружится голова. Не хватает кислорода. Все конец.

Слышу, как он заводит машину. Мы едем в неизвестном направлении. Меня ждут пытки и смерть. Ударяюсь головой о дно багажника. Как же страшно. Мне кажется – я похоронена заживо.

– Пожалуйста, выпусти. Прошууу! – кому я это кричу? Палач не слышит. Ему плевать.

Через какое-то время замираю. Не шевелюсь. Беззвучно рыдаю. Как жалко себя. Завидую Игорю. Для него все закончилось быстро. В багажнике наконец-то протрезвела от дурмана.

Осознаю реальность. Я в руках у палача, безжалостного незнакомого психа. За что? Почему? Пусть это прекратиться скорее! Неизвестность – медленный убийца.

Постепенно все мои мысли вытесняет запах бензина, едкий, удушающий. Кажется, эта вонь доделает работу за убийцу. Я в газовой камере. Сознание покидает меня.

Неожиданно в легкие врывается порыв свежего воздуха. Первая пытка окончена. Сколько их еще будет?

Даже не слышала, когда машина остановилась. Глаза все еще затуманены. Я судорожно глотаю воздух. А палач снова перекидывает меня через плечо и куда-то несет. Вижу только асфальт. Нахожусь в полуобморочном состоянии. Тошнота подкатывает к горлу.

Заносит меня в помещение. Спускается по лестнице вниз. Почти ничего не видно, темнота. Даже свет не включил. Тошнота становится невыносимой, голова кружится, в носу все еще стоит запах бензина.

Резко опускает меня на пол. Пошатываюсь. Изо всех сил стараюсь удержаться на ногах. Загорается приглушенный свет. Ярко-розовый цвет бьет по глазам. Прищурившись, осматриваюсь по сторонам.

Маленькая комнатка. Металлическая обшарпанная кровать, замызганный матрас. Большой стол довоенных времен, такая же тумбочка. Два стула. Окон нет. Облупившаяся розовая краска добивает больше всего. Тюрьма.

Перевожу взгляд на палача. Он стоит, ухмыляясь, внимательно наблюдает за моей реакцией.

– Где я? – голос охрип, сел, во рту пересохло.

Не отвечает. Хватает меня за руку и оттаскивает к матрасу. Бросает как тряпку. Меня тошнит, сердце колотится так, что сейчас пробьет грудную клетку. А рука горит в месте его прикосновения. По телу пробегает дрожь… это не страх. Он пробуждает во мне что-то темное, неподконтрольное. До одури хочу нырнуть в этот мрак. Прикоснуться к запретным удовольствиям, о которых я ранее и понятия не имела.

Он наклоняется, хватает меня за лодыжку. Раздается щелчок. Горячие пальцы заменяет холод металла. Палач приковал меня цепью. Шок. Ступор. Слова из себя выдавить не могу. Вдыхаю, а кислород не попадает в легкие.

Убийца поднимается и идет к двери. На выходе оглядывается, в глазах дьявольский блеск, на губах довольная ухмылка.

– Добро пожаловать в новые апартаменты, Елизавета Петровна, – издает издевательский смешок.

– Откуда ты… – мои слова ударяются о закрытую дверь. Щелчок замка. Капкан захлопнулся.

Мда, в итоге я сменила золотую клетку на ржавую. Поменялся тюремщик. Новый палач определенно знает кто я. Только чего он хочет? Что меня ждет? Мне холодно. Страшно. Розовые стены уже начинают сводить с ума.

Глава 2

Четыре года спустя…

Обычный звонок мобильника раскалывает тишину. Кровь застывает в жилах. Неизвестный номер. Сердце подпрыгивает к горлу. Страх ядовитой волной пробегает по коже. Мелодия мобильника предвещает беду. Нутром чувствую. Дрожащей рукой принимаю вызов. Борюсь с искушением запустить телефон в стену. Я еще под защитой блаженного неведения. Нет! Ничего не хочу знать! Судорожно облизываю пересохшие губы и как ворона каркаю:

– Да…

– Савельева Елизавета Петровна? – раздается радостный мужской голос, а для меня он звучит похоронным маршем.

– Да…

– Это сержант Демьянов, – уже за столько лет вроде бы привыкла к постоянным звонкам полиции. Сколько их было, званий, имен, не вспомнить. Но отчетливо осознаю – этот звонок особенный.

– Слушаю вас! – бросаю раздраженно. Чего он медлит? Пусть рубит наотмашь, сразу, без подготовки.

– У меня для вас радостная новость! – снова замолкает. А я от его слов уже выть хочу.

– Ну! – невежливо тороплю сержанта.

– Орлов убит, – два слова метко попадают в сердце. Разрывают его в клочья.

– Нет! – кричу в трубку. Мозг взрывается. Перед глазами чернота. – Нет! – повторяю как заведенная.

– Да, да! – радостно продолжает вещать молодой голос сержанта. – Информация подтвержденная. Ошибка исключена. Сегодня утром…. – он продолжает что-то говорить. Не слышу. Не хочу слышать. Не могу!

Со злостью отключаю вызов. Швыряю с отвращением мобильник в сторону.

Нет! Не мог ублюдок сдохнуть! Не имел права! Никогда не смогу это принять. Боль обжигает, поражает все клетки тела. Подводит к грани отчаяния.

Подползаю к столу с ноутбуком. Включаю. Время пока он загружается, кажется бесконечно долгим. Даже бесчувственное железо издевается надо мной.

Пытаюсь вбить запрос в поисковую строку. Руки дрожат. Глаза не видят. Получается с третьего раза. Сразу высвечивается репортаж. Не буду смотреть! И запускаю видео.

«Сегодня полиции удалось остановить череду кровавых преступлений. В результате преследования в своей машине был взорван небезызвестный Руслан Орлов. Камерам удалось запечатлеть погоню и непосредственно сам взрыв…»

Дальше идут кадры. Выстрелы. Погоня. Яркая вспышка и машина разлетается. И я распадаюсь на частицы вместе с ней. Цепляюсь руками за экран. Все расплывается. Не могу смотреть. Не могу дышать. Агония. Лихорадка. Безумство сокрушает, выворачивает наизнанку.

Представляю, как безжалостный огонь разрывает его тело. Как стирает с лица земли. Оставляя прах. Мычу. Мотаю головой. Нет!

А голос продолжает вещать:

«Печальная известность пришла к наемному убийце, когда он похитил и более полугода удерживал в заложницах Савельеву Елизавету Петровну. В народе получившую прозвище «Невеста Палача». Полиции чудом удалось спасти девушку, подвергшуюся немыслимым истязаниям…».

На экране появляется мое фото в белом окровавленном сарафане и венком красных маков на голове. Тот день навсегда останется в памяти. Его не стереть. Не забыть. Ничем не смыть. Я каждый день переживаю его снова и снова. Во сне. Наяву. Воспоминания настолько яркие, что порой они затмевают реальность.

Тот день подарил мне чудо и искалечил душу. Он нанес такой удар, от которого я до сих пор не могу оправиться. Никогда не смогу. Но я всегда буду вспоминать тот день с благодарностью. Такова жизнь, она что-то отбирает у нас, а взамен вознаграждает за страдания.

Закадровый голос несет очередную ложь. СМИ врут. В угоду себе. Рейтингам. Народ хавает они и вещают в угоду толпе. А правда? Никому она не нужна. Люди уже какой год смакуют кровавые подробности, добавляют от себя новую ложь и свои придумки. Так мифы и разрастаются.

Мне казалось, я уже привыкла к этому. Но я не готова к неожиданному удару, взорвавшему мое сознание. Все что угодно, только не такой конец.

Смотрю на свое запястье. Тонкий шрам. Буква «Р». Моя память до конца жизни. Помню боль, когда его выжигала. Полет сладко-адского безумия. Сейчас воспоминания дурманят. Смягчают боль. Притупляют восприятие.

Не верю! Не мог он уйти! Слишком просто! Не в его стиле!

Со злостью захлопываю ноутбук. Как раз на том моменте, когда стали перечислять список преступлений Орлова. Даже в закадровом голосе столько жуткого удовлетворения. Они еще долго не замолкнут. Еще припишут Руслану не хилый список злодеяний. Висяки списывать сейчас станет еще удобней.

Ползу к мобильнику. Экран треснул. Но работает. Перезваниваю сержанту.

– Где тело? – голос звучит ровно. Удивительно.

– У нас в морге.

– Я хочу его видеть!

– Елизавета Петровна, – сержантик обескуражен, – Там мало что осталось… вы понимаете. После всего пережитого не стоит. Такой стресс для вас. Но уверяю, это Орлов, мы пальчики пробили. Не переживайте, – голос становится радостным, приторно-слащавым. Боль усиливается, виски пульсируют. – Ваш кошмар закончился.

Э нет, дурачок, он только начинается.

– Я хочу видеть тело! – говорю и сама не представляю, как пройду через эту пытку.

Нет Орлов. Ты не имел права сдыхать, вот так! Только от моей руки! Только когда я лично надавлю на курок и вышибу тебе мозги! Я должна убедиться. Должна проверить!

– Если вам это необходимо… – он мнется.

– Скоро буду, – отключаю вызов.

С трудом натягиваю на себя спортивный костюм. Долго в штанину не могу попасть. За руль мне сейчас нельзя. Руки дрожат похлеще, чем у алкаша. Вызываю такси. Ехать недалеко, но дорога кажется бесконечно долгой. Страшно. До черноты в глазах. До боли в сердце. До судорог в теле. А если, правда, его больше нет? Нет. Об этом я не думаю. Не могу. В мозгу стоит блок. Он обязан ходить по земле. Должен дышать. Смерть возможна только от моей руки, при моем участии. Тогда и у меня есть шанс на жизнь. А мне умирать нельзя. Не имею права сходить с ума.

Подъезжая, набираю сержанта. Он встречает меня лично. Рыжий веснушчатый парниша, лет двадцати пяти, со смешно оттопыренными ушами. Мне ведь столько же, а чувствую себя рядом с ним старухой. Жизнь оставляет на нас отпечаток. Учит. Испытывает. Закаляет. Возраст значения не имеет.

Он что-то тараторит. Расхваливает доблесть и находчивость коллег. Смотрит на меня сочувственно. К этим взглядам я привыкла. Любопытство с долей злорадства. Наигранное сочувствие. Никому ведь и дела нет до моих переживаний. Всем бы только кости перемыть. Смаковать грязные подробности. Прошла не один раз. Пережила. Привыкла.

Ведет меня в морг. Забываю дышать. Превращаюсь в один сплошной нерв, натянутый как струна. Хочу развернуться и убежать. Продолжаю идти за сержантом и еще каким-то присоединившимся к нам полицейским.

У морга нас встречает патологоанатом. Что-то говорит. Спрашивает. Не помню. Отвечаю на автомате. Я уже там рядом с телом. Несколько секунд отделяют от правды.

– Подумайте еще раз. Вы же понимаете взрыв… – врач тщательно подбирает слова. – Это уже не труп в привычном для вас понимании.

– Показывайте! – они все же делают еще одну попытку меня отговорить.

Идиоты. Что мне до трупов. Если страшнее его смерти удар сложно себе вообразить.

Меня подводят к чему-то завернутому простыней. Безликая горка. Сложно даже представить – это когда-то было человеком. Только вопрос кем?

Патологоанатом приоткрывает простынку. Впиваюсь взглядом в разорванные части тела. Головы нет. Или я ее не вижу. Многое не различить. Кровавая ужасающая мозаика. Смотрю на уцелевшую кисть руки, почти не тронутую огнем.

Орлов – ты подонок. Сдерживаю улыбку радости. Но вздох облегчения все же вырывается наружу. Я узнаю его из миллиона. Из сотен тысяч. Меня не обмануть. Мужики расценивают мою реакцию по-своему:

– Мы провели ряд экспертиз. Сняли отпечатки пальцем. Ошибка исключена. Так что, Елизавета Петровна, можете жить спокойно.

Я лучше любой экспертизы. Его тело мне никогда не забыть. Ни с кем не спутать. Я изучила каждый миллиметр. Каждый изгиб. Каждый шрам. Досконально с особым пристрастием. Его запах учую как собака.

Как можно быстрее сваливаю. Мне тут больше делать нечего.

– Я еще позвоню вам, чтобы уладить формальности, – говорит мне вслед сержантик. Киваю. Не оборачиваясь. Я вновь могу дышать.

Нет. Его смерть я бы почувствовала раньше звонка. Где бы он ни был. Я всегда буду ощущать стук его сердца. Все нервы. Позволила панике овладеть собой. Повелась.

Прислоняюсь к забору. Закуриваю. Руки все еще дрожат. Давно я не испытывала такой встряски. Что сие представление значит для меня? Пока мыслей нет. Но они появятся. Только немного приду в себя.

Домой возвращаюсь пешком. Медленно. Неторопливо. Нужно хоть немного привести нервы в порядок. За эти несколько часов я стала старше еще на пару лет.

Поворачиваю ключ в замке, переступаю порог. Ко мне с радостными воплями летит маленькое чудо.

– Мама! Мамочка пришла! – поднимаю малышку на руки, утыкаюсь носом в каштановые волосики. Все плотину прорывает. Рыдаю навзрыд.

– Елизавета Петровна, а я вам звонила. Вы трубку не брали, – в прихожей появляется няня. – Мы только недавно вернулись. Мая уже поела. Вела себя отлично.

– В полиции была, – бросаю растерянно, продолжая прижимать родную кровинушку. – Ты ж моя умничка, – расцеловываю свое сокровище в пухлые щечки.

– Да, я слышала о… – она осекается. – Но все, теперь можно забыть! – пытается подбодрить.

– А мне папа смотри, что подарил! – кроха лепечет восторженно. Ставлю ее на пол. Она убегает в комнату и возвращается с огромным плюшевым дельфином. – Смотри!

– Красивый, – горько усмехаюсь.

Ох, не того, ты доча папой называешь. Не того.

– Ой, тут курьер недавно приходил. Оставил для вас, – Анна протягивает мне желтый большой конверт.

В глазах темнеет. Возвращается дрожь. На негнущихся ногах плетусь к себе в комнату. Закрываю дверь. Нетерпеливо разрываю бумагу. Документы. Когда-то они были для меня важны. На пол падает маленький клочок бумаги. А сейчас наибольшая ценность в этих двух строчках, написанных размашистым почерком.

«… и царство в придачу…

желание исполнено…»

Подношу бумагу к лицу. Едва уловимый запах металла, мускуса и пороха. Как же давно я его не вдыхала. Не могу надышаться. Мне мало.

Подонок! Как можно быть таким придурком?! Неужели он реально думает, мне нужно царство? Неужели не понимает?! Сволочь! Мразь!

Ну что ж Орлов. Теперь ты мертв для всех. Только не для меня. Мой палач теперь я иду по твоему следу. И я найду тебя. Непременно найду. И выдру из твоей глотки ответы. Ты мне расскажешь все! Выбора у тебя не будет!

Глава 3

Прошлое…

Сколько он меня тут продержит, перед тем как убить? Пощады ждать глупо. Я свидетель его преступления. Видела его лицо. Нет. Я не надеюсь на чудо.

Огляделась по сторонам. Вот оно мое последнее пристанище. Жизнь оборвется, и никто даже не загрустит. Наоборот, вздохнут с облегчением.

Игорь. Мысли вернулись к жениху. Если можно назвать так человека, которого почти не знаю. Он не сделал мне ничего плохого. Как и хорошего. Он был для меня никем. Нет сожалений о его преждевременной смерти. Ничего нет. Беспросветный мрак.

Но его будут оплакивать. Втайне жалея, что не я оказалась на его месте. Игоря любили многие. Насколько мне известно. А я даже не могу сказать, каким он был человеком. Да и чего лукавить, пофиг мне. Нет у меня души и сердца, осталась только пустая оболочка, пропитанная ненавистью. И нечего удивляться, что смерть пришла за мной. Я давно сдалась. Опустила руки. И лишь бесцельно топчу эту землю. Покорившись своей участи.

Сегодня мы ехали на вечеринку в честь нашей помолвки. И теперь я сижу тут в дурацком платье, порванных чулках, босая. Туфли потерялись где-то по дороге. В ушах и на шее бриллианты, огромный камень сверкает и на безымянном пальце – трагикомично. Подарки Игоря. Дорогие и бездушные.

Гипнотизирую дверь. Когда палач придет за мной? Ожидание смерти, неизвестность куда хуже мгновенного избавления.

Со злостью снимаю с себя украшения и запускаю ими об стену. Становится легче.

По ощущениям прошло не так много времени. Часа два, может быть немного больше. Дверь тюрьмы открылась. Палач возникает на пороге. С голым торсом, в одних шортах. Бесстыдно его рассматриваю. Он смуглый. Много шрамов в районе ребер. Рваные, кривые, они испещряют его тело как сетка. Таят в себе боль. Они притягивают меня. Глаз не могу отвести. Хочется прикоснуться к ним. Погладить. Вначале подушечками пальцев, потом языком.

Опускаю взгляд ниже. Стройные накачанные ноги. Он вносит в комнату два ведра одно пустое, другое с водой. Наблюдаю за игрой мышц на его теле. Они перекатываются, как сталь под бархатной оболочкой. Почему-то уверена его кожа очень гладкая на ощупь. Хочу проверить.

Он ставит ведра у противоположной от кровати стены.

– Трон подан, ваше величество, – в глазах издевка, неприкрытая, злорадная.

Только сейчас до меня доходит, зачем пустое ведро.

– Ты издеваешься? Я не буду вот так! – краска заливает щеки.

– Припрет, будешь, – издает жесткий смешок, – Куда ты денешься.

– Неужели сложно провести меня в туалет? – к такому унижению я не готова.

– Что еще желает ваше величество? – насмехается. Подходит ближе, скрещивает руки на груди, сверлит меня своими металлическими глазищами. Какие они у него большие, ресницы черные, длинные. Жидкое олово растекается в зрачках. А взгляд понять невозможно, там бездна. Она затягивает. Смотрю зачарованно. Невольно облизываю губы.

– Одеяло, подушку, во что-то переодеться, принять душ, всего лишь вещи первой необходимости, – лепечу дрогнувшим голосом. Его близость обескураживает. Я не понимаю свою реакцию. Совсем себя не узнаю.

– Получишь то, что я посчитаю нужным, – берет меня большим и указательным пальцами за подбородок. Пальцы расплавляют кожу. – А что нить выкинешь, будет больно. Охренеть, как больно, ваше величество.

– Прекрати меня так называть! – упираюсь ему в плечи, пытаясь оттолкнуть. Но это все равно, что пытаться сдвинуть скалу с места.

– А то что? – рука обвивается вокруг моей талии. Палач прижимает меня к себе, через платье ощущаю жар вулкана. Мое тело вплавляется в рельефные металлические мышцы. Его сила дурманит. Аромат кожи сводит с ума.

Я ведь осознаю – он убьет меня. Но я не боюсь палача. Боюсь себя. Своей реакции. Странных мыслей. Дикое желание уничтожает последние рациональные крохи сознания. Снова ноющая боль между ног. Как хочется, чтобы он унял ее. А ведь я впервые нахожусь так близко к мужчине. Скорее всего – это просто физиология. Хватаюсь за эту мысль обеими руками, чтобы хоть таким образом оправдать свое безумство.

– Просто Лиза, – тихо шепчу ему в грудь. Палач выше меня намного. В его руках я как кукла. Сломать – мгновенное дело. – А как тебя зовут?

Тянет меня за волосы, вынуждая поднять голову. Обдает жарким дыханием, табак и мускус. Его губы вблизи кажутся идеальными, жесткие и в то же время чувственные слегка припухшие. На щеках пробивается темная щетина. Хочу провести подушечками пальцев по колючим волоскам. Хочу исследовать его. Откуда эти мысли?

Он всматривается в мое лицо долго, словно хочет запомнить каждую черточку. На лице ни одной эмоции. Только глаза темнеют. В его паху ощущаю твердость. Меня должно было это испугать. А появилось желание придвинуться ближе.

Мне сейчас хорошо. Вот так стоять прижатой к его телу. Соски превратились в тугие комочки. Болят. Пульсируют. Тянутся к нему, как бутоны к солнцу.

Он разрывает контакт. Швыряет меня на кровать. Не говоря ни слова, направляется к выходу. А мне становится холодно. Тело жаждет его жара. Так хочу, чтобы окутал, согрел.

Палач через минуту появляется снова. Ставит на стол тарелку с кашей и стакан с чаем.

– Ешь, – бросает тихо.

Дверь закрывается. Я снова одно в своей новой тюрьме. Ведь я должна его ненавидеть. Презирать. Так правильно. Так логично. Но ничего этого нет. Скорее все я уже истратила свою ненависть. Всю до капли.

Еще долго я не могу отойти от его прикосновений. Близость палача пробуждает нечто новое во мне не раскрытое. Тут в этой клетке, на короткие мгновения я ощутила себя живой.

Хоть ненадолго можно забыть про роль забитой, запуганной марионетки. Нет, это все самообман. Ведь и для палача я лишь игрушка. И очень скоро он без сожалений спустит курок.

И все же голод дал о себе знать. Обычные человеческие потребности. Подхожу к столу. Каша жуткого вида. А вот на вкус оказывается очень вкусно. Это самая обалденная вещь, что я когда-либо ела. За несколько минут тарелка пуста. Выпиваю остывший чай. Кривлюсь, вздыхаю, но все же приходится воспользоваться ведром. Умываюсь. И скрутившись калачиком ложусь на свою замызганную постель.

Уже проваливаясь в сон, мелькает мысль, что лицо его я вижу не в первый раз. Где-то на задворках памяти всплывают обрывки воспоминаний. Кадры как в тумане. Не могу за них ухватиться и вытянуть на поверхность. Нет, мы точно незнакомы. Личную встречу с ним я бы не забыла. Этот хриплый голос я слышала впервые. Тогда что? Где ранее передо мной мелькало его лицо? Или это просто бред моего измученного сознания?

Глава 4

Это был не сон. Провал в прошлое. Я уже и забыла, когда последний раз спала без сновидений. Это было в другой жизни. Когда я еще умела радостно смеяться.

Засыпая, всегда переносилась в прошлое. Раз за разом переживая знакомство с новой реальностью. Когда закончилось детство, и я познала другую сторону мира. Познакомилась с людской жесткостью и подлостью.

Сейчас я все видела особенно ярко. Я снова была подростком. Мой дом, который я так любила, сейчас казался мне пристанищем, где оживают кошмары.

– Заходи, смелее, – Борис толкает меня в спину.

– Не хочу, – всхлипываю, мне страшно. И ведь некуда бежать, не у кого просить защиты. Больше не у кого. Я одна. В этом огромном и ставшем в один миг чужом мире.

– Следующий раз будешь думать, что ляпать журналистам! – Борис веселится, ему так смешно, что он сгибается пополам. И ржет… ржет. Гадко. Противно.

– Я только рассказала о своих подозрениях, – пытаюсь оправдываться. Только зачем?

– Вот тебе текст. Выучи наизусть. Чтоб от зубов отскакивало. И чтоб другого я от тебя не слышал, – бросает мне в лицо несколько напечатанных листов. – А пока посиди в комнате для размышлений. Завтра проверю, как выучила свой главный урок, – снова ржет. Ему нравятся мои слезы. Мой страх. Он меня ненавидит. Всегда ненавидел. Только сейчас он это делает в открытую. Не скрывая. Уже можно.

В комнате голые белые стены. Посередине стоит кровать. Еще дверь, ведущая в ванную комнату. Все. Больше ничего. Подхожу к кровати. Она застелена цветастой простынею, вся в мелких буграх. Приподнимаю за краешек тряпку и не верю своим глазам. Вместо матраса – горох.

– Это что шутка такая? – другое в голове не укладывается. Я еще не отпустила свою сказку. Еще верю в человеческую доброту, порядочность.

– Это ложе для папиной дочи, – хлопает себя по колену, его распирает от смеха, – Ты же принцесса на горошине, вот и спи на горохе. А проигнорируешь мой подарок, вообще света белого не увидишь.

– Лизонька, девочка моя, – ко мне подходит Ангелина. Садится около меня на корточки, – Борис просто хочет наладить отношения. Ему сейчас нелегко. Просто немного понимания. Мы теперь одна семья, ты наша дочь. Сейчас к нам повышенное внимание прессы, любое твое неосторожное слово могут перекрутить. Просто выучи текст и вернешься в свою комнату. Ты же умница, – гладит меня по плечу и улыбается, открыто, добродушно.

– Я не хочу тут спать! Я все выучу! – ищу спасения у нее. Может она сможет повлиять на Бориса.

– Сегодня придется. Извини, – разводит руками в стороны. Корчит грустную мину.

Они выходят, обнявшись, и запирают дверь на ключ. Ночью я лежу на постели, читаю листки Бориса. Плачу. И вовсе не потому, что горох врезался мне в тело. От лжи в каждом слове. Оттого что мне надо будет это озвучить. Предать. Боль физическая, была ничтожно малой. По сравнению с той, что разрывала сердце.

Я могла встать и лечь на пол. Но уже тогда во мне поселился страх. Животный ужас. И какое-то немыслимое, сумасшедшее послушание. Я покорилась. Меня сломали. Не сразу. Но планомерно. День за днем из меня лепили марионетку. У них получилось.

Я продолжала лежать на горохе. Зная, что он узнает, если ослушаюсь. Я боялась. Прекрасно понимая – меня некому защитить. Некому спасти. Страх взял под контроль мою жизнь. Полностью пропитал меня, подчинил, украл волю.

На следующий день, сидя в своей розовой комнате, на мягкой постели в окружении подушек, я презирала себя. Потому как с приветливой улыбчивой маской на лице, я нахваливала журналистам Бориса.

Та красивая комната, так и осталась для прессы, для камер. Большую часть времени я проводила в другой. Закрытой от всеобщих глаз. Там, где как выражался Борис, я должна обдумать свое поведение.

Нет. Он никогда ко мне и пальцем не притронулся. Не бил. Не кричал. Он ломал меня изысканно, изощренно. Иногда кормил, как на убой, заказывая повару мои любимые блюда. А потом не давал воды.

А порой, закрывал в комнате и включал запись капающей воды. В принципе записи всегда менялись, это могла быть надоедливая громкая музыка или звук жужжащей пилы.

На людях мы были идеальной семьей. Я научилась притворяться. Улыбаться на публике Борису. Меня одевали как куклу в самые красивые платья. Обвешивали драгоценностями. Интернет был завален репортажами и статьями о добром сердце Бориса и его очаровательной супруге Ангелине. И никто даже понятия не имел, что творилось за закрытыми дверьми. Для общества я действительно была золотой девочкой, которой сказочно повезло в жизни.

Человек ко всему привыкает. И я привыкла. Врать. Улыбаться. Позировать для репортеров. Я отыгрывала свою роль на все сто. И пусть последние года два, моя жизнь была относительно спокойной. Меня больше не запирали.

Кошмары не проходили. Они появлялись, как только я видела Бориса. Приходили с наступлением темноты. Каждую ночь, прошлое оживало, заставляя меня возвращаться в ту комнату. Я как белка в колесе бегала по своим кошмарам, без шанса выбраться. Без шанса забыть.

Ночной ад прекратил палач. Во сне ощутила, как сильные руки вытаскивают меня из комнаты. На воздух. На свет. Ощущение свободы. Кратковременное. Пока не распахнула глаза, и не осознала – я все еще в клетке. Другой. А по сути такой же.

– Чего ревешь? – наклонился ко мне, смотрит изучающее. От него исходит жар, хочется закутаться, спрятаться, согреться. – По своему Игорьку убиваешься?

Провела рукой по щеке, смотрю на черный мокрый след. Слезы вперемешку с тушью, которую мне вчера до конца не удалось смыть водой.

Хочу крикнуть: «Убей мои кошмары! Защити! Обними!». Молчу. Надо собраться. Взять себя в руки. Я еще слаба после сна. Так всегда. Глупо искать защиты у палача.

– Я задал вопрос? Чего молчишь? – соображаю с трудом. Какой вопрос он задал? В глазах закипает металл, он дышит тяжело, губы плотно сжаты. Ощущаю, как его ярость пробегается по моей коже, словно ожоги оставляет.

Он зарычал, отпрянул от меня. Схватил кружку от чая, зачерпнул воды и плеснул мне в лицо.

– Очнись! Больше нет твоего Игорька, – встал напротив меня, ноздри раздуваются, губы плотно сжаты, глаза, кажется, сейчас прожгут во мне дыру.

Холодная вода стекает по волосам и лицу. Это помогло. Я проснулась. Прошлое убежало вглубь сердца. Вот он мой новый кошмар. Даже не пытаюсь смахнуть воду с лица. Не могу отвести взгляд. Сегодня палач снова с голым торсом и в голубых джинсах с рваными коленками. Так и не побрился, щетина стала еще заметней. А ему идет.

– Зачем ты убил Игоря? – сказала не подумав. Чтобы заполнить давящую паузу. Он вмиг побагровел, нутром почувствовала, как сатанеет.

Подлетает ко мне, пальцы сжимаются вокруг горла. Рывком поднимает меня на ноги, так что перед глазами расплываются черные круги. Придавливает к стенке. Ослабляет хватку, но руку не убирает.

Трудно дышать. Воздух с трудом пробирается в легкие. Он пропитан его запахам. Дышу палачом. Задыхаюсь. Страх смешивается с ноющей болью между ног. Пугающее сочетание, и оно чертовски приятно щекочет нервы.

– Слизняк заплатил по счетам, – говорит пугающе спокойно, словно молотком каждое слов в меня вбивает. – Не переживай, скоро составишь ему компанию, – скалится.

– И ты решил взять с него долг такой ценой? – говорю еле слышно, язык заплетается. Продолжаю дышать им. Голова кружится. То ли от нехватки кислорода, то ли от близости его тела.

– Именно, – убирает руку с моего горла, – Ты должна отработать право на жизнь. Приступай! – взгляд палача приковывает сильнее, чем цепь на моей лодыжке.

Вижу в его глазах насмешку, презрение. Я для него мусор, вещь, игрушка для развлечений. Это злит. Почему-то ранит. Не хочу так. Это неправильно. Так не должно быть!

– Отойди! – пытаюсь оттолкнуть, упираясь руками в мощную мускулистую грудь. Несмотря на бушующую во мне ярость, отмечаю гладкость и упругость его кожи. Мне нравится ощущать под своими ладонями игру мышц.

– Запомни, – наклоняется ко мне, опаляя горячим дыханием, – Ты дышишь, пока пробуждаешь мой интерес.

– А что потом? – вонзаю ногти в его кожу, – Убьешь меня? Как прикончил моего жениха? – ему не больно. Я лишь распаляю зверя.

Мое сопротивление как комариный укус. Даже с места его не сдвинуть. Захочет убить, свернет шею двумя пальцами, даже пискнуть не успею.

– Постарайся, прояви фантазию, – порочная ухмылка появляется на идеально очерченных губах. – Иначе…

Теперь вижу в металле жажду, желание. И мое тело отзывается на физиологическом уровне, тянется к палачу. Ярость. Похоть. Ненависть. Между нами летят искры. Я хочу причинить ему боль, сильную, чтобы завыл, и в то же время хочу, чтобы обнял, заключил в свои стальные объятия и укрыл от безжалостного мира.

– Иначе, что убьешь меня? – усмехаюсь в его пылающее яростью лицо. Моя злость прогоняет страх. В этот миг я сама зверею. – Так чего тянешь? Тебе за мое спасение никто не заплатит! Решил запугать, использовать пока выкупа ждешь? Так сорри, разочарую, денег не дадут, – еще сильнее вонзаю ногти в грудь, чувствую, как разрывается кожа, как горячая кровь течет по пальцам.

Инстинкт самосохранения во мне умер. Я подвожу палача к краю. Распаляю пожар, неконтролируемое пламя, которое сейчас меня уничтожит.

– Заплатят? – злобно усмехается. Кулак над моей головой вонзается в стену, он бьет по ней нещадно, с остервенением, со звериной, нечеловеческой жестокостью. – Все у тебя сводится к бабкам? Да, ваше сраное величество? И женишку своему сосала ради красивой жизни? – кулак продолжает крушить стену над моей головой.

Закрываю глаза. На лицо и голову сыплется розовая штукатурка. Прилипает к мокрым волосам. Ощущение, что надавила на больную мозоль, так он осатанел. И хорошо! Если не физически, то хоть морально задела. Удовлетворенно скалюсь.

– Даже если не бабки тебе нужны. Это ничего не меняет, – говорю, когда череда ударов прекращается. Он дышит тяжело, с надрывом. – Стараться проявлять, как ты там выразился фантазию, для чего? Если ты уже меня приговорил? – поднимаю голову, смотрю на него с вызовом. Ничего не могу с собой сделать, адреналин бежит в крови, мне уже не страшно. Я готова к любому исходу. Даже если это последние минуты моей жизни.

– Геройствуем, ну-ну, – склоняет голову набок, в глазах растекается жидкий металлический огонь. – Только ты не учла одного, – резко тянет меня вниз, от неожиданности даже не успеваю опомниться, как оказываюсь перед ним на коленях. – Умереть можно тоже по-разному, – хриплый голос становится притворно-спокойным, – Можно быстро и безболезненно, а можно долго, – на губах довольная ухмылка, – Мучительно долгооо.

– И я должна заслужить у тебя свою безболезненную смерть? – продолжаю сидеть на коленях, смотрю на него, подняв голову.

– Именно так, – расстегивает ширинку, – Будешь мне сосать не за бабки, как Игорьку. А за мгновенную смерть. Деньги, поверь, в этой жизни тебе больше не понадобятся.

Перед моим лицом его член. Впервые вижу так близко мужской орган. Сравнивать не с чем. Но этот кажется каким-то огромным. Весь в венах, толстый, длинный, ровный. Багровая головка с маленькой каплей на конце смотрит на меня. От моего взгляда он раздувается еще сильнее.

– Приступай, – голос хриплый, каждая буква пропитана звериной похотью.

У меня нет отвращения. Нет страха. Любопытство. Мне интересно его рассматривать. Член приятно пахнет, мускусный запах в этой области еще сильнее. При других обстоятельствах, я бы рискнула взять его в руку. Даже интересно узнать какой он на ощупь. Лизнуть головку, попробовать его на вкус.

– Нет! – сажусь на пол и демонстративно отворачиваюсь.

Слышу безумный рык. Кожей ощущаю вновь поднявшуюся ярость. Хватает меня за волосы, тянет на себя. Больно. Заставляет вновь повернуться к громадному органу. Губы дотрагиваются до головки, капля размазывается по ним. Он вздрагивает, член пульсирует, тянется ко мне, словно просит о нежности. Он явно намного ласковей своего обладателя.

– Бери в рот и работай языком, – надавливает мне на голову, пытаясь протолкнуть член. – Слизняку за обе щеки заглатывала, а мой болт тебе не по нраву. Да, ваше величество? Так привыкай, другого не будет.

Ярость моя ушла, растворилась. Так стало жалко себя. Предательские слезы побежали по щекам. Взяла его руку в свои. Он опешил. Даже перестал другой рукой сдавливать мою голову. Замер как изваяние.

Провела подушечками пальцев по кровавым следам. Ссадины довольно глубокие. С какой же злостью он колотил стену. Горячая огромная ладонь, неужели она может только крушить и ломать? Не верю. Продолжаю гладить его руку. Мне так нравится его грубоватая кожа.

– Не надо… пожалуйста, – говорю плаксивым голосом. Ничего не могу с собой поделать, слезы все катятся и катятся из глаз. – Что ты заладил, Игорь, Игорь, сосала, – шмыгаю носом. Ненавижу себя за слабость. – Никому я не сосала… ни разу…

Поднимаю голову, вижу его сквозь пелену слез. А в стальных глазах разверзается ад. Его персональный ад. Там сгорает мой палач. Понимаю – он потянет меня за собой. Я сгорю вместе с ним.

Выдергивает свою руку. Хватает меня за подбородок, поднимает с колен.

– Никогда! Слышишь меня, – рычит мне в губы. – Никогда больше не прикасайся ко мне… – на долю секунды закрывает глаза, пряча за длинными ресницами нечто-то пугающее, жуткое, – Так лживо…

Швыряет меня на постель. Несколько раз бьет кулаком в стену. Вздрагиваю от каждого сумасшедшего удара. А потом хлопок двери и щелчок замка. А я смотрю ему вслед и не понимаю, что со мной происходит. Облизываю губы. Его сладко-горький вкус сводит с ума. По телу разливается тепло. Боюсь собственных мыслей и желаний.

Глава 5

Она должна была умереть. Расходный материал. Смертница. Я должен был ее убить еще там на трассе. Таков был план. Ее жизнь ничего не значила. Глупая избалованная сучка. Сама выбрала свою судьбу, связавшись с этим слизняком. Тупоголовая курица, ведь личная трагедия в семье должна была чему-то научить. Но нет, она выбрала самый простой способ – пробивать себе дорогу в жизни передком.

Когда подстраивал поломку тачки. Понимал – она нежилец. Пойдет в расход. Во время слежки за Игорьком не раз видел парочку на тусовках. Она с охотой позировала журналюгам, выпячивала зад, обвивала шею Игорька, как кошка. В чувства не верил. Их нет. Есть только расчет. Сучка, вцепилась в богатенького влиятельного мужика.

Она для меня пустое место, еще одно ходящее лживое существо. Внимание-то обращал вскользь, не особо вникая в этого персонажа. Мне она была неинтересна. Пешка в играх мразоты. Никто. Обычная кукла. Но раз попалась на дороге – пристрелю.

Жалость. Сострадание. Их нет. Не может быть. А она в любом случае смертница. Савельеву приговорили до меня. Игорек нанял спеца, приготовил ей красивую смерть. Драматичную с размахом, так чтоб потом весь город гудел. А он, как всегда, сливки собирал. Так что ехала она в любом случае встречать свой конец. Зря сучка сосала. Зря старалась. Лучше бы и дальше под крылом своего ублюдка крестного сидела. Так бы может и прожила дольше.

Хотя… вряд ли. Из того гнилого болота живым никому не выбраться. И им уже так не повезет как слизняку. Жалею, что Игорек сдох. Быстро слишком. Я бы с радостью убил его снова. И снова. И так до одури раз десять подряд. Мало гнида мучился. Но ничего. Он первый, но не последний. Я приду за каждым из шайки. Размотаю их червивый глубок. Доберусь до нутра. Вычислю их схемы. Последнее что они увидят перед смертью – мое лицо. Все они заплатят. Мне нужна их боль. Их страх. Их жизни. За их деяния одна расплата – кровь и мучительная смерть.

А итог? Гемор на свою башку получил. Вместо того чтобы прервать ее пустое существование, продлил Савельевой жизнь. Не смог нажать на курок. Нет. Не похоть мной двигала. Дырок много. И все они одинаковы. Так какая разница, куда спускать сперму. Все бабы лживые, алчные меркантильные шлюхи. Расставят ноги для того кому выгодней. Кто предложит лучшие условия и больше заплатит. Исключений не бывает.

Там на трассе я увидел отражение своих демонов в ее глазах. Я знаю их поименно. Помню, как зарождался каждый. Как предательство и боль вскармливали их, давали силу. И они все как один потянулись к сопливой сучке. В ней жили схожие твари. Они оживились при виде меня. Дрянь улыбалась, дико, пугливо, сексуально. Да, сидя в луже с раскоряченными ногами она выглядела аппетитно.

Впервые видел ее так близко. Странная. Захотел попробовать. Захотел понять природу ее демонов. Убью позже. Все равно она нежилец. А вот тогда не смог. Необъяснимое притяжение удержало. Потом позже, пришла похоть, желание всадить, отыметь, добраться до ее черноты, скрутило меня одним ударом под дых. Почувствовать, как наши демоны спариваются. Захотелось мрачного, темного удовлетворения. И почему-то был уверен – я получу от нее это.

Хрен с ней. Поиграю. Узнаю все, что можно из нее вытащить. И гуд бай, навеки. Комнату я не для Савельевой готовил. Так что ей скоро придется освободить апартаменты для другой гостьи.

Ведет себя сучка странно, отчаянно. Взгляд – нечего терять. Я его слишком хорошо знаю, у самого такой же. Зареванная, с черными потеками туши, волосы растрепанные, а болт колом стоит.

Походу недотрах сказывается. Слишком долго в клетке сидел, по бабам соскучился. Сперма в башку бьет со страшной силой. И ведь когда издали Савельева мелькала, даж не запал, ничего в штанах не шевельнулось. Не в моем вкусе. Слишком мелкая, волосы черные, кареглазая, сиськи еще ничего так, как раз в ладонь поместятся. Но в целом – не мой типаж. Даже в той прошлой жизни мимо бы прошел, не запал. А вблизи цепляет. Демоны ее чертовы распаляют.

Держу в руках, хрупкая, одной бы рукой шею скрутил курице. А ведь не могу. Бесит. Ведет себя как целка. Болт увидела, глазищи округлила. Сопротивляется, трепыхается. Губы сочные сжала, а я до одури хочу в них. Вогнать бы по самое горло.

А как подумал, что слизняку с охотой сосала, за баки его, так озверел. Какая мне к черту разница, кому она и как давала? Сколько их было кобелей у нее между ног? Гребаное, непонятное чувство душу стало, как кислота сжирать. Сам себя в этот момент пристрелить готов был.

Лепечет, чет, не было ни фига. Кто знает, может правда. Цену себе набивала. Не успела. Это ничего не меняет. Все равно смертница. Похоть сброшу. От напряга избавлюсь. Душу ее вскрою, всю правду из нее вытяну. И выкину сучку из головы.

Только Савельева затеяла игру с моими демонами. Лживую, болезненную игру. Лучше бы страх, ненависть, презрение показывала. Так понятней. А она в ласку играть удумала. Нутро гнилое продемонстрировала.

Больше не поведусь. Хватило. Чем сильнее баба ластится, чем нежнее прикосновения, тем большую выгоду она преследует. А если запоет о чувствах – все подсадит на крючок и будет доить. Пока все кишки не вытянет, так что сдохнуть захочешь.

Мощно на болевые точки Савельева надавила. Профессионально. Сжала мою руку в своих крохотных ладошках, и все, перед глазами снова ад. Ни черта время не лечит, оно еще больше калечит. День за днем убивает. Год за годом. Демоны держат крепко, не отпускают. И не загнать их вглубь, сложно усмирить. Забыл когда спал нормально. Разучился. Привык раз втрое суток отрубаться на пару часиков. Хватает. Иначе только расслабишься, они приходят. Кадрами кровавыми перед глазами стоят.

Глава 6

Прикосновения Савельевой отбрасывают меня на восемь лет назад. Ни дня без треклятых воспоминаний. А сучке удалось раскрасить их красками, оживить. Я снова там…

– Помни мою доброту, кусок говна, – за спиной раздается ехидный смешок, меня вталкивают в маленькое помещение. Стол, два стула. На стенах в углах плесень.

Опускаюсь на пол. Сесть на стул нет сил, ребра переломаны. Из ран сочится кровь. Она льется не переставая. Только порезы начинаю затягиваться. Наносят свежие. Пытать так, чтобы не оставлять следов – это не про них. Они только рожу не трогают. А в остальном не сдерживают себя.

Через минут пять открывается дверь. Она замирает на пороге. Бледная, испуганная, подносит руку к губам, ахает.

– Милый, что они с тобой сотворили?! Как же так, – делает неуверенный шаг ко мне.

– Не переживай. Нормально все, – собираю последние силы. Закусываю губу, стараюсь не замечать боль. Нельзя показывать, как мне хреново. Ей нельзя волноваться.

– Как же нормально, – съезжает по стене на пол. – Русланчик, что же снами бууудеееет, – сотрясается в рыданиях.

– Перестань, чего ты. Прорвемся, – пытаюсь говорить бодро. А у самого душа на разрыв. – Как тебя вообще пропустили?

– Все свои украшения отдала, все, что было, на стол выложила. У меня же доступа к счетам нет. Все что удалось найти, отдала – она вздыхает, подползает ко мне на коленях, слезы на ресницах, голубые глаза – океан горечи. – Это все неважно, Русланчик, – холодной рукой проводит по лицу. Нежные, тонкие пальцы дрожат. – Они же тут тебя… до смерти… а как мы без тебя?

– Не переживай, бабки у тебя будут. На все хватит, – в глазах кровавые круги, все плывет. А я пытаюсь выдавить из себя подобие улыбки. – И я тут не пропаду. Кончать меня им резона нет.

– Ты не все знаешь, – всхлипывает, опускает голову, белые локоны закрывают лицо, – Они… они сказали, если ты не подпишешь… если не признаешься… они придут ко мне… – оголяет плечо, там расплывается огромный синяк.

– Мрази! Твари гребаные! – от бессилия забываю про боль. Стискиваю зубы. – Что тебе еще говорили? Они тебя били?

– Русанчик, мне-то что, я все стерплю… – обхватывает мое лицо ладонями, осыпает нежными, беспорядочными поцелуями, – Но я боюсь за него… они предупредили… – измазывает меня своими слезами, – Что если ты и дальше не будешь сговорчивым… то, – берет мои руки в наручниках, задирает свою блузку и кладет их на едва округлившийся живот, – он не родится… они убьют нашего малыша, – воет, истерически, с надрывом.

Меня охватывает паника. Впервые в жизни. Лихорадочно соображаю, что могу сделать, сидя взаперти, как зверь в клетке.

– Они получат бабки. Сколько захотят. И тебе сваливать надо. Из страны. Подальше от этой грязи. Главное, не паникуй, справимся, – смотрю в ангельское личико, убитое горем. И ненавижу себя за бессилие.

– Твой сыночек уже толкается, – всхлипывая, проводит моими руками по своему животу. – А они… меня из-под земли достанут. Так и сказали. Я же под наблюдением. Они следят. Знают каждый мой шаг… – кладет голову мне на грудь. – Русланчик, миленький, подпиши, что они просят. А с деньгами мы их обманем. Надо весь бизнес переписать, чтобы ты для них не имел ценности. На Игоря. На меня нельзя. Но признание подписать надо будет. И мы тебя вытащим. Поверь, я найду способ! – целует грудь, шею, поднимается к лицу, впивается в губы, отчаянно, страстно. – Я не оставлю тебя тут. Игорь, он нам поможет. У него есть план! Он с нами! Мы не одни! – говорит быстро, заплетающимся языком, слезы ручьями текут по щекам.

Дверь открывается. Она пугливо смотрит на хищно оскалившегося бугая. Прижимается ко мне крепче. В надежде, что смогу защитить. А я ни хрена не могу. Бессилие. Ад.

– Свиданка окончена, – охранник подходит, резко хватает ее за руку, поднимая с пола. – Красотка, на выход.

– Не трогай ее, мразота! – рычу, поднимаясь. Иду на него. Несколько ударов дубинкой и я снова на полу.

– Оставьте меня! – она хочет подбежать ко мне. Бугай утаскивает ее за волосы. – Русланчик, мы с сыночком любим тебя, – успевает крикнуть. Дверь захлопывается. В коридоре слышны надрывные крики.

Я подписал все. О себе, о будущем не думал. Его не было. Лишь бы обезопасить их. Лишь бы мрази отвязались. Только пусть оставят ее с ребенком в покое.

Суд помню смутно. Она пришла. Живая, целая, невредимая, и удивительно стройная. Когда заговорила, кровь брызнула из моих ушей. Я не верил. Долго не мог осознать.

«… Да, я сделала аборт. Но кто меня может осудить?! Носить ребенка от безжалостного палача, маньяка … он ведь рассказывал мне все… с каким удовольствием убивал… как пытал… Он хотел измазать меня в своих гнусностях… сделать соучастницей…» Далее следовали ее показания. Я слышал обрывками, брехня, очень правдивая, искусная. Она по-другому и не умела.

Игорь тоже появился на суде. Они красиво и синхронно пели свою ложь дуэтом. Отрепетировано все досконально.

А я до последнего, как олух убеждал себя – ее заставили. Не могло быть иначе! Пока она не подошла к клетке и, схватившись за прутья, медленно и очень тихо произнесла. Я расслышал все. Ее слова, как гвозди вдалбливались в мою крышку гроба.

– Ты даже не представляешь, с какой радостью я избавилась от твоего выродка. Когда из меня его выдернули, я ликовала. Не скучай, Русланчик! – и хищно улыбнувшись, уже громко, для публики произнесла, – Ни одно наказание не сможет искупить все, что ты сотворил!. Как ты мог! Я ведь так верила тебе, так любила!

Охрана увела ее под ручки. Она собирала сочувствующие взгляды и вытирала платочком крокодиловы слезы.

Что чувствует человек, когда слышит приговор суда о пожизненном заключении? Не знаю. К тому моменту я уже был мертв. Осталось пустая оболочка.

Глава 7

Время тянулось медленно. Палач не появлялся. Я не знала сколько времени. Ночь, день или вечер. Хочу есть до тошноты. Живот урчит. Что его так сильно разозлило? Он точно сумасшедший. Бешеный. И я полностью в его власти. В любой момент что-то опять в мозгу переклинит и порешит меня. То, что он способен – не сомневаюсь.

А я сижу на цепи, как собака. Нет. О домашнем питомце лучше заботятся. Его хотя бы кормят. Цепь достаточно длинная. Могу свободно передвигаться по комнате, но к двери мне не добраться. Снять железные кандалы с ноги – невозможно. Выходит, если он не появится, помру я тут с голоду. Медленно и мучительно.

Повернула голову, посмотрела на дырку в стене, от его кулака. Лучше бы и дальше продолжал тут все колошматить. Чем вот это безмолвие. А самое паршивое – это чувство, зародившееся в темных закоулках моей души – мне его не хватало. Могла найти тысячи оправданий, почему жду его появления. Но в первую очередь – хотела его увидеть.

Чтобы дальше терпеть его нападки? Его срывы? Смотреть, как он звереет на моих глазах? Нет, это вне всякой здравой логики. Когда меня запирал Борис, я была готова сидеть, сколько потребуется. Лишь бы не видеть мерзкой рожи. Так почему сейчас все иначе?

Замок щелкнул. Неужели! Появился, снова с голым торсом и в джинсах. Побрит. Темно-каштановый ежик на голове стал еще короче. В руках тарелка и кружка чая.

Подошел к столу. В нос ударил запах геля для душа, а под ним его аромат металла и мускуса. Один вдох и туман дурмана выключил мой мозг.

Удар посуды о полированную поверхность стола. Вздрагиваю. Отвести взгляд не могу. Разглядываю его бесстыдно. Ни капли не смущаюсь.

– Жратва подана, ваше величество, – сейчас выглядит спокойным, ухмыляется иронично. Бешенство прошло? Когда ждать следующий приступ?

– Наконец-то! – встаю с постели, сажусь за стол. Пахнет изумительно. На вид пугающе. Так проголодалась без разницы. Что угодно готова съесть.

Не уходит. Пододвигает стул к стене, садится, облокотившись грудью о спинку. Наблюдает из-под полуопущенных ресниц. Как хищник, караулит добычу. В любой момент готов напасть. Все равно. Сама как зверь голодная. Начинаю жадно есть. Как же вкусно. Ни разу в жизни не ела с таким аппетитом как в этой камере.

– А я думала, ты уже решил исполнить свою угрозу. Обрек меня на голодную и мучительную смерть, – говорю, запивая кашу чаем. Ммм, даже простой напиток у него какой-то особенный получается. Настроение сразу поднимается.

– Так и нарываешься, да? – без злости говорит. Не запугивает. Ноги расставлены по обе стороны от стула, губы изогнуты в полуулыбке. Он завораживает. Что в нем такого, что готова, вот так часами сидеть и смотреть?

– Ах, да! Я еще не отработала, как ты там говорил… воздух… которым дышу… по твоей милости, – продолжаю есть кашу. С каждой ложкой, мне все лучше и лучше. – Так, что если следовать твоей логике, время у меня еще есть.

– Чет ты сегодня раскудахталась, – стальные глаза искрятся. А я осознаю, какой он меня видит. Зеркала нет, но представить могу. Чучело. Почему меня заботит, как я выгляжу? Не все ли равно? Нет. Не хочу такой перед ним быть. – Молча есть не умеешь?

– Умею. Только не хочу. Ты уйдешь, а мне снова взаперти сидеть. Только и остается, что со стенкой говорить, – доедаю кашу, облизываю ложку. Тщательно. Еще бы столько же съела.

Его взгляд моментально меняется. Темнеет. Даже с довольно приличного расстояния ощущаю его жар. Замер. Неподвижный. Мышцы под кожей напряглись. Глаза лихорадочно по мне бегают.

Как его понять? Если настроение меняется каждую минуту?

Отводит взгляд в сторону. Делает глубокий вдох. С виду ничего не изменилось. А воздух как наэлектризованный. Сижу. Пью чай. Наблюдаю. Обводит взглядом стену. Вновь смотрит на меня.

– Чего свои брюлики по полу разбросала?

– А зачем они мне? – пожимаю плечами. – Подарены не с душой. Показуха. Не в них счастье.

– И в чем, по-твоему? – выгибает бровь, смотрит с издевкой. – В женишке твоем? В статусе?

– Пффф, – морщу нос, – гнилое общество и правила отвратные. А счастье в искренности, чувствах, трепетном отношении. Когда жертвуешь всем, только чтобы увидеть улыбку на родном лице, – вздыхаю. Понимаю, я сейчас выгляжу круглой и наивной дурой. – Так в идеале должно быть. Но мир жесток. И вокруг только грязь.

Вздрагивает так, словно я ему нож в спину всадила. Сжимает зубы. Ну все. Ожидается новый приступ бешенства.

– С Игорьком ты чувства искала? – смеется, да так что мороз по коже. Точно маньяк обезумевший. Металл его глаз грудную клетку вспарывает.

– Выбора у меня не было, – чувствую, как в самой злость закипает, словно от него ее перенимаю. – Вот как сейчас, сижу тут. И выбора нет. Насрать всем чего хочу. Безысходность. Что там, что тут. Клетка, какая бы она ни была, всегда останется клеткой, – бью кулаком по столу, со всей силы, так что кости заболели, – Так что, господин тюремщик, нечего говорить, то о чем ты и понятия не имеешь.

– И не жалко его? – смеется. Злость моя, палача веселит. Теперь я еще и клоун для него. – Не горюешь?

– Мне все равно, – отворачиваюсь. Сжимаю ложку в руке. Это ж надо выбесить меня так! – Пристрелил, так пристрелил. Закрыли тему.

Молчит. Долго смотрит на меня. Не вижу, чувствую обжигающий взгляд. Дыхание тяжелое, словно пробежала несколько километров. Ярость вперемешку с этим непонятным диким чувством. С ним я меняюсь, бесповоротно, безвозвратно.

Слышу, отодвигает стул. Встает. Поворачиваю голову, подходит ко мне. Наклоняется, берет мою ногу. От рук палача, перехватывает дыхание. Прикосновение грубых шершавых пальцев тут же отзывается сладкой болью внизу живота.

Снимает с меня цепь. Перекидывает через плечо, как вещь, ненужную, как мешок с мусором. Выносит меня из комнаты. Несет по лестнице наверх.

– Ты можешь меня поставить?! Или хотя бы нести по-человечески?! – мой зад на уровне его лица. Ткань платья не спасает, в местах соприкосновения наших тел все горит огнем.

– Нет…

Злюсь на себя, за свою беспомощность. На свою чудовищную реакцию на палача. Сатанею. В руках все еще сжимаю ложку. И не успев подумать, начинаю бить ею тюремщика в спину. Вкладываю в удары всю свою ярость, горечь, боль.

Он даже не вздрагивает. Хотя в местах моих ударов уже появляется кровь. Несет меня невозмутимо, как будто боль привычное для него состояние. Словно давно у него уже выработался иммунитет.

– Угомонись, – резко ставит меня на ноги. Не удержала равновесия, голова закружилась. Облокотилась о стену. Мы в коридоре. Все обито деревом. Нет этого ядовитого розового цвета. Вполне себе простая и адекватная обстановка. Подходит ближе, кладет руки на плечи, сжимает их так, что круги черные расплываются перед глазами. Еще чуть больше нажима и мои кости не выдержат. Превратятся в пыль. Разотрет их в муку и не заметит. – Еще одна выходка, – сталь глаз прожигает во мне дыру, – И ты пожалеешь, что не размазал твои мозги по асфальту.

Смотрю на каменное лицо. На сжатые челюсти. Вдыхаю его ярость. Понимаю – не шутит. Он способен на все. Тормоза у палача сорвало давно и с концами.

И даже сейчас мне нравится его близость. Боль в плечах смешивается со странными импульсами, разливающимися по телу. Хочу что-то сказать. Возразить. А оказывается, он украл у меня весь кислород. Киваю головой.

Долго смотрит. Как-то нехотя отпускает. Делает шаг назад. Плечи горят. Хранят прикосновения стальных пальцев.

– У тебя пять минут, – открывает дверь рядом со мной.

Туалет. Неужели смилостивился. Вау. Мои брови ползут вверх. Никогда не думала, что буду радоваться простому унитазу. Жизнь реально непредсказуемая штука. Иду медленно, поглядывая на него с опаской. Палач не двигается. Зверь замер в ожидании.

Закрываю дверь. Не делает попыток мне помешать. Оглядываюсь по сторонам. Уборная масенькая. Встроенный в стену шкаф. Ну и сам белый друг посередине. Все. Тут чисто. Запах приятный свежий. Он тут живет? Я в его доме в подвале? В логове у зверя.

Интересно он сам тут убирает? Невольно улыбаюсь, представив палача со шваброй. Мне интересно все, что касается его персоны. Он как закрытая таинственная дверь манит. Хочется взглянуть одним глазком. Даже если впоследствии лишишься головы. Любопытство оно такое, зачастую губительное.

Делаю свои дела. Как хорошо. Реально. Глубокий вдох. Выдох. Открываю дверь. Стоит в той же позе. Мой бешеный надзиратель. Улыбаюсь ему. Не планировала, а губы сами растянулись в предательской улыбке.

– Спасибо…

Короткий кивок. Грубо берет меня за локоть, ведет дальше по коридору. Снова открывает дверь, вталкивает в ванную комнату. Ого. У меня сегодня день подарков! Тут помещение больше. Черная плитка. Раковина. Стиральная машина. Полочки. На них чисто мужские принадлежности. Женщиной тут даже и не пахнет. По телу расплываются волна удовлетворения. Ее сменяет злость. Какое мне дело до личной жизни палача?

Сама ванна довольно большая. Сверкает белизной. Нигде не пылинки. Он реально чистюля.

Бросаю взгляд в зеркало. Округляю глаза. Трубочиста вызывали? На кого я похожа?! Чучело на огород и то краше ставят. На меня вороны бы взглянули, сразу бы замертво упали. Лицо все перепачкано тушью. Все в потеках, разводах, глаза страшнючие, с кругами коричневых теней, нос и тот черный. И как последний штрих издевательства – по всей мордахе блестки сверкают, которые мне визажист тщательно на веки накладывала.

Волосы. Это уже не волосы. Так слипшаяся пакля. Присыпанная розовой штукатуркой. Как его еще не стошнило от меня? Я бы сама себя пристрелила, на такое убожество без содрогания не взглянешь.

Вот отчего и его щедрость. Невмоготу смотреть стало. Хотя… оно и к лучшему.

– Раздевайся. Можешь принять душ, – хриплый голос вырывает меня из раздумий.

– А ты… ты так и будешь… – пытаюсь подобрать слова и не могу. Сейчас нельзя его злить. А то моя ванна превратится в корыто. Вернет назад в ту мразотную комнату. – Тут стоять?

– Да, – оперся на стенку, руки на груди сложил, смотрит выжидающе.

– Я же не сбегу… помоюсь и выйду, – делаю еще одну попытку.

– Или так, или никак, – ухмыляется зараза.

Отворачиваюсь. Замираю в нерешительности. Это что сейчас перед ним разденусь? Первый раз перед мужчиной. Вот так предстану, в чем мать родила? Неловко. Стыдно. А выход есть? Нет.

Стягиваю с себя платье. Руки дрожат. Спиной ощущаю его взгляд. Как он проходится по спине. Обжигает, только что оголенные участки тела. Слышу его дыхание. Рваное. Звериное.

Пальцы онемели. Не слушаются. Пытаюсь расстегнуть пояс от чулок. Дергаю нервно. Он поддается. Стягиваю с ног дырявый капрон. С каждым движением воздух в ванной комнате накаляется. Уже у самой дыхание становится тяжелым. Комната наполнена его запахам. Он пропитывает меня насквозь. И еще этот стыд. Краска приливает к щекам. Даже смотреть не надо, знаю – они пунцовые.

Остались трусы и лифчик. Самое интимное. Стою в нерешительности. Хочется залезть под ванную, забиться в дальний угол. Только бы не ощущать этот пробирающий до костей взгляд.

Нет, надо отвлечься. Подумать о чем-то другом. Вот она вода. Долгожданная. Желанная. Один шаг и я там. Закрываю глаза, сжимаюсь вся, и одним движением стягиваю с себя лифчик. Не дав себе опомниться, стягиваю трусы. Все силы кончились. Стыд забрал их до капли.

Держусь за стеночку, переставляю ногу, чтобы залезть в ванную. И пошатываюсь. Не могу держать равновесия. В тот же миг горячая рука обвивается вокруг талии. Вздрагиваю от неожиданного прикосновения. Он не ласкает. Не причиняет боли. Просто поддерживает. А я не могу ни о чем думать, кроме его руки на талии.

– Что ты как деревянная, – хриплый голос раздается над ухом. Громкий вздох. Поднимает и ставит меня в ванную.

Смотрю, как плавится олово, как из центра его глаз поднимается жар. Огромные глаза оставляют ожоги на теле. Палач бесстыдно исследует меня взглядом. Разглядывает как под микроскопом. Мои соски – предатели! Набухли, скрутились в маленькие комочки, заныли и потянулись к нему. Между ног образовалась лужа. Ох, срамота. Я красная как помидор. Дрожу.

Он вновь отходит к стене. Пытаюсь не обращать внимания. Взять себя в руки. Едва передвигаясь, подхожу к крану. Журчание воды отдается где-то в глубине. Бьет по нервам.

Выдавливаю мыло себе на руки. Намыливаю лицо. Тру так, словно хочу смыть все. Стыд, краску, кожу. Вода горячая. Обжигает. Но по сравнению с его взглядом все равно ледяная.

– Дурында, воду разбавить надо, – говорит приглушенно, хрипота в голосе усиливается. Подходит, крутит краны. А я медленно сползаю в ванную. Сижу скрутившись. Не в силах даже голову поднять. – Так нормально? – поливает на меня сверху из душа.

Мычу невразумительно.

На голову сверху льется что-то прохладное. До затуманенного мозга доходит – шампунь. Подношу руки к голове. Нехитрые движения немного приводят в чувство. Вода набирается в ванную. Становится легче. Хочется поскорее смыть с себя всю грязь.

Подумаешь голая. Что он никогда голую бабу не видел? Все как у всех. Пытаюсь настроить себя на нужную волну. Надо использовать предоставленный шанс. Неизвестно, когда еще дождусь от палача подобной милости. И дождусь ли?

Промыв волосы. Встаю и беру мочалку. Выливаю на нее мужской гель для душа. Начинаю усердно намыливаться. Кайф. Вода действительно смывает многое, очищает.

Бросаю на него мимолетный взгляд. Стоит и смотрит. Мышцы играют при свете, мерцают, манят. Зовут прикоснуться к ним. Какая же у него красивая кожа.

– Спинку потереть, – бросает с ухмылкой.

– Н… н… нет… спасибо, – выдавливаю жалобный писк.

Видимо, он услышал «да». Подходит. Забирает у меня из рук мочалку. Поворачивает к себе спиной. Проводит по коже. Он моет, несильно трет. А я улетаю. Закусываю губу, чтобы не издать постыдных звуков. Улет. Мало. Хочу, чтобы вместо мочалки по спине бегали его руки. Желание поднимается из глубины, порочное, мрачное. Я тону. И нет сил, вынырнуть на поверхность. Падаю в пропасть. Прямо в его хищные лапы.

Поворачивает к себе лицом. Медленно проводит мочалкой по груди. Туда, назад. Задевает соски. Удары тока сотрясают тело. Кладет руку мне на грудь. Она идеально помещается в грубой ладони.

В жестах нет ласки. Он исследует. Рассматривает. Сосок сладко ноет, колет. Мало. Он пробудился от спячки, расцвел, и требует внимания к себе. Его внимания.

Дышу ртом. Точнее, судорожно хватаю воздух. Мне мало. Сосок превратился в камень. Требует, чтобы его потерли. Приласкали.

Палач убирает руку. Грудь предательски начинает саднить. Выливает гель себе на руку, смотрит мне в глаза. Там мелькает нечто новое, пугающее и опьяняющее одновременно. Проводит пальцами по животу, скользит вниз. Вздрагиваю и инстинктивно прижимаюсь к холодному черному кафелю. Он ни на один градус не способен погасить жар. Пальцы орудуют уже там. Такого удовольствия не бывает. Это немыслимо.

Смотрю на палача удивленно. Не верю, что это происходит наяву. Что-то во мне нарастает. Неведомое, опасное.

– Ты чего дергаешься, – шепот проходится по моей коже, еще больше заводит. Будоражит кровь. – Реально, как целка себя ведешь.

Киваю головой. Стыдливо прячу взгляд.

– Что реально? Никто тебя не распечатал, – издает что-то подобное на рык.

– Я ни с кем… не… – договорить не могу. Горло пересохло. Дар речи пропал.

– Раздвинь ноги, – еще сильнее вжимаюсь в стену. Напуганная до предела своей реакцией.

Палач двигается ко входу. Плавно. Осторожно. Без ласк. А там все отзывается на каждое прикосновение. Горит. Ноет. Сладко покалывает. Набухает. Входит в меня пальцем. Делает какие-то манипуляции, ахаю, выгибаюсь.

Раздается звонок. Резкий. Оглушающий. Вздрагиваю. Палач убирает руки. Вытирает их полотенцем. Выключает воду. А я уже ненавижу звонившего. Без его рук так пусто. Тело бунтует. Протестует. Требует продолжения.

В ванной слышимость неплохая. Из динамика раздается недовольный мужской голос:

– Только не говори мне, что Савельева у тебя! – зверь, молча выходит. Оставляет меня одну.

Мысли путаются. Кто ему звонил? Разговор касается меня. А я все еще дрожу. Еще чувствую грубые руки, исследовавшие меня. Анализировать, думать, нет сил.

Ополаскиваюсь. Смываю с себя мыло. Продолжая дрожать. Даже не вытираюсь. Бросаю взгляд на зеленую футболку, лежащую на стиральной машинке. Натягиваю ее и выхожу в коридор. Тихо. Ничего не слышу. По всей видимости, уже закончил разговор. Иду наугад. На запах. Не знаю, что меня ведет.

Открываю первую попавшуюся дверь. Палач стоит, лбом уткнувшись в стену. В руке сжимает член. Держит так, что костяшки пальцев побелели. Так и замер, без единого движения.

– Тебе помочь? – сказала, и только потом сообразила, что ляпнула.

Глава 8

Настоящее… Руслан

Все сука у меня забрала. Опустошила до предела. Ничего нет. Ей живу. Гребаными воспоминаниями. Убить. Размазать мозги по стенке. А нет. Не смогу. Тогда не смог, а сейчас подавно.

Душу мою себе присвоила. За решеткой только и выстоял, благодаря вере. А реальность снова больно хлыстом шибанула. Да по самому сокровенному.

Сижу под деревом. Бомжицкое тряпье натянул. Парик нацепил. По факту вот оно мое лицо – конченый сброд. Пустой. Сука давно все нутро выпорожнила. Сожрала меня с потрохами.

Детская площадка. Мая залезает на горку. Под присмотром няньки. Красивая деваха получилась. Больно смотреть. Еле сдерживаюсь. До одури хочу подойти обнять. В глазищи огромные заглянуть. Большие, как у мамки.

Гребаная иллюзия семенного счастья. Я, она, Мая. На краткий миг поверил – это возможно. Позволил себе прикоснуться к счастью. А потом блядская судьба еще сильнее долбанула. Последнее отняла.

Не моя дочь она, не моя. А тянет к дитю, как к дочери родной, нестерпимо, как магнитом. Даже вот так издали наблюдаю, сил набираюсь. Тепло по опустошенной душе разливается.

А ведь Мая – плод предательства. Сука быстро ноги раздвинула. Быстро курс сменила. Подстроилась.

Долго не верил. Если бы в тюряге узнал – живым бы не вышел. А так ради них выстоял. Все за иллюзии цеплялся.

Потом уже тут на воле просветили меня. Не поверил. Пока долбанный тест ДНК не сделал. Нет там моего ничего. Не моя дочь. Не моя женщина Елизавета Петровна. Больше не моя. А была ли моей?

А тоска по ней по венам проходит, жжет до безумия. Растоптала она меня похлеще бульдозера. Все нутро в пыль превратила.

Базара нет, тогда сам принял решение. Меня в капкан загнали. Единственный выход ее спасти – отпустить. Со мной бы погибла. Ей будет лучше без меня. Я замарал ее в грязи, кровью нежные руки испачкал.

Но бл…дь не так же быстро. Сразу в койку к другому. Еще и ребенка заделать. Послушная оказалась. Сроки сами за себя говорят. Особо не парилась, не плакала. Сразу ноги раздвинула.

Убить суку. Не. Пусть живет. За нас двоих. Пусть счастлива будет. Болезненное облегчение по телу проходит. Не со мной, но в безопасности.

Обещание свое исполнил. И все, что задумал, до конца доведу. А потом. А ни хрена потом… будущего нет для меня. Все там вместе с ней оставил.

Должен был для всех сдохнуть. И для нее тоже. А не смог. Записку оставил. Чтоб знала сука. Чтоб нить уловила. Зачем? Слабость. Безнадега. Разрывает без нее на куски. А потом вновь себя по частичкам собираю. Что пройти очередной круг ада. Воскресаю, чтобы прожить в пекле еще один день. И не высечь, не выжечь ее из памяти. Въелась в меня намертво. К себе сука пригвоздила.

– Привет, – вздрагиваю. Малышка стоит, улыбается, смотрит огромными глазищами. Протягивает крохотную ручку, – Давай, знакомиться, – удар под дых. Спазм горло свел. Как дышать забыл.

Смотрю в направлении ее няньки. Болтает с мамашами. На ребенка даже не смотрит.

– Тебя не предупреждали, – голос хрипит, еле слова из себя выдавливаю. Сердце на куски разрывается, – Что с незнакомыми людьми, говорить нельзя?

– Говорили, – кивает, и мордашка еще светлее становится, – Но ты ведь хороший, – дотрагивается до моей руки, в душу смотрит. Демонов моих разгоняется. По углам спрятались шакалы, испугались крохи.

В сердце надлом. Тысячи ножей вспарывают грудь. Все бы отдал, чтоб моей дочерью была. Только чудес не бывает не в этом долбаном мире. Не моя. Не моя. Реальность молотом по башке бьет. Пытается на место мозги вправить. А у меня тепло по телу, щемящая боль в груди. Словно в реале моя кровь, мое дитя. Хочу обнять, защитить, оберегать. Отцом для нее стать.

В ней же все от нее. Ее частичка. Ее продолжение. Потому и тянусь. Потому и своей готов признать. И признал. В душе признал. Сердцем принял. И доведу дело до конца. Разберусь с ублюдками, только бы мои девочки в безопасности жили. Чтобы улыбались каждому дню. Чтобы к свету шли. А я тут в гребаной грязи останусь. Где мне и место на дне. У них семья уже. Мне там места нет. И не может быть.

– Плохой я, – бросаю с грустью. Смотрю в глаза карие, не по-детски взрослые. – Нельзя подходить к чужим. Опасно это, – А няньку им пора сменить. За ребенком не следит курица безмозглая. И это когда еще опасность над ними висит. Что за беспечность?!

– К тебе можно. Ты не обидишь, – упрямая, как мать.

Нельзя мне больше около нее околачиваться. А я ничего с собой поделать не могу. Хоть одним глазом глянуть. Представить, что меня папой назовет. Что за ахинею несу. Совсем крышак протекать стал. Умом двинулся окончательно. Рискую. Подставляюсь. Лишь бы дитя увидеть. Ее дитя. Которое на короткое время способно сердце оживить, вновь биться заставить. Хрен с ним, что кровь не моя. Они для меня родные. Мои девочки. Малышки. Мои недоступные. Мои дорогие.

– Мая, ты где? – нянька опомнилась. – Снова в прятки играешь?

– Мне пора, папа скоро за нами приедет, – машет мне рукой и убегает. А я валяюсь на земле. Растерзанный последней фразой.

Есть у нее отец. И другого девочке не надо. И для Елизаветы Петровны я как страшный сон, кошмар прошлого. Другая у них жизнь. Без меня.

Настоящее… Лиза

Ненавижу! Бездушный зверь! Подонок! Как так можно?! Найду и собственноручно эти бумажки ему в задницу засуну! Бегаю по комнате, внутри все кровью обливается.

Снова подношу записку к лицу. Едва уловимый запах наполняет тело жизнью. Еще никогда за четыре года цель не была так близка. Рука судорожно сжимается в кулак. Почти ощущаю его кожу под пальцами. Как сдавлю его шею. Как прижму к себе. Как заставлю сказать все. А я ведь заставлю.

Губы дрожат. Сколько ночей и дней я жила ожиданием. Сколько подушек, насквозь пропитанных слезами. И вот момент близок. Слишком близок. От осознания – приходят силы. Я готова к борьбе. И никому в целом мире меня не остановить. Как бульдозер попру напролом.

Нахожу свой разбитый телефон. Набираю номер мужа. Аппарат чуть не падает из рук. Сердце продолжает выламывать грудную клетку.

Он берет трубку сразу же. Не иначе как ждал звонка.

– Привет, Лизок, – голос спокойный. Но улавливаю скрытую настороженность.

– Я была в морге.

– Знаю, – даже не сомневаюсь. Ему донесли раньше, чем успела из квартиры выйти.

– Он жив, – удается не завыть. Сдерживаю, как могу слезы. Если разрыдаюсь, нормального разговора не выйдет. – Ты его видел? – губы еле шевелятся. Во рту – пустыня.

– Видел, – отвечает неохотно.

– Где он? Я… мне надо…

Обрывает меня на полуслове:

– Ни черта тебе не надо, Лизок. Как вы зае…ли меня, ты и твой… – осекается. Его имя он старается не произносить. – Документы у тебя? – берет себя в руки, снова спокойный голос.

– Да…

– Отлично. Я позабочусь обо всем.

– Ты и… он вы не можете обойти меня в этом вопросе?! Не забывай, это и меня касается напрямую. Он мне документы передал!

– Идиот, потому что, вот и передал. В этом деле ты будешь сторонним наблюдателем, смирись, – делает паузу, слышу, как сопит, – А еще лучше отправлю тебя с дочерью заграницу. Тут станет слишком опасно для вас.

– Я никуда не уеду, – в голосе стальные нотки. Тут ему у меня не выиграть.

– Лизок, пойми, ты, наконец, – голос мужа смягчается, – Он уже ходячий труп. Его сломали. Там нет ничего человеческого. И вопрос времени, когда пуля его настигнет. А она настигнет. Он это понимает, – вздыхает, – А ты как слепой котенок, тыкаешь в закрытую дверь.

– Сам собираешься на курок нажать? Когда, не нужен станет, – ели бы сейчас стоял передо мной, точно бы пощечину заработал.

– Нет, – вздыхает устало. – Он сам справится. Думаешь, я мало видел таких, как он? За ними смерть ходит. Там все сгорело. И конец у таких персонажей всегда один. Поверь моему опыту, – его опыту я верю, но только не с Орловым. Тут он ошибается, Орлова невозможно просчитать. Даже я не смогла. А ведь была уверена – узнала как облупленного. Он выжил, выкарабкался, не для того чтобы умереть.

Смерть настигнет его только в одном случае – у меня будут веские доказательства – что он мразь конченая. И тогда я заберу его жизнь. Но не раньше, чем докопаюсь до всей правды.

– Мне нужно его увидеть! Один раз. Скажи локацию. Устрой встречу.

– Зачем? Будете трахаться как звери! Как одичалые твари, потерявшие контроль? – даже не видя его лица, ощущаю, как скривился.

– Мне надо прояснить несколько моментов, – игнорирую его высказывание.

– Неужели ты не понимаешь, Лизок, – снова смягчает тон, – Должны же были мозги встать на место за четыре года. Опасен он для тебя. И ты для него. Тебе напомнить в кого ты с ним превратилась? Тебе самой десятка минимум, при очень хорошем раскладе светила. Выбралась. Так живи дальше. У тебя есть для кого.

Знает куда давить.

– Я благодарна тебе за помощь. Но это ничего не меняет.

– Все это меняет. У тебя бы дочь забрали. И сидели бы вы по разным клеткам, друг другу письма строчили, которые никогда бы до адресата не дошли. А потом? Кем бы ты вышла? Благодари судьбу, что целой, выбралась. Что не успел он тебе жизнь окончательно под откос пустить.

– Только ты не учитываешь, что и сам в этом дерьме по горло застрял. Так как ты можешь меня осуждать, за то что хотела того, что и все мы?! – голос срывается, хриплю. Слова мужа отбрасывают меня назад. Заставляют прокручивать картины прошлого по бесконечному адскому кругу.

– Я изначально осознавал, во что влез. А тебя я… и даже он… мы хотим защитить. Без тебя все решится. Тебе что не хватает, а Лиз? – неприкрытая злость в голосе. – Дочь я как свою воспитал. Дал тебе свободу. Ни разу не притронулся. Живу в соседней квартире. Не лезу к тебе. Оградил от проблем. Так какого, ты сама в новую петлю лезешь?

– И я сто раз повторю, что благодарна. Только…

Обрывает меня.

– Нет. Проясним раз и навсегда. Я не знаю где он. Так безопасней для всех. Ты не ищешь. Ты живешь как раньше. Узнаю про твои глупости – отошлю на хрен из страны, – громко фыркает, – Лизок уясни – тебя это дело больше на прямую не касается. Когда будет результат – отпразднуем. Если кто и подставит голову, это буду я, или он, но не ты. Все мы больше к этому разговору не возвращаемся.

Отключил вызов.

Падаю на пол. Отрицательно мотаю головой. Даю волю слезам. Муж во многом прав. Он всегда размышляет рационально, холодно. Все у него рассчитано, по полочкам разложено. В моей ситуации я должна молиться на него. А ненавижу обстоятельства, вынудившие заключить этот договор.

Он воспитывает чужого ребенка, как своего. Принял Маю. И знаю – любит ее. Взвалил на свои плечи меня. Купил смежную квартиру, чтобы пресса думала, что мы просто расширили жилплощадь. Ни разу не пришел секса требовать. В моем положении идеал.

Тварь я, наверное. Раз не ценю помощи. Не ценю заботы. Но он не понимает одного – это уже не жизнь. Только ради дочери существую. И ради той встречи с Орловым, которая состоится. Вопреки всем запретам. Я слишком долго ждала. Слишком долго была без него.

Глава 9

Прошлое…

Она хоть понимает, что творит, сука? Скромная, стыдливая, а яйца без наркоза выкручивает. Вначале думал – играет Савельева. Корчит из себя целку. А там все уже распечатано, и не по одному кругу опробовано. Нет. Реально гребаная девственница.

Выдернул из самой сердцевины гниющего логова, а внутри чистой оказалась. Проверил. Не брешет. А у самого вся кровь в болт ушла. Как подумал, что еще ни с кем, ни разу. На тело посмотрел. Поплыл. Красивая зараза. Ладная. Все при ней. Кожа нежная, тонкая. Соски – сам сок.

Я ее в ванную отправил, чтоб потом нормально отодрать. Чистую. А тут придурок залюбовался представлением. Долго был уверен, профессионалка спектакль разыгрывает. Несколько раз хотел подойти, нагнуть и засадить по самое горло. Сдержался. Не хочу без согласия. Не прет меня по сухому. Когда баба от боли корчится – не мое это.

А вот когда добровольно ноги раздвинет другое дело. Кайфа больше. Хотя изначально с Савельевой церемониться не думал. Все равно смертница.

А она меня своим стриптизом в агонии корчиться заставила. Адскую боль в яйцах тереть. Звонок ее спас. Не сдержался бы я. Тогда только болтом думал. Похоть разрывала меня на части. Даже в клетке такого не было. Спокойно мог без бабы обойтись. Да, хреново было. Но вполне терпимо. Меня другие вопросы куда больше накрывали. Как мразей казнить буду? Как долго сдыхать будет, тварь лживая? Как разорву ее на куски… за моего сына… за мою жизнь…

А тут забыл про все. Надо выдрать ее быстрее и забыть. Все что могу сделать для Савельевой – быструю, безболезненную смерть подарить.

Мобилу прижал к уху, а сам до сих пор ее соски, ее тугую дырку чувствую. Вывод: спермотоксикоз – вреден для мозга.

– Только не говори мне, что Савельева у тебя! – в трубке раздраженный голос Антона. А мне так по барабану его возмущения. Я хочу снова к ней. Залезть в ванную, и понеслась душа в рай.

– А если да, то что?

– Ты себе могилу выкопаешь, и меня за собой утянешь! Ты вообще понял, что учудил? – он на взводе. Беснуется.

– Нетелефонный базар. Встретимся, потолкуем, – отключаю вызов.

Не могу же признаться, что мозг расплавился. Обмяк я, одурел. На бабе чертовой помешался. Успокоиться надо. Мозг на место поставить. Аппарат в штанах усмирить.

Захожу в комнату. Боль в яйцах нестерпимая. Член разрывает. Пытки ничто по сравнению с адским желанием. Перед глазами все плывет. Ее хочу до одури.

Расстегиваю ширинку. Сжимаю болт. Переждать надо. По-любому полегчать должно. Надо бабу какую поехать выдрать. Если в таком состоянии к Савельевой вернусь, разорву ее. Стопор снесет, контроль к чертям полетит.

– Тебе помочь? – даже не слышал, как вошла. Вот что недотрах делает.

Поворачиваю голову. Стоит босая. Мою футболку нацепила. И только одним этим мне со всего размаху по яйцам зарядила. Красная как рак. Стыдливая. Еще одна ее фишка, от которой крышак сносит.

Не видел еще деваху, чтоб вот так краснела. Идет ей заразе. Сразу мое желание на несколько градусов вверх подскакивает. А ведь дальше уже некуда. Лимит. Дальше озверин включу.

Такая она домашняя, уютная, в моей футболке с босыми ногами. Мокрые волосы спадают на плечи, капли воды по лицу, телу текут. Даже не вытерлась. И каждая капля – новый удар по яйцам.

– Помоги, – говорю, а голос, как наждачная бумага скрипит. Поворачиваюсь к ней, рукой подзываю.

Замерла в нерешительности. В глазах испуг, но не меня она боится. Потекла ведь там в ванной. Неужели впервые мужика захотела? Болт болезненно пульсирует, набух так, что лопнуть готов.

– Ну… я жду, – б…я стыдно признаться, сгораю от предвкушения.

Идет неуверенно. Медленно. Губы приоткрыты. Она что издевается? Тут никакая выдержка не спасет.

– Что… что ты хочешь со мной сделать, – голос дрожит, а взгляд доверчивый. Нет, не может быть. Это недотрах говорит. Не я.

Беру ее за руки кладу себе на болт. И чуть не завыл. Как током меня шибануло. Охреневаю. Тащусь. Плыву. Тонкие, неумелые пальцы на члене – запредельный кайф. Острый. Крышесносный.

Савельева не отпрянула. Руки не забрала. Изучать начала. Неумело так. Осторожно. Водит подушечками пальцев, смотрит на него, как на диковинку какую. Неужели реально ни одного мужика даже не трогала. Чистая. Совсем. Полностью.

Указательным пальцем по головке проводит.

– Гладкая такая… – бормочет. Второй рукой к яйцам подбирается. А там пожар. Горю, и не могу пошевелиться. Спугнуть не хочу. Сквозь пелену похоти продолжаю за ней наблюдать.

Не знаю, как сил хватает удержаться, не нагнуть, не всадить. Рукой за талию к себе ближе притягиваю. Она пахнет корицей. Дурман. Яд. Отрава. А хрен бы на что променял эти неумелые пальчики.

Обхватывает болт двумя руками. В одну ладошку не помещается. Какая же она маленькая. Аппетитная.

– Сильнее. Не раздавишь, – хриплю ей на ухо. Еле сдерживаюсь, чтоб языком по лебединой шее не провести.

Слушается, обхватывает чуть сильнее. Ни одна искусная шлюха до такого меня не доводила.

– Тебе нравится? – спрашивает, еще больше румянцем заливаясь.

Не в целке дело. Это все пустое. Смотрю, и кажется – душа непорочная стоит. Не измазанная. Незапятнанная.

Обхватываю ее руки своими. До одури сжимаю. И болт натираю. Глаза не закрываю. На нее смотрю. Кайф бешеный пронзает. Как долбанный феникс, сгораю и возрождаюсь.

Сперма ей на руки льется. Не отбегает. Брезгливости нет. Только любопытство. Взгляд завороженный. Как с другой планеты на башку мою свалилась.

Потом и вообще аут. Прибила меня окончательно. Контрольный в голову. Подносит палец ко рту и облизывает его. Смачно так, с придыханием.

– Я где-то читала… – краснеет, запинается. Но продолжает ахинею нести, – Что мужская сперма полезная.

А я стою и пялюсь на нее. Как слюнтяй. Рот открыл. Похоть мозги вконец расправила. Болт уже готов. Во всех местах ее распечатать тянется.

– И как? – пытаюсь собраться. Ни хрена слив спермы не помог.

– Странный вкус, – облизывает нижнюю губу, улыбается, как-то пьяно, дико, – Мне нравится.

Смотрю и фальши не вижу. А должен. Не существует такой непорочности. В природе нет. Извелись такие бабы. Играет роль, чертовка. Ох…енно играет.

Я же уже стрелянный. Проходил. Мне что мало? Опять повтора хочу? Выдрать и забыть. Все ложь.

Смотрю на палец. На глазищи ее одурманенные и погибаю. Нет. Выдрать ее определенно надо. А потом забыть. Стереть с лица земли. Чистая тварь, а играет искусно. До печенок зацепила.

О деле надо думать. С Антоном встретиться. Пора в себя приходить. А у меня только аппетит разыгрался. Раздразнил себя до предела.

– Чушь не неси, – беру ее за руку, тащу в ванную комнату.

Смывает сперму с рук. А я хочу новую порцию на ее пальцах оставить. И не только на них. Всю ее семенем залить.

Умывается. Поднимает мокрое лицо. Пошатнулся, в стену уперся. Что творит, сука?! Соблазняет, как дышит. Легко. Непринужденно. Ну что за зараза на мою голову?!

Вода по миловидному личику стекает. А глаза меня прожигают. Так словно чет сморознуть хочет, и не решается. Дурдом. Доведет меня Савельева.

Подходит. К ранам от своих коготков прикасается, по телу разряды тока пускает.

– Больно? Прости, – шепчет губами мокрыми.

– Я сказал не трогать меня, – рычу со злостью. Похоть прогоняю. Заставляю вспомнить всю лживую бабскую натуру. И эта подлючая. Они все одинаковы. Бабы состоят изо лжи. Насквозь брехней пропитаны.

Руку убрала. Смотрит на меня. На ресницах капли воды дрожат.

– Извини, – в пол уставилась.

Взваливаю себе на плечо. Несу обратно. Швыряю на кровать, к цепи ногу приковываю. Действую быстро. Не смотрю. Не говорю. Скорее надо от дурмана сбежать.

Холодный душ. Срочно.

Глава 10

Выходил из дома со странным щемящим чувством в груди. Хотелось развернуться, послать все к такой-то матери. Не пойдет. Дело прежде всего. Пока шел, пытаясь отогнать дурман. Старенькая серая машинка ждет меня на выезде из поселка.

– Здарова, – забрался на переднее сиденье.

– Угу, – Антон тут же тронулся с места. По сжатым губам ясно – он не в духе.

Минут пятнадцать ехали в тишине. Я уставился в окно. На душе – как стая птиц насрала.

– Ты новости смотрел? Или как в танке ничего не вижу, ни фига не знаю? – он посмотрел на меня, сдвинув пшеничные брови в одну густую линию.

– Я по курсах, – бросаю вяло. Не хватало еще, чтобы мне промывку мозгов устроил.

– Вот скажи мне на хрена тогда, ты Савельеву в хату притащил? Не мог там грохнуть? Тебе е…ть некого? Так сейчас исправим.

– Это моя проблема. И я с ней разгребусь, – достаю сигарету, жадно затягиваюсь.

– Это общая проблема, Руслан. Не хотел убивать? Оставил бы там. Только главное, чтоб рожу твою не узрела. Она нам погоды не делала, – Антон надавил на газ, нервно елозя руками по рулю. – А теперь только пуля. Вывезем труп в лесополосу. Дам наводку, обнаружат. Ни у дальше пусть гипотезы строят, расследуют.

– Нам что поговорить не о чем кроме Савельевой? – еле сдерживаюсь. Сам же знаю – смертница. А как услышал базар Антона, дикая жажда ему пулю в башку всадить.

– Так я о ней ежеминутно слышу. В городе шумиха. Убит глава крупнейшего холдинга. А его невеста и крестница будущего мэра города похищена. Контору нашу на уши поставили. Борис Кравцов лям пообещал за любую инфу о Савельевой, – Антон свернул в переулок, остановил машину. – На всех каналах рожей светит, соплями умывается. Считай, облегчили ему задачу. Обиженных, несчастных народ обожает, на выборах так пройдет, без особого напряга и бабла.

– Если бы ее кончил на месте – результат был бы аналогичный. Да, ее Игорек именно к такому финишу и готовил. Так что, как ни крути, они бы на ней сыграли.

– И да и нет. Так порыдали бы и подзабыли. А тут на слуху новость постоянно, поиски, новая инфа. Для народа поди как сериал, – откидывается на сиденье, закидывает руки за голову. – Хотя ты прав, соплями они, так или иначе, по ней собирались умываться. Рейтинги себе поднимать.

– И че как поиски продвигаются? – ухмыляюсь. – Тебя подключили?

– Нееее, – мотает головой из стороны в сторону. – На мой отдел маньяков выше крыши повесили. Сие дерьмо меня чудом обошло. Не хватало мне еще светиться по твоему или ее делу. Не там у меня все чисто, я не при делах, – потянулся за бутылкой минералки. Сделал два жадных глотка. – Но пойми, за бабки Кравцова они землю носом рыть готовы. И не ровен час, что-то нароют. Потому дальше логичный вывод, ее надо отпустить с миром и пулей в башке. Или придушить. Тут уже на твое усмотрение.

– А по моему делу что?

– Еще один аргумент – она балласт. Через нее выйдут и на тебя. Пока рыщут. Головы на твоей зоне полетели. А так зацепок нет. Но спецы работают. Один косяк, дальше сам знаешь, – поворачивается ко мне, губы – тонкая нить, глаза прищурены. – Руслан, не захерачь все. Я всем рисковал, чтобы тебя вытащить. И я костьми лягу, но доведу дело до конца, – он горит местью не меньше моего.

– Я инфу у нее узнаю и разберусь, – а самого в холодный пот кинуло.

– Не упала нам ее инфа. Все что надо я тебе добуду, с ленточкой в золотой каемочке в руки вложу. Только действуй и не усложняй. Ты сам знаешь против кого мы поперли. И задницы наши прикрыть некому.

– Они все сгниют. В этом не сомневайся, – я и не думал от плана отказываться. Тут с Антоном согласен, многим надо дорогу в пекло организовать.

– И мразь свою бывшую не вздумай сейчас трогать. Она как финальный аккорд пойдет. Иначе до других не дотянемся.

– Я по курсах. Клетку ей уже подготовил.

– И Савельеву туда поместил. Чем спрашивается, думал? Хреном? Ну вы…би ты ее перед смертью. Кто ж мешает, – сцепил руки на руле, лбом облокотился, – Неужели жизнь ничему не научила. Из-за бабских прелестей второй раз хочешь жизнь по х…ям пустить? Понимаю, долго на воле не был. Сейчас устрою тебе разрядку. Мозгам и телу расслабиться надо, тут базару нет. Сперму спустишь, сразу вся муть из башки выветрится.

Антон вышел из машины, прихватив с собой папку. Я за ним следом, на душе еще паршивей стало.

– Тут место проверенное есть. По делу побазарим. Я на наших фигурантов кое-чего накопал. Ну и отдохнем слегонца.

Привел меня в баню. Место уютное. Спокойно. И сразу мысль, как бы тут Савельева обнаженной смотрелась. Как бы разлеглась на досках деревянных, ноги для меня раздвинула. Ну не олух? На кону столько всего стоит, а я о бабе слюни пускаю.

Антоха поработал знатно. Многие фигуры, схемы понятней стали. Инфу нарыл что надо. Кто и как фигурировал. Где засветился. Слабые места. Со следующей целью определились.

Принял на грудь, рюмашек пять, а водяра не берет. Трезв, как стеклышко и домой тянет. Когда дела обговорили, он девиц пригласил. Три шалавы, как с картинки, фигуры выточенные. У одной сиськи мелкие, у другой бидоны, третья середнячок – на любой вкус. А я смотрю на них, и чумазую Савельеву вижу. Далеко им до нее.

Блондинка время терять не стала, подсела ко мне, и руку под полотенце. За болт клешней своей вцепилась.

– Отвянь, – отталкиваю, отсаживаюсь дальше. Противно стало. Как в выгребной яме побывал.

Я и раньше, в прошлой жизни, ни разу с шалавой не был. Болт не на помойке нашел, чтоб куда ни попадя вставлять. Сколько там было аппаратов в них – не счесть. Грязь. Да и кайфа никакого, слушать проплаченные стоны? Если сперму слить припрет, лучше подрочить. Чище будет.

Хотя как на свободу вышел, пару тройку раз мыслишка проскакивала. Но так и не пошел. Теперь понимаю – не смог бы. Даже дико нажравшись.

Меня всегда заводило, чтоб баба сама хотела. Не за бабло, а на меня именно западала. А как научила жизнь – все они шлюхи. Просто масть и запросы разные. Каждая себя презентует, будто на аукцион выставляет и ждет, когда мужик клюнет.

А те, что в чистую любовь играют еще опасней. Так петь умеют, так в душу змеюкой заползают, что сам не понимаешь, как влип. А когда прозреваешь, оказывается, по горло в дерьме измазан. И жизнь твоя ни черта не стоит. Потому у каждой в глазах бабки, или другая выгода. В исключения не верю.

– Эта не нравится, возьми другую? – Антон выпивает очередную рюмку, смотрит на меня с ухмылкой. – А мы с Дианочкой пойдем попаримся, – берет блондинку за талию и увлекает за собой.

Идет еле ноги волочит. И когда так накидаться успел?

Остаюсь наедине с двумя девицами. Они в наступление идут. Подбираются ближе, губы надутые выпятили. Движения отработаны. Страсть изображают. А у самих в башке одна мысль: «Быстрее бы отработать, бабки получить, и срулить к хренам отсюда». Прям на лбу у каждой большими буквами высечено. Тошно. Блевать тянет.

Выхожу в сортир. К холодному кафелю головой прислоняюсь. И Савельева опять преследует. Как пальцы в сперме моей облизывала, вижу как наяву. Завожусь с пол-оборота. Достаю болт и начинаю себе наяривать. Кто бы увидел, на смех поднял, за дверью два готовых женских тела, а я в толчке онанирую.

Слил сперму. Стало хуже. К ней еще острее потянуло. Не хочет мое тело заменителей, оригинал ему подавай. Обычная же баба с виду? Чего на ней заклинило, как пластинка в башке заела.

Не знаю, как до конца досидел. Антоха к концу встречи в гавно был. Забрал бумаги и своим ходом назад. Вместо того чтобы расслабиться домой на взводе вернулся. И в первую очередь к камерам подбегаю. Установил давно, чтобы следить, как мразь бывшая в мучениях загибается. А теперь за Савельевой наблюдать пригодились.

Смотрю и охреневаю. Воздух из легких подчистую вышибло. Болт штаны разрывает. Что она творит? Обнаженная, соски призывно так на меня через камеру смотрят. На нервах играют. До бешенства доводят. Стоят пиками в ладонь просятся.

А Савельева уселась на спинку опрокинутого стула и елозит по нему туда-сюда, туда-сюда. Не прикасаясь, яйца выкручивает. Похоть глаза застилает. Завидую гребаной деревяшке, как хочу на ее месте быть, между ног Савельевой оказаться.

Лицом в мою футболку тыкается. Еще и звуки издает, такие, что кровь в жилах закипает. Ни разу не слышал таких стонов, чтобы душу вытягивали. Как представил, что подо мной так стонать будет, с цепи сорвался к ней побежал.

– Ты что творишь? – вцепился в дверь. Из последних сил стою на месте.

Поднимает голову, глаза медовые желанием залиты, одуренно блестят. Ни грамма фальши не улавливаю.

– У меня там болит, – говорит тихо, сдавленно. Щеки пунцовые стали. Грудь стыдливо футболкой прикрывает.

– И поэтому ты решила вые…ть стул? – делаю глубокий вдох, а все ее соками пропахло. Воздух, отравленный в легкие попадет. Ее желание, как свое чую. Что-то звериное, первобытное накрывает.

Опускает голову, поднимается на ноги. На месте где сидела мокрое пятно расползается. Стискиваю зубы. Еще немного и штаны обкончаю. И мне все равно мало будет. Как голодный зверь ее пасу.

Отворачивается к стене. Жопой своей идеальной светит. Натягивает футболку. С трудом. Запуталась. Поворачивается ко мне, взгляд непорочной искусительницы, губы облизывает. В капкан мой взгляд ловит и выдает:

– Я хочу, чтобы ты стал моим первым мужчиной.

– Трах расклад не поменяет, – я должен предупредить. Брехать ей даже ради сочного приза не буду. Нажрался брехни так, что на несколько жизней хватит. А сам до такого не опущусь.

– Тем более не имеет смысла девственницей помирать, – пожимает плечами. А в глазах дьявольский огонь зажигается. Наши демоны друг к другу тянутся. И снова понимаю, не похоть это, точнее, далеко не только она.

Глава 11

Он куда-то ушел. Не слышала. Просто знала. Нутром чуяла. Меня накрыла пустота. Одиночество ощущалась остро. Надо бы радоваться, что палач оставил в покое. А я себе места не нахожу. Хожу от стены к стене, как загнанная дичь.

То происшествие в комнате, когда до его органа дотронулась – сорвало какой-то стоп-кран. Задело неподконтрольные зоны. Мне понравилось его трогать. Нет, я одурела. Испытала экстаз. Смотреть, как его взгляд плывет от удовольствия. Когда он потерял контроль, дрожал в моих руках. Я хотела повторить и немедленно. Хотела большего. Сама не понимаю своих желаний. Но в тот момент я позволила бы ему все. Сама без идиотских условий. Просто потому, что так хочу.

Какой стыд. Я облизывала пальцы с его семенем. Кто бы мне сказал, что на такое способна – рассмеялась бы в лицо. Дикость! Безумство! Нереально круто! Только это породило неутихающую боль. Она росла между ног, и разливалась по всему телу. Усиливал ощущения и его запах. Футболка создавала иллюзию присутствия. Не давала успокоиться, будоражила кровь.

Как я могу мечтать о похитителе. Думать, отдаться ему? Я ненормальная. Но даже сейчас на цепи, запертая в клетке, чувствую себя гораздо свободней, чем последние шесть лет. А ведь в детстве я была почти счастливой девочкой. Уношусь в то время. Пытаюсь сбить похоть и дурман таким способом. Напомнить себе – я в клетке, и нельзя тянуться к палачу. Ведь судьба уже преподнесла мне урок.

Матери своей я никогда не знала. Словно и не было ее у меня. На вопросы о маме, папа всегда отвечал: «У тебя ее нет, и никогда не было!». Потом старался быстро перевести разговор на другую тему. Про мать в доме было не принято спрашивать. Прислуга, услышав мои вопросы, пугливо озирались по сторонам. Шикали на меня.

Моя мать была для меня призраком. Ни портретов, ни воспоминаний. Уже позже, после трагедии, Ангелина вскользь бросила, что моя мать была шлюхой. И сразу после моего рождения опустошила папин сейф, вынесла из дома все, что смогла унести и пропала с горизонта. Скорее всего, спряталась за границей. Или вообще давно сгинула. При ее-то образе жизни.

Я до сих пор не знаю правды. Но в словах Ангелины есть логика. И это очень хорошо объясняет поведение отца. В принципе сложно что-то думать о человеке, которого не было в моей жизни. И на тот момент, меня гораздо больше заботила настоящая потеря, перевернувшая всю мою жизнь.

Петр Савельев был человеком строгим и любящим отцом. Он всегда находил время для меня. Играл и сам укладывал спать. Брал с собой в командировки. Невзирая на постоянную занятость всегда находил время для любимой дочурки.

Папа был одним из самых богатых и влиятельных людей в городе. Он пытался взять на себя роль и отца и матери. Пусть и не всегда получалось идеально. Но он старался. Всегда буду благодарна ему за счастливое детство. В те времена я действительно имела все что хотела. И была уверена – меня непременно ждет счастливое будущее.

Бориса Кравцова я знала всю жизнь. Он был как неизменный атрибут в нашем доме. Лучший друг отца, мой крестный. Помню, папа всегда говорил, что Борис ему как брат, которого у него никогда не было.

Восторгов я не разделяла, скорее относилась снисходительно к так называемому «родственничку». Крестный постоянно дарил мне подарки. При встрече непременно брал на руки и кружил по комнате. Всегда мил, приветлив. Никогда слова кривого от него не услышала. Даже когда случайно пролила вишневый сок на его светлый костюм.

Думаю, уже тогда мое сердце чувствовало подвох. Но разобраться в чем именно, найти изъян не могла. Потому просто привыкла к Борису в нашей жизни. Раз папа считает, так ему доверяет, то ему виднее. Авторитет отца был для меня непоколебим.

Когда мне исполнилось четырнадцать, наша жизнь изменилась. Петр Савельев решил жениться. Впервые он привел женщину в дом. Конечно, я понимаю, папа не был монахом. Но его любовниц я никогда не видела. Эта сторона его жизни так и осталась темным пятном.

Ангелина смотрела на отца с обожанием. Молодая, ослепительная белокурая красавица, нежная, улыбчивая. Помню, даже тогда ее внешность меня поразила. Она была как-то нешаблонной, уникальной, голос лился песней. Хотелось верить всему, что она говорит.

Пусть к новому члену семьи я и относилась настороженно. Но была рада за отца. Он заслужил счастье. Мужчине нужна постоянная спутница. Его половинка. И если папуля ее нашел, то я постараюсь сделать все, чтобы Ангелине было у нас комфортно. Борис тоже одобрил выбор отца. Сказав, что довольно ходить бобылем, пора остепениться.

Сыграли шикарную свадьбу. Мачеха поселилась у нас в доме. Относилась она ко мне как подруга. Часто брала с собой по магазинам, в кино, забирала из школы. Хотя с этой обязанностью прекрасно справлялся наш водитель. И пусть я не воспылала к ней любовью. Не стала считать подругой. Но мы однозначно поладили.

Отец и вовсе, называл ее не иначе как «ангел», и неустанно повторял, что она озарила его жизнь. А ведь папа был скуп на ласковые слова. И больше действовал, нежели говорил. Любовь изменила его и привела к погибели.

Через год все рухнуло. В один миг. Семейная идиллия развалилась на мелкие черные осколки. Отца не стало. Вот еще утром он целовал меня в щеку, желал хорошего дня. А днем Борис мне сообщил – папы больше нет.

Единственного родного человека на всем белом свете. Родственников у нас не было. Никого. Мир в один миг окрасился в багровые краски.

Удивляло другое, как тридцати восьмилетний мужчина, никогда не жаловавшийся на проблемы, умер на месте? Он просто упал. Сердце остановилось. Даже экспертиза не смогла установить точной причины смерти.

«Такое бывает», сочувственно вздохнул Борис.

Я посмотрела ему в глаза и увидела в них ликование. У меня не было ни одного доказательства, но тогда я поняла истину – это сделал он. Прочитала в нем, почуяла нутром. Последующие события, только подтвердили мои догадки.

После похорон оказалось, что отец в завещании все переписал на Ангелину. Все до копейки. Даже если учесть, что он без памяти любил жену. Не мог любящий отец оставить дочь на улице. Никогда в это не поверю.

Было понятно завещание – липа. Но как доказать? Никак. Я в один миг стала бездомной сиротой. Папины знакомые отвернулись. Никому не было дела, как я буду жить. Что со мной будет.

Никто бы не стал слушать мои подозрения. Кто поверит, что преданный друг – убийца?

Я не горевала за отцовскими деньгами. Я оплакивала его, нашу жизнь. Наш дом. И вместе с тем, во мне росла ненависть и непонимание этого мира. Как Борис мог забрать жизнь, у того, кто считал его братом? Кто помогал его бизнесу. Давал деньги. Не в долг, а просто так. Неужели люди могут быть так жестоки? Могут. И это не предел. Теперь отчетливо понимаю.

Борис остался жить в нашем доме сразу после похорон. Он нежно обнимал Ангелину за плечи, и шептал ей утешительные слова. Да, мачеха еще неделю ходила в черном, и лила слезы перед каждым, кто попадался на ее пути.

Потом меня огорошили новостью – я остаюсь жить с ними. Пресса взорвалась, восторженными статьями был завален интернет. Какое благородство, какая щедрость. Приютили сиротку.

А я еще не подозревала, к чему приведут их «щедрость и благородство». Лучше бы детдом. Лучше улица, вокзал. Что угодно. Где угодно.

О своих отношениях Ангелина и Борис сообщили общественности немного позже. Но это ничего не меняло. После похорон они уже делили одну спальню. Там, где еще остался запах моего отца, она уже обнимала другого. Убийцу.

Тогда я не сдержалась и поделилась с милой женщиной журналистом своими подозрениями. Ведь очевидно, не мог отец просто так замертво упасть.

И начался мой ад. Тихий. Незаметный. Приправленный красивой жизнью. Борис ломал меня день за днем. Изощренно. Медленно. С садистским пристрастием. Ангелина, всегда сочувственно смотрела. И советовала не перечить ему. За последующие шесть лет я не услышала от нее ни одного кривого слова в свой адрес. Ей почему-то было очень важно, продолжать играть роль ангела, даже для меня.

Меня ломали, а я научилась тихо ненавидеть. Только одна единственная мечта поддерживала силы – месть. Я жаждала их крови. Хотела услышать признания, а потом заставить ответить, за все их деяния.

Глава 12

Шесть лет я жила с убийцей отца. Смотрела в его улыбающееся лицо. С садистом, который не применяя физического насилия, давил, подминал, уничтожал личность. Превращая меня в безвольную куклу.

Каждый раз, когда смотрела ему в глаза, думала: «Он убил папу!». И ничего не могла сделать. Неизбежность. Обреченность. Месть была недоступна. Без веревок я была связана по рукам и ногам.

Сейчас я в плену у другого убийцы. Если про деяния Бориса я могла лишь догадываться, то насчет палача все предельно ясно – он хладнокровно нажал на курок. Размазал мозги Игоря по асфальту.

Жених, выбранный мне убийцей отца. Наш брак был преподнесен, как очередное проявление его доброты и милости. А я надеялась, что замужество позволит не созерцать рожу Бориса ежедневно. Игоря я знала плохо. Видела часто, но больше мельком. Он не обращал на меня внимания. Никогда не проявлял интереса. Как и для меня, он был никем.

Без сомнений, выдавая меня замуж, мучитель преследовал свои интересы. У него был план. Расчет. Для меня мотивы так и остались неясны. Как и причины, по которым мой новый палач вершил свой суд.

Из-за Бориса у меня никогда не было поклонников, нормального общения даже с подругами. Официально я заканчивала престижный вуз, а по факту я была там всего несколько раз. И то только ради показушных фото для прессы. На учебу меня не отпускали, это бы означало слишком много свободы. А им был нужен неусыпный контроль.

С парнями встречаться, общаться, о таком я и помыслить не могла. Борис бы сразу наказал. И придумал бы нечто извращенное в своем стиле. Его контроль ощущался всегда. Даже если мучителя и не было поблизости. Всегда знала, моя голова на плахе лежит. Борис в любой момент со слащавой улыбкой запустит механизм, отсечет мне голову. С радостью умоется моей кровью.

И вот первый мужчина в моей жизни. Новый тюремщик. Странный. Волнующий. Можно объяснить мою реакцию на него просто – физиология. Природа берет свое. Глупо отрицать – он сексуален, красив, опасен. Меня влечет к нему.

Тянет разгадать его тайны. Понять его. Откуда эти дикие перепады настроения? Это бешенство? Но ведь он мог взять, что хотел сразу, в первый же день. Ему не надо моего согласия. И ничего бы я ему не сделала. Этим железным мускулам противостоять нереально. Но он медлит. Ждет. Чего? Зачем? Как понять его? Себя?

Должна ненавидеть. Бояться. Но палач мне ничего плохого не сделал. По сравнению с шестью годами ада, мне тут комфортно. Свобода на цепи. Усмехаюсь. Я реально сошла с ума. Еще и тоскую по нему. Плохо, когда палач вдали. Хочу ощутить его бешеный взгляд, близость разгоряченного тела. Безумно хочу. Так что даже воспоминания не могут унять боль между ног. Палач, словно зажег меня. Учинил пожар. И оставил одну сгорать. Даже все мысли меркнут от пульсирующего желания.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.