Хоровод
Валерий Антипин

© Валерий Антипин, 2022

ISBN 978-5-0056-7330-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

Не так и зябко, но Игорь Львович подрагивал. Он протёр очки носовым платком от капель дождя и, оглянувшись, зашагал по узкой улочке.

Квартал пятиэтажек пересекала двухполосная дорога, к ней примыкал переулок, на который и надо было свернуть. Справа новые дома, за ними пустырь и сады.

Выглядел Игорь Львович обыкновенно, как тысячи граждан и ничем от них не отличался. Среднего роста, сложения, с морщинами на лице, аккуратно уложенными русыми, негустыми с проседью волосами, тёмными глазами под стать его душе.

Плащ, брюки, туфли. Под плащом рубаха, галстуков он не носил.

Дождь видимо не желал себя проявить потоком, льющимся с неба, накрапывал, словно издевался над ним и только заострял внимание на себе. Осень, что с этим можно поделать, капризы природы не предсказуемы.

Назначать встречи в позднюю пору не с руки, лучше днём, где-нибудь в парке или ресторане, но так уж заведено, и никто отменять этого не в праве, разве что он сам. Не стоит лишний раз суетиться, тревожить механизм, а то он потревожит тебя и неизвестно чем это закончится. Ещё не одно вмешательство не приносило прибыли, а создавало проблемы.

Игоря Львовича последние дни, дёргало за нервы какое-то плохое предчувствие. Беспокойства случались и раньше, поводов хватает, но это было совсем незнакомое чувство. Оно нахлынуло, залезло внутрь и притягивало к себе. Примерно так же, как выгодная сделка. Он потёр подушечками пальцев правой руки друг о друга, словно щупал пачку новеньких купюр. Непроизвольный жест появившейся у него давно и ставший частью подсознания.

«Это последнее дело, которое ему поручу, – подумал Игорь Львович, свернув в переулок. – Надоел!».

Блестел мокрый асфальт. На столбах покачивались и горели холодным светом лампы. Вдоль тротуара шуршали тополя.

«От изломанных, ненужных деталей необходимо избавляться, чтобы сохранить функционирующим и рабочим остальной механизм. Уж очень, очень он стал заносчивым, да упрямым и не сговорчивым, а нажать на него нечем. И что у него в голове, пойди да разбери. О связях ничего неизвестно. Замена нашлась, надо сказать достойная. Пусть покажет, на что способен. Этот, как его… Завтра перешлю данные и адреса. Хотя данные неточны, но профессионал разыщет на то он и профессионал. Одно имя вычеркну из списка, пожалуй, самое опасное».

Он зашёл под бетонный навес, под ним рядами квадратные столбы. Уродливый проход между домов, над которым возвышалось два этажа. Тенденция современных построек устраивать в таких помещениях какие-нибудь центры и тренажерные залы.

Игорь Львович специально обогнул здание, чтобы потом ему не возвращаться, не поворачиваться спиной, уйти и больше никогда не видеть колючих глаз скорого собеседника. Не поэтому ли он нервничает, предчувствуя какой-то разрыв. Работают не один год, лица он его так и не видел, но об усах помнил. И почему запомнились только усы и бородка? Это настораживало, беспокоило и пугало.

«Никакой-нибудь бездарь, с репутацией, но что-то не так, – пытался ухватить за хвост предчувствие Игорь Львович, продолжая спокойно вышагивать между колонн. – Где-то здесь прячется наёмник и следит за мной, прощупывает ситуацию. Одно и тоже каждый раз. К этому не привыкнешь, и не стоит привыкать. С таким упырём дружбу водить нельзя, только иметь деловые отношения».

От серой бетонной колонны слева, отделилась вторая тень, немного подрожав, стала короче. Свернулась в полоску, исчезла и появилась с правой стороны.

Игорь Львович остановился.

«Сейчас появится профиль наполовину скрытый тьмой. Предусмотрительный и осторожный! Поэтому и жив до сих пор, – подумал он. – И всё-таки, что же у него в голове не угадать».

Под навесом освещения нет, а урны в каждом углу. Если бы не свет соседних домов, разглядеть что-либо было бы невозможно. Какое-то движение, шорох. Место напрягало, даже такого как он, готового ко всяким неожиданностям. Игорь Львович вновь потёр пальцы. Ладонь вспотела, мужчина чего-то боялся, но не понимал чего. Страх приходит, а с ним и деньги. Через что-то переступаешь и они у тебя в руках. Всё стекается к одной чаше бумажными ручейками, а затем потоками и от этого не увильнуть. Задумаешься, чуть потоскуешь и берешься за новые дела. Заниматься ему этим, пока не попросят на заслуженный отдых, который он и так уже заслужил.

Тот, которого он ждал, не появился.

Подумав, о жене и сыне, Игорь Львович зло хмыкнул. Довольны ли они своими жизнями? Что касается сына, тот ещё молод и глуп. Верит в честность и торжество справедливости. Знал бы он, что такое справедливость, перестал бы интересоваться вымышленными героями. Существуют другие и то, что они делали, происходило не по их умыслу. Так случалось и в какой-то момент они действовали, не задумываясь о последствиях и без всяких то рассуждений, потому, что для этого они и существуют. Сын когда-нибудь разочаруется и начнёт что-то делать без надуманных выводов.

«Сколько можно тут прохлаждаться?», – нервничая, прошёлся взглядом Игорь Львович между столбов.

А жена? Довольна ли она? Ни в чём не нуждается, средствами не обделена и где она проводит дни, он не интересуется уже лет десять. Перекинутся вечером словами перед сном в постели и на этом семейная жизнь заканчивается. Отдыхать ездит одна, веселится с подругами или кем-то тоже без него. Забыла, что такое семейный ужин в кругу семьи, с мужем. Романтики у них давно нет, а они ещё не старые. И эти самые подруги ему не нравятся и не нравились никогда. Блудливые кошки.

У такой женщины, обязательно должен быть любовник – не сомневался он.

По этому поводу случился разговор после одного года совместного проживания, к которому они больше не возвращались. Ревность доводит до страсти, но когда она закипает и расплавляет тебя, всё заканчивается скандалом, кто-то из супругов ухнув, не выдерживает и скоро собирает вещи. Возвращается через неделю, до следующего всплеска ярости, а годом позже уходит навсегда.

Он не любил жену, если не считать первых пяти лет. И что такое любовь Игорь Львович пожив так и не понял. Зато он усвоил, что без денег никакой семьи и любви не может быть и в помине. Когда нечего есть, негде жить, чувства угасают и отходят на последний план. Это он испытал, осознал и решил, что жить под одной крышей, воспитывать сына, ни так уж и плохо, даже удобно. Собираться иногда за обеденным столом с родственниками, спать в одной постели. И что же! Это не любовь, а способ жить. Ни скандалов, ни выяснения отношений. Так и живут другим на зависть.

Игорь Львович не испытывал ревности и злости, не мучил её подозрениями, не искал повода, чтобы поссориться. До чего же они дожили!

Он стиснул зубы.

До какого огромного счастья? Неужели оно такое – циничное и отстраненное. И если это счастье, то почему тоскливо?

«Попросит, я и сам уйду!», – нахмурился Игорь Львович.

С его тонких и приоткрытых губ слетел выдох. Он поправил очки. Слова гнева рвались наружу, осуждая жену в холодности и, по сути, безразличию, но они так и не были им произнесены. Почему он сейчас не с ней дома, а с бетонными столбами, такими же голодными, как и его жена, и сколько ему шастать по тёмным дворам!

Это его, похоже, и беспокоит, он поймает тоску за короткий хвост и уже её не отпустит. Игорь Львович боялся разлуки с женой, привлекательных женщин, людей и добра от них, которого он боялся ещё больше. Не верил он и в справедливость, а за добро рассчитывался должным процентом. Взглянуть на любовника хотя бы одним глазком и задушить собственными руками. У него то нет никакой любовницы, была, но давненько. Вот и надо бы завести, развеется, и получить от неё компенсацию за причинённый женой моральный ущерб и обиды. А сын взрослый, позаботится о себе сам, и чихать на его философию!

«Вернёшься только под утро к обеспеченной стерве, упрямому сыну и бутылке вина, – подытожил он. – И о чём я думаю? Не время ворошить личное».

Перед ним стоял наёмник и терпеливо ждал.

«Спросил бы, что случилось, давай помогу или…», – смотрел на него и подумал Игорь Львович.

Никто и никогда его так не спрашивал, а ему очень хотелось. Очень. Ни друзей, ни любовницы. Как мало у него быта и как много общественных забот, не имеющих к нему никакого отношения. Помыслить в глубь, покумекать на досуге и парализует. Держаться не за что.

2

Ночь. В уединённом месте встретились двое. Один другому передал бумажный пакет. Посмотрел ничего не выражающим взглядом через линзы очков, отвернулся. И взгляд сказал о многом. Кто-то доживает последние дни, не догадываясь об этом, и уступит дорогу. Места на ней достаточно, но почему-то всегда кто-нибудь мешает. А ночь хороша. Какой-то короткий баланс возник между теплом, дождём и ветром. Редчайшее явление осени, которое никогда не встречается весной и летом, разве что в конце сентября. Непытливых глаз, ни ушей. Свидетели им ни к чему. Разговор без слов где-то в подворотне, решивший чью-то судьбу.

Второй взял пакет и пошёл своей дорогой. Два дня на подготовку, а готовиться есть к чему. Лишний вопрос, ироничный взгляд, жест может стоить жизни. Ходить по кромке вечно не придётся, и что его ждёт, он прекрасно понимал. Думать об этом пока ещё рановато, а вот задуматься не мешает. Дело не последнее, обрубать связи хлопотно. Всех кто мог хоть как-то знать что-либо о нём, он знал в лицо. Они могли, но не знали. Оставался один и он боится. Правильно делает.

Каждый раз, представляя себя жертвой, наёмнику казалась, что в спину дышит смерть. Дыхание острое, жгучее и с запахом тлена. А зачем от себя утаивать то, что непременно произойдёт и вопрос появляется сам собой – когда это случится? Так же кому-то и кто-то сунет пакет и считай, закрыли рот опасному свидетелю. Лучше всё-таки от болезни в старости, чем так – постоянно оглядываясь.

«Никто, никого не отпустит», – даже не гадал наёмник, свернув во дворы.

Обещали кратковременный дождь, но он так и не пролил. Из того, что обещают, исполняют совсем немного, да и то не самое важное. Ему пообещали тёплые страны, другую фамилию, имя. И где же они? Когда сидишь на крючке, условия диктуешь не ты и попробуй, дернись. Привяжут намертво. Если что, исчезнешь, и не найдут.

Такие вот они обстоятельства, шаг и в ловушке, но он птица вольная.

«Обещание надо было сдерживать, а не дёргать кукол за порванные ниточки», – подумал наёмник.

Канава, комки грязи, широкие доски. Он прошёл по ним, на другой край.

Старые здания и в них всё ещё живут босяки, грезя надеждой. Наёмник достал пакет, покрутил в руках и вскрыл. Извлёк из него список мест, где бывает чаще всего клиент, фото и ключи от машины.

Разглядывая брелок на своей ладони, он увидел себя охваченным огнём.

Клубится едкий дым, полыхают его одежда, кожа и кости. Съёживается краска и пластик, сидения в салоне. Вывалившись из машины обугленным комком, кричит от жуткой боли и тяжкой смерти, не рассыпаясь на пепел.

Так оно и есть, только то, что он кричит, никто и не услышит. Сгорит и никто не увидит, а внутри воют ветры и взрываются вулканы.

«И кто же», – взглянул наёмник на фото, убрав под неё брелок.

Человек ему нисколько не знаком.

«Живи», – пожелал ему наёмник.

Во дворе горел костёр. Спинами к наёмнику сидели бомжи. Кружку передавали по кругу, отхлебнув спиртное, закусывали колбасой. Он подошёл, поставил бутылку водки на столик и бросил пакет в огонь. Ни машина, фото ему не нужны. Лица его не запомнят, а вот бутылку точно. Мозги пропиты, и цели и мечты. Бомжи покосились. Огонь костра плясал, освещая их трёпаные одежды.

У каждого из них своя печальная история, а может и две. Тем и живут, о том и беседуют. Бомжи переглянулись, интересоваться, кто угощает, не стали. Везёт же им сегодня, лишь бы не заставили что-нибудь сделать. Настроения никакого, да и ночь на дворе.

Пакет почернел, закрылся как лепестки цветка и смешался с золой. В прошлом осталось много тёмных событий, чужих тайн и оборванных жизней. Забыть об этом, окончательно не получиться, но хотя бы изменить направление.

Наёмник мысленно представил идущего за стенами нежилых домов человека в плаще. Шагает и не оглядывается, а зря. Слишком уверен, заелся и размяк.

«У него в запасе пять минут», – высчитал для себя наёмник.

Бомжи шептались, что-то обсуждали, и думается, веселились.

– Чего ты мне… тут толкуешь, – заговорил один из них. – Были бы умными не сидели сейчас у помойки, не жевали объедки и не пили бы разбавленную гадость из бутылочек. От неё и слепнут, и глохнут, и дёсны опухают. Я про почки не упомянул, вы и сами об этом знаете.

– Пойду завтра и заявление напишу, – сказал сидевший на ящике из-под овощей обросший мужик.

– Куда? – спросил третий.

– В прокуратуру.

– Паспорт нужен, документы какие, а у тебя, их нет. Украли их или забыл где? – ввязался в разговор ещё один бомж.

– Заявлю о пропаже, – защищался Сергеевич.

– Заяви, заяви! – ухмыльнулся в свитере с дырами и кепке худощавый бомж.

– И заявлю! В суд подам иск, комнату отсужу и в контору по трудоустройству обращусь.

– А ты прямо сейчас иди, – засмеялись над ним собеседники. – Ждут тебя там. Вот тебе и паспорт, и комната твоя, работа… Живи Сергеевич по-человечески и не таскайся по помойкам. А то до тебя никто до этого не додумался!

– Вытурили тебя из жилья, работы, про пособие забыли, а ты не попросил. Чего раньше в суд не обратился? – спросил худощавый.

– Почему, почему… боялся.

– Боялся он. На вот, колбасы пожуй.

Сергеевич взял, но разглагольствовать не прекратил.

– А… уеду из города. Паспорт получу и уеду.

– Опять он нудит! Ешь, давай.

– Поедем все вместе! Скажем так мол, и так, горе у нас случилось. Мы вроде и непричастны, пострадавшие, к государству не принадлежим, а хотелось бы. Пользу можем приносить, не больные ещё. А, мужики!

Они повздыхали. Завтра об этом поговорят, идти или не идти. И чего идти, они привыкли уже слоняться, ночевать в подъездах, спать на рваных тряпках и к холоду тоже привыкаешь. Ни о чём не беспокоишься, не задумываешься, а начнёшь думать, прошлое ворошить и о справедливости вопрошать, совсем плохо становится. Да и не ошибки это вовсе, а жадность чья-то проросла, и доверчивость их погубила, извела. Опомнились они, но поздно, тогда уж в бомжей превратились. И нет у них никого, и желания вернуться к нормальной жизни. А какая она – это нормальная жизнь? Они уже и не помнят, забыли.

Постояв с минуту, наёмник пошёл, думая и о таких скитаниях, в которых есть и свои прелести без налогов и обязанностей. Что-то их привело сюда – в эти трущобы, к лохмотьям, перекусам у костра и неверию. Когда-то у них были дома, семьи, дети. Теперь они на обочине рассуждают о бытие и каждый по-своему.

Надо было свернуть Игорю Львовичу шею и разломить череп о бетонный угол колонны, но он хотел убедиться в том, что тот пришёл один. Никто его не караулит и не страхует. Убедился, теперь и отомстить не грех.

Он нашёл того, кто мутит, втягивает в свои авантюры, а после избавляется без каких-либо объяснений со своей стороны вместо поощрения и благодарности. Подло и скоро. Перед ним всегда кто-то был, стоит, тасует и перебирает материал, утрясает разногласия, но в этот тихий, неприметный уголок он всё же соизволил прийти один. Некого послать или личные побуждения заставляют делать непредсказуемые шаги.

«В его то возрасте, опытом и так подставиться? Значит, прижало, что затрещали рёбра, значит некому», – предположил наёмник.

В его сознании вновь появилась картинка с горящим человеком. Он увидел себя пылающим у каких-то гаражей и на грязном снегу. Каждый раз картинка появлялась неожиданно, а заканчивалась горение ничем. Он так и не рассыпался до золы. И сны такие же снились. Хоть бы раз оказаться под водой, а не в костре. От того наёмник и любил купаться в открытых водоёмах, не смотря на погоду. Хоть в дождь, хоть в холод. Лучше уж дрожать, чем жарится на углях. Он не мог объяснить и снов, и этих видений, но нашлись всё-таки те, кто разъяснил.

«Два дня и новая жизнь», – поглощённый темнотой, напомнил себе наёмник.

3

Первый медленно шёл по пустынной улице. На такие встречи он не приезжал, добирался пешком, мотался час по городу и только после этого возвращался домой.

Через квартал ночной город оживёт. Наполнится голосами, людьми, звуками и привычным шумом. К утру утихнет, соберётся с силами, а к шести вновь проснётся. Как мало же спит городок, будто куда-то торопится. Настанет завтра, день разменяет ночь, чтобы продолжить движение карусели.

Так и Игорь Львович иногда меняет кого-нибудь.

«Про сына я плохо подумал, переборщил чуточку, – корил себя он. – И жену… Фантазия разыгралась ни с того ни с сего. Сын у меня автономный, бойкий, делает первые шаги в бизнесе. Парень честный, добросовестный не то, что я. Ничего! Я его поддержу и никуда не денусь. Малость поупрямится, не без этого. Шишек набьёт и на моё предложение согласится».

А вот и улица с пятиэтажками. Она безлюдная, как впрочем, и полчаса назад, с редкими уличными фонарями, которые горели через раз. Освещали тротуар, деревья с укороченными ветками, а то и спиленные под корень. Они разрослись до того, что, раскачиваясь ветром, ломались и разбивали окна, падали на прохожих и автомобили. Так и было месяц назад, ему ли не знать. Тополя тянут влагу и становятся хрупкими. Магазины закрыты, над дорогой мигающие желтым светом светофоры.

Да! Люба, Любаша…

Её то Игорь Львович ревновал ко всякому взгляду, улыбки и сам дивился этому, оправдывался, дарил подарки, чтобы сгладить дерзкие слова. Иногда просыпаясь в её объятиях, он вставал и говорил, что опаздывает на совещание или какую-нибудь встречу. А рядом с женой думал – пора домой.

– Милый! – успокаивала жена его. – Ты дома, заработался совсем, а не съездить бы тебе и подлечиться, восстановить иммунитет.

Милый.

И кому она это говорила? «Милым», жена Игоря Львовича никогда не называла, разве что во сне. Временами тоже путалась. Перемешалось всё в голове. Выходные и праздники, в делах прорехи. Закрутился и совсем забыл, кого хочет, а с кем состоит в законном браке.

Расстались они по-хорошему. Каждый понимал, разница возрастов огромна, что любовь не вечна и ей приходит время завять, расцвести в другом кабинете, квартире, городе. Совсем не походит на любовь, но что-то всё-таки между ними проскочило и произошло.

Что-то.

Зачем он в эту тему вникает? Других тем нет. Привяжется куплет песни с утра и не отцепится до обеда, задавая ритм и настроение. Так и жёны с любовницами о чём-то предсказывают, но не сообразишь о чём.

Встреча с наёмником его не порадовала. После них он выпивал и крепко. Нервы никуда не годятся, а здоровье ни к черту и руки подрагивают. Первый признак того, что пора заканчивать игры и отчаливать в загородный дом пенсионером.

Беспокойство, пощипывая Игоря Львовича, так и не отпускало. Что-то всё-таки не так. Он теряет контроль и власть. От него перестало зависеть многое, в том числе и жена. Что-то она темнит в последнее время. Похоже, предстоит раздел имущества, разъезд и старость в изоляции за городом.

Пальцы шаркнулись друг о друга. Потерь ему не избежать, угроз и наигранных слёз. Зарабатывал он один, а тратили все и не свои.

Игорь Львович задумался и остановился, потирая лоб. Как же он упустил такой важный момент, вспоминая разговоры с женой, за которыми и находилось что-то не сказанное, закодированное, ничем не намекнувшее о себе.

И не только в этом дело. Тогда в чём?

Игорь Львович неторопливо пошёл, продолжая думать.

– Дело в заместителе, – прошипел он.

Его рекомендовали свыше, да и продвигали с особым рвением и очень быстро, чтобы подобраться к нему. Гришку то использовали так, что он и не догадывался, но покапает и догадается. Лучше уж не копать, а зарыть и похоронить тайны. Чем он и занялся. Бумаги Игорь Львович изъял, счета закрыл.

«Я здесь ни при чём, подожду, пока всё утрясется. Отдохну в санатории, отдых не помешает. К тому времени и копать будет нечего», – успокаивал он себя.

Заморосил дождь, и Игорь Львович поднял воротник плаща.

«Пролил бы уже хорошенько, – высказался недовольно он. – Ну, а с этим новым заместителем как-нибудь сладим. Пока вникнет и привыкнет, от компромата пепел останется. Никто и ничего не узнает».

Дождь опять прекратился, смочив асфальт. Тополя зашуршали листьями, подул прохладный ветерок. Наступит завтра, изменятся обстоятельства и привычный ритм вернётся.

Игорь Львович, не спеша, завернул за угол дома. Его дёрнули за рукав плаща, и нога подвернулась. Он непременно бы упал, но кто-то держал за шиворот крепкой хваткой и, не дав, опомнится, надавил на ключицу. Игорь Львович вскрикнул. Тихо так и засопел. Очки слетели, упали где-то рядом. Перед глазами расплылось тёмное пятно, заслонив свет. Что-то сверкнуло, ударило в плечо, шея хрустнула, и в голове зазвенело. Он обессилел, руки свисали плетьми вдоль тела, ноги подкашивались.

«Предчувствие, – неслась мысль сквозь звон. – Меня грабят и бьют!».

Тротуар где-то слева и водосточная труба, бордюр, трава.

«Больно».

Он пошарил пальцами возле себя, с которых стекала какая-то жидкость.

«И зачем меня обливают чем-то липким, – подумал Игорь Львович. – И зачем я навстречу попёрся один. Сказал бы…».

Ухватившись за сколотый кирпичный угол, чтобы не упасть и споткнуться, он неуверенно шагнул. Расплывчатые силуэты улицы, ветер, тошнота. Игорь Львович прислонился грудью к стене и ощутил её холодок. Сосредоточиться не получалось и думать, он становился безразличным к тому, что происходит. Игорь Львович не мог стоять и дышать. Чья-то рука хлопнула по плечу, чья-то спина исчезла за углом. Он качнулся и упал, так и не увидев сверкающих огней, машин, оживлённых улиц. Как-то всё и вдруг, и неожиданно случилось. Пальцы заскребли по асфальту. Вот и она посетила его – женщина с пулей. Не молодая, не старая.

Наёмник видел, как по тротуару ползает человек. Ползать ему минуты две, не более этого. Он рассчитывал на засаду, что заказчик придёт не один, но тот оказался самонадеянным. Хлопнули бы позже, а чутьё – оно как нюх у охотничьей собаки. Один должен был пропасть, не всплыть где-нибудь с доказательствами. О нём никто не слышал кроме него и не узнал бы, исчезни он. Тут и размышлять особо и не надо.

Не учёл только Игорёк, что тоже смертен. Поумней его люди, живут и процветают.

Наёмник вернулся к костру, где уснули бомжи – доверчивые люди. В бутылке водки мог оказаться и яд, а не снотворное. Скоро наступит рассвет, но лучи солнца доберутся сюда позднее. Низина, роща, домишки невысокие. Он нырнул в подъезд заброшенного барака. Перчатки сняты, парик, приклеенная бородка. Таким его знали и видели, встречали в подворотнях. С таким лицом его фотография в папке где-то на полке или хранится в столе. И для ненужной бумаги место нашлось.

Цвет глаз изменился, став карим, живым и естественным. Хромота и сутулость пропали, плечи расправились. Другая личность вышла из барака в ночь и подошла к костру. Брошенный бумажный пакет с вещами вспыхнул.

«Огонь съедает всё, что не подкинешь, – подумал наёмник. – Вот и моя очередь свернуть с дороги. Слишком крутой она становится, почти вертикальной. Цепляться за выступы и карабкаться по вертикали не для меня. Краёв не видно, да и где этот край. На самом верху только точка. Какой была, такой и осталась».

Он оглядел спящих бомжей и упругой походкой направился в рощу.

4

Ключ повернулся. Замок щёлкнул. Михаил толкнул дверь, она приоткрылась и своим широким полотном, указала путь в полумрак. Коврик, прихожая и тишина. Он шагнул в коридор и небрежно закрыл дверь за собой.

«Ну, вот и всё, – подумал Миша. – Приплыли. Ушёл бы, да идти некуда. Можно рассуждать философски, но мне сейчас не до неё. Кому нужны все эти рассуждения. Жизнь так и не меняется. С ней что-то не так, а вернее со мной что-то не так. Не так. А что…? Пропал огонёк, какая-то жажда, голод, интерес к происходящему. Устал… Было бы от чего уставать. Это не усталость».

Не раздеваясь, Миша прошёл в комнату и плюхнулся на диван.

– Всё! – шепнул он.

Тот скрипнул, ухнул и как что-то единственное и ждущее его, притих. Мягкий плед защекотал щеку. Закрыв глаза, Миша глубоко вдохнул, и будто освобождаясь от тяжёлого бремени, выдохнул, проведя ладонью по ворсу пледа. Перевернувшись на спину и раскинув руки, он попытался проанализировать ситуацию. Что же с ним такое происходит и что вообще творится.

Поводов для расстройства нет. Вопросы есть, но такие вопросы повседневность и только. День за днём протекают так, как будто их кто-то заранее планировал. И кто же это может быть? Он сам и планировал, сам хотел, стремился к этому, оказывается ничем не примечательному течению лет. Только лишь на первый взгляд. Молодой и амбициозный паренёк чего-то достиг, но только вот чего. Никакого куража и азарта в душе. Со временем угасаешь и ничего вдохновляющего. Какой-то тупик, парадокс, к которому сам себя и приводишь, а потом ещё и спрашиваешь, что же происходит, а что же дальше и как же быть.

«Это всё к чему ты шёл? И это всё? Желания исполнены, а радости нет. Пора бы успокоиться, но всё ещё что-то мучает. На счёт других не знаю, может и так, а меня уже замучило такое состояние», – играл мыслями он.

Миша приподнялся, снял плащ и откинул в сторону, тот упал на пол. Расстегнул ремень, посмотрел на туфли. Скинул один, затем и второй. До брюк дело не дошло. Пробежал взглядом по окну, стенам, ковру.

«Какой ты бедненький и одинокий. Ещё всплакнуть и легче станет. Чего тебе не достаёт? Всё что хотел, получил сполна и всё же. Куда-то мчусь, не зная за чем, для чего. Кто-то мелькает, что-то происходит, но мне, мне чаще приходит на ум, что это только разминка, подготовка для следующего шага о котором и не задумываешься. И куда же тебя занесёт, что случится завтра? Вопрос за жизнь, вопрос о будущем, которого не знаешь, поэтому и страхуюсь. Плюнуть на всё и начать что-то новое. А дальше? Когда-нибудь так же приду и, упав на диван, буду пускать пузыри. И что?».

Меж тем светало. Привычная занятость не помогала, а порой как это и бывает надоедала. Перспективы Михаила теперь не манили. Квартира, в которой он когда-то всё так тщательно и славно сделал, казалась ему теперь чужой, а потраченное на это время от чего-то бестолковым. Много всего и ненужного. Были вещи, которыми он совсем не пользовался. Гостей приходило меньше и меньше, а в последнее время они только и делали что названивали. Михаил особо не переживал, понимая, что из всех прошенных и нежелательных гостей его не забудет, будет помнить только один, может и больше. Он загнул пальцы, подсчитав в уме – пятеро.

«Почему вечеринки назвали вечеринками? – задался он вопросом. – Не совсем удачное название, подошло бы ночники».

Вечеринки, тусовки, корпоративы Михаила раздражали, но на некоторых из них приходилось присутствовать. Никак не отвертеться, часть общественной занятости. Вот и вчера перелилось в сегодня согласно утверждённой программе. Повеселились. Его пытались споить, особенно одна назойливая девица. Ничего у неё не вышло. Она злилась, хотя тщательно скрывала свои эмоции. Михаила не обмануть, не такой он и профан. Проснутся в чужой квартире и пастели, в его планы не входило и не входит.

Офисный детектив бдительности не терял, собирая в архив сплетни и интрижки. Прозвали его Ада. Она на прозвище не обиделась, а даже им гордилась. Какой в этом смысл – интересоваться слухами и сплетнями Миша не задумывался. Оригинальный коллекционер и только, кайфующий от чьих-то чёрных шашней.

Ада что-то разыскивала и кого-то подозревала, а на вечеринках не танцевала. Забьётся в уголок и оттуда старательно наблюдает, как резвятся коллеги. Вычисляет будущего мужа, но подобрать пока никак не может. Об этом знают все, но открыто сказать ей не решаются по этическим соображениям. Боятся затронуть её самолюбие и рассеять розовый цвет, за которым грубая реальность.

«Да, что я сам знаю об этой реальности! – подумал Миша. – Вокруг меня люди и у каждого, каждого она разная, своя. Взять, например, меня и Гену. Существуем в параллельных измерениях, хотя друзья детства и живём в одном и том же городе».

Михаил два дня назад отослал Гене пригласительный, но он не пришёл. Заходил к нему домой, звонил, но не удачно. Обидеться Гена не мог, если только на себя. Он не из «обидчивых», шутки от серьёзных предложений различает, да и сам шутник, а поговорок как припасов в бункере на случай катаклизмов.

Ада задала Мише какой-то скользкий вопрос. Он ей ответил также расплывчато и скользко. Они друг друга поняли. Поинтересовалась девицей, которая подсовывала рюмки, и пришлось посоветовать поискать провожатого за соседним столом. Он не прочь погулять, завязать знакомство, но у него есть свои принципы. Скажи Аде, что зрелая свобода наскучила, как вечеринки и офисы, она бы воспользовалась, ослабив влияние конкуренток. Не зря же её так прозвали. А что же такое свобода он никак не брал в толк – бегство в тихую гавань, где нет забот?

– Обманываю сам себя, – произнёс Миша.

В каком-то он не устойчивом состоянии, очевидно, созрел и для житейских дел, семейной суеты. Подходит к ним со всей ответственностью и моралью. Он щёлкнул языком. Миша не моралист и чего-то в жизни ему явно не хватает.

«Человеку всегда чего-то не достаёт, – зевнул он. – И веселья, шубы, носков и скуки».

Миша засыпал, но он напомнил себе, что надо встать, умыться, почистить зубы и после этих нехитрых приготовлений нырнуть в постель. А как не хочется вставать! Шевельнулся и то с трудом, так бы и лежал, и лежал. Есть всё-таки плюсы, что он один. Никто не упрекнёт, оправдываться не перед кем не нужно и объяснять чем ты был занят, например, ночью. Кому, какое дело!

Куда же пропал Гена? С ним что-то не так. С ним всегда было что-то не так. Он весенней ласточкой появится, пощебечет и пропадёт на месяцы, а в этот раз уже на год. Долго. Слишком долго. Идеями кидался как шелухой от семечек.

Людей, способных оценить, увидеть в них развитие, процветание и интеграцию с чем-либо, находилось не очень много.

Миша когда-то и сам воспользовался, казалось бы, смешной идейкой, которая проросла и превратилась в подсолнечник. Из него потянулось множество нитей, а с ними и перспективы, деньги. Никто и не помышлял, что так получится. Миша тоже сомневался, перед тем как сделать важный шаг, но решился.

Появляются же одарённые юноши. Что не мысль то самоцвет, что не слово так изумруд. Специалистов своего дела ещё поискать, но будь те и другие без финансов, даже супер идея так и останется неразвитым зародышем.

– Эх! – печально повздыхал Миша. – Были бы они у них тогда, не ходил бы он и не выслушивал дурацких советов. Сколько же Гена с того времени сменил офисов! Что-нибудь подкинет и прощайте.

Михаил предлагал ему отличное место, но он отказался. Хотел сам организовать конторку, маленькую и свою. Не получилось.

Фирма вот-вот распадётся на несколько ветвей. То самое время отрубить одну и забрать причитающуюся долю, а Гена потерялся.

«Куда же он пропал? – спрашивал себя Миша. – Может, он уехал. А что, вполне возможно. Жизнь идёт, он не молод и с каждым годом шансы уменьшаются. Судьба его не так уж и часто балует. Да! Гену несправедливо обошла, приберегла для чего-то особенного».

По мнению Миши особенное наступило или, по крайней мере, скоро наступит, а его рядом нет. И почему он подумал о нём? Есть другие кандидаты. Другие есть, но с Геной ни одному из них не сравниться. Это он на вид как тюфяк, а подогрей, зажги идеей, заинтересуй и перья полетят. Всё закрутится, забрякает. Зажми, так и слова не вымолвит, в какое-то бездумье попадёт и не концепций, фонтанов озарения.

Дома не появлялся, с работы уволили за прогулы, подруга год не видела. И где его искать?

– Ну, появись же ты! – прошептал Миша. – Появись, а лучше сегодня, завтра. В любое время и ближайшее. Появись!

Они часто пересекались в какой-то жизненной точки, потом расходились. После таких пересечений у Миши менялось окружение, и появлялась новизна, просвет, а у Гены довлело противоположное.

«Бывает же такое. И никто не объяснит почему», – подумал он.

Ухаживали в юности за одной девицей, а она их обманула. Миша разбирал эту тему, но к определённым выводам так и не пришёл. Наверно, что задумано, так тому и быть. Иначе как же объяснить разногласия. Какой-нибудь пройдоха со связями и деньгами пролезет и не поранится, а увлечённый человек так и пробежит по канаве, запинаясь и падая. Единицы из тысяч. Такова уж жизнь.

«В запасе два с половиной, три часа. Надо успокоиться, вздремнуть. Пошло оно всё, побери их холера!», – зевнул Михаил.

Он заложил руки за голову и закрыл глаза.

«Без него ломоть удержать будет сложно», – засыпал с этой мыслью Миша.

5

Стас проснувшись, лежал минут пять, медленно выполз из постели и поплёлся на кухню. Он открыл холодильник, прошёлся взглядом по полкам. На самой нижней было блюдце. Он взял его в руки, понюхал и, поморщившись, поставил на кухонный стол. Во рту сухо, отвратительно и погано. Стас налил в кружку воды из-под крана и выпил. В четверг он чувствовал себя куда хуже, чем сегодня. Хоть голова не болит и не раскалывается, руки не дрожат. Срыв допускать больше нельзя. И где, где же тот коварный поворот, который привел его к плачевному состоянию? И были ли знаки. Они точно были, будут с ним или без него, но он их игнорировал, пропустил все без исключения занятый увлечением. Оно опасно и опасно вдвойне, если ты неспособен трезво рассуждать и вовремя остановиться.

Стас злился на себя, за неумение нажать на тормоз страстей, разгула эмоций. В нём существовала какая-то кнопка саморазрушения. Нажмёшь на неё, и начиналась выполняться бесконтрольная программа, неподвластная ему.

«С орехом моим беда, – взъерошив волосы, он пощупал голову пальцами. – Не соображает совсем. А она всё-таки существует эта кнопочка! Я её найду».

Стас, пошмыгав носом, осмотрел кухню.

Плита в жирных пятнах, не мытая посуда, шелуха от лука. Кухонные занавески скручены спиралью и подвязаны шнурками, причем один белый, другой чёрный.

– Где ты, покажись, – произнёс он. – Кнопочка…

Он пощупал плечи, локти, похлопал по животу. Ногти на ногах отросли, ступни опухли.

– За неделю она расплавилась как часть нейронов и их связи, – сострил Стас. – И в жидком состоянии путешествует по канализации.

О знакомствах и связях он уже не помышлял. Они забыты и где пребывали все, когда требовалась помощь. Держись старого и «новое» никогда не появится.

– Брэк! – произнёс он так, словно нажал клавишу «delete» где-то у себя в голове избавляясь от устаревшего приложения.

Зажёг конфорку и поставил чайник.

Круглый стол. Плита. Синий огонёк горя шипит, в чайнике вода закипает.

Стас смотрит в окно. Стекло с полосками от дождя. В углах забилась грязь. На подоконники пыль, кастрюля, мухи, банка с капустой и перцем.

Двор.

Из подъезда вышла одноклассница. Гордая, расфуфыренная, довольная собой и жизнью. Ступает важно по асфальту, словно принцесса. В брюках, чёрных сапожках, бирюзовом кардигане. Под ним светлая рубаха, а на шее, из тонкой ткани платок, в руке брелок.

Нажимает кнопочку и «форд» мигает фарами. Одноклассница открывает дверь автомобиля и усаживается за руль. Закрыв её, она, через минуту, медленно выезжает со двора.

Вот и Вова собственной персоной. Бегал за одноклассницей, но ничего у него не вышло. Из семьи коммунистов и праведников, а воспитанием не блещет. Сам то он придерживается совсем других взглядов. Вика для него непокоренная вершина. От природы гуманитарий, занимается туристическим бизнесом. Судя по всему, фирма процветает. Разжирел, очки в щёки упираются, на макушке лысина оформилась.

Стас выключил газ. За окном чужой мир, в котором он так и не смог устроиться. Конечно, Стас пытался, но у него ничего не вышло. Может, пробовал да не так, надо было как-то по-другому. А как по-другому он не знал.

«Честно! – ухмыльнулся он. – Только и разговоров о честности и совести. Все думают о прибыли и больше ни о чём».

Он взял со стола гранёный стакан и налил из бутылки остаток водки. Сощурив один глаз, отметил, что в стакане меньше ста грамм. Повздыхал. Ладно! Что уж есть и того довольно. Опохмелиться не хватит. Но! На блюдце корка хлеба, скрюченный ломтик колбасы.

«Лучше бы чаю», – подумал Стас, но всё-таки выпил.

Поморщившись, выдохнул и закусил тем, что было на блюдце. Закуска конечно дрянь, но больше ничего не было. Теперь и чаю заварить не помешает.

Стас себя не жалел и виновных не искал, сам до такого докатился. Каждое утро он обещал, что это последний день, пора брать себя в руки, но видимо руки были не те, день превращался в неделю. Из запоев Стас выходил тяжело, держался несколько месяцев и опять бухал. О своёй жизни он рассуждать не любил, потому, что именно они и возвращали его к очередному запою.

Шёл седьмой день туманов, угарного сна и похмельного сознания.

Прожевав ломтик колбасы, проглотив, он потёр колено.

– Зачем я с ним связался! – проговорил Стас.

Позавчера его вышвырнули из клуба – бузил.

– Вышибалы хреновы. Умеют же бить, а. Чуть колено не сломали. Фотографов обижать нельзя у них профессия такая… делать эксклюзивные снимки.

Шутки шутками, а когда-нибудь и голову проломят. Пора заканчивать и всерьёз определяться. Художества это замечательно, но жить на что-то надо.

Успех отвернулся от него после разрыва с Жданой. Стас не мог понять почему. Возможно, она и притягивала больше хорошего, чем плохого. Он не оценил подарка судьбы, гоняясь за более интеллектуальными девушками.

– Придурок, – обозвал себя Стас.

Ума у них хватало на две вещи. Красота не порог, но и не рычаг для достижения целей. Она, несомненно, для чего-то существует, как и уродство или иная внешность испытывая «наделённых» ими. Порой и статуя из мрамора красива, но холодна.

Он почесал заросший щетиной подбородок.

«И где же она теперь и чем занимается? Найти, узнать и попросить прощения».

Стас качнулся на стуле. Посмотрел на ряд пустых бутылок у стены и три пакета мусора.

«Приглашу домой, помиримся!».

Глянул на стакан и проговорил:

– Кому нужен хроник?

Раньше он таким не был. Умные девицы сбили его с толку, такие, кого хочешь, с ума сведут. И Стас поддался соблазну. Сгубила красота, не спасла, но навредила так, что самому тошно.

– Рано меня ещё списывать, – пробубнил виновато он.

Будет не легко, тяжко, но он о себе напомнит, вернёт Ждану. И вообще порядок в квартире пора навести, а заодно и в голове. Пробежки, зал, бассейн. Мужик он или тряпка!

Стас ударил кулаком по столу. Стакан и бутылка подпрыгнули, опрокинулись и покатились. Блюдце задребезжало.

6

Григорий поднимался по гранитным ступеням, ведущим к высокому зданию с широкими, затемнёнными окнами – от потолка до пола. У подножия парковка, ряды автомобилей за бордюром, деревца и газоны, скамейки на которых опавшие, жёлтые листья. В окнах отражалось небо с облаками, часть соседних зданий.

«Жаль, что в них не отражается совесть и улыбки подхалимов, – пришло на ум Григорию. – Что бы тогда отражалось?».

С утра и недавно помытая плитка блестела, переливалась бликами, отражая свет восходящего солнца. Тень Григория, ломаясь, упрямо ползла по ней и к стеклянным дверям подобно змее. Не зря её считают мудрой. Ему предложили повышение, но он отказался, сославшись на плохое самочувствие и здоровье.

Зачем ему сдалась эта должность, после которой обратной дороги не будет. Она Григорию совершенно ни к чему, его всё устраивало. Реакция, как он и предполагал, последовала незамедлительно. Канитель с уговорами продолжалась примерно около часа, а затем начались и намёки.

«Ждать осталось не очень долго», – подбадривал себя Гриша.

Сегодня он поставит свою подпись в пяти местах, отдаст из сейфа кипу бумаг, посмотрит в глаза приемнику и уйдёт. Предъявленные к нему требования выполнил и по плану, должен был остаться с голым задом. Но это не его план – их.

Он не увидел охранников, обычно встречающих и задающих нелепые вопросы. Такова уж у них служба, действуют парни по инструкциям, готовые в любой момент пресечь несанкционированное вторжение. Скрутят в миг.

Охранники рослые, с невозмутимыми лицами, учтивые, в костюмах, галстуках, в начищенных туфлях. В такие учреждения люди проходят специальный отбор, кого попало, не возьмут, проверяют тщательно. Знакомства не прокатывают, если человек неподходящий. У них тут свои критерии, впрочем, как и во всём учреждении.

Утро прохладное, колючий ветер, но туч чуть-чуть. Солнце прячется за них на минуты и улицы погружаются в бесцветность. Пропадают отражения, блики. Вскоре пропадёт и Гриша.

Начало девятого. К десяти часам всё окончательно решится. Это связано не с делами или бизнесом, а непосредственно с ним – Григорием. Никто из тех с кем ему приходилось пересекаться, не подозревал о его решении. Оно принято давно, ожидая момента. Менять что-либо он не собирался.

За прошедшие деньки многое изменилось. Незначительный сдвиг и последствия зашевелились как потревоженные черви. Долгожданное известие радовало, а тайну, которую он скрывал, вскоре перестанет быть таковой. Да и какая это тайна для него. Его считали холостым, даже не догадываясь о женщине и единственном человеке, которому он доверял, недосягаемому для всяких кругов и сплетен. Холост – да, но не совсем.

Встречались они редко и то по возможности, тайком, но каждая встреча дарила что-то особенное и незабываемое. Успокаивала, убаюкивала разговорами и заботой о любимой.

Прямой участок в пять шагов. Гладкий и чистый как бывшие помыслы Гриши. От них осталась чистота, сияние, прозрачный след и корзина страха. О чём он когда-то помышлял, оказалось ерундой, не имеющей ничего общего с действительностью, какой-то скользкой, равной обману. За безупречностью и роскошью пряталась жизнь не соответствующая представлениям Гриши. Он разделил её на две части, и они не соприкасались. Одна походила на эти гранитные ступени, по которым поднимаешься на самый, самый верх без оглядки, а другая тем самым вложением, которое берегут и скрывают, похлещи неуплаченных налогов, левых дел и инвестиций. Так он считал и всё, что сейчас происходило, подтверждало опасения.

Григорий глянул на уборщика в серой спецодежде, неторопливо подметающего площадку перед дверьми.

«О чём он мечтает?», – спросил себя он.

Ответ показался ему очевидным, пришедшим ниоткуда и как по волшебству. О чём может мечтать человек с пустыми карманами. Наверное, завидует таким как он, а было бы чему, не подозревая, какой это омут. Забываешь обо всём, потом и себя. Вспомнишь – вздрогнешь. Немногим удаётся ускользнуть, но он всё-таки попробует. У него должно получиться.

«Знал бы уборщик, о чём мечтаю я, удивился. Жизнь такая абсурдная. Желаем то чего у нас нет или недостаточно, а заимев, подсчитываем убытки никоим образом не связанные с приобретениями. Да и все приобретения ничтожны кроме одного, на которое без сомнений нежалко потраченных лет», – рассуждал Григорий, подходя к разъезжающимся стеклянным дверям.

Его тень вползла тихо и бесшумно между плиткой и стеклом.

Появился охранник, проводил его взглядом и ничего не спросил. Звуки шагов зазвенели в пустоте вестибюля, такой же печальной, как и думы Григория. Завтра он сюда уже не придёт, не откроет кабинет и не усядется в кресло.

«Будь оно проклято! Словно и не жил, – выругался он. – Поскорей бы десять и убраться отсюда навсегда. Оксана в пути, её встретят. Она с ним, навсегда, за него».

Они не расписаны. Свадьбу переносили из года в год, потом привыкли, и как выяснилось к лучшему. Умудрились, чтобы об этом не узнали, не пронюхали. Мало ли что. Иначе нельзя, иначе могила. Дочь подросла и с Оксаной уезжает из страны. Здесь им не быть, не жить, не стать счастливыми. Шесть лет прожито не зря.

Вестибюль наполнялся людьми, разговорами, шелестом костюмов, юбок, бумаг, а Григорий даже не заметил этого. За годы привык не замечать повседневных вещей, лиц и блеска. Его голова была занята совсем другим. Не упустил ли он какой-нибудь мелочи, какого-нибудь незаметного нюанса, скрытого от разумности, взора. Потянут и распутают клубок гадостей. Они в этом мастера. Он постоял и подумал.

Гадостями Гриша не увлекался.

«Хвостов нет. Ни малейшей зацепки», – зашёл он в лифт.

В данный момент Оксана любовалась облаками. Подумав о ней, Григорий будто согрелся, расслабился в тепле её объятий. Холод здания отступил, льды атмосферы растаяли. Куда не глянь важность, и деловитость режет глаз. Отступили и сомнения. Никакого большого секрета в этом нет. Настоящее само по себе способно творить с людьми чудеса, самые обыкновенные и простые, необходимые людям. Подпитывать энергией и силой. Гриша убеждался в этом сам.

Его квартирку сейчас усердно шмонают в поисках компромата, которого нет. Найдут десятку штук евро, папку с бумагами не имеющих цены, позолоченные часы. Богатство холостяка и затворника. Затем будут поджидать для последнего разговора. Ни до чего не докопаются, он продумал каждый шаг.

«Всё будет нормально», – успокаивал он себя.

Лифт поднял Григория на седьмой этаж. Дверцы тихо разъехались, и он шагнул в коридор. За спиной зашушукали, рук не протягивали, вздёргивая с гордыней носы, косились, а буквально на днях чуть ли не кланялись в ножки. Теперь это их дело.

«Какая прекрасная фраза: „Их дело“. Она прекрасная, да!», – радостно подумал Григорий, ничем не выразив этого внешне.

Для всех он выглядел расстроенным, бледным и подавленным.

Дверь приёмной. Секретарши на месте не было, на её столе трезвонил телефон. Григорий вошёл в кабинет и закрыл за собой дверь.

«Два часа и баста, – подумал он. – А далее… Далее по расписанию».

7

Беги Гена, беги.

«Почти год бегаю, скрываюсь. От собственного кэша мне не убежать. В детстве читал сказочку о наглой, развязанной тени, которая сбежала от какого-то аутсайдера, но вот возможно ли сделать наоборот. Думается, что нет. Эх… Была бы у меня такая возможность. А у меня, её нет и взяться ей неоткуда. В чудеса я не верю. Так что… беги, беги Гена и не оглядывайся», – размышлял он.

Привычка дело хорошее, но в его случае это становится образом, стилем жизни. Не потому, что он сам так хотел. Нет. Совершил ошибку вот и бегает. Прячется.

Инной раз, подумает:

«И от чего же я бегаю?».

От властей, страха, который по существу уничтожил жизнь. Ту жизнь, каким-то невероятным образом всё ещё не покинувшую скитальца, обречённого вынужденно скрываться до конца своих дней. Или себя самого, способного на жестокость. Месть. Что же хуже? Не один ли чёрт. Бегать придётся в любом случае. Шкурный вопрос.

«Ты вот вроде бы и на одном месте, а внутри тебя такая кутерьма, что за минуту можешь побывать в разных частях света, даже не заметив этого. Таково уж свойство ума, будь оно неладно», – Гена вытерся полотенцем и вернул его на место.

Посмотрев на своё отражение в зеркале, он недовольно поморщился и вышел из ванной, оказавшись в узком коридоре гостиничного номера.

Очень громко сказано о когда-то переделанной общаге, но местечко как раз для таких как он. Никаких лишних вопросов. Сутки и отчаливай.

«Если уж и рассказать о непосредственном действии, прикидываться научился. Жить захочешь, не только этому научишься. Бегать и прыгать будешь. Понадобится, афишей на столбе станешь», – вытянув руку, он щёлкнул клавишей выключателя.

Гена обитал в похожем клоповнике ровно пятилетку. В нём же познал близость с женщиной, скоростное чтение чьих-то каракуль и обрёл дружков собутыльников. Стены и двери другие, но он по-прежнему холост. Ничего не изменилось. Умеренная умственная и физическая работа, скучные, одинокие вечера.

Дачу Геннадий продал. Не его стезя. Ещё мальчишкой отпирался ездить сажать и полоть картошку. Устроился и на тебе, глотни адреналину. Квартира пустует. И не удалась жизнь, не задалась.

Гена ходил от стола к шифоньеру советских времён, туда и обратно.

Остановившись у кровати, пнул по ножке. Кровать сдвинулась к стене. Обидно. Пропал человек, может специально. Ничего найдётся. Похоже, его даже и не искали.

– Чего я здесь торчу! – сказал Гена, взял вещи и пошёл к двери.

Он покинул гостиницу в подавленном состоянии. Прощаться было ему не с кем. Гена отдал ключи и вышел в утро. В руках дорожная сумка, в которую поместились носки с трусами, футболки, кофта, джинсы и бритва.

«Как мне это надоело. Измучило. Может про меня забыли давно, а я продолжаю оглядываться и осторожничать, прятать лицо так, чтоб не узнали. Скользну глазами и отвернусь. Вот житуха! Так дальше продолжаться не может. Пора остановиться».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.