Евгения Перова
Кафе «Поющий енот»

Кате, умеющей летать и рассказавшей мне о кофейном волшебстве

Только не спрашивайте, где и когда это произошло! Какая вам разница? Главное – что именно произошло. И с кем. Может быть, с вами?

© Перова Е., текст, 2022

© ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Пролог

На маленькой кухне сидели двое мужчин: один постарше, другой помоложе. Тот, что постарше, был очень светлым – не то седые, не то белокурые волосы, белесые брови и ресницы, бледная кожа. Тот, что помоложе, выглядел по-мальчишески: худощавый, живой, с шапкой растрепанных темных волос. Он был ярче Светлого, но при этом как бы слегка просвечивал и переливался, напоминая мираж.

– Дамы, как всегда, опаздывают, – меланхолично заметил Светлый.

– Дамам положено! – ответил Яркий.

– Вот именно, – произнес грудной женский голос, и в кухне появилась седовласая дама, тоже полупрозрачная и переливающаяся. Мужчины поднялись, приветствуя ее, она царственно махнула рукой:

– Давайте без церемоний! Ну что, начнем? – сказала дама.

Троица уселась вокруг кухонного стола, на котором горела одинокая свеча, и взялась за руки…

Часть 1
Иоланда. Фея Варенья

«Здравствуйте, меня зовут Иоланда. Мне уже двадцать лет, а я еще ничего не добилась – ни в жизни, ни в любви», – думаю, выступи я с таким заявлением в Клубе анонимных неудачников, сорвала бы аплодисменты. Но клуба такого нет, к сожалению. А зря! Потому что я действительно неудачница. И меня на самом деле зовут Иоланда. Это имечко придумал мой незабвенный папочка. Откуда он его выкопал, интересно?

Иоланда Викентьевна – красиво, конечно. Но очень уж изысканно. Иоланда, Йолка, Ёлка, Ёлочка. Но Ёлочкой меня называл только папа. Для мамы я всегда была Леной. И в школе тоже, а то бы задразнили. Я вполне могла бы поменять имя, получая паспорт, но решила сохранить как единственное папочкино наследство: он умер, когда мне не было и пяти. Вышел за сигаретами и не вернулся. Попал под машину. Долго не могла ему этого простить.

Мне страшно жаль, что я так мало помню свое раннее детство! Папа ушел и словно унес с собой весь свет и тепло, так что пришлось мне жить в сумерках и на вечном сквозняке. Наверно, именно тогда я и стала невидимой. Угрюмый, нелюдимый ребенок, старающийся занимать как можно меньше места в пространстве и не привлекать внимания окружающих. Конечно, все меня прекрасно видели, просто не обращали внимания. Все – это мама, ее постоянно сменяющиеся мужья, мои учителя и одноклассники. Я никого не интересовала, училась кое-как, взахлеб читала книжки и воображала себя Золушкой в ожидании Феи, которая так до сих пор и не явилась. Но я стараюсь не терять надежды. Не так уж много у меня надежд, чтобы разбрасываться ими направо и налево.

Когда мне исполнилось восемнадцать, мама посчитала свой родительский долг выполненным и с легким сердцем упорхнула за океан – в компании моего третьего отчима и сводного брата. Я осталась одна и не слишком горевала по этому поводу: никакого взаимопонимания у нас с мамой никогда не было, с отчимом тем более, а сводный брат меня вообще терпеть не мог. Правда, мама попыталась напоследок поговорить со мной по душам, но ничего хорошего из этого не вышло: я просто не стала слушать.

Что делать со своей жизнью, я не знала. Высшее образование мне не грозило: я и школу-то закончила еле-еле. А все потому, что чудовищно застенчива. Отвечать у доски, да и вообще разговаривать с людьми, – для меня мука смертная. Но письменные работы я всегда писала на «отлично». Добрые учителя старались не вызывать меня лишний раз, а остальные, коих было большинство, не вникали в мои переживания, и мне приходилось на потеху всему классу топтаться у доски, выдавливая из себя косноязычные фразы.

С работой тоже возникли проблемы. Сначала мне повезло: сразу после школы я устроилась в библиотеку, где продержалась полтора года. Со стыдом вспоминаю свой первый день: я так стеснялась, что почти все время просидела, уткнувшись в какой-то журнал. Но заведующая Лидия Матвеевна, одинокая старая дама, быстро меня раскусила и принялась опекать. Она подкармливала меня и потихоньку учила жизни, а я впервые осознала, что меня, оказывается, можно любить! Ни за что, просто так! Конечно, я из кожи вон лезла, стараясь показать, какая я хорошая. Но потом Лидию Матвеевну отправили на пенсию, а библиотеку закрыли. Читателей у нас и в самом деле было негусто. Еще год я прожила, ухаживая за Лидией Матвеевной – она совсем обезножела. За это время я сменила десяток работ, ни одна из которых мне не подходила – кассир, курьер, подсобный рабочий, уборщица. Везде хочешь не хочешь, а приходилось общаться с людьми. Я, конечно, немного нарастила шкурку, но и царапин на ней прибавилось.

А потом Лидия Матвеевна умерла, и я снова осталась совсем одна. Но не сразу: мне пришлось забрать ее кота, так что месяца два я радовалась его обществу. Кота звали Мальчик – толстый, белый, пушистый, желтоглазый, он был больше похож на какого-нибудь йети. Мы старались утешать друг друга, а иной раз и плакали вместе: Мальчик очень страдал без своей хозяйки, да еще оказался на старости лет в новом месте. И в один совсем не прекрасный день я, придя с работы, обнаружила его мертвое тельце – прямо в прихожей у двери, где он обычно меня встречал. Как я плакала! Я тайно похоронила его рядом с Лидией Матвеевной – они оба хотели бы этого, я знаю. Предаваясь горю, я забыла про работу, и меня уволили. Какое-то время я продержалась по привычке. Привычка жить иногда заменяет смысл жизни. Может, оно и к лучшему.

И вот я сидела без работы уже пять недель. Это еще хорошо, что было где сидеть: мама с отчимом напоследок купили мне крошечную однокомнатную квартирку в старом доме. Квартира угловая, но зато с высокими потолками и эркером. Мебели у меня практически не было: только огромный гардероб с зеркалом и большая двуспальная кровать, которые остались от прежней владелицы и не понадобились наследникам.

Деньги постепенно подошли к концу, так что питалась я в основном чаем с хлебом. Из дома не выходила, все время проводила на своем лежбище, закутавшись в шаль Лидии Матвеевны, и читала. Связанная крючком из разноцветных квадратов шаль, чайная чашка, расписанная нарциссами, и куча книжек – это все, что досталось мне в наследство. Да я вообще ни на что не претендовала, хотя родственники Лидии Матвеевны и подозревали меня в корыстных намерениях.

Устав читать, я уходила в эркер, залезала на подоконник и смотрела в окно. Ничего особенного там не происходило. С высоты пятого этажа я видела свой двор с детской площадкой, не слишком широкую улицу с машинами, светофорами и пешеходами и два длинных дома напротив, между которыми притулился совсем маленький одноэтажный домик, в котором на моей памяти чего только не было: булочная, кулинария, овощной магазин, салон связи, зал игровых автоматов, цветочная лавка…

В последнее время домик пустовал, но недавно вокруг него стала разворачиваться строительная суета: похоже, появился новый владелец или арендатор. Крышу перекрасили в шоколадный цвет, а стены – в песочный, и я сразу подумала, что там, наверно, будет кофейня. Я так увлеклась наблюдениями за домиком, что постепенно вычислила хозяина: мужчина лет сорока, с бритой налысо головой. Я не очень понимаю такую моду, но ему идет. Еще одним постоянным участником суеты был маленький восточный человек, кореец или японец. Внешний ремонт закончился, хозяйственная деятельность переместилась внутрь, наблюдать стало не за чем, и на меня снова навалилась тоска, да такая сильная, что я не могла спать – сидела, обхватив руками коленки, и подвывала от душевной боли.

Со сном у меня и раньше были проблемы. Бессонница – это когда не можешь заснуть. А когда не хочешь? Когда тянешь время изо всех сил, растягиваешь, как тянучку, длишь и длишь – потому что с этим днем уже все понятно и ничего нового не будет, он катится по инерции. И хотя вообще-то наступило «завтра», ты упорно цепляешься за это безопасное «сегодня», которое на самом деле уже «вчера»: еще немножко, еще чуть-чуть! Замереть, затаиться в этой узкой ночной щели между «вчера» и «завтра», спрятаться от грядущего, неведомого и опасного… Эти секунды принадлежат тебе и только тебе – потому что весь мир спит, и можно не беспокоиться, что он рухнет, можно расслабиться и успокоиться. Просто побыть одной. Но теперь-то одиночества у меня было хоть отбавляй! Может быть, слишком много?

Раньше мне как-то удавалось вытащить себя на прогулку, хотя бы за хлебом, но однажды я представила, что сейчас, подойдя к дому, увижу себя саму, смотрящую в окно, и мне стало страшно. Я обошла дом с другой стороны, чтобы не видеть собственных окон, и долго стояла перед входной дверью. Даже мелькнула безумная мысль позвонить – а вдруг она откроет?! Но все-таки как-то ухитрилась повернуть ключ в замке. Нырнула внутрь и стремительно промчалась по квартире, везде включая свет. Конечно, никакой второй меня там не было.

Это странное ощущение мучает меня с раннего детства. Всегда, когда я откуда-нибудь ухожу, мне мерещится, что я там осталась. Вторая я. Не знаю, как лучше объяснить. Я очень четко ощущаю собственную двойственность и плохо понимаю, как с этим жить, а главное – как управлять. Может, нас и должно было родиться двое? Но получилась одна я – Иоланда, прикинувшаяся Леной. Кстати, я и родилась под знаком Близнецов.

Еще несколько раз повторялась эта дурацкая заморочка, а потом я поняла: вполне может случиться, что я так и не смогу войти в квартиру и буду обречена вечно скитаться по улицам. Вообще-то у нас красивый город, в котором старинные особняки в стиле модерн чудесным образом соседствуют с панельными пятиэтажками, а кирпичные двухэтажные домики с черепичными крышами прекрасно уживаются с современными высотками. Много зелени: бульвары, два больших парка – в одном даже есть озерцо с лебедями и утками. Маленький зоопарк, два театра, цирк и множество магазинчиков и кафешек. А еще рынок и большой торговый центр с кинотеатром. Короче, есть где погулять такой любительнице глазеть по сторонам, как я.

Я очень люблю неспешно прогуливаться и «наблюдать жизнь». Особенно мне нравится то вечернее время, когда солнце уже село, но еще не совсем темно и свет уличных фонарей прозрачен, а огоньки машин и светофоров кажутся особенно яркими. В такие часы хорошо бродить по почти пустым улицам или ехать на переднем сиденье маршрутки. Вот маршрутка замирает на перекрестке: горит один красный для всех направлений, по полоскам зебры переходит улицу мальчик с мячом, он ведет мяч, стараясь попадать на полоску, а на переходе соседней улицы идет пара, ведя на поводке длинненькую и низенькую таксу, бодро семенящую лапками. Потом маршрутка проезжает вдоль березовой рощицы, призрачно прекрасной в сумерках, и какие-то белые мелкие цветы волшебно светятся внизу, в подлеске…

В детстве я пыталась пересказывать свои впечатления маме, но не нашла понимания. Вот папа бы меня понял! Но папы нет. Мама даже не всегда мне верила, считая, что я выдумываю, а это почему-то страшно ее раздражало. И я никак не могла объяснить, что говорю чистую правду. Я вообще врать не люблю, да и не умею. Например, однажды я шла из школы и увидела на зеленом газоне пятнистую кошку с разноцветными котятами: белый, черный, коричневый и один такой же пятнистый, как мамка. Было полное ощущение, что это кошкины пятна сползли со шкурки и превратились в котят. Иду дальше, вижу чуть вдалеке, как за поворот медленно уходит большой серый кот – слышно его громкое басовитое мяуканье, и в ту же секунду оттуда, так же мяукая, выезжает на велосипеде дяденька – круглолицый, в панамке и сером спортивном костюме. Словно кот за углом превратился в человека. А мама ничему не поверила: ни разноцветным котятам, ни мяукающему дяденьке. Мне было так обидно!

Да, гулять я любила. Но возвращаться домой тоже. Так что мне вовсе не хотелось превращаться в бомжа, тем более что конец марта и начало апреля выдались на редкость дождливыми. Но, похоже, такая опасность мне грозила. И я не стала больше рисковать, заказывая на дом все, что нужно. Пока были деньги. Сейчас у меня осталось всего 432 рубля 57 копеек. Негусто. Мама, конечно, присылала мне время от времени переводы и даже посылки. Раз в полгода примерно. Последний перевод был в конце декабря – что-то вроде новогоднего подарка. Так что следующую «матпомощь» – «мампомощь»! – можно было ожидать только в июне. К моему дню рождения, не раньше. А до июня еще дожить надо. Или не надо? Отчаянье овладело мной. Оно струилось в моих жилах вместо крови, я дышала им вместо воздуха…

В общем, сидела я на диване, сидела, а потом подумала: может, хватит с меня? Зачем вообще живу, непонятно. Толку от меня никакого, только зря мучаюсь. Встала, направилась к окну и замерла. Потому что вспомнила про улитку. Ну да, у меня есть ручная улитка. Я нашла ее в кочанном салате, когда работала в овощном магазине. Маленькая такая, смешная! Ползает, трогательные рожки высовывает. Вообще-то это глазки, а не рожки. Назвала я улитку Маней, поселила в стеклянной банке, устроила ей там миниатюрный лесочек. Постучу по стеклу: «Привет, Маня!» Она мне кивает: «Привет». Ну, или мне так кажется, что кивает. И на кого я покину свою Маню? Она же без меня пропадет! В общем, я передумала прыгать в окно. Решила, что еще поживу. Вот подрастет Маня, настанет лето, я выпущу ее в пампасы, а там видно будет.

К тому же ночь уже как-то незаметно перетекла в утро. А утром жизнь всегда кажется прекрасней, чем вечером. Я подошла к окну, распахнула створки и выглянула наружу. Всю ночь со двора доносились зверские пьяные вопли, так что подсознательно я ожидала увидеть там картину в духе Тарантино: кровища на детской площадке и гора трупов в песочнице. Нет, никаких трупов, только меланхоличный дворник в зеленой униформе и в белых перчатках брел вдоль бортика тротуара, равномерно сметая в кучку невнятный мусор. Перед ним катилась тележка, сделанная из детской коляски и приспособленная для сбора этого самого мусора. Дворник толкал ее, коляска сама собой и тоже как-то меланхолично ехала вперед, а он подгребал к ней с очередной порцией. Утренние развлечения дворников!

Некоторое время я зачарованно глазела на перемещения дворника, а потом увидела, что у подъезда длинного дома (того, что справа от кофейни) стоит машина «Скорой помощи» и двое санитаров вытаскивают инвалидное кресло, в котором кто-то находится. Издалека я не могла разобрать, кто там сидит. Машина уехала, а около инвалидной коляски обнаружился тот самый лысый мужчина. Он стоял, нагнувшись к человеку в коляске, потом оглянулся на подъезд – никакого пандуса не было и в помине. Очевидно, он думал, как лучше поступить, и жалел, что не попросил санитаров о помощи. Не знаю, что на меня нашло, но я так и рванула к нему. Как была, в пижаме. Хорошо, что она похожа на спортивный костюм, но тогда я об этом не думала. Вообще ни о чем не думала. Даже толком не помню, как выбежала из квартиры, спустилась вниз и помчалась на ту сторону. Может, просто вылетела в окно?! Я подскочила к лысому и, запыхавшись, сказала:

– Давайте помогу!

Он кивнул:

– Спасибо. Я возьму Капустку, а вы коляску. Сможете?

Капустку?! Я наконец посмотрела, кто там такой. Это оказалась девочка лет двенадцати. Сердце у меня так и сжалось: как я посмела предаваться дурацкому отчаянью, когда у меня целы руки-ноги! Когда я могу дышать, двигаться! Даже бегать! Руки-ноги у девочки были целы, да и дышать она могла. А вот двигаться, похоже, нет.

– Это моя дочь. Капустка – прозвище, а на самом деле она Наташа. А я Николай, можно просто Ник.

– Меня зовут Иоланда, – произнесла я и сама удивилась. Если Нику мое имя и показалось странным, он этого никак не показал. Да и чего ждать от человека, прозвавшего свою дочь Капусткой! Ник объяснил мне, как сложить коляску, и мы двинулись – к счастью, недалеко, а то коляска все-таки оказалась тяжелой. Квартира Ника находилась на втором этаже. Навстречу нам вышла немолодая женщина в зеленом форменном халатике, и я догадалась, что это сиделка. Пока я топталась в прихожей, робко оглядываясь по сторонам, Ник уложил Капустку на специальную кровать, оснащенную рычагами и поручнями, поцеловал в лоб и направился к выходу. Я за ним. Шел он быстро, я почти бежала по ступенькам и тараторила ему в спину:

– Простите, пожалуйста, но у вас случайно нет для меня какой-нибудь работы? Я могу убираться, готовить, ходить за покупками, да что угодно! Я старательная, правда! Готовлю я, конечно, не очень хорошо и убираться не так уж люблю, но я буду прилагать все усилия, честное слово! Мне очень, очень нужна какая-нибудь работа! Я живу рядом, в доме напротив…

Тут Ник остановился, и я чуть не упала на него, но удержалась. Мы были уже на улице. Некоторое время он меня внимательно рассматривал, потом сказал:

– Для начала надо позавтракать. Пойдемте.

И мы пошли в кофейный домик. Вывеска на нем уже была – просто «Кофейня», и все. Мне казалось, что название должно быть пооригинальней, а то этих кофеен в городе пруд пруди. Я брела за Ником и тряслась, не понимая, как решилась кинуться ему на помощь, а потом просить работу. Наговорила столько, сколько обычно за год не говорю! Что со мной такое?

Правда, кидаться на помощь – мое любимое занятие. Если бы я не была такой застенчивой, то только и делала бы, что кидалась. Это какая-то встроенная функция, управлять которой я не могу. Я чемпионка по переводу старушек через улицы и сниманию котиков с деревьев. Умею мгновенно успокоить плачущего младенца и найти общий язык с любой собакой. Не знаю, как это у меня получается. Похоже, в такие моменты на смену застенчивой Лене приходит бойкая Ёлка! Ник легонько подтолкнул меня в спину, потому что я застыла на пороге:

– Проходите. Сейчас я сделаю кофе.

Я огляделась. Слева была барная стойка с высокими стульями, за ней – почти пустые полки и кофейные агрегаты. И больше ничего.

– Кван, – позвал Ник. – Иди сюда. У нас новый сотрудник.

Я изумленно открыла рот, но не успела ничего сказать, потому что из дальней двери вышел тот самый восточный человек, который оказался корейцем. Как потом выяснилось – наполовину, по отцу. Анатолий Кван, но все его звали просто по фамилии.

– О! Девушка! – радостно воскликнул он, и я слегка напряглась. Но Кван так мило улыбался, так ласково смотрел, что невозможно было не улыбнуться в ответ. К тому же он, как мне показалось, был гораздо старше Ника.

– Как тебя зовут, детка?

– Иоланда…

Мне пришлось преодолеть некоторое внутреннее сопротивление, чтобы выговорить это имя, а ведь Нику я его выпалила не задумавшись.

– Красивое имя для красивой девушки! – сказал Кван. – Как там твой кофе, Ник?

– Уже скоро.

– Так, детка. Иди-ка помой руки – вон там белая дверь, видишь? А потом приходи на кухню. Сидеть на этом насесте я не собираюсь. Когда уже привезут нормальную мебель, Ник?

– Возможно, сегодня.

– Это хорошо. Иди-иди, детка. Блинчики ждут!

Я послушно отправилась в туалет. Вымыла руки, посмотрела на себя в зеркало и только тут осознала, что я в пижаме. Она была темно-синяя и выглядела вполне прилично, но все-таки. Ой, на ногах-то у меня домашние тапки с заячьими мордами! Кошмар! Ладно, что делать. Все равно они меня уже видели. Наверно, решили, что я чокнутая. Недалеко от истины, впрочем.

Кухню я нашла по запаху. Кван усадил меня за маленький столик и поставил передо мной тарелку с горкой аппетитных блинчиков, к которым прилагались розетки со сметаной, джемом и каким-то паштетом. Креветочным, как оказалось. У меня затряслись руки – я не могла вспомнить, когда последний раз по-настоящему завтракала. И обедала. И ужинала. Кван вздохнул:

– Ешь, детка! А я пойду за кофе.

Стыдно сказать, но пока он ходил, я смела все блинчики. Подозреваю, Кван нарочно не торопился. А когда вернулся в сопровождении Ника, тащившего поднос с чашками, тут же водрузил передо мной очередную порцию. А такого кофе я не пила никогда в жизни! Мой словесный фонтан иссяк, но я все же смогла выдавить из себя:

– Ужасно вкусно. Спасибо.

– На здоровье, – хором ответили мужчины.

– А когда… Когда я смогу приступить к работе? – спросила я, допив вторую порцию кофе. Голос мой ощутимо дрожал: а вдруг Ник просто пошутил?!

– Прямо сейчас, – спокойно ответил Ник.

– А что я должна буду делать?

– Для начала вы будете «девочкой на все», а там посмотрим. Согласны?

– Да!

– Тогда вам придется сходить ко мне домой и отнести туда завтрак. Кван упакует, чтобы не остыло. Потом сбегаете к себе, переоденетесь и вернетесь сюда. А я пока подумаю, чем вас сегодня занять.

Я почувствовала, что заливаюсь краской: я-то надеялась, Ник не понял, что на мне надето! Кван тихо сказал:

– Не переживай, детка. Тебе очень идет эта пижама. И тапки клевые. Все хорошо.

Так началась моя новая жизнь.

Мебель действительно привезли в тот же день, назавтра – кухонное оборудование и посуду, так что работы у нас всех было много: распаковка, расстановка, уборка. Трижды в день я бегала в дом Ника с едой, а еще заказывала через Интернет всякие нужные штуки, о которых мужчины и не подумали: салфетки, наборы для специй, цветы в горшках, чтобы расставить по подоконникам – у нас было шесть больших окон. Ник отвечал на телефонные звонки, ездил по делам, а в промежутках варил кофе, изобретая новые рецепты. Кван успевал быстренько приготовить очередной кулинарный шедевр и испытать его на мне. Между делом мы присматривались друг к другу. Кван потихоньку расспрашивал меня и отвечал на мои немногочисленные вопросы. На самом деле вопросов была тьма, но я стеснялась. И разговаривать могла только с ним. В присутствии Ника я замолкала и отвечала односложно. Впрочем, он вел себя так же – и не только со мной. Такой уж он человек – сдержанный, немногословный. У Ника очень хорошая улыбка, которая, правда, редко появляется на лице, и печальные серые глаза.

Ну да, он мне понравился. У меня так часто бывало: уже при первом взгляде на совершенно незнакомую личность возникало странное ощущение: это «мой» человек! Даже присущая мне застенчивость сразу куда-то пропадала. Я всегда понимала, с кем я смогу подружиться, а кто «чужой». Неважно – мужчина, женщина. Лишь бы что-то совпадало в душе. Соединялось, как пазлы. Но иногда такая тоска брала: вот человек, который про меня не знает и не узнает никогда, а он «мой». Так случалось, когда я читала книги или смотрела фильмы. Нет, я не влюблялась в актеров. Но некоторые так цепляли мою душу! Не столько своими ролями, сколько образом мыслей. Мне казалось, я чувствую их изнутри – так было, например, с Джимом Керри, с Киану Ривзом…

Но, скорее всего, это просто мои выдумки. Да и как я могла это проверить? Но к одному писателю – вернее, психологу – я даже хотела поехать, чтобы поговорить, благо тогда он как раз проводил обучающие семинары в столице. Я прочла все его книжки, какие смогла отыскать, долго обдумывала и переживала, удивляясь: это же про меня написано! Но мне было всего пятнадцать, меня одну мама не отпустила бы, а сама со мной ехать не собиралась. Я даже написала ему письмо – не знаю, дошло ли. Адреса-то я не знала, поэтому послала в издательство, но никакого ответа не получила. С тех пор и книжки куда-то подевались, и имя автора улетучилось из моей памяти…

Ник тоже сразу показался своим, как и Кван. И не просто своим, а родным! Мне хотелось о нем заботиться – особенно когда он погружался в задумчивость, рассеянно помешивая ложечкой остывший кофе. А может, наоборот: хотелось, чтобы он заботился обо мне? Впрочем, он и так это делал. Ненавязчиво и деликатно, в отличие от Квана, который хлопотал надо мной, как наседка. Они оба оказались моложе, чем я думала, – тридцать семь Нику, тридцать шесть Квану, кто бы мог подумать! Учились вместе в школе, с тех пор и дружили. Я думала, что у Квана большая семья, а на самом деле он вел вольную холостую жизнь. Зато племянников и племянниц у него, как выяснилось, целая куча. Несмотря на свои миниатюрные размеры, Кван всегда выбирал девушек модельной внешности, чуть ли не каждую неделю приводя к нам на показ очередную красавицу под два метра ростом. Как ни странно, они его просто обожали. Хотя почему странно? Кван такой обаятельный! Он замечательно разбавлял нашу с Ником мрачную сосредоточенность и крайнюю немногословность, постоянно над нами подтрунивая. Однажды за завтраком, после того как с трудом выманил у нас по паре междометий, Кван сказал:

– Ник, а ты уверен, что Иоланда не твоя дочь? Потерянная и обретенная? Уж очень вы похожи – слова лишнего от вас не услышишь!

Ник страшно покраснел, одним глотком допил кофе, вскочил из-за стола и резво выбежал вон, что-то буркнув на ходу. Я растерянно посмотрела на Квана – он улыбался.

– Наверно, не надо было так шутить, – осторожно произнесла я. – Ник расстроился. Зачем ты сказал про дочь? Ты же знаешь, что Капустка…

– Знаю, детка. Я все знаю. Но Ник расстроился вовсе не из-за этого.

– А из-за чего?

– А ты не понимаешь?

– Нет…

– Ничего, потом поймешь.

– А что случилось с Капусткой? Или она такой родилась?

Кван долго смотрел на меня, размышляя. Потом решился:

– Ладно, расскажу. Это произошло пять лет назад. Автомобильная авария. Другой водитель не справился с управлением и врезался в машину Ника. Он сам был тогда за рулем. Его жена погибла, Капустка покалечилась. У нее поврежден позвоночник. Ник тоже пострадал: сотрясение мозга, переломы. Какое-то время он провел в коме.

– Ужас какой… Бедная Капустка…

– И бедный Ник. Потому что он… Только не проговорись, что я тебе все это рассказал, он меня убьет.

– Никогда, что ты!

– Он считает себя виновным в том, что произошло. Ему пришлось очень трудно: в одночасье рухнула вся прежняя жизнь. Честно говоря, Ник только год назад более-менее пришел в себя. И мы придумали это кафе. Я всегда любил готовить, а Ник… Не знаю, возможно, процесс приготовления кофе его успокаивает. Из него получился хороший бариста. Да и коктейли он делает неплохо. Он купил этот домик и квартиру поблизости, перевез сюда Капустку. Так и живем.

– Кван, а почему… Почему Ник совсем не бывает дома? Он же толчется тут с раннего утра до позднего вечера! Отправляет домой завтраки-обеды, и все. Почему он…

– Почему почти не общается с Капусткой? Все из-за того же чувства вины. Говорит, что не может видеть, во что превратилась его дочь. Наташа была очень милым ребенком, живым и подвижным.

– А почему она Капустка?

– А, это пошло с ее младенчества! Она была пухленькая, смешная. И как-то Аня, жена Ника, нарядила ее в платьице салатного цвета и такой же чепчик. Вылитая капустка! У меня где-то есть фотография, найду – покажу.

Я задумалась. Это неправильно! Но как исправить ситуацию, не представляла. К тому времени я уже стала своим человеком в доме Ника. Обе сиделки отлично со мной ладили, а когда у меня было время, угощали чаем. Они любили поболтать, так что я узнала много подробностей: одна из сиделок ухаживала за Капусткой третий год. С Капусткой я тоже подружилась. Это была худенькая девочка с такими же печальными, как у отца, глазами. У нее парализована нижняя часть тела, но руки работают. Если могла, я задерживалась у нее подольше: разговаривала, забавляла, заплетала сложные косички, помогала делать специальные упражнения для разработки мышц, приносила ей книжки. Все это, по-хорошему, были заботы ее отца. Но я его понимала. Ладно, надо подумать, как им обоим помочь. И мне даже не пришло в голову, что вообще-то это меня никак не касается.

– Я еще хотела спросить про кафе, можно? – снова обратилась я к Квану. – Что-то Ник не слишком торопится с открытием. Мы давно могли бы принимать клиентов! Он так прогорит.

Кван рассмеялся:

– Не прогорит! Дело в том, что отец Ника очень богатый человек. Раньше Ник работал с отцом, но после аварии… Ник не смог продолжать жить по-прежнему, понимаешь? Он не только жену потерял, но и себя тоже. И когда мы решили завести это кафе, отец обрадовался, что сын нашел наконец хоть какое-то дело. Он дал нам денег. Ник и сам небедный, но уход за Капусткой стоит дорого, сама понимаешь.

– Понятно. А название для кафе вы еще не придумали?

– Как не придумали? Кофейня!

– Это не название. Это… Определение? Столовая, ресторан, кофейня, булочная…

– Я тебя понял. Надо же, а нам и в голову не пришло, что еще нужно какое-то название.

– Давайте назовем кофейню «Поющий енот»!

– Почему? – захохотал Кван. – Почему поющий?

– А почему енот, тебя не удивляет? – раздался голос Ника, и мы с Кваном подскочили.

– Ты давно тут стоишь? – испуганно спросил Кван.

– Да нет, только вошел. Как раз на еноте. Так почему енот?

– Они забавные, – тихо пролепетала я.

– А почему поющий?

– Просто так. Все будут спрашивать, почему поющий. Интрига.

– О! Ну что ж, енот так енот. Надо заказать новую вывеску.

– И меню! И салфетки! А на стенах можно повесить фотографии настоящих енотов! И еще… Что? Я плохо придумала?

Ник и Кван смотрели на меня, как мне показалось, с изумлением.

– Нет, детка, ты очень хорошо все придумала, – сказал Кван. Они с Ником переглянулись, и Ник сказал:

– Пожалуй, следует повысить тебе зарплату.

Так наша кофейня обрела название.

Никакого торжественного открытия с разрезанием алой ленточки у нас не было. Открылись – и все. Через пару дней кафе посетили родители Ника и его младший брат, который, как я поняла, теперь занял место Ника в семейном бизнесе. Все осмотрели, выпили по бокалу шампанского, навестили Капустку и отбыли. А мы стали работать. Сначала посетителей было немного, в основном мамочки и бабушки с детьми, а ближе к вечеру публика посерьезней. В зале умещалось всего восемь маленьких столиков, но при необходимости можно было втиснуть еще два. Все предметы интерьера у нас черно-белые или серые, но с неожиданными вкраплениями красного и желтого – горшки для цветов, некоторые стулья. Большой забавный енот с красным галстуком-бабочкой красуется на вывеске, более мелкие его собратья гуляют по меню, а стены украшают портреты живых енотов. Ник готовит капучино с мордочкой енота из молочной пены и коктейль «Хвост енота», а Кван выпекает енотовые блинчики и делает загадочный десерт «Услада енота». На этом мы решили остановиться, чтобы совсем уж не заенотиться.

Кроме кофе и чая, мы подаем соки, минералку и мороженое, а вечером – вино и коктейли. В утреннее меню входят разнообразные блинчики, сырники, омлеты, горячие бутерброды и салаты, которые идут на ура из-за сказочной заправки – фирменного рецепта Квана. В обеденное и вечернее время добавляются супы, запеченная рыба, курица или мясо. Готовит Кван с помощью кого-нибудь из племянников, Ник принимает заказы и сам их подает, а я суечусь по хозяйству: помыть-почистить-подать-принести. В промежутках Кван иногда позволяет мне приготовить салат или бутерброд, а Ник учит варить кофе. Но эта наука мне не дается никак! Может, потому, что я больше люблю чай? Аромат кофе мне нравится, но вкус… Ник начинает утро с эспрессо и способен различить в нем то бархатистый оттенок, то шоколадный, то апельсиновую кислинку или оттенок хлебной корочки, а по мне – кофе и кофе! Вот если молока побольше, да сироп какой-нибудь добавить, это да. Ник ворчит, но делает для меня фисташковый латте или кокосовый раф: «На, пей свою сладкую отраву. Дремучая ты девица, что с тебя возьмешь».

Ник платит мне хорошие деньги, которые я, честно говоря, не знаю куда тратить: питаюсь я в кафе, а домой прихожу только поспать. И все это мне страшно нравится! Отдыхать я не очень умею, поэтому редкие свободные часы провожу с Капусткой. Однажды утром Ник подошел ко мне, пока я завтракала. Я была одна – Кван уехал на рынок. Ник сел напротив, поставив передо мной чашку со своим фирменным капучино. Помолчал и тихо произнес:

– Я давно хотел поблагодарить вас, Иоланда.

Как же сказочно звучало мое имя в его устах! Я смутилась.

– Во-первых, я рад, что вы с нами работаете. Во-вторых, меня очень трогает ваша забота о моей дочери. Она все время говорит о вас.

– А со мной она говорит о вас, – осмелилась я сказать. Посмотрела на Ника и поняла, что он смущен не меньше меня. – Ей очень не хватает вашего внимания!

– Ну, я постараюсь…

– Сегодня вечером мы собирались поиграть в карты. Приходите!

– В карты?!

– Ага. В «дурака». Это единственное, что я умею. Мы часто играли с Лидией Матвеевной. А что? Это плохое занятие?

– Да нет. Я сам когда-то играл, правда, в покер.

– Тогда научите нас!

– Это сложная игра.

– Капустка умная девочка, освоит! Она вообще-то мечтает о шахматах, но тут я ей не помощница.

– Я играю.

– О, здорово! А еще… Знаете, хорошо бы сделать пандус в подъезде. Тогда мы могли бы вывозить Капустку на прогулки. В лифт коляска поместится, а вот дальше без пандуса тяжело. А ей страшно хочется побывать в нашей кофейне!

Ник вдруг встал и вышел. Я давно заметила эту его особенность – убегать, когда происходящее слишком давит на психику, поэтому несильно испугалась. Спокойно допила кофе. Тут он и вернулся. Снова сел на свой стул и, не глядя на меня, сказал:

– Простите. Показалось, кто-то пришел. Вы совершенно правы. Про пандус и вообще. Спасибо.

– На здоровье! – ответила я и отправилась мыть туалет. На душе у меня пела целая стая веселеньких птичек.

Ник пришел! Вечером! И сел играть с нами в дурака. Двое на двое: мы с Капусткой и он с сиделкой. Капустка была счастлива, я, впрочем, тоже. Как мы веселились, как хохотали! Даже Ник! Конечно, в нашем веселье сначала было что-то слегка истерическое, потому что все смущались, а потом мы увлеклись. В результате мы с Капусткой обыграли их подчистую. Капустка уже давно научилась виртуозно жульничать, а Ник был рассеян. Он никак не ожидал такого афронта, как выражалась моя Лидия Матвеевна, и даже, кажется, слегка обиделся.

– Ничего, зато тебе в любви повезет! – радостно воскликнула Капустка.

Ник вспыхнул и исчез, пробормотав что-то про важный звонок. А когда я уходила, он материализовался в прихожей и, прижав руку к сердцу, проникновенно сказал:

– Спасибо!

– Всегда пожалуйста! – ответила я и упорхнула, совершенно довольная собой и окружающей действительностью. Я и не предполагала, что назавтра потеряю свою работу.

С утра я, пребывая в прекрасном настроении, бодро мыла окна кафе. Надо сказать, что из всех хозяйственных дел я больше всего люблю мыть окна. Правда, получается у меня не так чтобы «ах!», но я честно стараюсь. Но одно дело вымыть три с половиной окна в квартире, а другое – шесть окон кафе размером три метра на три. Ну ладно, два на два. Правда, в процессе работы мне упорно казалось, что их площадь неуклонно увеличивается, а результат близок к нулю. Провозившись до обеда, я покончила всего с двумя окнами. И тут мимо меня в третий раз пробежала Зинуля. Первые два раза она меня не отразила в сознании, а на третий наконец узнала. Я-то сразу ее заметила! Попробуй не заметь такое удивительное ярко-рыжее существо, стремительно перемещающееся в пространстве, да еще одетое в рабочий халат пронзительного бирюзового цвета и имеющее на руках желтые резиновые перчатки! И красное пластиковое ведро вдобавок. Мы с Зинулей однажды работали вместе в большом магазине. Она и тогда была уборщицей, а я трудилась на складе. Зинуля – гений уборки. И что самое удивительное, это дело ей нравится. Заметив меня, Зинуля резко остановилась:

– О! Это ты тут! Привет, Ленка!

– Привет.

Я слезла со стремянки, но Зинуля смотрела не на меня, а на результат моих трудов. Мне-то он казался вполне приемлемым, но ее выразительное лицо скривилось в гримасе отвращения:

– И вот зачем ты дурью маешься? Я ж тебе сколько раз говорила: не твое это дело!

– Еще бы знать, какое мое, – пробормотала я.

Зинуля вздохнула, отняла у меня тряпку и флакон с очистителем, вгляделась в этикетку, фыркнула, покачала головой и ринулась к окну. Через пару секунд стекло сверкало так, что глазам было больно. Причем Зинуля, как мне показалось, даже не воспользовалась стремянкой, а просто левитировала.

– Ну вот, – удовлетворенно сказала она, опускаясь на землю. – Красота!

– Красота, – уныло подтвердила я, понимая, что никогда в жизни не смогу достигнуть таких высот и честно должна уступить свое место Зинуле. Потому что наше кафе обязано быть самым чистым местом в округе. Я села прямо на асфальт и заплакала:

– Ну вот, поздравляю… Ты отобрала мою работу…

– Ты что?! Ленка, ты с ума сошла? Я не собираюсь отбирать твою работу! У меня полно объектов! Только на этой улице три точки, куда мне еще! Ну, Лен, перестань… А то я тоже сейчас зарыдаю…

И зарыдала, усевшись рядом со мной. У Зинули слово с делом никогда не расходится. В этот момент из подъехавшего такси вылез Ник и с изумлением на нас уставился. Мы дружно всхлипывали. Он убежал в кафе и через мгновение появился оттуда вместе с Кваном.

– О господи! – сказал Кван. – Пойдемте-ка, девочки, внутрь. Чего народ вокруг собирать. Ник, тащи рыжую, а я уведу Иоланду.

– Кто это – Иоланда? – изумилась Зинуля, мгновенно перестав плакать. – И не надо меня тащить! Я сама вполне могу передвигать ноги.

– Вот и передвигай в направлении кафе. Давай.

– Нет, а кто это – Иоланда? Кто?

– Это я, – призналась я, хотя в этот момент уж никак не чувствовала себя Иоландой. Дура и неумеха Ленка, вот кто я!

– Это твое такое, что ли, имя?! На самом деле? Обалдеть! Ой, а как у вас вкусно пахнет! А вы дадите нам кофе?

Кофе нам дали. И кофе, и пирожных. На кухне, чтобы не пугать клиентов. Но для начала Кван отволок меня в туалет, заставил умыться и вытряс из меня причину наших рыданий. Мы с Зинулей, шмыгая носами, уплетали пирожные, а Кван тихонько пересказывал Нику все, что услышал от меня. Потом они вышли, рассмотрели окно и там еще посовещались. Вернувшись, Ник сказал:

– Зина – вас так зовут, да? Не хотите ли у нас работать?

Зинуля покосилась на меня и энергично замотала головой:

– Нет. Я не буду выживать подругу.

– Никто никого не выживает. У Иоланды будет другая работа, только и всего.

– Какая? – робко спросила я.

– Мы это завтра обсудим, хорошо?

Я подумала: может, Кван возьмет меня в помощницы? Правда, с ним уже работал один из племянников… Ладно, завтра Ник скажет. И тут я вспомнила, что завтра мой день рождения. Ну вот, только я так умею – вляпаться в неизвестность накануне дня рождения! Я не очень люблю этот праздник. Может быть, потому, что дома он отмечался формально, без воодушевления. Ну, купят дешевый тортик, очередные носки подарят, и все. Вот когда был жив папа! Я точно не помню, что он устраивал, но ощущение радостного волшебства осталось навсегда. Последний раз это знаменательное событие я отмечала с Лидией Матвеевной. Сама пекла торт под ее руководством. И шампанское было…

И тут горе утраты навалилось на меня со всей силой: папа, Лидия Матвеевна, кот Мальчик… И улитку Маню я потеряла… Она как-то выбралась из банки, а поди ее найди, такую крохотулечку! Я с лупой в руках исползала всю квартиру, но Маня так и не нашлась. Я почувствовала себя никому не нужной сиротой, заревела, выскочила из-за стола и убежала в туалет. А когда вышла оттуда, уткнулась прямо Нику в грудь – он терпеливо ждал под дверью. Ник взял меня за плечи:

– Посмотри на меня, Иоланда. Пожалуйста.

Я посмотрела.

– Неужели ты всерьез думала, что я выгоню тебя на улицу?

Я кивнула:

– Меня всегда выгоняют. Потому что я неумеха с кривыми руками.

– У тебя другие достоинства.

– Какие?

– Ну, например, рядом с тобой человек делается счастливым.

– Правда?!

– Да.

Он сказал это очень твердо, и я вдруг поверила.

– Не будешь больше рыдать?

– Я постараюсь. Просто у меня завтра день рождения, а я почему-то в это время часто плачу. И еще Маня потерялась…

Зачем?! Зачем я это сказала?! Про день рождения? Я же не хотела! И что мне теперь делать?

А Ник обрадовался:

– День рождения?! Так что ж ты молчала?

– Я забыла. И вообще, я не очень умею праздновать день рождения.

– Тогда мы завтра проведем День июньского енота! Согласна? И будем поздравлять тебя вместе с остальными. Так пойдет?

– Пойдет. Спасибо!

– А что за Маня? Которая потерялась?

– Улитка!

– Улитка? – изумился Ник. – Какая-то особенная? Гигантская?

– Нет, самая обыкновенная, я ее в салате нашла. Она еще маленькая. Миллиметров семь всего, наверно. Как-то вылезла из своей банки… и вот…

И тут Ник обнял меня. По-настоящему, очень крепко. И поцеловал в макушку. А потом отпустил и сказал:

– Ладно, иди сейчас домой. Ищи свою Маню, отдыхай, готовься…

– К чему?

– Ко всему.

День июньского енота! Это я сама и придумала: отмечать в кофейне день рождения всех детишек, появившихся на свет в этом месяце. Пока что у нас был только День майского енота. Народу тогда набежало! На бесплатное угощенье-то! Правда, бесплатное только для именинников, а всем остальным со скидкой. Тогда понятно, чем я буду завтра заниматься: играть в енотов. А сегодня? Ник велел отдыхать, а как? Пойти, что ли, к Капустке…

И вдруг мне в голову пришла гениальная мысль! Я не очень люблю, когда меня хвалят, поздравляют и одаривают подарками. Вернее, мне приятно, но… мучительно. В общем, с трудом это переношу. Гораздо больше я люблю сама делать подарки. И я решила сварить варенье.

Тут надо сделать отступление и рассказать про Лидию Матвеевну. У меня не осталось ни одной фотокарточки, но я и так прекрасно помню ее доброе лицо, красивое даже в старости; снежную белизну пышных волос, которые она поднимала волной надо лбом и закручивала на затылке ракушкой; сияние ее голубых глаз, ярких и молодых. Лидия Матвеевна обожала кружева, красила губы алой помадой, а книги читала по три сразу: одну только утром – под кофе, другую на сон грядущий, а третью по выходным. А еще она варила волшебное варенье. Понемножку, просто ради искусства. Ее родственники не слишком ценили это умение, а я искренне восхищалась и кое-чему научилась. Как вам понравится, например, джем из личи, малины и розового шампанского? Такой джем Лидия Матвеевна делала, правда, всего раз – в подарок старинной приятельнице на ее юбилей. Обычно она развлекалась рецептами попроще: варенье из свеклы с грецким орехом, клюквенно-апельсиновый джем с травяным ликером, ежевика с розмарином, яблоко с острым перцем…

Меня охватил невиданный энтузиазм! Я прикинула, что мне надо будет сделать два литра варенья: Ник, Кван, Капустка, ее две сиделки… И еще Зинуля, что ж теперь – оставлять ее без варенья? И я сама. Всего семь человек. Так, надо срочно бежать на рынок и в магазин. Во-первых, мне нужны 250-граммовые баночки, во-вторых, сахарный песок. Но для начала надо определиться, что именно я буду варить! Первое, что пришло в голову, – черешнево-апельсиновое варенье с белым перцем и шоколадом, но я тут же отказалась от этой идеи: мало времени. Черешню надо еще освободить от косточек, потом засыпать сахаром на ночь, да и варить в несколько приемов. Нет, не годится. Лучше что-нибудь из клубники. К ней можно добавить лимон, мяту, базилик, ром, лепестки чайной розы, бадьян, корицу, имбирь, лаванду… Не все сразу, конечно! Но больше всего мне нравится рецепт клубничного варенья с миндалем и ликером «Амаретто». И возни почти никакой: всего на час засыпать клубнику сахаром да почистить миндаль. Точно, это и сделаю! А для Капустки без «Амаретто», только и всего.

Тут я развернулась, потому что почти дошла до дома, и побежала обратно в кафе, чтобы одолжить немножко ликера – его и надо-то всего ничего. Потом понеслась на рынок, где долго и придирчиво выбирала клубнику. К счастью, нашлась ягода нормального размера, а то от этой гигантской привозной никакого толку – ни вкуса, ни запаха. Вместо цельного миндаля я купила лепестки – уже почищенные и очень тонко нарезанные орехи: так варенье будет нежнее, и мне мороки меньше. Затарилась песком и баночками и до полуночи колдовала над вареньем. Утром с удовольствием оглядела шеренгу аккуратных баночек, наряженных мной в разноцветные бумажные «чепчики», перевязанные ленточками. Красота! Осторожно упаковала их в корзинку и принялась наряжаться сама.

Обычно я хожу в джинсах и футболках неярких цветов, но сейчас решила надеть красное платье, которое неожиданно для себя купила в секонд-хенде. Оно великолепно на мне сидело и страшно нравилось. Но щеголяла я в нем дома, не рискуя появляться в таком виде на улице. Платьице было очень простое – короткое, безрукавное, с чуть расклешенной юбочкой, но такого необыкновенного красного цвета, что я иногда просто доставала его из шкафа и любовалась. Как любила сказать Лидия Матвеевна: «Красный цвет – праздник для глаз». Это был холодный, приглушенный оттенок, благородный, нисколько не вызывающий. Оказалось, что цвет называется «глаза куропатки», кто бы мог подумать!

Украшений у меня никаких не водилось, но платье, как говорила Лидия Матвеевна, самодостаточное. Даже подходящие туфли нашлись. Я тщательно уложила волосы, которые, к счастью, прекрасно вьются сами по себе, потом накрасила ресницы и решила, что готова ко всему. Отошла подальше от зеркала и внимательно себя оглядела. Из зеркальной глубины на меня смотрела тоненькая черноволосая девушка с сияющими глазами, очень красивая. Смотрела я на нее, смотрела…

А потом решительно сняла платье и нацепила привычные джинсы с футболкой. Причем мне казалось: пока я переодеваюсь, отражение в красном платье так и стоит по ту сторону стекла, обиженно на меня глядя. «Прости! – сказала я, стараясь не смотреть в зеркало. – Прости, но я не готова». Футболку я, тем не менее, выбрала тоже красную. Новую, недавно купленную. Не такого изысканного цвета, как платье, но тоже ничего: помидор в обмороке. Очень к месту.

Когда я прибежала в кафе, там дым стоял коромыслом. Все были при деле, даже художница Настя уже пришла и расположилась в уголке со своим гримом, чтобы разрисовывать мордашки малышне. Так что для начала я преобразилась в енота, добавив к Настиной раскраске ободок с ушками и пышный полосатый хвост, который вызывал особенный восторг у детворы. Весь день мы крутились без роздыху и только ближе к полуночи наконец закрылись: выпили по бокалу шампанского, я получила именинный торт, задула 21 свечку, выслушала поздравления и раздала свое варенье.

Никогда в жизни не угадаете, что они мне подарили. Роликовые коньки! Светящиеся в темноте! Надо же, Кван запомнил, как я восхищалась роликами его племянника и ныла, что хочу такие же, но боюсь, что у меня не получится. Теперь придется научиться, деваться некуда. Я надела ролики и сделала почетный круг, объехав кафе. Зинуля меня страховала, Капустка ехала следом в коляске и радостно верещала, ролики сверкали разноцветными огоньками, редкие прохожие дивились. Праздник удался. И только дома, лежа в постели, я вспомнила: Ник так и не сказал, что за работу он мне придумал.

Утром я, как и следовало ожидать, проспала. Зато приехала на роликах. Это далось мне с трудом, но лиха беда начало. Ник с Кваном пили кофе в зале и при виде меня расхохотались: я совсем забыла про грим енота, умывалась вчера кое-как, поэтому вид имела дикий. То-то на меня так оглядывались на улице! А я-то, балда, думала, это из-за роликов. Посмеялась с ними вместе, а что делать? Пошла умываться, а когда вернулась, увидела, что Кван раскупорил мою баночку и пробует варенье. Съел одну ложку, нахмурился… Зачерпнул еще… И грозно спросил у меня:

– Это что такое?!

– Варенье, – робко ответила я. – Клубничное, с миндалем и «Амаретто». Тебе не нравится?

– Это не варенье, – твердо сказал Кван.

Ник изумленно поглядел на него и тоже полез ложкой в банку. Попробовал и кивнул:

– Нет, не варенье.

– А что? – У меня слезы выступили на глазах. Я же пробовала, когда варила, – вкусно было! Что им не так?

– Это волшебство! – сказал Кван, а Ник кивнул:

– Точно, колдовство.

Я только моргала, глядя на них.

– Ну, что ты, детка? – рассмеялся Кван. – Это мы тебя так хвалим! Неимоверно вкусно. У тебя талант. Ты просто Фея Варенья! А какое ты еще варишь?

О, это была моя победная песнь! Если бы не надо было открывать кафе, я говорила бы до вечера, а они бы слушали. Варенье из красных помидоров с орехами и изюмом, из еловых побегов, из патиссонов с лимонами, из бананов, ананасов и кокосовой стружки, из моркови и вишни, из дыни и малины, джем из острого перца, яблочный конфитюр с шалфеем и можжевельником, персиковое варенье с ромом, тимьяном и миндалем, изумрудное варенье из мяты, джем из фиолетового базилика, пряный грейпфрутовый конфитюр, а еще баклажанный мармелад и апельсиновые завитки в сиропе! И это я еще десятой доли рецептов не озвучила. Пока я говорила, мне в голову пришла идея:

– А давайте это и будет моя новая работа – варить варенье! И мы будем здесь им торговать. Включим в меню, а еще можно сделать витринку с образцами и принимать заказы. А?

– Неплохая идея, – сказал Кван. – Ты будешь придумывать им волшебные названия и приписывать какие-нибудь необычные свойства.

– Ага! Например, варенье из одуванчиков будет называться «Безумная пчела». И оно будет пробуждать в человеке чувство юмора, например.

– А что, из одуванчиков действительно варят варенье? – удивился Ник. – Они же горькие.

– Из желтых цветков варят! Они душистые, и пыльцы там много. Правда, жучков надо выбрать…

– Жучков?!

– Ну да, они в лепестках живут. Но это несложно. Зато потом получается просто нектар! Лучше меда, правда. Я в следующем году обязательно сделаю, надо из первых варить, майских.

– Ладно, верю, – сказал Ник. – Варенье – это замечательно. Но у меня к тебе другое предложение. Я бы хотел, чтобы ты поработала официанткой.

– Официанткой?! Но… Вы же сами…

– Я сам обслуживаю, да. Пока. Но мне уже трудно. А я хочу на лето расшириться. Уже заказал тенты и дополнительные столики со стульями, поставим на улице. Что такое? Тебе не нравится моя придумка?

– Придумка нравится, а я в роли официантки – нет.

– Почему? – спросили мужчины хором.

– Потому что я… стесняюсь.

– Стесняешься?! – Ник с Кваном переглянулись.

– Да. Я очень застенчивая. Просто ужасно.

– Вот бы никогда не подумал… – растерянно протянул Кван.

– Но ты мне уже помогала! – от удивления Ник даже повысил голос. – Обслуживала клиентов, когда я не успевал. И вчера…

– Это было как бы само собой! Между делом! А когда специально… Я не смогу. И вообще, я все перепутаю, что-нибудь обязательно уроню или оболью кого-нибудь чаем, вот!

Они уговаривали меня целый час, мы даже открылись позже. Да я и сама понимала, что ничего страшного меня не ждет: подать меню, запомнить или записать заказ, донести его до кухни, потом подать блюда на стол, принести счет, рассчитаться. Да еще и чаевые получить. И подумаешь, если что перепутаю или разобью! Не ошибается тот, кто ничего не делает, как всегда говорила Лидия Матвеевна. Освоила же я как-то работу библиотекаря. Тоже сначала путалась, и ничего.

– Ну ладно, попробую, – уныло сказала я. Но тут меня осенило: – А можно я буду в виде енота? Как вчера? С ушками и хвостом? А Настя меня научит, как лицо раскрасить. Детям точно понравится!

Кван закатил глаза, а Ник тяжко вздохнул:

– Хорошо, будь енотом, если тебе так легче. Все, договорились? Тогда дуй к Насте за гримом, цепляй хвост и приступай.

– Ура! Спасибо! – завопила я, вскочила, неожиданно для самой себя кинулась Нику на шею и чмокнула его в щеку. Он опешил и страшно покраснел, а я развернулась, выбралась из кафе и понеслась к Насте – ролики-то я так до сих пор и не сняла.

Так в кафе появилась новая официантка.

Маска енота пришлась мне настолько впору, что в свободные минуты я бесстрашно разъезжала по улицам на роликах и раздавала рекламные листки, заманивая в наше кафе потенциальных клиентов. Уже многие в городе знали забавную девочку-енота и даже считали, что встреча с ней приносит удачу. Я никогда еще не чувствовала себя такой легкой, радостной и способной справиться с чем угодно, а когда неслась на роликах, мне казалось, что я лечу по радуге, рассыпая искры. Правда, умывшись перед сном, я все еще заглядывала в зеркало с прежней тоской и недоумением: жизнь моя сейчас полна впечатлений и дружеского тепла, но… Моя ли это жизнь? В конце концов, мы просто работаем вместе! Мне повезло, что попалась такая приятная компания, но нельзя же бесконечно жить чужими заботами и радостями! Или можно?

Но утром от моих печальных размышлений не оставалось и следа. Жизнь прекрасна! А моя она или не моя… Потом разберемся. А разбираться мне было с чем – кроме работы. После того как Ник стал обращаться ко мне на «ты», а я так бесцеремонно, хотя и вполне невинно его поцеловала, общаться нам стало труднее, чем раньше. Прилюдно еще ладно, но когда мы оставались наедине! Это было что-то. Мы оба ужасно смущались, краснели, мямлили и непременно что-нибудь роняли. К тому же я продолжала ему «выкать» – Ник каждый раз так явно огорчался, что я давала страшные клятвы немедленно исправиться, но язык почему-то не поворачивался. В общем, все это было довольно мучительно и в то же время так волнующе! Каждый взгляд Ника я ощущала как ласковое прикосновение, а когда мы на самом деле нечаянно касались друг друга, мурашки на моей коже устраивали адские пляски.

Теперь-то я уже прекрасно понимала, на что когда-то намекал Кван. Даже такая тупица, как я, смогла догадаться, что Ник влюблен. Мы оба влюблены. Но я никак не могла в это поверить, потому что даже заиметь близких друзей никогда не надеялась, а о любви и не мечтала. Да нет, конечно, мечтала! Как о полете на Луну, например. И вот практически поселилась на этой самой Луне. Опыта у меня не было никакого, поэтому я не представляла, что надо делать – с собой, с Ником. С нами обоими. Но Ник-то взрослый! Опытный! Был женат! И мне не сразу пришло в голову, что это и есть основное препятствие. Мне самой семнадцать лет разницы вовсе не казались непреодолимым препятствием, но Нику, похоже, казались. И как с этим бороться, я не знала. Я не обсуждала свои проблемы ни с кем, даже с Кваном, хотя уж он-то все видел и понимал. Не знаю, говорил ли он с Ником, но как-то сказал мне:

– Тебе надо набраться терпения. Помнишь, что Ник только недавно окончательно пришел в себя? Да еще вопрос – в себя ли! До аварии он был совершенно другим человеком. Но должен честно заявить, что нынешний мне нравится гораздо больше.

Тем временем кафе наше процветало. Ник задумался, не сделать ли нам пристройку для второго зала – летом-то можно и на улице угощать клиентов, а вот зимой! Народу иной раз бывало так много, что мне на помощь вызывался очередной племянник Квана. Надо сказать, я никак не могла их различать и запоминать, поэтому обращалась к ним ко всем просто – «Кван-младший». Один из младших Кванов теперь обеспечивал Капустку и сиделок обедами и ужинами, а завтракать они приходили в кафе, благо Ник добился разрешения о постройке пандуса в подъезде. Мы исправно проводили раз в месяц очередные Дни енота, на которые клиентам уже приходилось заранее записываться.

А я все чаще задумывалась: как бы нам оправдать свое название – «Поющий енот»? Хорошо бы, чтобы по вечерам у нас кто-нибудь пел! Хотя бы Зинуля. У нее и правда был прекрасный голос и неистощимый запас песен. Но Зинуля уперлась всеми лапками, хотя я не оставляла надежды ее уговорить. Пока что она развлекала только нас, когда клиентов не было.

Я чувствовала себя счастливой. Никаких мрачных размышлений о судьбах мира, никакого критического разглядывания собственной физиономии в зеркале! Прекрасная физиономия, между прочим. С волосами так вообще повезло – сами вьются. Раньше мне казалось, что глаза у меня слишком круглые, а сейчас я была вполне довольна их формой, как и формой носа: ничего он не курносый, а лишь слегка вздернутый. И щеки нормальные, и подбородок, и вечно улыбающийся рот, из-за которого я столько раз слышала грубое: «Чего лыбишься?», что и не сосчитать. Даже с урока как-то выгнали за улыбку, и такое со мной было. А еще учителя старших классов вечно подозревали, что я накрашена, и отправляли умываться. И чем я виновата, что у меня такой цвет лица, интересно? И глаза яркие, и губы, и дурацкий румянец на щеках! И чем мне тоскливее, тем ярче я сияю, словно начищенная медная монетка, – такой вот парадокс. Но сейчас я сияла еще сильней, хотя никакой тоски вовсе не наблюдалось. И даже порой, отправляясь в кафе, забывала привести себя в «енотовый вид» и опоминалась, лишь когда кто-нибудь из бабушек спрашивал: «А что, девочка-енот сегодня не работает? Мы с внуком только ради нее и пришли!»

Но вскоре на мой сияющий небосвод наползла небольшая тучка. «Тучку» звали Рэйвен. Подобрала я его на улице. Буквально! Как-то ранним сентябрьским вечером я решила прокатиться, используя внезапное затишье в кафе. Ник меня отпустил, сказав, что справится сам. Нацепила ролики и понеслась по бульвару в сторону рынка, решив заодно посмотреть, что там есть экзотического для варенья: пора было обновить ассортимент. Погуляла по рынку, поболтала с продавцами, потом выбралась наружу и вдруг услышала музыку. Кто-то играл на гитаре, да как! Я полетела на звук и увидела, что у стены рынка на ящике сидит молодой человек. Он был в рваных джинсах и черном худи, капюшон надвинут на лицо. На асфальте рядом стояла картонная коробка для денег, но накидали маловато. Я стала слушать и поняла, что парень – настоящий виртуоз. Иногда я узнавала мелодию, иногда чувствовала, что гитарист импровизирует. Внезапно он прекратил играть и, не поднимая головы, спросил:

– Чего ты тут торчишь?

– Тебя слушаю, – удивилась я вопросу. – Ты классно играешь! А, сейчас…

Я порылась в карманах и высыпала в его коробку все, что было.

– Спасибо, – буркнул он.

– Кстати, меня зовут Иоланда.

– И зачем мне это знать?

– А почему бы и нет? Давай познакомимся. Тебя-то как зовут?

– Рэйвен.

– О, ворон? Класс!

Он наконец поднял голову, посмотрел на меня и изумился:

– Ты почему такая?!

– Потому что я енот. Видишь хвост? А ролики смотри какие – светятся! Здорово, правда?

Рэйвен потрясенно на меня таращился, а я разглядывала его. Очень даже симпатичный мальчик, явно младше меня, только бледный и угрюмый: неровная темная челка до бровей, зеленые, чуть раскосые глаза, сурово сжатые губы. И очень красивые руки с изящными пальцами, на одном из которых надето специальное кольцо-медиатор с длинным когтем.

– Ты сумасшедшая? – спросил Рэйвен, опасливо отодвигаясь подальше.

– Ну вот, сразу сумасшедшая! Это же весело – быть енотом, разве нет? Я из кафе «Поющий енот», знаешь? Официантка. Никогда у нас не был?

Он отрицательно помотал головой.

– Хочешь кофе? Пойдем, я тебя угощу. Ник делает такой капучино, пальчики оближешь. А пирожные – это вообще нечто. Любишь пирожные? Ну, давай поднимайся. Ты, наверно, закоченел тут.

Как ни странно, Рэйвен послушался. Поднялся, собрал свое барахло, и мы отправились в сторону кафе. Я старалась ехать помедленней и надеялась, что он не сбежит по дороге. Странный мальчик! В кафе он зашел с настороженным видом: похоже, ожидал увидеть толпу сумасшедших енотов. Но Ник выглядел вполне респектабельно: белая рубашка, жилетка, галстук-бабочка, а Зинуля, которая как раз мыла полы, уж никак на енота не походила, хотя и поражала яркостью облика, впрочем, как всегда. Рэйвен выпил кофе, съел штуки три пирожных и наконец расслабился – даже капюшон откинул.

– Послушай, – сказала я. – Тебе у нас нравится?

Он кивнул. Ну вот, еще один неразговорчивый товарищ в нашу с Ником компанию! Хотя я-то, пожалуй, уже разговорилась вовсю.

– Думаешь, я просто так тебя сюда заманила? – продолжила я обрабатывать Рэйвена. – У меня деловое предложение. Давай ты будешь играть у нас по вечерам?

– А что, он хорошо играет? – спросил Ник из-за стойки.

– Ты не представляешь как! Просто гениально!

Надо же, я обратилась к Нику на «ты»! Что это со мной такое?

– Ух ты! Правда, что ли, классно играешь? А что – классику или попсу? Или испанское что-то? – спросила Зинуля, присаживаясь к нам за столик. – Вот с тобой я бы спела. А то меня уговаривают тут всякие еноты, а как без аккомпанемента-то петь? А я не хуже Zaz могу, весь ее репертуар знаю. Слышал про такую певицу? Француженка, на улицах выступала. Вообще-то она Изабель, а это псевдоним. Ну, давай забацай что-нибудь!

Рэйвен втянул голову в плечи и насупился.

– Зина, отстань от парня! Видишь, он стесняется, – сказал Кван, неведомо когда появившийся в зале.

– Да ладно, кого стесняться-то? Свои люди! Это ж у тебя акустическая гитара, да? Дредноут[1], что ли? Ты и кантри играешь? – не отставала Зинуля.

Рэйвен не выдержал, вскочил и ринулся вон из кафе, я за ним.

– Стой! Рэйвен, ты забыл свою коробку с деньгами! Да подожди же! – закричала я и помчалась за ним. Я так разогналась, что налетела на парня, он покачнулся, и мне пришлось ухватить его за бока.

– Отцепись, чокнутая! Вот пристала!

– Не убегай, пожалуйста. Давай поговорим. Почему ты не хочешь у нас играть?

– Я не могу.

– Почему? Играешь же ты на улице!

– Потому что там меня как бы нет. Есть музыка. Люди просто идут мимо. Одна ты застряла. Еще и пялилась на меня! Я это ненавижу. А тут все будут пялиться…

– Ага, ясно. Слушай, я знаю, что делать! Ты думаешь, почему я нарядилась енотом? Во-первых, это весело. А во-вторых, потому, что я стесняюсь.

– Это ты-то?!

– Просто ты меня не видел без маски енота. Правда-правда! Надо и тебе подобрать какой-нибудь образ. Ты спрячешься за ним, и все получится. В кафе-то играть лучше, чем на улице: тепло, сухо, кофе дают с пироженками. Еще и заработаешь. Соглашайся!

– Думаешь?

– Уверена.

– Только я ни за что не буду енотом!

– И не надо, это уже перебор. А кем ты хочешь быть?

– Не знаю. Обязательно надо быть животным? Мне это не нравится.

– Да нет, необязательно. Можно просто одеться иначе – не так, как ты привык. И тогда это будет уже кто-то совсем другой, не ты. Я подумаю. Приходи завтра с утра, хорошо? Говори свой номер, я забью в мобильник, пришлю смс, чтобы у тебя мой определился. Давай!

И Рэйвен опять послушался. Я вернулась в кафе, и наши тут же набросились на меня с вопросами, но я первым делом извинилась перед Ником:

– Прости, что я не спросила у тебя разрешения. Это на меня его музыка так подействовала, не иначе. Колдовство, как ты говоришь.

Но Ник не сердился, он так и расцвел, услышав мое «ты», а Кван заговорщицки мне подмигнул.

– А он вернется? – взволнованно спросила Зинуля.

– Что, понравился мальчик? – рассмеялся Кван.

– Он такой красивый! – восторженно выдохнула она.

– Это ты еще не слышала, как Рэйвен играет, – сказала я. – Но нам нужно придумать ему образ, потому что так он играть отказывается. Представляете, оказался мой собрат по несчастью. Страшно застенчивый товарищ.

– Это ты, что ли, застенчивая? – хмыкнула Зинуля. – И что только люди про себя не выдумывают!

Как и следовало ожидать, Рэйвен поутру не пришел и не позвонил. Поэтому я послала ему смс и назначила свидание все у того же рынка. Как ни странно, он явился. Я не стала наряжаться енотом, так что Рэйвен меня не сразу узнал:

– Это ты, что ли? Иоланда? Ну, так вполне нормальная.

– Нормальная я, нормальная, не волнуйся. Сейчас мы ждем Зинулю – помнишь, приставала к тебе вчера в кафе? Рыжая!

– Разноцветная? Помню.

– Ты ей, кстати, страшно понравился.

– А тебе?

– Я в восторге. А, вон она! Идем.

– Куда идем-то?

– Там увидишь.

Шли мы к приятелям Зинули, которые держали маленькое ателье и шили странную одежду для панков, готов и прочей подобной публики. Застряли мы там надолго! Развлеклись по полной. Рэйвен сначала дичился и смущался, но потом тоже увлекся, даже соизволил поиграть для нас в конце дня, когда добрые хозяева выставили целый котел глинтвейна. Выбрались мы оттуда уже в глубокой ночи – пьяные, счастливые и беззаботные, даже Рэйвен, которого общими усилиями превратили в нечто среднее между Ван Хельсингом в исполнении Хью Джекмана и Джейме Ланнистером восьмого сезона «Игры престолов», только без доспехов. Рэйвен, кстати, и похож на Джейме – в смысле на Николая Костер-Вальдау, если тому сбросить пару десятков лет. Мы долго провожали друг друга, но Зинуле так и не удалось остаться с Рэйвеном наедине, как мы обе ни старались: он приклеился ко мне намертво, а на прощанье попытался поцеловать, но я ловко увернулась. Вот и не верь после этого, что одежда меняет человека! Рэйвен даже сутулиться перестал.

Так в нашем кафе появился музыкант.

Рэйвен играл сначала для случайных посетителей, а потом люди стали приходить специально, чтобы его послушать. Я заказала афишки и развесила их по всему городу, заодно рекламируя ателье приятелей Зинули: мы указали, кто предоставил костюмы для исполнителя. Надо сказать, Рэйвену понравилось наряжаться. Ему шли эти странные одеяния: длиннополые камзолы, рубашки с кружевами, высокие башмаки со шнуровкой, сапоги на каблуках, шляпы – всё в черных и серых тонах. А однажды он пришел в полумаске ворона, и это было так круто, что Зинуля чуть не заплакала от восторга. Она время от времени действительно пела вместе с ним – когда у Рэйвена бывало особенно хорошее настроение.

Признаю, я слегка увлеклась – не самим Рэйвеном, а всем этим театром. Наверно, пыталась оживить свои детские воспоминания: дело в том, что мои родители занимались ролевыми играми, разыгрывая вместе с такими же фанатами сцены из истории конца XVIII – начала XIX века. На такой игре они и познакомились. Несколько раз они брали меня с собой, и я на всю жизнь запомнила, какими красавцами они стали: мама, нарядившаяся в пышное платье с декольте, и папа в камзоле со шпагой. Если бы они не одевались у меня на глазах, я бы их и не узнала. Мама и мне сшила платьице по моде того времени, и даже маленький паричок нашелся. Это было так весело! У мамы в шкафу было много разных нарядов, но после смерти папы она все выкинула, а ролевые игры продолжили свое существование без нас…

В пылу своего увлечения я не сразу заметила, что наши отношения с Ником (если их вообще можно так назвать) снова осложнились: я сделала шаг вперед, перейдя с ним на «ты», а Ник отступил назад и теперь держался со мной холоднее обычного. Сначала я недоумевала, а потом дошло: он же ревнует меня к Рэйвену! В общем, обстановка в нашем кафе напоминала бразильский сериал: Рэйвен пытался меня охмурить, Зинуля подбивала к нему клинья, Кван искренне наслаждался происходящим, я пребывала в растерянности, а Ник, похоже, страдал.

Как-то вечером мы засиделись с Кваном на кухне. Ник еще в обед уехал по делам, Зинуля сегодня не работала, а разочарованный Рэйвен уже ушел: ему в очередной раз не удалось увлечь меня с собой. Мы пили чай с плюшками и дегустировали мои новые заготовки – я впервые приготовила варенье двух видов из фейхоа: одно с добавкой груш и вина Алиготе, другое с апельсиновыми корочками и грецкими орехами. Кван одобрительно покивал головой, облизывая чайную ложечку:

– Даже не знаю, какое лучше! Оба хороши. Ты настоящая Фея Варенья. А вот скажи-ка мне, Фея, что у тебя происходит с Рэйвеном?

– Ничего не происходит. Рэйвену кажется, что он в меня влюблен, но это скоро пройдет. Надеюсь, Зинуля вовремя подсуетится и Рэйвен окажется в ее цепких лапках. Это пойдет ему на пользу.

– Вон как! А я, грешным делом, думал, он тебе нравится.

– Нравится. Но не настолько. Я согласна любоваться им издали – пусть себе играет. Но ввязываться в отношения с этим чудом – увольте!

– А почему?

– Знаешь, я не способна вести себя так, как ему нужно: смотреть в рот, сдувать пылинки, исполнять капризы, петь дифирамбы и покорно ждать, когда гений, которого опять занесло в параллельную вселенную, вспомнит о моем существовании. Нет, это не для меня.

– А что для тебя? Как ты представляешь себе отношения между мужчиной и женщиной?

– На равных.

– Это как?

– Как бывает у друзей! У тебя с Ником, у нас с тобой. Ты, конечно, старше, но мы с тобой на равных, разве нет?

– Ты говоришь о дружбе. А я о любви.

– И какая разница?

– Огромная! Мы с тобой, например, друзья, это верно. Но, извини, мы же не спим вместе.

– А это так важно?

– Конечно! Я дружу со многими женщинами, но при этом либо не воспринимаю их как сексуальный объект, либо наши отношения уже завершились.

– И что, это всегда так? У всех мужчин?

– Я не могу ручаться за всех, но у меня так.

– Странно. Мне кажется, это неправильно. Я, конечно, не такая опытная, как ты… Да что там, совсем неопытная. Но мне не нравится такое отношение. И разве это любовь? Сам подумай, ты говоришь: сексуальный объект! Словно это не живой человек, а… не знаю… резиновая кукла из секс-шопа. Получается, ты их используешь для собственного удовольствия, и все.

Кван хмыкнул:

– Ну, они, между прочим, тоже получают удовольствие!

– Наверно, я чего-то не понимаю. Ведь жизнь человека не сводится только к сексу! Как-то обидно, если бы так было. Неужели тебе никогда не хотелось узнать девушку поближе, разобраться, что она за человек, чем живет? Не просто переспать и разбежаться, а гулять вместе, разговаривать обо всем на свете? Печь вместе блинчики, в конце концов! Ведь узнавая другого человека, ты получаешь целый мир в подарок. А если вы подходите друг другу, то вместе строите свой общий мир. Это же так интересно! И так прекрасно!

– Надо же, я никогда об этом не задумывался, – сказал Кван. – Мне казалось, что я отношусь к своим девушкам вполне по-человечески.

– Ну, может, твоих девушек такое отношение и устраивает, но мне этого мало. Знаешь, я ведь помню, как было у моих родителей: какой между ними сиял свет любви, нежности и радости! Но, может, я и придумала все это…

Мы некоторое время молчали. Мне было грустно. Квану, по-моему, тоже.

– А кстати, почему это мы с тобой просто друзья? – неожиданно для себя самой спросила я. – Ты же ни одну девушку не пропускаешь! Раньше я думала, что тебе нравятся только длинноногие дылды, но ты даже с Зинулей кокетничаешь. Я что – совсем не в твоем вкусе?

Кван рассмеялся:

– Совсем не поэтому! Просто когда я увидел вас с Ником вместе, то сразу все понял. И не собирался перебегать другу дорогу.

– Неужели это было так заметно?! Уже тогда?

– Я заметил. А что касается длинноногих дылд, как ты выражаешься… Знаешь, похоже, я так самоутверждался. Ведь я всегда был меньше всех ростом. Это обидно. Да и попадало часто, особенно в школе. Хорошо еще Ник меня защищал.

– А Ник? Он разделяет твое отношение к женщинам?

Кван не сразу ответил. Пока он думал, я вдруг почувствовала легкий озноб – словно кто-то глядит мне в спину, и подумала: а вдруг это Ник вернулся и слушает наш разговор? Вот ужас-то! Я взглянула на Квана. Выражение лица у него действительно было странное: может, он и впрямь видит стоящего за моей спиной Ника? Но обернуться и посмотреть я не осмелилась.

– Послушай, я зря спросила, – испуганно пробормотала я. – Не отвечай, не надо! Ты его друг, понятно, что правды не скажешь.

– Не скажу, потому что не знаю. Я говорил, что Ник сильно изменился после аварии? И никаких романов он еще не успел завести. Так что я действительно не знаю. Но если судить по тому, как он к тебе относится…

– По-моему, он ко мне никак не относится.

– Ты ошибаешься.

– Похоже, он вообще отступился – подумал, как и ты, что я увлеклась Рэйвеном! Решил не мешать моему счастью, что ли?

Я вдруг разозлилась. Эти мужчины! Одни сложности от них. Вот не зря моя Лидия Матвеевна утверждала, что мужчины никогда не взрослеют. До седых волос всё мальчишки. Похоже на то.

– Ладно, не сердись, – сказал, вздохнув, Кван. – Хочешь, я с ним поговорю? Объясню про Рэйвена?

– Ну, объясни. Если только он тебе поверит, а то еще решит, что ты его просто утешаешь.

– Да, Иоланда, удивила ты меня. Похоже, я тебя недооценивал. И всех женщин вообще. Знаешь, мой отец говорил, что у женщины душа ребенка. Я так всегда к вам и относился.

– Может, душа у нас и детская, но ум вполне взрослый.

– Буду теперь думать обо всем этом. Озадачила ты меня. О, Ник вернулся! Соскучился без нас?

Я вздрогнула и опустила голову: так и знала. Наверняка он там давно стоит. Ну и пусть.

– Я вернулся, чтобы сообщить вам преприятнейшее известие: к нам едет Теодор! – торжественно провозгласил Ник, подсаживаясь к столу.

Кван радостно воскликнул:

– Вот это сюрприз! Ты же говорил, что он совсем плох?

– Да, так и есть. Но он вдруг решил, что непременно должен нас навестить. Так что послезавтра, надеюсь, увидимся.

– А кто это – Теодор? – спросила я.

– Замечательный человек, – сказал Ник, запуская ложку в банку с вареньем. – Теодор Дидель, целитель душ. Мою душу он после аварии собрал по кусочкам. И склеил. Так что теперь ею вполне можно пользоваться.

Я покосилась на Ника: что-то он совсем на себя не похож. Оживлен больше обычного, улыбается, да и голос звучит уж очень бодро. Неужели он все-таки подслушал наш разговор? Или нет? Может, Ник из-за приезда Теодора так взволновался? Теодор Дидель – это имя показалось мне знакомым. Ладно, посмотрим, что за целитель душ такой. Я и не предполагала, что эта встреча изменит всю мою жизнь.

Теодор появился у нас через пару дней вечером. Кафе мы закрыли пораньше, так что были только свои: мы с Кваном, один из его племянников, Ник, Капустка с сиделкой, Зинуля и Рэйвен. Гость явился с секретарем-помощником, который поддерживал его под локоток. Другой рукой Дидель опирался на трость. В первый момент он показался мне ужасно некрасивым, даже уродливым: и ростом не вышел, и сам неказистый – узкие плечи, непропорционально большая шишковатая голова с остатками седых волос, сморщенное лицо, которое не слишком украшали пышные усы и большие очки. А секретарь оказался красавчиком: высокий темноволосый молодой человек изящного сложения, строгий с виду. А какие у него глаза! Нет бы девушке достались: светло-карие с длиннейшими ресницами. И одет элегантно, хоть на подиум выпускай. Заметив, что я его разглядываю, секретарь очень мило покраснел. Оказалось, что разглядываю не я одна: Рэйвен тоже не сводил с него глаз, а бедная Зинуля метала на обоих негодующие взгляды.

– Ты видела? – возмущенно прошептала она мне на ухо. – Рэйвен-то! Неужели он…

– Наверно, он «би», – утешающе пробормотала я, поймав несколько смущенный взгляд Рэйвена. – За мной он довольно искренне ухлестывал.

– Может, притворялся? Для прикрытия?

– Даже не знаю…

– И что мне теперь делать?! Он прямо запал на этого красавчика!

– Зинуль, красавчик как приехал, так и уедет, а ты тут останешься. Я в тебя верю!

– Эх, не было печали, – горестно вздохнула Зинуля и решительно взяла третье пирожное.

Зинуля отвлекла меня, а оказалось, что Дидель что-то рассказывает. Я прислушалась и обомлела: вот оно, настоящее колдовство! Я слушала и больше не видела никаких недостатков в его внешности. Хотелось слушать и слушать, о чем бы он ни вещал. А когда он посмотрел мне в глаза… Даже не могу объяснить, что между нами произошло, причем мне показалось, что Теодор удивился не меньше меня. Он разглядывал меня некоторое время, а потом приглашающе похлопал по сиденью соседнего стула:

– Иди-ка сюда, девочка-енот! Ничего, что я на «ты»?

Я послушно села рядом и кивнула:

– Ничего.

– Как тебя зовут, я прослушал?

– Иоланда.

– О, какое прелестное имя! Очень тебе подходит.

Он еще всмотрелся в меня, потом вздохнул:

– Понятно. Ребенок, лишенный любви. Но ты замечательно справляешься, молодец. Только ты не тот сказочный персонаж, что думаешь. Вернее, не та. Ты вовсе не Золушка, уж поверь мне. В этой сказке ты – Фея. Просто тебе до сих пор никто об этом не говорил.

Я растерянно моргала, не понимая, каким образом Теодор узнал про Золушку и нелюбимого ребенка. И почему он назвал меня Феей? А потом вспомнила, как Ник сказал, что рядом со мной любой человек делается счастливым. Может, я и правда Фея? Фея Варенья! Я нервно хихикнула.

– Не пугайся. Просто я очень проницательный. Вот и тебя насквозь вижу. Ты ведь знаешь, кто я?

– Теодор Дидель… Ой! Так это вы?! Я же читала ваши книги. Целых три! Но давно, мне было лет пятнадцать.

– И ты все в них тогда поняла?

– Тогда-то казалось, что все. На самом деле, конечно, нет. Но они мне так помогли! Спасибо вам.

– На здоровье.

– Я даже письмо вам написала! Но оно, наверно, не дошло.

– Скорее всего. А ты знаешь, кто такой Дидель?

Я сразу же ответила, хотя до этого даже не задумывалась – Дидель и Дидель, мало ли странных имен и фамилий. Я вон Иоланда, и ничего. А тут сообразила:

– Дидель – это Птицелов. Есть такое стихотворение у Эдуарда Багрицкого!

– Правильно. Начитанная девочка.

И он нараспев прочел: «Но, шатаясь по дорогам, под заборами ночуя, Дидель весел, Дидель может песни петь и птиц ловить». И продолжил:

– Под заборами мне, слава богу, ночевать не приходилось, но птиц ловить я умею. А теперь меня самого поймала ты. В моей сказке про Птицелова ты – Ловчая птица.

– Я?! А что значит ловчая? Это какой-нибудь ястреб?

– Нет. Это птица певчая, и пение ее так прекрасно, что приманивает и околдовывает любого Птицелова.

– Но я не умею петь…

– Еще как умеешь.

И тут я вспомнила! Как раз сегодня ночью мне приснился странный сон, где я была большой поющей птицей, к которой из чащи вышел…

– Так это были вы! Во сне! – воскликнула я.

– Ты видела меня во сне?

– Я видела Птицелова! Он выглядел по-другому – молодой, длинноногий, в зеленой шляпе с пером, но это точно были вы! Я узнала.

– Поразительно. А чем окончился твой сон?

– Да как-то ничем: вспыхнул яркий белый свет, а потом стало темно. И все.

Теодор кивнул и глубоко вздохнул. Глаза его были печальны.

– Да, именно так, – вздохнул он.

– Так странно, – сказала я. – Мне почему-то кажется, что я знаю вас всю свою жизнь!

Теодор рассмеялся:

– Все еще хуже, дорогая, потому что и мне кажется, что я знаю тебя всю свою жизнь. А ведь моя жизнь раза в четыре длиннее твоей. Да, похоже, что именно к тебе я и приехал.

Он задумался. Потом покачал головой и вздохнул:

– Надо бы нам с тобой нормально поговорить, а тут не удастся. Вот что, приходи ко мне завтра в гостиницу, хорошо? Часов в одиннадцать. Анджей! – позвал он секретаря, тот подошел и почтительно склонился к Диделю. – Завтра в одиннадцать к нам придет эта милая девочка.

– Хорошо.

– Или, может, в десять?

– В одиннадцать, – твердо сказал Анджей. – К десяти вы еще не оклемаетесь.

– Ладно-ладно, ты прав! Веревки из меня вьет, видишь? – подмигнул мне Дидель, а секретарь нахмурился. – Значит, договорились. Приходи к одиннадцати, только енота оставь дома. Ты ведь вполне можешь без него обходиться, правда?

– Могу! – улыбнулась я, подумав, что ни за что не засну в эту ночь, так буду волноваться. Но спала как миленькая. А поутру отправилась к Теодору.

Интерлюдия

Дама, Светлый и Яркий снова собрались вокруг свечи на маленькой кухне.

– Молодец Иоланда! Сразу четверых поймала, Ловчая Птица! – сказал Яркий.

– Фея Варенья, – поправил его Светлый.

– Это одно и то же.

– Не четверых, а пятерых, – возразила Дама.

– Вы имеете в виду девочку? – спросил Яркий.

– Нет, девочка придет к нам. Она из Смотрящих.

– Но… Она же не умрет? – взволновался Светлый.

– Нет! Она как ты, – ответила Дама.

– А кто тогда пятый? Старый или молодой?

– Молодой, конечно. Старый заслужил покой.

Часть 2
Теодор Дидель. Птицелов

В детстве время тянется так медленно! Оно прозрачное и звонкое, сияющее и теплое. Ты барахтаешься во времени, как в мелком пруду, распугивая серебряных рыбок и изумрудных лягушек, набираешь полные горсти камешков и водорослей, бежишь, пиная ногой разноцветный резиновый мяч, а время не поспевает за тобой – как маленький щенок за ногами бегущего мальчика. Оно растет вместе с тобой. Ты играешь на краю омута времени, и вот поток подхватил тебя и понес, все быстрее и быстрее! А тебе этого мало – ты подгоняешь время, понукаешь его, торопишь. А потом время снова замедляет свой бег, но ты все равно не можешь его догнать. Все медленнее и медленнее, все гуще и гуще – время застывает, как янтарь. И уже нечем дышать. И нечем жить. Твое время вышло.

Да, мое время вышло: я увяз в болезни и старости, как муха в постепенно твердеющей смоле. Впереди мучительное умирание, надеюсь, что не слишком долгое. Впрочем, я озаботился придумать себе развлечение. Собираюсь написать книгу. О себе, любимом. Конечно, я буду диктовать, а секретарь – преобразовывать мои рассуждения в текст: сейчас, говорят, есть такая программа. Я не сильно разбираюсь в компьютерах и предпочитаю живое общение. В этом, собственно, и заключается моя работа – в живом общении. Заключалась. Теперь мне остается только вспоминать и анализировать свой опыт в надежде, что он кому-то поможет, в чем я очень сильно сомневаюсь: боюсь, он подходит только для меня.

В свое время я окончил психологический факультет столичного университета, потом аспирантуру, защитил докторскую диссертацию и прочел целую библиотеку книг по специальности. Так что разбуди меня среди ночи, я легко разъясню любому желающему особенности аналитической психологии Карла Густава Юнга или специфику ассоциативного толкования сновидений Зигмунда Фрейда. Теорию я знаю. Но она мне не пригодилась. Я довольно рано понял, что любая теория – это только слова, слова, слова, как выражался Гамлет, принц датский. Я сам могу выдумать какую угодно теорию и терминологию, но предпочитаю пользоваться теми, что уже существуют, приспосабливая их к своему опыту. Все дело в практике. У меня собственный метод, опирающийся на мой редкий дар, который принято называть эмпатией: понимание эмоционального состояния другого человека посредством сопереживания и проникновения в его субъективный мир, если выражаться научным языком. Это я умел еще до изучения всяких теорий. И не только это. Мало вчувствоваться, мало увидеть проблемы, надо еще понимать, как вывести человека из лабиринта этих проблем. Я понимаю и вывожу. Не всех подряд, конечно. Лучше всего мой удивительный навык работает с подростками, но и со взрослыми получается довольно часто. Со временем я научился видеть, с кем можно работать, а от кого лучше держаться подальше, чтобы не навредить и чтобы самому не огрести неприятностей. А уж по молодости-то я рвался спасать всех, кто подворачивался под руку!

Так вот, книга. Я давно думаю над ней, так что некоторая часть текста уже живет в моей голове. Я предвкушаю, как стану работать в промежутках между приступами боли и капельницами: расшифровывать и редактировать записи, подбирать иллюстрации, придумывать обложку. Надеюсь, что успею закончить сей никому не нужный труд. Впрочем, секретарь уверен, что книга пойдет нарасхват: пациенты и ученики спят и видят, как бы разузнать мои тайны – еще бы, Теодор Дидель, величайший целитель всех времен и народов! Хотя мои прежние книги действительно расходились как горячие пирожки. Но все же секретарь склонен преувеличивать мои заслуги и славу.

Дидель – это псевдоним. Он хорошо отражает суть моей личности:

Трудно дело птицелова:
Заучи повадки птичьи,
Помни время перелетов,
Разным посвистом свисти.
Но, шатаясь по дорогам,
Под заборами ночуя,
Дидель весел, Дидель может
Песни петь и птиц ловить…[2]

Да, я Птицелов – ловец крылатых душ. Они ко мне так и слетаются. Птицеловы бывают разные: одни ловят птиц, чтобы ощипать, зажарить и съесть, другие – чтобы подлечить, накормить и отпустить на свободу, третьи – чтобы держать в клетках и наслаждаться пением. Я – особый случай. Ловлю птиц, вылечиваю, но на волю не отпускаю, хотя и не запираю в клетку. У каждой моей птички есть невидимый поводок, и как бы далеко она ни улетала, я в любой момент мог призвать ее к себе, потянув за веревочку. Но сейчас настало время оборвать поводки и научить птиц жить без моего участия. Этим я и занимался последние годы: отпускал птиц на свободу. Это заняло довольно много времени, а силы мои убывали и убывали…

Но, прежде чем рассказать, как завершил свою жизнь Птицелов, стоит объяснить, откуда он вообще взялся, так что начнем сначала, то бишь с детства. А это совсем другая сказка, не про Диделя, а про Рике с хохолком: «Много лет тому назад жили-были король с королевой. У них родился такой безобразный ребенок, что все, кто видел новорожденного, долго сомневались, человек ли это. Королева-мать была очень огорчена уродством своего сына и часто плакала, глядя на него. Однажды, когда она сидела у его колыбели, в комнату явилась добрая волшебница. Она посмотрела на маленького уродца и сказала: «Не горюйте так сильно, королева: мальчик, правда, очень уродлив, но это вовсе не помешает ему быть добрым и привлекательным. Кроме того, он будет умнее всех людей в королевстве и может сделать умным того, кого полюбит больше всех»[3].

Родился я, правда, не уродцем. Во всяком случае, не бо́льшим уродцем, чем все прочие младенцы, хотя гораздо более мелким и слабым, поскольку мама не доходила положенного срока и я появился на свет семимесячным: поздний ребенок, последыш и заморыш. Я часто болел, но постепенно выправился. Много времени проводил в одиночестве, рано начал читать и вообще был умен не по годам. Любознательный, немного наивный, ласковый и добродушный малыш, не слишком красивый, но забавный, вызывал умиление взрослых. Я был счастливым ребенком и рос в окружении любящих родственников: мама, папа, старшие сестры и брат, которым на момент моего рождения было, соответственно, четырнадцать, двенадцать и десять лет.

Детство вспоминается мне сплошным праздником, да и отрочество было не хуже: в школе меня не обижали и даже не особенно дразнили, хотя я, как потом осознал, был довольно странным ребенком. Правда, в той же школе учился мой брат, а мама преподавала историю, так что заступиться за меня было кому. Но не возникало необходимости. Я, конечно, вел себя как настоящий ботаник, но всегда давал списывать и с удовольствием помогал отстающим. Моя природная доброжелательность, искренность и способность к сопереживанию привели к тому, что мальчишки меня снисходительно опекали, а девочки изливали мне свои горести.

Внешность у меня была самая неказистая – маленький, хрупкий, угловатый, большеголовый. Я об этом не задумывался, а мама, наверно, надеялась, что я постепенно похорошею. Но вышло наоборот. Лет с двенадцати я начал меняться и, приходя первого сентября в класс, натыкался на изумленные взгляды одноклассников. Но они быстро привыкали, а я думал, что просто сам отвык от них за лето. Тем не менее школу я окончил все в тех же розовых очках.

Первый удар судьба нанесла мне в университете – я поступил тогда на истфак, потому что история казалась мне очень интересной наукой. Судьбу звали Аглая. Она была аспиранткой и вела у нас семинарские занятия. Я влюбился. Развитие у меня слегка замедленное, поэтому чувства мои оказались вполне невинными: смотреть на Аглаю, дышать одним с ней воздухом, иногда разговаривать – о большем я и не мечтал. На ее занятиях я сидел за первым столом и не сводил глаз с красавицы. У Аглаи была очень белая кожа, темные волосы оттенка красного дерева, подстриженные в каре (как меня просветили однокурсницы), чуть раскосые карие глаза, длинные ресницы, выразительные брови и еще более выразительные яркие губы, чаще всего демонстрирующие снисходительную усмешку и легкое презрение. Гордая, самоуверенная, язвительная и блистательная, она вводила меня в ступор одним движением тонкой брови.

Даже не понимаю, как мне удавалось участвовать в учебном процессе. А я мало того что участвовал – был одним из лучших. Сначала однокурсники меня не замечали и даже слегка сторонились, но я не придавал этому значения, потому что сам стеснялся, да и занятия увлекали настолько, что времени на обзаведение новыми друзьями просто не хватало. Но ближе к концу первого семестра мне, как и прочим студентам, пришлось зачитывать перед группой свой реферат, после чего я в одночасье стал знаменитостью факультета. Дело в том, что я обладаю удивительным для меня самого даром увлекать слушателей. Не знаю, в чем дело: в необычном тембре голоса, в интонациях или манере говорить, но я всегда пользовался успехом как рассказчик. Только спустя годы я осознал, что мой голос – такой же полезный инструмент, как и волшебная дудочка Птицелова. Так что группа была успешно околдована, у меня сразу появилось много друзей и даже, можно сказать, поклонников, в буквальном смысле смотревших мне в рот.

Меня включили в состав докладчиков на научной студенческой конференции, и на мое выступление набился полный зал. Я настолько вдохновенно вещал, что в зале наступила мертвая тишина, которая держалась еще пару минут после того, как я произнес последнее слово. А потом раздались аплодисменты. Сказать, что я был окрылен, – значит, ничего не сказать! Маститые профессора снисходительно похлопывали меня по плечу, аспиранты жали руку, а студенты чуть ли не автографы просили. Я настолько ошалел от переживаний, что ушел без портфеля и опомнился только в гардеробе. Поднялся опять в конференц-зал, сунулся было туда, но замер под дверью, услышав свое имя: Аглая обсуждала мое выступление с одним из профессоров. Позже я узнал, что в ту пору их роман только начинался.

– Надо же, какая неприятность! – игривым голосом говорила Аглая. – Такой умненький мальчик и ужасно уродливый, бррр! Говорят, что мужчина должен быть лишь чуть красивее обезьяны, но в этом случае обезьяну даже не хочется обижать сравнением. Меня передергивает, когда его вижу. А он, представляете? Влюбился в меня! Сидит под самым носом и таращится. Ужас какой-то. Просто не знаю, что и делать.

– Да, не повезло парню, – отвечал ей густой баритон. – Ну, ничего, посвятит себя науке. Глядишь, академиком станет. А там, может, и найдется какая-нибудь непритязательная женщина, осчастливит. Академику можно иметь какую угодно внешность, у него другие достоинства.

– Ха, если только слепая польстится! Очарует ее голосом.

– Да, оратор он потрясающий.

– Тем хуже разочарование. Слушаешь с закрытыми глазами и думаешь: о, за таким на край света можно пойти! Но стоит открыть глаза – и наваждение спадает.

Голоса приблизились, и я в панике отступил за угол. Как я оказался дома, не помню. Что примечательно, все-таки с портфелем. Довольно долго я в полном отупении сидел на табуретке в прихожей – прямо в пальто и шапке. Счастье, что родителей еще не было дома. Потом встал, разделся до трусов и пошел в родительскую комнату, где стоял гардероб с большим зеркалом. Внимательно себя рассмотрел и заплакал: почему? Почему это нелепое и отвратительное существо – именно я? За что? Чем я провинился? Не передать, как мне было больно. А больше всего потому, что раньше я и не задумывался, как выгляжу в глазах окружающих. Ну, не вышел ростом, не обладаю спортивной фигурой, подумаешь! Все равно меня все любят, и друзей полно, и даже девочкам я нравлюсь. Правда, так и было – две одноклассницы в разное время пытались ко мне подъехать, но я ловко увернулся: нашел какие-то убедительные резоны, сумел свести все к шутке и остаться в друзьях. Легко догадаться, что эти одноклассницы не блистали красотой. Вообще-то обе были самыми настоящими дурнушками, а одна так даже и вовсе косая. Но мне и в голову не пришло оскорбиться! А Аглае пришло. И это было самым обидным.

Остаток дня я пролежал у себя в комнате, отвернувшись к стене. Родителям сказал, что у меня приступ мигрени – они на самом деле порой случались. Я совершенно развалился душевно – слезы не унимались, в голове крутились обрывки жалких мыслей, все время всплывали неизвестно откуда взявшиеся цитаты: «Любовью оскорбить нельзя! Даже кошка имеет право смотреть на королеву!» Я себя и чувствовал как какой-нибудь котенок или щенок, которого впервые в жизни больно пнули ногой, вместо того чтобы погладить.

И как я только ухитрился дожить почти до восемнадцати лет, ни разу не испытав горького разочарования, смертельного предательства, жестокой обиды и болезненных насмешек, не представляю. Насмешки были, но обычно смеялись вместе со мной, а не надо мной, а это огромная разница. У меня были прозвища Голован и Птица Говорун – понятно почему: я практически не затыкался и обладал несоразмерно большой головой странной формы. Даже кличка Страшила не заставила меня задуматься, потому что этот персонаж из «Волшебника Изумрудного города» казался мне весьма симпатичным существом, да еще и очень умным.

В общем, как я осознал спустя годы, у меня тогда случился типичный подростковый кризис, правда, запоздавший. Потому он и протекал более мучительно. Я перестал ходить в институт, скрывая это от родителей. Ничем не занимался, даже не читал: либо лежал носом в стену, либо безостановочно бродил по улицам, выбирая самые безлюдные места – мне казалось, люди на меня пялятся, а за моей спиной обсуждают, какой я урод. Продолжалось это весь остаток февраля и март. Погода для прогулок была не самая подходящая, поэтому я все время простужался.

Наконец настал апрель. Солнце, яркое небо, теплый ветер, свеженькая травка, первые клейкие листочки… Ужас. Я впал в еще большее уныние, потому что весь мир, казалось, пел о любви, а я был ее недостоин. Самое интересное, что до подслушанного разговора я вовсе не мечтал о физической страсти, даже Аглаей восхищался совершенно бескорыстно. И о семейной жизни тоже не думал. Нисколько не сомневался, что когда-нибудь женюсь, заведу детишек и буду жить так же счастливо, как мои родители, сестры и брат. Когда-нибудь потом, лет через двадцать. Но как только услышал, что мне подобное счастье не светит, тут же страстно захотел прогулок под луной, поцелуев на рассвете, объятий и прочего секса. Я чуть не плакал, натыкаясь взглядом на влюбленные парочки, которые попадались на каждом углу, а уж машины с кольцами и куклами на капотах просто проходу мне не давали. И вот в таком раздрызганном состоянии я оказался в маленьком кафе – забежал, спасаясь от внезапного ливня, взял чашечку кофе и уселся за дальним столиком спиной к залу.

Я смотрел на сверкающий солнечный дождь, на бегущих по лужам прохожих, вдыхал аромат кофе и ни о чем не думал, мечтая увязнуть навсегда в этих мгновеньях неожиданного счастья, внезапно забыв, из-за чего, собственно, все это время страдал. Я пребывал в странном состоянии: мышцы расслабились, взгляд расфокусировался, слух перестал распознавать звуки, и они стали ненавязчивым фоном, подобным белому шуму. Я не спал, даже не дремал, но явно пребывал на границе сна и бодрствования – как бы брел по узкому коридору, в одном конце которого клубилась тьма, а в другом сиял свет. Идти было трудно, словно по колено в тягучей воде, да еще тьма цеплялась за меня своими щупальцами, но желание выйти на свет все усиливалось, и я…

– Простите, у вас свободно?

Я очнулся и поспешно подвинулся:

– Да-да, пожалуйста.

Женщина поставила на столик свою чашку и села, а я невольно посмотрел на нее и тут же отвел взгляд. И снова посмотрел. И опять опустил голову, чувствуя, что краснею. Женщина была вполне симпатичная – примерно лет сорока, чуть полноватая, с пышными каштановыми волосами до плеч. Но вся правая половина ее лица представляла собой багровое родимое пятно, отчего правый глаз казался более ярким, чем его левый собрат – почти голубым, а не серым.

– Простите, – прошептал я и еще больше смутился.

– Ты можешь совершенно спокойно меня рассматривать, – произнесла женщина. – Если тебе не очень неприятно, конечно. Я привыкла.

Я снова взглянул на нее – женщина улыбалась, и я приободрился.

– Я могу смотреть на вас!

– Вот и хорошо. И вопросы тоже можешь задавать.

– А это… не больно?

– Нет. Некрасиво, но не больно. А ты, я вижу, еще не привык. И тебе больно.

Я разинул рот – о чем это она?! Неужели… Да нет, не может быть! Что, у меня все так и написано на лице?! Ну да, именно что написано…

– Я так ужасно выгляжу, да? – дрожащим голосом спросил я.

– Ну, я бы не сказала, что ужасно. Просто сейчас ты в расстроенных чувствах, а страдание мало кого красит. А так – у тебя вся жизнь впереди. И как ты будешь выглядеть, зависит от тебя.

– И как это от меня зависит, интересно? – почти выкрикнул я. – Что, я вдруг стану красавцем?! Превращусь в Алена Делона?

– Не надо так волноваться, дружок. – Она накрыла мою дрожащую руку своей теплой ладонью. – Аленом Делоном тебе, конечно, не стать никогда. Но есть еще, например, Бельмондо.

– Бельмондо?

Я совсем растерялся.

– Вспомни, как он выглядит. Разве можно его назвать красавцем? А какая притягательность! Дело-то не в красоте вовсе. Да, мы не познакомились – меня зовут Тамила.

Я представился.

– Так что же с тобой случилось? Мне можно рассказать.

И я рассказал ей все. Сначала смущался, потом увлекся, поскольку за эти месяцы намолчался. Почему-то не мог обсуждать случившееся ни с мамой, ни со средней сестрой, с которой был особенно близок. Тамила внимательно слушала, кивала, а когда я закончил, вздохнула:

– Да, повезло тебе наткнуться на такую потрясающую дуру!

Я ошеломленно заморгал: подобная постановка вопроса не приходила мне в голову.

– Дуру? – переспросил я. – Но… Почему?

– А то не дура? Сколько ей лет?

– Не знаю. Она аспирантка. Наверно, лет двадцать пять – двадцать семь? Или даже тридцать…

– Ну вот! Вполне могла бы понимать, что красота – не самое главное в жизни. И что любовь – редчайший дар, за который надо быть благодарной. Ты же ничего плохого не делал: не преследовал ее, не приставал, просто любовался?

– Да…

– Эх, боюсь, когда-нибудь отольются этой кошке твои мышиные слезки! Ладно, не переживай, все наладится.

– Вот вы говорите, красота не главное. А что тогда? Что главное? Не для жизни вообще, а для…

– Для любви?

– Да. Что надо делать, чтобы меня полюбила женщина? Такого урода, как я?

– Во-первых, не надо самому считать себя уродом. Посмотри на меня. Вспомни, как ты вздрогнул, увидев мое лицо.

– Я не…

– Вздрогнул-вздрогнул! А теперь ты уже не видишь это страшное пятно, правда? Не замечаешь его.

– Правда.

– Понимаешь, о чем я? Ты, твоя личность настолько больше, чем твоя внешность, что она несущественна.

– А вы были замужем?

– Да, два раза. Мой первый брак оказался неудачным, еле выбралась из него, да еще и с потерями. Вышла замуж сразу после школы – только потому, что все вокруг твердили, как мне повезло: кто ж на такую уродину польстится, а тут нашелся благодетель! Да я и сама сначала так думала, а муж всеми силами поддерживал эту идею. Но лет через семь я повзрослела и поняла, что меня такая жизнь не устраивает. Не хотела быть приложением к успешному мужчине, чем-то средним между домработницей и наложницей, о которую вытирают ноги. И начала бороться. Долго боролась. Дочери было двенадцать, когда я ушла из дома. Нам пришлось очень трудно, дочь меня не слишком понимала и обвиняла в том, что я разрушила нашу жизнь. Она пару раз возвращалась к отцу и в конце концов перебралась насовсем. Это моя вечная боль. Мы, конечно, общаемся, но это трудно. Я могу ее понять: отец – обеспеченный человек, а я не добилась каких-то особенных высот. Впрочем, я к ним и не стремилась. У меня была другая цель: принять себя и обрести гармонию с миром. И мне это удалось. Я несколько раз могла выйти замуж, но претенденты мне не особенно нравились. А потом я наконец встретила своего человека. Мы прожили пять счастливейших лет. Но год назад он умер. И я еще не пришла в себя. Так что сейчас ты видишь перед собой нечто вроде руины, а не ту женщину, которой я привыкла быть…

Мы стали встречаться с Тамилой каждый день: по будням – вечером, в выходные – днем. Гуляли, пили кофе, лакомились мороженым, ходили в кино, один раз даже в зоопарке побывали. И говорили, говорили, говорили. Постепенно мы оба менялись: я обретал утраченную уверенность в себе, а Тамила расцветала и молодела. В ней появилось что-то чрезвычайно привлекательное, манящее, да и внешне она преобразилась: слегка похудела, стала тщательнее наряжаться и краситься. Даже походка ее изменилась. Мужчины часто оглядывались и провожали Тамилу взглядами. И вот в один прекрасный вечер я слегка опоздал в наше кафе. Войдя, увидел, что Тамила не одна за столиком: напротив сидел весьма импозантный мужчина, который с ней явно заигрывал. Впрочем, я не сразу узнал Тамилу. «О, какая красавица!» – подумал я и только потом осознал, кто это. Даже к столику подойти не сразу решился. Стоял, смотрел и… Неужели ревновал? Что-то со мной творилось странное, это да. Тамила оглянулась, заметила меня и поманила рукой. Я подошел.

– Ну вот, это мой ученик, – сказала она. – А вы сомневались. Так что простите, но ваше время вышло.

Мужчина поклонился нам и ушел, оставив визитку, которую Тамила рассеянно убрала в сумочку. Я уселся и, улыбнувшись, спросил:

– Ученик? И чему же вы меня учите? Жизни?

– Именно так. Пока что теории. Но, если захочешь, можем и практикой заняться.

Тамила посмотрела мне прямо в глаза, и я вдруг понял, о чем она говорит. У меня пересохло в горле, и я мог только кивнуть. Я не думал о разнице в возрасте, а ведь Тамила годилась мне в матери. Я видел перед собой красивую, невероятно притягательную и опытную женщину, собирающуюся учить меня – меня! – той самой науке страсти нежной, которую я считал для себя недоступной.

– Ты уверен?

Я снова кивнул.

– Ну что ж, тогда пойдем. Приглашаю тебя в гости.

Как мы добрались до дома Тамилы, я не помню. Зато все остальное… Нет, я не собираюсь делиться эротическими воспоминаниями, скажу только, что я оказался прилежным и понятливым учеником, сумевшим даже удивить свою учительницу, и довольно скоро. Наши отношения продолжались почти год, а потом постепенно сошли на нет. Встретились мы в начале апреля, любовниками стали в середине июня. Но уже в конце мая я опомнился настолько, что сумел оформить в университете академический отпуск, запасшись многочисленными медицинскими справками – тут-то и пригодились мои мигрени, которые, кстати сказать, с тех пор больше никогда меня не посещали.

Постепенно я осознал, что не хочу возвращаться на истфак. Перебрав разные факультеты, я некоторое время колебался между философским и психологическим и в конце концов выбрал психологию. Весной и летом я готовился, в августе досдал необходимые экзамены и в сентябре явился на первый курс психфака, где сразу же почувствовал себя как рыба в воде. Во-первых, к тому времени я уже почти преодолел свой внутренний кризис, а во-вторых, на фоне однокурсников я, пожалуй, выглядел одним из самых нормальных: как я понял, многие поступали только потому, что надеялись, изучив психологию, разобраться в себе самих – такое количество внутренних комплексов в одной компании еще надо было поискать! Кстати, я, придя в новую группу и желая начать новую жизнь, назвался другим именем. Так появился Теодор. Вернее, зародыш того Теодора, которым я стал впоследствии.

Я увлекся учебой, а Тамила через полтора года вышла замуж. Мы оставались друзьями до самой ее смерти, последовавшей в весьма преклонном возрасте. Надо сказать, что именно Тамила мало того что поспособствовала превращению Рике с хохолком в Теодора-Птицелова, но и невольно помогла мне осознать свое призвание. Случилось так, что я как раз был у Тамилы, когда внезапно приехала ее дочь, Татьяна, с которой мы были почти ровесниками. Я собирался сразу же уйти, но Тамила попросила меня остаться еще ненадолго – ей было неловко с дочерью наедине. Мы торжественно пили чай с привезенным Татьяной тортом, старательно преодолевая общую напряженность и даже смятение. Я понимал, что Татьяна не рада мне, и постарался стать как можно более незаметным, невольно впав в то странное состояние, в котором пребывал в кафе, когда познакомился с Тамилой. Я опять оказался в коридоре, ведущем от тьмы к свету, а потом словно взмыл над ним и увидел целый лабиринт, в котором находились Тамила и Татьяна: мать в самом центре, а дочь у входа. Я вдруг понял, что им нужно встретиться в центре и там перейти вверх на новый уровень, где и будет выход. Причем я знал, как провести Татьяну к матери. Это было потрясающее ощущение! Я прервал разговор матери с дочерью на полуслове и…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дредноут – гитара, называемая еще кантри или вестерн. Это самые популярные акустические гитары для игры неклассической музыки. Этим они обязаны громкому звуку и приспособленности к игре в самых разных стилях. На них ставятся металлические струны и играют в основном медиатором.

Вернуться

2

Стихи Эдуарда Багрицкого.

Вернуться

3

Сказка Шарля Перро.

Вернуться