# Влюбленная Джейн

Рейчел Гивни

Что, если бы Джейн Остен перенеслась в наше время… и влюбилась?

Эта история повествует о легендарной английской писательнице Джейн Остен, которая отправилась в путешествие на двести лет вперед. Джейн не только находит счастье, о котором писала в своих книгах, но и оказывается перед сложным выбором: творческое наследие или любовь?

«Этот роман искрит юмором и остроумием». – Грэм Симсион

На дворе 1803 год.

Джейн Остен двадцать восемь лет, и родители спешат выдать ее замуж. Увы и ах, молодой человек, которого прочили Джейн в женихи, делает предложение другой даме. Бежать, бежать из этого города… Джейн в отчаянии покидает родной городишко Бат и отправляется в Лондон.

Местная колдунья предлагает Джейн опасную сделку: любовь в обмен на творческий дар.

Волшебный заговор неосторожно срывается с губ – и на дворе век двадцать первый.

Бат, наши дни.

Вовсю идут съемки «Нортенгерского аббатства». Когда-то София Уэнтворт была звездой первой величины, а сегодня играет роли второго плана. Случайная встреча двух женщин из разных эпох запускает череду безумных событий, и чем дольше Джейн находится в двадцать первом веке, тем меньше в нем остается следов ее прежней жизни.

Чтобы спасти свое литературное наследие, Джейн должна как можно скорее вернуться в прошлое. Главное – ни в кого не влюбиться.

Рейчел Гивни – сценарист, режиссер и писатель. Родилась в Сиднее, в настоящее время живет в Мельбурне. Работала над сериалами «Такова жизнь» («Offspring»), «Воины» («The Warriors»), «Дочери Маклеода» («McLeod’s Daughters»), «Спецотдел по спасению» («Rescue: Special Ops») и «Все святые» («All Saints»). Ее фильмы входили в официальную программу МКФ в Сиднее, фестивалей «Фликерфест», «Тропфест» и многих других кинофорумов. «Влюбленная Джейн» – первая книга Рейчел Гивни.

© Николенко М., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

> Все гении, родившиеся женщинами, потеряны для общественного блага.

> Стендаль


## Об авторе

Рейчел Гивни – сценарист, режиссер и писатель. Родилась в Сиднее, в настоящее время живет в Мельбурне. Работала над сериалами «Такова жизнь» («Offspring»), «Воины» («The Warriors»), «Дочери Маклеода» («McLeod’s Daughters»), «Спецотдел по спасению» («Rescue: Special Ops») и «Все святые» («All Saints»). Ее фильмы входили в официальную программу МКФ в Сиднее, фестивалей «Фликерфест», «Тропфест» и многих других кинофорумов. «Влюбленная Джейн» – первая книга Рейчел Гивни.


## Часть первая

### Глава 1

Когда Джейн перебралась через изгородь, грязь из лужи, в которую она наступила, забрызгала ей ботинки, платье и лицо. Она помедлила секунду и спросила себя: «Не потому ли мне трудно найти мужа, что у меня такие манеры?»

В восемь часов утра Джейн прогулялась по чужому огороду, засаженному репой. Кроме этого обстоятельства имелись и другие признаки, позволявшие считать непригодность к супружеству отличительным свойством ее натуры. Перемахнув через каменную изгородь и оказавшись на соседнем поле – впрочем, это было скорее болото, чем поле (почему путь Джейн всегда пролегал через самые грязные уголки сельской Англии? Неужто грязь ее привлекала?), – она принялась составлять список причин, лишавших ее надежды выйти замуж.

Многолюдному обществу она предпочитала хорошую книгу или долгую прогулку в одиночестве. Соседи единодушно находили эти привычки весьма странными для девушки. Прически и платья она портила с одинаковой быстротой. Кольцо светло-каштановых волос, заплетенных маменькой в косу и уложенных на макушке, теперь превратилось в неряшливый узел и болталось под левым ухом. Так ли подобает выглядеть молодой особе, желающей составить хорошую партию?

Но как бы предосудительна ни была склонность Джейн к чтению, пешим прогулкам и порче причесок, все это меркло в сравнении с другим ее грехом – писательством.

Писала она не письма и не стихи (хотя и то и другое выходило у нее превосходно), а романы. Сюжет зарождался в ее воображении во время бала или в лесу, после чего она нещадно дразнила это зерно, заставляя его прорасти. Она ходила сама не своя, не в силах думать ни о чем другом, пока книга не будет написана. Пока сестры не воссоединятся, злодеи не получат по заслугам, а влюбленные не поженятся. Наконец, обогатив мир мечты своим голосом, Джейн бросала перо и засыпала с опустошенной головой, а наутро просыпалась с новым замыслом, и беспокойный труд начинался сначала. Он был для нее необходим, как дыхание.

Литературные занятия ценились гораздо ниже, чем вышивание или рисование акварелью, однако позволяли хотя бы показать, что у девушки хороший почерк. По этой причине родные Джейн на первых порах мирились с ее увлечением. К тому же историйки, которые она придумывала, были занимательны и помогали скоротать время в воскресенье между возвращением из церкви и обедом. Однако шли годы, а Джейн все не выходила замуж, и постепенно сочинительство превратилось из безобидной странности в изъян, препятствующий верному течению женской жизни. Ведь леди книг не пишут.

Романов Джейн никто не печатал. Когда ей исполнилось девятнадцать, папенька, движимый отцовской гордостью, отправил одно из ее сочинений в Лондон издателю Томасу Кэделлу, предложив взять расходы на себя. Семейство радовалось, ожидая, что увидит свое имя на обложке книги, но через несколько недель Кэделл вместо ответа просто возвратил рукопись. Роман не заслуживал даже письменного отказа – так он оказался плох. К другим издателям Джордж Остен обращаться не стал, и Джейн спрятала свое сочинение у себя в комнате под половицами.

И все же, хоть талант ее никем не признавался, не писать она не могла. Существовали, конечно, и другие пишущие дамы, но все они считались исключениями из правила. Странными и даже нездоровыми. К примеру, Анна Радклиф, кумир Джейн, опубликовала пять романов, что было для нее позволительно, так как она не имела детей. Миссис Остен не желала своей дочери такого будущего и потому однажды (во вторник после обеда) пригрозила предавать огню все, что та ни напишет (если это будет не список покупок).

С тех пор Джейн скрывала свое увлечение. Гуляя по лесу, она кое-как записывала мысли на клочках бумаги, а потом, когда мать уходила на рынок, собирала все воедино.


Сегодня Джейн с рассвета бродила в рощах близ Бата. О своих шансах на замужество она задумалась не случайно: менее чем через час для знакомства с нею в дом должны были явиться мистер Чарльз Уизерс (молодой джентльмен) и его отец. Этих господ она никогда прежде не встречала, однако сознавала значимость их визита. Раньше ей казалось, что в джентльменах недостатка быть не может: не на этой неделе, так на следующей придет кто-нибудь новый. Но тогда ей было двадцать, а теперь – двадцать восемь, и за последние семь месяцев ни один мужчина ее не посетил. Она даже решила, что, вероятно, уже и не посетит.

А муж был ей нужен – по двум причинам. Во-первых, не обзавестись им значило остаться старой девой, а это, в свою очередь, значило погубить свою жизнь (о чем ежедневно напоминала ей мать). Сейчас Джейн носила почетный титул второй по возрасту незамужней девицы западнее Лондона, уступая пальму первенства собственной дорогой сестре Кассандре, которая до сих пор не сделалась матерью семейства лишь потому, что ее жених скончался. Джейн такого оправдания не имела. Чем старше она становилась, тем с большим сожалением смотрели на нее родные и друзья, а жалость – не то чувство, которое часто приводит мужчин к алтарю. Если она не выйдет замуж до тридцати, все пропало.

Вторая причина касалась финансов. Когда родители покинут этот мир, небольшое состояние отца унаследует Джеймс, старший сын. Джейн будет во всем зависеть от братьев: богатых, которым нет до нее дела, и бедных, которым она более дорога. Чтобы не жить у них на содержании, она сможет зарабатывать продажей цветов, стиркой или пиратством.

Существовала и третья причина, заставлявшая Джейн думать о замужестве. Это было праздное желание – такое нелепое, что она не решалась упомянуть о нем вслух.

Ей хотелось любви.

Однако она каждый день напоминала себе, что для женщины ее положения любовь – это роскошь, и каждый раз, когда подобные мысли лезли ей в голову (а они, надо сказать, были довольно назойливы), она гнала их прочь. Что толку думать о прихотях?

Перебравшись через живую изгородь из букса, Джейн снова приземлилась в грязь, которая на сей раз забрызгала ее выше пояса. К тому же кусочек земли попал ей в глаз, а в волосах застрял листок. Она стала очень похожа на рябое яйцо. Чтобы заполучить мистера Уизерса в мужья, следовало принять кое-какие меры. С бедностью и возрастом Джейн ничего поделать не могла, но если бы ей удалось скрыть свою подлинную натуру (хотя бы на час), у нее, вероятно, появился бы маленький шанс.

Достав из кармана перо и клочок пергаментной бумаги, она составила список. Наиболее подходящей тактикой, пожалуй, была молчаливость, ведь проявление женского ума могло обеспокоить джентльменов. Если же говорить все-таки придется, она постарается ограничиться замечаниями о погоде или (еще лучше) теми неопределенными восклицаниями, которые так к лицу дамам.

Улыбаться – таков был следующий пункт в ее списке. Когда она думала, ее лицо обыкновенно принимало хмурое выражение. Ах! «Не думать», – написала она.

Заполнив клочок бумаги указаниями, адресованными самой себе, Джейн положила его в карман и покинула сомерсетские поля. Используя шпиль церкви Святого Суизина в качестве ориентира, она возвратилась в Бат – позднее, чем следовало. Ступив на мостовую, девушка вскоре заметила впереди себя спину седовласого джентльмена.

– Папа, какие дела привели вас в эту часть города? – спросила Джейн, пряча список поглубже.

Отец обернулся. Его голубые глаза засветились.

– Я наслаждался чудесным сомерсетским воздухом, – сказал он, – и, видимо, заблудился. Проводишь старика до дому?

– С удовольствием.

Джейн погладила отцовскую руку. Годы служения в холодных церквах не пощадили позвоночник Джорджа Остена. Он не мог пройти больше пятидесяти ярдов, не бранясь. Поэтому дочь, конечно же, поняла: он не просто прогуливался, а разыскивал ее. Хотел удостовериться, что она не утонула в грязи полей.

Отец не стал торопить Джейн и не напомнил ей о визите господ Уизерсов. Преодолев семидесятилетний рубеж, он все еще был красив, как на том своем портрете, для которого позировал, будучи молодым священником. Сегодня его длинные седые волосы, собранные сзади, украшала голубая ленточка, привезенная Джейн из Кента. Он редко ее носил, говоря, что она слишком нарядна для будней. Джейн немного обижалась, хотя и не показывала виду. Сегодня лента была извлечена из шкатулки. По-видимому, отец хотел завоевать расположение дочери, что ему вполне удалось.

Идя домой, они прошли по Столл-стрит, мимо Насосной залы – величественного здания медового цвета с колоннадой, напоминавшей портик древнегреческого храма. Женщина в изумрудном плаще остановилась на тротуаре и подняла голову, как будто вознося молитву. Джейн нахмурилась. Такие сцены были здесь отнюдь не редки, ибо Насосная зала и в самом деле являла собой храм, достойный поклонения. В этих стенах не только пили чай и целительную воду, не только плели интриги. За этими колоннами обсуждались условия самых блестящих брачных договоров Англии. Джейн никогда сюда не входила: ее, одинокую, быстро стареющую женщину, встретили бы не многим более радушно, чем прокаженного.

Она ненавидела город, в котором жила. Родители переехали в Бат, когда отец оставил служение и семье пришлось покинуть уютный пасторский дом в Гемпшире. Если раньше Джейн окружала тишь зеленых полей, то теперь ей на смену пришли туманы и сплетни. Родители утверждали, будто переезд на запад благотворен для здоровья отца (и соседи, и газеты наперебой восхваляли целебные свойства минеральных вод), но Джейн подозревала другую причину. В свое время Джордж и Кассандра Остен познакомились в Бате, а теперь две их дочери стремительно приближались к стародевичеству. Вероятно, переселение было затеяно не ради пищеварения преподобного, но ради последней отчаянной попытки сбыть с рук отпрысков женского пола. Если семейство еще могло надеяться на эти счастливые события, то где же им было произойти, как не в Бате – брачной столице Англии, городе, где поженились маменька и папенька?

Однако два года пролетели, а ни Джейн, ни Кассандра замуж не вышли. Никто к ним не посватался, хотя вокруг них, в чайных и бальных залах, совершались тысячи помолвок. Только в прошлом месяце три соседки стали невестами. До того, как это произошло, их женихи были представлены Кассандре и Джейн, но ни один не нанес сестрам повторного визита.

Джейн, отведя взгляд, обошла женщину в зеленом плаще, продолжавшую молиться перед Насосной залой. Сама она, Джейн, была хотя бы не такой чудачкой – или, во всяком случае, надеялась на это.

### Глава 2

Из всего того, за что Джейн «обожала» Бат, наибольшее наслаждение доставляли ей соседи. Обитатели Сидни-Хауса были сплошь добрейшими людьми, всегда готовыми поведать вам о невзгодах других жителей. Одна из этих отзывчивых душ, леди Джонстоун, приветствовала Остенов у парадной лестницы.

– Сегодня вы ожидаете мистера Уизерса из Кента и его сына, – сказала она. На ней была длинная накидка со многими складками. Если этой даме хотелось, чтобы обилие ткани, покрывающей ее тело, красноречиво свидетельствовало о богатстве мужа, то это ей удалось. Поигрывая ридикюльчиком, она нарочно держала его так, чтобы французский шелк переливался на солнце. – На мистере Уизерсе синий сюртук. Пуговицы меньше, чем я ожидала. Боюсь, вы опаздываете: джентльмены, наверное, уже заметили ваше отсутствие, – произнесла леди Джонстоун с самым что ни на есть сердечным участием.

Она до сих пор пудрила волосы, хоть это вышло из моды лет двадцать назад, и пока она говорила, белая пыльца с ее прически сыпалась на руку Джейн.

– Спасибо, леди Джонстоун, – сказал преподобный. – Вы очень к нам добры. Премилая сумочка, сударыня. Это ваше новое приобретение?

Джейн раскрыла рот, чтобы произнести нечто менее дипломатичное, но отец увлек ее вверх по лестнице. Как только они вошли в свои комнаты, она быстро переменила платье и умылась, после чего миссис Остен потащила дочь и мужа в гостиную.

– Мистер Уизерс с сыном уже здесь. Ждут, – прошипела маменька (когда поблизости оказывались приличные мужчины, она всегда разговаривала шепотом).

Ветер, гулявший по коридору, приоткрыл дверь комнаты. Джейн неслышно подошла и, заглянув в щелку, сделала глубокий вдох.

– Ну как он тебе, Джейн? – спросил отец.

«Джейн Уизерс», – подумала она. Ей не верилось, что мужчина, которого она видит, действительно стоит в ее гостиной. Последний кавалер, переступавший порог жилища Остенов, был похож на вареное яйцо. Но как сваха умудрилась заманить сюда это восхитительное изваяние?.. Чтобы поглядеть в окно, мистеру Уизерсу приходилось пригибать голову. Плечи у него были вдвое шире, чем у мужчин заурядного телосложения. Он улыбался, когда смотрел на улицу, и улыбался, когда говорил с отцом, который стоял рядом. Насколько Джейн могла судить, молодой джентльмен был улыбчив.

Когда мистер Уизерс повернулся, чтобы указать на что-то увиденное в окне, одинокий луч английского солнца позолотил его каштановые волосы. У Джейн перехватило дыхание. Казалось, сам архангел Гавриил сошел с облака в ее гостиную.

Обуздав ликование, Джейн испытала более уместное чувство – тревогу. Сваха снова ошиблась. Если раньше она брала слишком низко, присылая болванов и крикунов, то теперь хватила чересчур высоко. Джейн подсчитала очки мистера Уизерса, приняв во внимание его наружность, финансы и положение в обществе. Сумма не сходилась с ее собственной. Едва ли этого далеко не бедного Адониса, при его-то возможностях по части выбора невест, заинтересует стареющая бесприданница, которая к тому же пишет романы.

Джейн поглядела на свое отражение в зеркале. Сняв забрызганный грязью плащ, она торопливо сменила перепачканные ботинки на шелковые туфли и надела лучшее платье, однако даже оно казалось рубищем в сравнении с первоклассным сукном сюртука мистера Уизерса. Джейн ахнула, взглянув на худшую часть себя. Волосы! Заплетенный матерью греческий узел превратился в птичье гнездо!

– Может быть, вот это, что висит слева, слегка подтянуть наверх? – участливо предложил преподобный.

Дочь хотела последовать его совету, но маменька хлопнула ее по руке.

– Не трогай! Только хуже сделаешь! – Схватив голову Джейн, миссис Остен выдернула запутавшийся в волосах листок и ловко, хотя и болезненно, возвратила дочерней прическе пристойный вид. – Дай-ка я на тебя посмотрю!

Мать сделала шаг назад, окинула Джейн взглядом и, фыркнув, нахмурилась.

Миссис Остен происходила из довольно состоятельного семейства. Среди ее родственников были титулованные особы, но она порвала эти связи, выйдя замуж за сельского священника. За годы жизни в тихом приходе ее состояние и положение в обществе сделались настолько скромными, что теперь она хранила лишь одно свидетельство своей безбедной юности – массивный золотой медальон на цепочке, по сравнению с которым латунные украшения, купленные в замужестве, казались дешевыми побрякушками. В 1600 году бабушка миссис Остен, баронесса, приобрела эту вещь за сказочную сумму, и с тех пор ценность медальона только возросла. Внучка гордо носила его на шее и каждое воскресенье натирала кусочком шелка.

– Послушай, Джейн, – сказала миссис Остен, взяв дочь за плечи. – Будь с этим мужчиной весела и кокетлива. Не говори с ним о книгах и политике, не заставляй его чувствовать себя глупым. Синие чулки никому не нужны.

Джейн мысленно вспыхнула. Она бы поспорила с матерью, если бы сама давеча не говорила себе того же.

– Да, мама, – промолвила она. – Я постараюсь прикинуться дурочкой.

Отец дотронулся до ее руки:

– Все будет хорошо, Джейн.

Джейн кивнула. С полным сознанием серьезности положения, оставив за дверью огорчение и тревогу, все трое вздохнули и вошли в гостиную.

Преподобный, войдя первым, приветствовал мистера Уизерса и его сына Чарльза. Последовала процедура знакомства, в течение которой Остены пребывали в оцепенении. Даже маменька притихла, ошеломленная богатством и красотой молодого джентльмена. Прошло целых семь минут, прежде чем она начала перечислять дома, принадлежащие ее сыну Эдварду, заполняя промежутки вежливо-бессмысленной болтовней (в этом ей не было равных).

Сегодня Джейн, вопреки обыкновению, благословляла материнскую разговорчивость, отвлекавшую внимание предполагаемого жениха от нее самой. Она же избрала своим занятием тщательное избегание его взгляда: рассмотрев ее как следует, он мог броситься наутек и добежать до самого Йоркшира. Поэтому лучше было пересчитывать половицы. Когда же Джейн наконец отважилась украдкой взглянуть в сторону молодого джентльмена, он, к ее величайшему удивлению, ей улыбался.

– Полагаю, мистер Уизерс, вы натуралист, – обратилась миссис Остен к старшему из гостей.

– Вы правы, – подтвердил тот. – Я увлекаюсь ботаникой, правда, всего лишь как дилетант.

– В саду близ нашего дома есть куст роз, сорт которых я никак не могу определить, – промолвила миссис Остен. – Не поможете ли вы мне?

Мистер Уизерс-старший выразил согласие, и все пятеро отправились в Сидни-Гарденз. Джейн знала, что сорт, который имеет в виду ее маменька, называется «Королева Мария», и на известковой почве Бата этот цветок весьма распространен. Маменька тоже это знала.

– Видите, мистер Уизерс, вон там, у садовой ограды, розовый бутон? – спросила миссис Остен, как только они вышли из дому.

– Не вижу, сударыня, – отвечал пожилой джентльмен. – Да и неудивительно: сейчас ведь только март.

Сад, где из голой земли торчали палки, напоминал кладбище, но миссис Остен не отступала от своего плана.

– В таком случае, – сказала она, – не согласитесь ли вы подойти со мною поближе? Вероятно, мы все же отыщем тот куст.

И она увела обоих отцов, оставив детей вдвоем.

Джейн охватил страх: придется вести беседу, а значит, скоро все будет безнадежно испорчено.

Молча шагая с мистером Уизерсом по тропинке, она изо всех сил старалась придумать какое-нибудь легковесное замечание. Может, заговорить о погоде? Кажется, дождь перестал. Не зная, как подступить к этому предмету, чтобы разговор вышел достаточно кокетливым, Джейн уже готова была впасть в отчаяние, когда Чарльз Уизерс повернул голову и улыбнулся.

– Вы когда-нибудь брали минеральные воды, мисс Джейн? – спросил он.

Она предпочла бы ответить, не раскрывая рта, однако прибегнуть к словам все же пришлось.

– Нет, сэр, никогда.

Известные с древнейших времен минеральные воды били из-под земли, наполняя собою бассейн в самом центре города. Король Георг пил их, и они излечили его от подагры. После этого чуда люди стали отовсюду съезжаться к целебному источнику. Чтобы изысканная публика могла поправлять здоровье в подобающей обстановке, Джон Болдуин устроил близ священной Насосной залы великолепную чайную комнату. Из всех, кого Джейн знала, там побывал только один человек – Маргарет, служанка Остенов. После долгих расспросов девушка призналась, что отдала недельное жалованье за ложечку воды с известковым вкусом, которую выплюнула, как только подруги отвернулись. Дескать, секунду-другую подержав эту жидкость во рту, она успела вполне оздоровиться.

– А знаете ли вы, что это такое – брать воды? – спросил мистер Уизерс. – Я в Бате уже три дня и все это время притворялся, будто знаю. А теперь уж совестно спрашивать.

Он поправил пуговицу на сюртуке. Джейн остановилась: неужели этот красивый мужчина пытается ее рассмешить? Желая проверить свою догадку, она осторожно промолвила:

– А сами вы как думаете, сэр? Что это по-вашему?

– Я так себе представляю: врывается человек под покровом ночи в Насосную залу, набирает воды столько, сколько может унести в карманах, и бежит прочь.

Он улыбнулся. Джейн, сглотнув, ответила:

– Вы слишком скромны, мистер Уизерс, и потому изображаете неведение. Все происходит именно так, как вы сказали.

– А всякую ли воду можно брать? – спросил он. – Подойдет ли, к примеру, содержимое моей ванны либо какой-нибудь лужицы или же волшебными свойствами обладает лишь та влага, что течет из краника в Насосной зале?

– Боюсь, чудотворна только та вода, за которую приходится платить.

– Но ее ведь можно украсть!

– Разумеется.

Джейн не сдержала осторожной улыбки.

– Тогда мне понадобится сообщник. Не окажете ли вы мне такую честь?

С тех пор как джентльмен в последний раз просил Джейн составить ему компанию, прошло столько времени, что теперь она чуть не пропустила приглашение мимо ушей.

– С удовольствием, – опомнилась она и снова улыбнулась.

Больше этого делать не следовало: двух улыбок было вполне довольно. Иначе она могла бы обвинить себя в приятном времяпрепровождении.

– Завтра я должен ехать по делам в Бристоль. Может быть, послезавтра? – сказал мистер Уизерс.

Из дальнейшей беседы выяснилось, к ужасу Джейн, что он восхищается ее любимой книгой – «Сесилией»[1]. Она встревожилась, заметив, насколько ей приятно общество этого мужчины. Она разделяла его вкусы и понимала насмешливое отношение к порядкам, царившим в Бате. Поскольку недостаточная величина пуговиц оказалась единственным изъяном мистера Уизерса, у Джейн не оставалось выбора: он ей понравился.

Дети воссоединились с родителями, и вся компания вернулась в дом. Джейн и ее матушка согласились через два дня посетить Насосную залу. Уизерсы откланялись самым любезным образом, и Остены проводили их до двуколки, благодаря чему маменька Джейн имела удовольствие помахать рукой леди Джонстоун, наблюдавшей сцену прощания из-за занавески.

### Глава 3

Следующим утром Джейн получила письмо от сестры. «Дорогая Джейн, – писала она. – Как давно мы с тобою не виделись! Не сомневаюсь, что я многое пропустила и Бат тоскует по мне так же, как я по нему».

Это была излюбленная шутка Кассандры. Жизнь сестер в Бате была скучнее воскресных проповедей брата Джеймса. Все их время заполняла, будто пар, пустая болтовня: приходилось встречаться с недалекими людьми, которые, пробыв на водах неделю, уезжали домой. Однако сегодня у Джейн была настоящая новость, и ей очень хотелось поделиться ею с сестрой. Двенадцать дней назад та уехала к брату Эдварду, чтобы помочь его жене, ожидавшей восьмого ребенка. Кассандра не хотела оставлять Джейн, боясь, как бы та не исчезла в тумане во время одной из своих прогулок (такое казалось вполне возможным), но Джейн убедила Кассандру ехать: ее внутренние борения были ничто в сравнении с благополучным появлением на свет очередного маленького Остена. А новость можно сообщить и в письме: то-то сестра обрадуется!

Джейн пристроилась к маленькому столику у окна гостиной, где накануне стоял мистер Уизерс, и принялась набрасывать ответ. «Моя дорогая Кассандра! – нацарапала она отцовским пером на пергаментной бумаге. – Тебе лучше сесть, милая сестрица: у меня новости из Бата». Джейн обмакнула перо в чернильницу, чтобы написать о мистере Уизерсе, о его сюртуке и о леди Джонстоун, но нужные слова не шли на ум. Капля чернил упала на лист.

Джейн почувствовала себя глупой. В свете нового дня вчерашние надежды показались ей смехотворными. Мистер Уизерс всего лишь улыбнулся ей и предложил выпить минеральной воды, а она, будучи в отчаянном положении, мысленно раздула эти крупицы внимания до размеров настоящей любви. Наверняка он только из милосердия пригласил ее в Насосную залу. Проклиная свою склонность грезить наяву, Джейн отложила перо.

– Что ты там пишешь? – спросила маменька, войдя в гостиную. – Не роман, надеюсь?

Она вырвала начатое письмо из рук Джейн и прочла написанное.

– Нет, мама.

С недоверием покосившись на листок, миссис Остен произнесла:

– Повторяю тебе, что намерена жечь все романы, какие только найду. Сейчас я серьезна как никогда, ведь у тебя появился твой мистер Уизерс.

– Мистер Уизерс не мой, мама.

Миссис Остен положила листок на стол.

– Написать сестре можно и после. А сейчас идем, нам пора в город.

* * *

Когда они с маменькой, пройдя по мосту Палтни, направлялись к центру Бата, Джейн заметила нечто удивительное. Обыкновенно люди, которые встречались ей на пути, не обращали на нее никакого внимания или же качали головами. Теперь одна дама широко улыбнулась и сказала: «Доброе утро, Джейн!» За этим странным приветствием последовали другие, столь же радушные. Мать и дочь шли по мощенной булыжником улице, и едва ли не все женщины, стоявшие у дверей лавок или выходившие из церкви, махали им и улыбались. Миссис Остен, счастливая, взяла Джейн под руку.

– С чего вдруг все стали такими любезными, мама? Эти улыбки меня пугают…

– Ах, полно тебе, – отвечала маменька. – Они рады за нас.

Джейн остановилась и повернулась к матери:

– Мама, скольким людям вы рассказали про мистера Уизерса?

– Почти никому! – воскликнула миссис Остен и взмахнула рукой так, будто отгоняла муху. – Да и что здесь такого? К чему скрывать хорошие новости?

– Меня всего лишь пригласили выпить минеральной воды.

– Какие глупости ты иногда говоришь! – сказала маменька и потащила дочь дальше: по Столл-стрит, затем налево.

Добрая половина населения Бата продолжала, точно стрелами, осыпать Джейн приветственными улыбками.

Миссис Остен остановилась в конце улицы Вестгейт перед вывеской «Maison Du Bois»[2]. Это была модная лавка. Сперва Джейн подумала, что у маменьки просто развязался шнурок на ботинке, но та повернулась с явным намерением войти.

– Мама, вы не сошли с ума?

В этой лавке продавались самые дорогие наряды в Бате, если не во всей Англии. Местные жительницы редко сюда захаживали. Здесь ждали богатых лондонцев и знать из окрестных поместий, приезжавшую в Бат за покупками. А однажды маленькая принцесса Шарлотта привела в смятение хранителя королевской казны, заказав в этой лавке весь гардероб: платьица, перчатки, шляпки и туфли (все это специально для нее доставили из Парижа).

Миссис Остен вошла вместе с дочерью. Как ни странно, дверь никто не охранял. Джейн ожидала увидеть у входа вооруженных часовых, отгоняющих непрошеных посетительниц вроде нее самой и ее маменьки – нетитулованных, в запачканных сажей ботинках. Однако они обе беспрепятственно проникли в этот модный храм, с порога поражавший своим великолепием: на потолке цвели лепные розы, на полированном карнизе каждого шкафчика блестела латунь. Гигантская дубовая лестница вела куда-то наверх – вероятно, прямо на небеса. За стеклами красовались кремовые шарфики из шелка и дамаста, шляпки цвета лимона, невесомые туфельки цвета персика и шали, словно вытканные из чистого золота. Всюду были развешены платья. Джейн показалось, будто она вошла в кондитерскую, а не в модную лавку.

– Какое ужасное место! – сказала она. – Идемте скорее отсюда.

– Вот так, наверное, и выглядит рай! – прошептала миссис Остен.

Продавец хмуро поглядел на них из-за прилавка.

– Вы заблудились?

Оглядев посетительниц с головы до ног, он едва ли попытался скрыть неудовольствие. Джейн кивнула и направилась к выходу.

– Идемте, мама.

Но мать как ни в чем не бывало обратилась к продавцу:

– Здесь продаются платья, не так ли, сэр?

– Как видите, мадам. Дорогие.

– Прекрасно, – сказала миссис Остен, кивнув. – Нам такое и нужно.

– Мама, нет! – воскликнула Джейн.

– Не перечь матери, не то получишь пощечину.

– Известно ли вам, мадам, – вмешался продавец, презрительно глядя на миссис Остен, – что однажды в этом магазине была изготовлена шляпка для самой Марии-Антуанетты?

– Надеюсь, до того, как она лишилась головы?

При этих словах миссис Остен склонила голову набок и приподняла бровь. У Джейн потеплело на сердце: ее маменька умела быть остроумной, когда считала это полезным. Продавец негодующе разинул рот, но быстро нашелся:

– Мы изготавливаем и доставляем из-за границы изысканнейшие туалеты для самых высокопоставленных клиентов.

– Рада это слышать. Покажите, что у вас есть для моей дочери.

Миссис Остен скрестила руки на груди. Положение казалось безвыходным: покупательница не желала уходить, а продавец не желал ее обслуживать. Наконец здравый смысл подсказал ему, что у нее стойкости больше. Ухмыльнувшись, он вышел из-за прилавка и склонился перед Джейн, чтобы снять мерки.

Процедура была проделана с большой важностью. Измеряя при помощи ленты руки и талию клиентки, продавец качал головой, щелкал языком и что-то бормотал себе под нос, словно всякая цифра удивляла его, хотя пропорции Джейн были вполне изящны. Беспристрастный судья назвал бы ее фигуру стройной. Покончив с измерениями, продавец глубоко вздохнул, удалился куда-то в недра магазина и вынес оттуда одно-единственное платье на шелковой вешалке.

– Вот все, что у нас есть подходящего размера, – заявил он.

Джейн ахнула:

– Мама!

Над нарядом, который они увидели, не меньше месяца с любовью трудились чьи-то умелые руки. Под светлой шелковой накидкой белело платье из муслина костяного цвета. По подолу спускались золотые ленты, на которых мастерица вышила розы, да так искусно, что Джейн различала листочки и лепестки каждого цветка. Сотни часов какая-то прилежная женщина работала крошечной иглой и тончайшей нитью, склонившись над столом в продуваемой ветрами мастерской на левом берегу. Накидка была украшена десятью рядами плетеного шнура, что придавало наряду некоторое сходство с военным мундиром. Эта деталь особенно понравилась Джейн, напомнив ей о братьях Фрэнке и Чарльзе: они были офицерами, служили во флоте, и, наверное, их форменные куртки, в которых они плыли вдоль испанского побережья, тоже украшал позумент.

– Какое оно светлое, – выдохнула Джейн, проведя рукой по воздушной ткани. – Я запачкаю его на первой же утренней прогулке.

– Чем платье белее, тем лучше, – наставительно произнес продавец. – Такие туалеты не для пешей ходьбы, а для езды в экипаже.

Он протянул руку, чтобы забрать наряд, однако миссис Остен не позволила ему это сделать.

– Примерь, – велела она дочери.

Джейн попыталась воспротивиться, опасаясь, что первое же прикосновение ее пальцев испортит драгоценную вещь, но, снова прочтя на лице матери угрозу насилия, подчинилась. Когда она вышла из-за китайской ширмы, миссис Остен воскликнула:

– Боже мой!

– Что такое, мама? Плохо сидит?

– Джейн… – Мать замолчала, и на ее лице появилось выражение, которого дочь прежде не видела. – Ты прекрасна.

Джейн усмехнулась. Маменька никогда не говорила ей такого. Да и никто не говорил.

Посмотрев на себя в зеркало, она застыла. Костяная белизна ткани усиливала золотистый блеск светло-карих глаз, подчеркивала румянец. Впервые в жизни увидев себя такой, Джейн расправила плечи, как того требовал великолепный наряд.

– Сколько стоит? – спросила миссис Остен.

– Двадцать фунтов, – ответил продавец с торжествующей улыбкой.

Маменька взялась за ридикюль.

– Мы покупаем.

– Мама, нет, – сказала Джейн.

Двадцати фунтов Остенам хватило бы, чтобы оплатить квартиру на шесть месяцев вперед. У матери не могло быть такой суммы. И все же она достала банкноту из ридикюля.

– Откуда у вас такие деньги? – спросила Джейн и только теперь заметила перемену: на маменькиной груди не было всегдашнего золотого украшения. – Мама, а где же медальон баронессы?

Белая кожа, привыкшая к тяжести драгоценного металла, теперь казалась трогательно беззащитной. Видеть мать без цепочки с семейной реликвией было для Джейн так же странно, как если бы она стояла перед ней голая. Миссис Остен дотронулась до ничем не отягощенной шеи, но тут же убрала ладонь.

– Раз мою дочь пригласили в Насосную залу, она отправится туда в подобающем виде.

Джейн, охнув, покачала головой:

– Мама…

– Послушай меня. Это упростит дело. Особенно для твоего отца. Так все будут видеть, что мы не нищие. – При этих словах она подняла подбородок.

– Мама, вы же так любили бабушкин медальон!

Миссис Остен слегка поморщилась:

– Я сама виновата, Джейн. Позволяла тебе сидеть с отцом и читать, вместо того чтобы возить тебя на балы и вечера. Ты ведь даже чай заваривать не научилась.

– Я умею заваривать чай.

– Ты делаешь это очень дурно. У тебя получается отвар со вкусом олова. Будь я с тобою построже, ты приучилась бы подавать себя в выгодном свете и была бы давно замужем. А я позволила тебе одичать. Так дай я хотя бы куплю для тебя платье.

Джейн подумала о той радости, которую доставляло ей ее одичание. Потом опять поглядела на голую маменькину шею и покачала головой. Мать и дочь никогда не понимали друг друга.

– Хорошо, мама.

Миссис Остен улыбнулась, но в следующую же секунду снова нахмурилась. Жестом велев Джейн идти переодеваться, она протянула банкноту продавцу. Он, осклабившись, схватил деньги и только потом взял у покупательницы товар, чтобы его завернуть.

Так Джейн стала обладательницей белого платья – прекраснейшей из всех вещей, которыми она когда-либо владела.

### Глава 4

Приближаясь к Сидни-Хаусу, маменька с дочерью издалека заметили у подъезда эффектную фигуру тридцатилетнего мужчины с волосами цвета подсолнечника, перехваченными черной лентой. Удивленно ахнув, Джейн крикнула брату:

– Здравствуй, Генри!

– Здравствуй, Джейн! – ответил он с улыбкой.

На его руке покоилась рука жены Элизы.

– Bonjour, Джейн, – проговорила она.

– Я думала, вы пробудете у Досонов до четверга, – сказала Джейн.

Брат и невестка, гостившие у друзей в Корнуолле, должны были заехать в Бат только на следующей неделе, на обратном пути в Лондон.

Генри помотал головой:

– Мама написала нам и потребовала, чтобы мы немедленно изменили планы. Завтра мы идем с тобой в Насосную залу. Ужасно за тебя рады, Джейн! Это и в самом деле прекрасная новость.

– Да уж! – гордо согласилась миссис Остен. – Это поважнее, чем какой-то глупый Роберт Досон.

– Мама, нет! – вскричала Джейн, и в ее голосе прозвучали панические нотки. Она предчувствовала катастрофу. – Мы слишком торопимся! Я видела этого человека всего раз!

– Послушай, сестрица, – улыбнулся Генри. – Тебя пригласили в Насосную залу. А это место, где все обручаются. Ни за чем другим туда не ходят. Разве только кто-нибудь захочет пить отвратительную соленую воду! – Он рассмеялся, и его белые зубы сверкнули в ярком дневном свете. – К тому же ты Джейн Остен, самая очаровательная и умная из всех знакомых мне женщин. Кому как не тебе стать лучшей на свете женой и матерью! – Посмотрев на жену, Генри прибавил: – Прости, дорогая.

– Не нужно извиняться, – мягко возразила Элиза на родном французском языке. Она не говорила, а мурлыкала, источая экзотическое обаяние, подражать которому Джейн даже не пыталась, так как не желала иметь глупый вид. – Я согласна с тобой, – кивнула Элиза, обращаясь к мужу, после чего улыбнулась Джейн и прибавила: – Тем паче что у тебя новое платье. Теперь перед тобой ни один мужчина не устоит.

Они отобедали все вместе. Мама шутила, а папа поставил на стол бутылку вина, полученную в подарок от одного богатого прихожанина еще в Гемпшире.

– Как поживает Дарси? – спросил вдруг Генри, когда застолье было в разгаре, и, задорно улыбнувшись Джейн, отправил в рот кусочек ягнятины.

За столом мгновенно воцарилась тишина. Все знали о том, как миссис Остен относится к литературным занятиям дочери, но бунтарь Генри любил подразнить маменьку. Все устремили на нее ожидающие взгляды. Однако если кто-то хотел увидеть вспышку гнева, то его постигло разочарование. Вместо того чтобы раскричаться, мать семейства улыбнулась:

– Сегодня, Генри, ты меня не рассердишь, даже не старайся. Когда Джейн выйдет замуж, она будет вольна писать столько, сколько ее душе угодно.

Генри рассмеялся и захлопал в ладоши. Остальные к нему присоединились. Впервые за несколько лет в доме воцарилась необычная атмосфера – атмосфера счастья. Генри смешил всех рассказами о чудаках, с которыми ему приходилось иметь дело в своем банке. Элиза играла на фортепьяно, а преподобный Остен, обыкновенно скованный застенчивостью, даже подпел ей, чем удивил и обрадовал Джейн. Маменька, слегка раскрасневшаяся от вина, прямо-таки светилась, то и дело издавая приглушенные возгласы восторга.

Только теперь Джейн поняла, какой унылой была прежняя жизнь семьи Остенов. Сейчас все изменилось – благодаря ей или ее удаче в любви. Она сглотнула, с волнением почувствовав, как сильно зависит счастье родителей от того, замужем ли она или нет. Попросив извинения, Джейн вышла на лестницу, где уже стоял Генри. Он еще раз обнял ее.

– До чего же я рад за тебя, сестрица!

– Генри, это все так внезапно… – возразила она, но он прервал ее:

– Брось, Джейн. Я знаю старика Уизерса. Он был моим партнером в делах. Они, Уизерсы, разумные люди, а чтобы тебя упустить, нужно быть глупцом. Пришло твое время, сестра. Хочешь ты или нет, а придется тебе быть счастливой. Впрочем, ты еще успеешь свыкнуться с этой мыслью.

Генри широко улыбнулся. Он всегда улыбался. Такой уж у него был нрав. Джейн кивнула, позволив брату оставить за собой последнее слово в споре.

Когда миссис Остен предложила семейству прогуляться, как было заведено у них еще в Гемпшире, все с радостью согласились: надели пальто и вышли на прохладный вечерний воздух.

Генри с Элизой шагали парой впереди всех. Миссис Остен, выпустив руку мужа, приблизилась к Джейн, которая шла одна, и принялась излагать ей хитроумные планы, способные романтическим образом подтолкнуть мужчину к обручению. Например, Джейн могла упасть в реку или в медвежью яму: тогда мистер Уизерс был бы обязан ее спасти и жениться на ней. Джейн ответила, что едва ли сумеет отыскать в Сомерсете медвежью яму, но маменьку это не смутило. Не ослабляя натиска, она представила дочери список очаровательных словечек, которые следует шептать мужчине в ухо, а также перечень причесок, которые его покорят. Обыкновенно в таких случаях Джейн пыталась спорить, но сейчас лишь одобрительно улыбалась в ответ на каждую маменькину идею. Рассеянно слушая, она думала о давешних словах Генри и потихоньку начинала им верить.

– Вон мисс Харвуд. Поздороваемся с ней, – сказала миссис Остен, когда они вышли на Чип-стрит.

Хрупкая седовласая женщина в чиненых перчатках помахала им с порога своего дома.

– Пожалуйста, мама, не нужно! – взмолилась Джейн, однако маменька уже приблизилась к своей знакомке и пожелала ей доброго вечера.

– Я не заметила, как вы подошли, – промолвила мисс Харвуд. – Весь вечер в хлопотах. Впрочем, полагаю, у меня найдется чай и немного пирога.

Она сделала вид, будто собирается войти в дом.

– Спасибо, – остановила ее миссис Остен. – Нам уже пора возвращаться. Мы только хотели узнать, как у вас обстоит дело с запасом угля.

Мисс Харвуд улыбнулась:

– У меня вполне достаточно угля, сударыня. Тем более что я в нем не нуждаюсь.

Она плотнее закуталась в шаль.

– Как? Вы разве не топите камин? – спросила миссис Остен. – Вчера были заморозки, и сегодня ночью снова…

Заметив, что Генри и Элиза, остановившиеся у моста, смотрят на нее, мисс Харвуд потупилась:

– Я не трачу уголь, когда в доме, кроме меня, никого нет.

– А сколько же его у вас?

– Три.

– Три мешка? Это и впрямь немало.

– Да нет же, просто три.

– Неужели всего три куска? – догадалась Джейн, а ее мать тут же спросила:

– Разве ваш брат не приехал на прошлой неделе?

– Сэмюэль – важный человек, сударыня. У него много дел, – возразила мисс Харвуд, гордо подняв голову.

– Приходите в Сидни-Хаус, и Маргарет даст вам четыре мешка, – сказала миссис Остен. – В уплату я попрошу у вас одну из ваших картин.

– Договорились! – обрадованно воскликнула мисс Харвуд. – Это будет вид на мост Палтни!

Миссис Остен похвалила художницу за оригинальность замысла и прибавила:

– Только, пожалуйста, не перетруждайте рук.

Взгляд мисс Харвуд встретился со взглядом Джейн. Она отвела глаза.

– Не посмотрите ли вы на мой камин, миссис Остен? Мне кажется, в трубе что-то застряло.

– Конечно, – ответила пасторша и, пригнувшись, исчезла в дверном проеме.

Воспользовавшись этим, мисс Харвуд схватила Джейн за руку.

– Я слышала, завтра вас ждут в Насосной зале. Если из этого ничего не выйдет, разыщите меня, – прошептала пожилая дама и привлекла Джейн еще ближе.

Та отстранилась. Услышанное ею было так странно, что она подумала, будто ослышалась.

– Простите, мисс Харвуд, я вас не понимаю.

Джейн опасливо огляделась. Лучше бы на них сейчас никто не смотрел.

– Это не единственный путь, – произнесла седовласая леди и так энергично встряхнула руку своей собеседницы, что вовсе оторвала бы ее, если бы не столь сильно походила на воробья крепостью своего телосложения.

– Мне больно, мисс Харвуд.

– По-вашему, я жалкая? Жалкая и смешная?

– Нет, – солгала Джейн.

– Девушки вроде нас с вами должны держаться вместе, – проговорила мисс Харвуд, и Джейн пристально поглядела ей в лицо. Немолодые глаза бегали из стороны в сторону. Из-под шляпки выбилась прядь седых волос. Мисс Харвуд, громко дунув, убрала прядь с лица и требовательно сказала: – Обещайте, что зайдете ко мне.

Джейн обещала, и это странное обещание звенело в ее ушах, пока семейство, повернув домой, пересекало Эйвон по тому самому мосту, который мисс Харвуд грозилась нарисовать за четыре мешка угля.

### Глава 5

Следующим утром, когда Джейн сошла вниз и родные принялись восхищаться ее платьем, ко всеобщему удивлению, зазвонил дверной колокольчик.

– Кто бы это мог быть?! – воскликнула миссис Остен. – В такой момент! Кажется, всем нашим знакомым известно, что нас ждут в Насосной зале.

Маргарет открыла дверь и, возвратившись, объявила:

– К вам леди Джонстоун, мэм.

Все переглянулись и пожали плечами, подумав одно и то же: «С чего это соседка явилась именно сейчас?»

Бросив Маргарет свое пальто, леди Джонстоун вошла. Миссис Остен сделала реверанс.

– Леди Джонстоун! По какой причине вы доставили нам такую радость?

– Неужели нельзя просто выпить чаю с ближайшими соседями, не возбудив подозрений? – негодующе ответила непрошеная гостья.

Вдова адвоката из Патни, который сделал карьеру и приобрел рыцарское звание, леди Джонстоун никогда прежде не снисходила до чаепития в обществе Остенов, хотя они обитали в Сидни-Хаусе не первый день. И именно сегодня она решила оказать им такую честь.

– Что вы, что вы, сударыня! Просто нынче утром нас ждут в городе, и нам не хотелось бы принимать вас в спешке. Это мой сын Генри, он владеет банком в Лондоне. А это его жена Элиза.

Генри поклонился, Элиза присела. Леди Джонстоун кивнула, прикрыв глаза.

– Я слышала о вашем маленьком дельце. Вероятно, вы знали моего покойного супруга, лорда Джонстоуна из Патни?

– Да, миледи, знал, – ответил Генри.

– Быть может, миледи, вы предпочли бы зайти к нам после обеда, когда мы будем полностью в вашем распоряжении? – пробормотала миссис Остен торопливо.

– Глупости. Я пью чай быстро, и мне ничего не нужно, кроме разве что ломтика пирога. Это и десяти минут не займет, – на ходу возразила гостья, уже устремившаяся в глубь коридора.

Преподобный Остен бросил взгляд на дедовские часы в передней и почесал затылок.

– Я имею удовольствие быть знакомой с мистером Уизерсом из Кента, – сказала леди Джонстоун, входя в гостиную.

Семейство последовало за ней.

– В самом деле, – заметила миссис Остен, – он замечательный молодой человек.

– Садитесь, пожалуйста, – предложил преподобный, хотя гостья уже расположилась в его кресле.

Сам он сел с женой и дочерью на канапе, а Генри с Элизой втиснулись вдвоем в одно кресло. Все имели довольно глупый вид. И Джейн, и ее матушка были поглощены своими мыслями, когда леди Джонстоун снова заговорила:

– Я буду счастлива поздравить мистера Уизерса с помолвкой.

Несколько мгновений все молчали, переваривая эти слова. Наконец миссис Остен, вполне, как ей показалось, уяснив их смысл, вскочила со своего места и с радостной укоризной обратилась к дочери:

– Джейн! А ведь ты ничего нам не сказала!

Все заахали и заулыбались, подумав, очевидно, то же, что и маменька. Чувствуя, как сердце стучит в груди, Джейн помотала головой:

– Я сама не получала никакого известия!

– Вчера в Бристоле случился ужасный мороз. Он задержал почту и нарушил планы многих путешественников, – объяснила гостья.

– Мы этого не знали, миледи, – сказала миссис Остен, – и очень вам благодарны. Вы оказали нам большую услугу.

Преподобный схватил руку Джейн. Его пальцы были теплы и мягки.

– Какую же? – спросила леди Джонстоун.

– Как какую? – отозвалась миссис Остен со смехом. – Вы сообщили нам о том, что наша дочь обручена.

Леди Джонстоун тоже рассмеялась:

– Прошу прощения, но мистер Уизерс обручился с мисс Клементиной Вудгер из Тонтона, с чем мне и не терпится его поздравить. Помолвка состоялась вчера в Бристоле.

На лице адвокатской вдовы нарисовалась улыбка злорадного ликования. Остены вновь застыли в замешательстве. Джейн не могла читать мыслей матери, но по тому, как та сосредоточенно расправляла каждую складку своей синей муслиновой юбки, догадалась, что в маменькиной голове ведется какая-та важная внутренняя дискуссия. Сама Джейн тоже молчала. Глядя в пол, она с усилием дышала, а сердце словно бы куда-то падало. К счастью, миссис Остен довольно скоро прервала эту мучительную тишину.

– Мы также непременно поздравим мистера Уизерса, – бодро сказала она.

Джейн, избегая встречаться с кем-либо взглядом, встала, чтобы поворошить кочергой огонь в камине. Миссис Остен продолжила беседу:

– А велико ли состояние мисс Вудгер?

– Ее отец, лорд Вудгер, адвокат, – ответила леди Джонстоун. – В Патни у него собственная контора по делам передачи собственности.

– В Патни?

– Да. В Патни. Клементине, невесте, еще не исполнилось двадцати одного года.

– Совсем юная, – заметила миссис Остен.

– Вовсе нет. После двадцати двух выйти замуж уже нелегко.

Джейн поворошила огонь еще раз.

– Впрочем, сегодня я слишком занята, – сказала леди Джонстоун и встала как раз в тот момент, когда Маргарет вошла с чайным подносом. – Не утруждайтесь, уже не нужно, – прибавила гостья, указав на чайник, и с самодовольной улыбкой удалилась.

Некоторое время Джейн сидела не шевелясь. Поначалу в ней теплилась надежда на то, что леди Джонстоун просто сыграла с ней жестокую шутку. Но потом Маргарет вернулась с рынка, где говорила с прачкой из дома, в котором остановился мистер Уизерс, и та подтвердила: вчера в Бристоле он обручился.

Растерянная миссис Остен отказывалась в это верить, ссылаясь на происки темных сил.

– Кто-то или что-то сбивает его с толку, – заявила она.

Джейн кивнула, подозревая, однако, что на мистера Уизерса повлияли отнюдь не сверхъестественные силы, а лишь здравый смысл и, вероятно, воля отца. Вместо того чтобы проводить у домашнего очага вечера, полные смеха, он решил обеспечить себе самую роскошную могилу на кладбище в Грейвсенде. Что ж, пожалуй, он просто-напросто поступил так, как того требовали его состояние и воспитание.

– Мне очень жаль, сестрица, – сказал Генри.

Отец не сказал ничего. Джейн стало жутко и тошно. От стыда крутило в животе. Недавнее радостное волнение исчезло без следа. Мать смахнула слезу.

– Возвращайтесь к Досонам, Генри, – произнесла Джейн ровным голосом.

– Нет. Мы, конечно, останемся здесь, с тобой.

– Глупости. Поезжайте, я настаиваю. С вашей стороны было бы глупо терять здесь время. – Она встала. – Пойду узнаю, может ли ваш кучер отвезти вас сегодня же.

Видя, что сестра направляется к двери, Генри остановил ее:

– Не ходи, я сам схожу.

И он вышел.

– Прости, Элиза, что испортила тебе отдых, – сказала Джейн.

– Не извиняйся, ma chèrie, – мягко ответила невестка.

Все уставились в пол. Джейн содрогнулась, увидав на отцовском столе чуть-чуть не отправленное письмо, в котором она нахваливала Кассандре красоту и остроумие мистера Уизерса.

Попросив ее извинить, Джейн покинула гостиную и поднялась к себе. Стрелки часов показывали только одиннадцать, но она заползла в постель и не спустилась ни к обеду, ни к ужину. Ближе к вечеру Маргарет постучалась и сказала, что Генри с Элизой уезжают. Джейн велела ей уйти и попрощаться не вышла, хотя слышала, как брат и его жена выходят через парадную дверь. Пролежав всю ночь без сна, Джейн забылась только под утро.

* * *

Через час, около шести, она проснулась, охваченная жаждой деятельности. В голове теснились слова. Она подняла подушку в поисках чего-то. Раньше оно хранилось здесь, но теперь его не было. Джейн принялась расхаживать по комнате. Заметив на полу что-то блестящее, подбежала и нагнулась. Между двух половиц угнездилась тоненькая светлая палочка. Джейн выудила ее и улыбнулась: обыскивая комнату, маменька реквизировала дюжины таких палочек, но одну все-таки проглядела. Кто-то любит гуся за жирное коричневатое мясо, но для Джейн самой ценной частью птицы было перышко. Едва к нему прикоснувшись, пальцы обхватили его, словно повинуясь инстинкту.

Распахнув сосновый сундучок, стоявший у изножья кровати, Джейн стала рыться в своих сокровищах и наконец отыскала скляночку размером с абрикос. Внутри ничего не оказалось. Швырнув пузырек через плечо в угол комнаты, Джейн продолжила поиски. Вскоре нашелся второй, но и в нем была только пыль. Он тотчас отправился вслед за своим близнецом. Зарывшись глубже, Джейн нащупала кружево: оно предназначалось для свадебного покрова и, ожидая своего часа, давно лежало здесь, как в гробу. Кружево тоже полетело на пол, и под ним-то Джейн нашла третий пузырек. Сквозь стеклянные стенки она разглядела крошечный холмик из смеси танина, купороса и аравийской камеди. Это был настоящий трофей. Оставалось только добавить воды.

На подоконнике стояла ваза с увядшими розами. Джейн выбросила из нее дурно пахнущие остатки цветов и, зажмурив один глаз, заглянула внутрь. На донышке оставалось немного мутной жижи. Торопливо, но осторожно, чтобы не расплескать, Джейн перелила ее в стеклянный пузырек. Засохшие крупинки растворились.

Теперь нужно было достать бумагу. Но где? Если пойти в гостиную и взять несколько листков якобы для нового письма Кассандре, маменька сразу же разгадает истинные намерения дочери, только взглянув на ее лицо. Джейн почувствовала нарастающее смятение: слова и фразы приходили и улетучивались, а записать их было не на чем.

Вдруг ее осенило: в комнате есть бумага! Опустившись на пол, она подцепила и не без труда приподняла одну из досок. Внизу был тайник с шестьюстами страницами, исписанными с обеих сторон. Роман назывался «Первые впечатления»[3]. Она начала его в свой пятнадцатый день рождения. После того как он совершил путешествие в Лондон и вернулся, отвергнутый издателем Кэделлом, Джейн прятала рукопись под полом, чтобы спасти от обещанного маменькой сожжения.

Джейн провела пальцами по желтой бумаге. Листки пахли ванилью и деревом. На последней странице оставалось свободное место. Стерев со стола толстый слой пыли, Джейн обмакнула перо в чернила.

### Глава 6

Изабелла Торнтон теперь понимала, каково это – желать чего-то, чего не можешь получить.

Атмосфера в Мельбурн-Хаусе сделалась невыносимой. Маменька Изабеллы направилась в свою комнату, говоря, что никогда прежде с нею не обходились так дурно. Однако, не добившись таким образом достаточного внимания, она вернулась в гостиную, где несколько раз повторила свою жалобу. С папенькой дело обстояло хуже. Вместо того чтобы сказать Изабелле что-нибудь шутливое о ее романтической неудаче, он спасся бегством в свой кабинет, предпочтя вовсе ничего не говорить. Очевидно, все думали то же, что и сама Изабелла: они польстили себе, поверив, будто такой мужчина, как Джон Уилсон, может заинтересоваться девицей ее возраста и положения.

Когда служанка сказала, что закончилась лента для починки одежды, Изабелла сама отправилась пополнить запас – лишь бы только выйти из дому. Зайдя в лавку, она пожелала миссис Тернер доброго утра, однако ответ получила не от лавочницы, а от покупателя.

– Здравствуйте, мисс Торнтон, – произнес Джон Уилсон – источник ее боли, мужчина, которым она была отвергнута и которого надеялась никогда более не видеть.

Сглотнув, он отвернулся и стал чрезвычайно усердно изучать шарфики в витрине. Изабелла решила оставаться спокойной и никоим образом не показывать, что присутствие мистера Уилсона ее огорчает. Она спросила себя, прилично ли будет удалиться немедленно, не говоря ни слова, или все-таки необходимо выждать какое-то время. Прошло три секунды. Надеясь, что этого довольно, Изабелла направилась к дверям.

– Вы уже уходите? – спросил мистер Уилсон.

Изабелла вздохнула. Смирившись с тем, что беседа все же необходима, она сделала несколько вежливых замечаний о городском театре, а также о давешней грозе. Однако запас ее суждений касательно пьес и погоды скоро иссяк, а мистер Уилсон, со своей стороны, не делал попыток поддержать разговор. Есть много предметов, о которых мужчина может заводить речь. Взять, к примеру, сырость дорог или стоимость почтовых отправлений. Но мистер Уилсон, к смятению Изабеллы, не сделал и не сказал совершенно ничего, хотя, как ей показалось, какие-то слова вертелись у него на языке. Изабелла презирала его за такую неучтивость, и ей не терпелось уйти. Миссис Тернер, наблюдавшая эту сцену из-за прилавка, не славилась большим тактом, и нетрудно было предположить, что еще до ужина в Рэмсгейте узнают о новом унижении Изабеллы.

Она пришла в ярость и, отказавшись от своего недавнего намерения быть скромной, перешла в наступление.

– Желаю вам всех благ, мистер Уилсон. – С этими словами она поглядела ему в глаза.

– Спасибо, мисс Торнтон, – ответил он и озадаченно наморщил лоб.

– Полагаю, вы скоро возвращаетесь в Кент? Или сперва совершите путешествие? – спросила Изабелла, внутренне содрогаясь: что могло быть неприятнее, чем осведомляться о свадебных планах мужчины, который ее отверг?

– Я собираюсь пробыть в Сомерсете еще несколько недель, – отвечал мистер Уилсон с прежним недоумением на лице.

Изабелла, все более раздражаясь, предложила новый вопрос:

– В таком случае намерена ли миссис Уилсон посещать местный театр? В следующем месяце будут давать новую пьесу Купера, если ей такое по вкусу.

– Моя матушка любит Бат, но покамест намерена оставаться в Кенте. Однако я благодарю вас за интерес к ее досугу.

Изабелла нахмурилась, возмущенная необходимостью прямо говорить о столь болезненном предмете.

– Прошу прощения, – сказала она. – Я спрашивала о миссис Джон Уилсон, вашей будущей жене.

Джентльмен бросил изучать шарфы и поднял глаза. Его лицо озарилось проблеском надежды.

– Ах, быть может, вы имели в виду миссис Фрэнсис Уилсон? Мою будущую сестру?

Он сделал шаг к Изабелле.

– Миссис Фрэнсис Уилсон! – повторила миссис Тернер из-за своего прилавка.

Джон Уилсон продолжал приближаться. Изабелла отвернулась и, тяжело дыша, застыла, словно зачарованная красотой кружева в витрине.

– Мисс Изабелла, я задержался в Бристоле, чтобы отпраздновать помолвку моего младшего брата Фрэнка с мисс Бернадет Мартин.

– Так, значит, сами вы не обручены?

– Не обручен. В Бристоле был мороз, он задержал меня на ночь. Я послал вам срочное письмо, которое, ежели учитывать состояние английских дорог и английской почты, придет не ранее следующей недели. Я сам прискакал по снегу, чтобы вас разыскать.

От облегчения Изабелла утратила дар речи.

– Мы с вами условились вместе посетить Насосную залу, мисс Торнтон, – сказал Джон Уилсон с нежной улыбкой. – Изабелла, окажите мне честь. Пойдемте туда теперь же.

Он предложил ей руку, и они вдвоем вышли на Столл-стрит. Ничего не сказав и даже не изменившись в лице, Изабелла лишь позволила своему сердцу замереть от чувства, которое сентиментальный человек назвал бы радостью.


Отложив перо и хрустнув пальцами, Джейн перечитала написанное. Над выбором слов она еще поработает. Главное, что боль в груди на какое-то время утихла. Жениться на другой собирается не возлюбленный героини, а его брат – ну разве не замечательный ход? История родилась. Джейн пока не видела ее целиком и не представляла себе всех действующих лиц, но эта сцена могла стать прекрасным завершением романа. Влюбленных разлучило недоразумение, однако в конце концов все выяснилось. Он и она снова вместе и счастливы.

Та сила, благодаря которой на чистой бумаге появлялись слова, воздействовала на Джейн с почти мучительной настойчивостью, то загоняя ее в правый нижний угол страницы, то позволяя испытать восторг от бегства на новый лист (и хорошо еще, если на половицах при этом не оставалось клякс). Джейн улыбалась тому, с какой быстротой слова приходили ей на ум, и смеялась, видя, как они сами ложатся на бумагу. Такое вдохновение приходило к ней нечасто. Вдруг в голове мелькнула мысль о Чарльзе Уизерсе и о том, что он, вероятно, теперь делал. Оставив листки на столе, Джейн вернулась в постель.


Проснувшись, она обнаружила, что ее уединение нарушено.

– Ты испортишь платье, если будешь в нем спать, – сказала миссис Остен.

Джейн поглядела на свой наряд за двадцать фунтов и поморщилась: тонкий шелк накидки весь измялся, одна из золотых лент оторвалась, а лепестки вышитых роз, казалось, могли погибнуть под тяжестью одеяла.

– Который час? – спросила Джейн.

– Четвертый, – ответила миссис Остен, не отрывая взгляда от листка, который держала в руке.

Джейн села и протерла глаза.

– Что вы читаете, мама? – проговорила она, хотя уже знала ответ на свой вопрос. – Отдайте.

Ком застрял у нее в горле.

– Ты обещала мне не писать больше никаких историй!

– Я и не пишу, мама. Это старое.

Миссис Остен внимательно поглядела на листки.

– Это то, что твой отец посылал в Лондон. Он поступил жестоко, внушив тебе всякие идеи, дав тебе ложную надежду. Зачем ты хранила эту рукопись, Джейн, зачем себя мучила? – Она перевернула страницу и указала на свеженаписанные строки: – А это что такое?

Джейн не ответила.

– Ты же взрослая женщина, – продолжала мать. – Или нет?

– Да, мама, взрослая.

– Я зашла посмотреть, как ты себя чувствуешь. Вижу, что хорошо. – Миссис Остен ткнула пальцем в рукопись. – Вся семья понимает серьезность твоего положения, а тебе по-прежнему лишь бы шутки шутить. Ты не представляешь, во что превратится твоя жизнь, когда нас не станет. Мы с ума сходим, пытаясь тебе помочь, в то время как ты сама предпочитаешь развлекаться.

– Неправда, мама. Пожалуйста, отдайте мне эти листки. – Миссис Остен собрала рукопись в стопку и поднялась с места. Джейн умоляюще проговорила: – Куда вы их забираете?

– Это для твоего же блага, – объявила мать и бросила листки в камин.

Джейн вскрикнула. Почти угасшее пламя шумно ожило, получив новую пищу. В детстве Джейн любила перебирать слова, которыми можно описать, как что-то горит. Например, «полыхать» или «рдеть». Ей нравилось смотреть на огонь: это роднило ее с матушкой и отличало от отца с сестрой, которые не проявляли особого интереса ни к свечам, ни к каминам. Сейчас она, подскочив, смело просунула руку сквозь решетку, но сумела выдернуть только один клочок бумаги да обгорелую розовую ленту. Все остальное было поглощено ликующими красными языками. Сухие листки потрескивали, словно взрываясь. Джейн, сидевшую на полу, обдало жаром, и она была вынуждена попятиться. Огонь ослепил ее, аромат почерневшего дерева одурманил. Когда все догорело, миссис Остен встала и покинула комнату.

Взглянув на тлеющие останки «Первых впечатлений», Джейн спрятала в карман спасенный обрывок страницы и вышла из дому.

Миссис Харвуд ждала ее на своем крыльце.

– Вы знали, что у меня с ним ничего не выйдет, – сказала Джейн, входя в жилище старой девы.

– Да, знала, – ответила та, предлагая гостье стул.

– Что со мной не так?

– Вы отличаетесь от других.

– Но я этого не хочу.

– Не унывайте. Вам нужно ехать в Лондон, – сказала мисс Харвуд и, написав что-то на клочке бумаги, протянула его Джейн.

Та поморщилась при мысли о столице, переполненной людьми и крысами.

– Но ведь до Лондона целый день езды.

– Есть на примете что-то получше? – спросила мисс Харвуд.

Гостья пожала плечами:

– Сейчас у меня нет ничего.

Назавтра Джейн уже тряслась в разбитом экипаже, думая о том, как бы сохранить свое путешествие в тайне. Почтовую карету она выбрала самую плохонькую: ту, что отходила с заднего двора гостиницы «Черный принц» и шла в Лондон не прямой, зато тихой дорогой. Единственным попутчиком Джейн оказался пахнущий ромом мужчина в рваном жилете и засаленной адмиральской шляпе. Он избегал смотреть Джейн в глаза, и это вполне ее устраивало. Не услыхав от него замечаний относительно того, как неприлично женщине путешествовать одной, она заключила, что он сам пал еще ниже: быть может, крупно повздорил с кем-то или в пух и прах проигрался. Так или иначе, этот субъект явно спешил покинуть Бат, не будучи узнанным. Более подходящего компаньона Джейн и желать не могла. Еще до того как карета тронулась с места, он закрыл глаза.

### Глава 7

За годы своего затянувшегося девичества Джейн не раз пренебрегала правилами, свято чтимыми другими представительницами ее пола. Но этот поступок затмил все прежние грехи. Путешествовать из города в город без провожатых, торговаться с возницей, самой за себя платить, сидеть бок о бок с незнакомыми людьми – позволить себе такое могла только распутница или ведьма. Ни одна девушка из приличной семьи не отважилась бы нанести своей репутации столь ужасный урон.

Джейн покинула дом с чувством вины. Родным она сказала, что идет, как всегда, на прогулку. Мать кивнула, не глядя на нее. В кармане у Джейн было три черствых печенья из кладовой (их пропажу вряд ли могли заметить) и четыре фунта – весь ее капитал. Отец пожелал ей счастливой прогулки и даже предложил свою компанию. При этом он улыбнулся, и глаза его затуманились. Джейн стало стыдно. Покидая дом, она заметила между родителями некоторое отчуждение. В это время суток преподобный Остен и его супруга обыкновенно сидели вместе в углублении окна. Он читал «Ллойдз пост», а она занималась штопкой. Они разговаривали и смеялись. Однако этим утром преподобный расположился за столом. Джейн почувствовала себя польщенной, предположив, что стала причиной размолвки.

# Примечания

1

«Сесилия: Мемуары наследницы» (Cecilia: Memoirs of an Heiress, 1782) – роман английской писательницы Фрэнсис Берни. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Домик в лесу (фр.).

3

«Первые впечатления» (First Impressions) – ранняя редакция романа «Гордость и предубеждение» (Pride and Prejudice, 1813), над которой Джейн Остен (родившаяся 16 декабря 1775 г.) работала с октября 1796 по август 1797 г., то есть в возрасте 20–21 года.