Александр Левченко
Мерзость

© А. Левченко, текст, 2021

© ДеЛибри, о-макет, 2021

На «Плутоне»

* * *

– Подъём, ребятишки! – Крик боцмана выдернул Антона из глубокого сна. – Подъём, чё спите?! Вас чё, будильники не учили ставить?! Какого чёрта я должен каждое утро бегать всех подымать?! – громыхал прокуренный, хрипящий голос.

– А кто тебя, придурка, просит этой хернёй страдать? Тоже мне, петух деревенский, – ворчал себе под нос Гена с нижней койки. – Колян! Антоха! Вставайте, а то ща боцман вам, как обычно, разнос устроит!

– Всё нормально, Гена, проснулись, – отозвался Антон, протирая заспанные глаза.

– Сука, как же холодно! – дрожащим голосом простонал Колян. – Какого люмик опять открытым оставили?

– Так ты же последний ложился – должен был закрыть, – ещё сильнее заворчал Гена.

– Гена! – Крик боцмана гулял по нижней палубе. – Гена, поднимай своих обалдуев, пора работать!

– Проснулись, Альбертыч! – доложил Гена.

Дверь каюты со скрипом отворилась, и в проёме появился старый боцман Альбертыч. Он, как и абсолютно каждый день, был одет в плотный вязаный свитер с воротником под самый подбородок и старые потёртые штаны бледно-синего цвета, с застывшими пятнами краски и машинного масла. Боцман брил голову налысо, а всё его смуглое лицо покрывали рубцы, шрамы и морщины.

– Вставайте, мужики. Рабочий день начинается, – теперь спокойно проговорил боцман. Его маленькие чёрные глазки осмотрели тёмную каюту матросов.

Пятая каюта, в которой жили Гена, Антон и Колян, была тесной и, скорее всего, вовсе предназначалась только для одного человека. Интерьер был скуден; в дальнем конце каюты открытый иллюминатор впускал ледяной морской воздух. С одной стороны стояла двухэтажная шконка, на первом этаже которой спал старый и глуповатый матрос Гена, а на втором – девятнадцатилетний матрос Антон Нетёсов. Он был ещё совсем неопытным моряком, ходившим в море буквально второй год. Из-за отсутствия навыков он часто провоцировал боцмана на крики и ругательства. За Нетёсовым на судне в принципе закрепился ярлык чудака. Хорошего парня, но чудака, читающего какие-то непонятные книги и совсем не проявляющего интерес к увлечениям окружающих его «нормальных» людей. В полуметре от шконки Нетёсова и Гены у стены напротив стояла вторая точно такая же двухэтажная шконяра. Верхний этаж шконки был завален спасательными жилетами, гидрокостюмами, старыми робами и зимними куртками. А на первом этаже спал Колян по прозвищу Пистолет (ненавистной кличкой его прозвали мотористы из-за неправильно сросшегося и оттого не сгибающегося среднего пальца на правой руке). Колян был старше Антона буквально на шесть лет, но уже к этому возрасту сумел обрасти женой, двумя детьми, ипотекой и бесконечно тянущимися друг за другом кредитами. Пространство между шконками и дверным проёмом делили между собой рабочий стол – с одной и умывальник с туалетным зеркалом с другой стороны.

– Мужики, в общем, собирайтесь шустрее, – сказал боцман. – Там беда случилась. Захарыч ночью умер.

Альбертыч проговорил это настолько будничным тоном, что матросы сразу и не поняли, что за работа им сегодня предстоит. Несколько секунд заспанные глаза палубной команды кружились по каюте, пытаясь переработать только что полученную информацию.

– Как умер? Почему умер? – первым очнулся Гена. Тревога и недоразумение застыли на его лице.

– Да чёрт его знает, – так же буднично отвечал боцман. – На вахту не вышел, ревизор давай его будить, а тот так и остался «дрыхнуть».

В каюте повисла тишина. Гена почесал покрывшийся трёхдневной щетиной подбородок на своём морщинистом лице и уставился себе под ноги. Колян с Антоном переглянулись и как будто ждали ответа от остальных, какие эмоции надо испытывать. Захарыч был старшим помощником капитана и непосредственным начальником палубной команды. Никто из присутствующих Захарыча не любил при жизни. И за всё время совместной работы, пожалуй, не сказал в его адрес ни единого хорошего слова. Теперь почему-то Захарыч им больше не казался каким-то уж очень плохим человеком. «Кабздец, Захарыч», – грустным, поникшим шёпотом буркнул себе под нос Гена таким тоном, будто только что узнал о смерти самого близкого друга. Колян спрыгнул со шконки и босыми ногами на цыпочках пробежался по ледяной палубе в дальний конец каюты, чтобы закрыть иллюминатор, который всю ночь дарил матросам промозглый ветер. Антон запустил всю пятерню пальцев левой руки в грязные волосы. Затем он медленно провёл той же рукой вниз по узкому бледному лицу и в конце концов почесал ею свою жиденькую бородку. Боцман ещё какое-то время простоял в проходе, затем ушёл, не сказав ни слова. Матросы остались сидеть в полной тишине. Лишь шум безразличных солёных волн за иллюминатором напоминал им, что это просто начало очередного рабочего дня.

* * *

Матросы поднялись на верхнюю палубу к каюте, где жил старший помощник Захарыч. Было слышно, как на мостике капитан отдаёт какие-то распоряжения. Возле каюты Захарыча толпились члены экипажа.

– Антошка, не стесняйся, проходи! – кричал боцман.

Антон зашёл в каюту. Захарыч тихо лежал на своей шконке. Его большие голубые глаза были широко раскрыты и как будто смотрели прямо в глаза Антону. Нетёсову стало не по себе. Такое ощущение, что он и не мёртв вовсе. Будто прям сейчас, не сводя с него взгляда, спросит: «Ну и чё припёрся, Нетёсов?» В каюте было холодно. Из иллюминатора завывал ледяной ветер. На столе лежала засохшая надкусанная булка с повидлом и остывший чай с молоком, в котором уже успела образоваться плесень. Нетёсов подошёл к Захарычу. Никогда прежде он не видел мёртвых людей. Тело старпома уже начали покрывать синие трупные пятна, но запаха от него ещё не было.

– Чё, Антошка, трусишь? – вошёл в каюту Гена. – Захарыч тебя и после смерти напряжёт работать, да? – И Гена разразился хохотом от собственной шутки.

– Гена, пытаешься Захарыча рассмешить? – появился Колян. – Да от тебя самого землёй сильней, чем от старпома тянет.

– Так, ребятишки, давайте Захарыча выносить, – скомандовал боцман.

Матросы взялись за края простыни, на которой в свою последнюю ночь заснул старший помощник, и аккуратно стащили его на одеяло, которое постелили заблаговременно на полу. После этого вынесли Захарыча на одеяле из каюты.

– Боцман! – раздался крик капитана, затем его шаги по трапу с мостика. – Боцман!

– Как задолбал орать, – сквозь зубы процедил Альбертыч.

– Боцман!

– Да, Сергеич, мы тут!

– Боцман!

– Слушаю!

– Боцман, тащите Захарыча в трюм!

– В трюм? – переспросил Альбертыч. – Там же рыба.

– Ну и что, что рыба? Куда нам ещё его девать? Тащите доски из «шкипёрки», соорудите ему ящик – и в трюм. Рыбу там раскидайте аккуратно! Захарыча отсепарируйте чем-нибудь! В бэги его гроб заверните, нам ещё пароход загружать.

– Загружать? У нас же человек умер. Как же мы с трупом этим будем дальше пароход грузить? – начал возмущаться Гена, но капитан даже не посмотрел в его сторону

– Всё ясно, боцман?

– Ясно, Сергеич.

– Пока не можем получить указаний от начальства. Нас либо обратно в порт, либо дальше на перегруз, – как бы отвечая на вопрос Гены, сказал капитан, но при этом обращаясь к боцману.

Матросы схватили одеяло, на котором лежал старпом, со всех сторон, и поволокли его вниз по трапу. Матерясь и кряхтя, они преодолели три этажа судовой надстройки и выволокли Захарыча в курилку.

– Надо бы перерыв сделать, – весь красный и облитый потом, прохрипел Гена.

– А Захарыча здесь и оставим? – проговорил Колян, не отрываясь смотря на завёрнутый в простыню труп на полу.

Захарыч, плотно завёрнутый в белую ткань, теперь больше походил на египетскую мумию. Лишь пятки холодных ног, которые по цвету не особо отличались от простыни, напоминали матросам, что когда-то это был их непосредственный начальник. Альбертыч и Гена потянулись за сигаретами, намекая, что объявлен перекур, но Антон остановил их фразой:

– Как-то неуютно здесь с Захарычем.

– Ты прав, Антошка, – подхватил боцман. – Я с Захарычем и живым никогда бы курить не пошёл. Он даже мёртвым тебя до белого каления доведёт. – И Альбертыч расхохотался так, что, наверное, все окрестные суда могли услышать этот смех. Вообще, за время совместной работы все члены экипажа знали, что любимый комик у боцмана – сам боцман. От шуток любого другого у него и мускул на лице не шелохнётся.

Матросы опять схватили одеяло, на котором лежал старпом, и вынесли тело на улицу. Антон выходил последним, яркое зимнее солнце резануло по его глазам, привыкшим к мраку. Вся палуба «Плутона» (так называлось судно) была покрыта снегом. Ветер сдувал снежинки с грузовых стрел, и они, белые и холодные, падали на раскалённые лица матросов, а также на замаскировавшиеся в белом полотне ещё более холодные, чем сам снег, ноги Захарыча. Отовсюду доносились наглые крики не ведающих морозов чаек. Белые, будто айсберги, гордые птицы поодиночке кружили над судном, садились жёлтенькими лапками на покрытый инеем и снегом металл парохода, оставляя маленькие следы по всему «Плутону». Шипело, пенилось и обрушивало на судно свои волны неспокойное, тёмное, будто сама ночь, море. Точно лапы гигантского и неведомого человеку чудовища тянулись волны к покойнику на палубе. Кровожадное море как будто шептало: «Отдайте его мне». Антон подтащил по снегу Захарыча поближе к кнехтам и привязал его к ним бечёвкой, которая валялась за трюмом. Матросы вернулись в тёплую курилку.

– Как-то сейчас тяжело представить, что этот мешок ещё вчера бегал и кричал: «Почему не работаете?!», «Кто вас в каюты отправил?!», – улыбался Альбертыч.

– Ага, боцман, – поддержал Колян. – Такое ощущение, что он уже родился таким мёртвым.

Всё помещение заполнилось серым горьким дымом дешёвых сигарет. Боцман, отвернувшись от всей команды, смотрел на улицу. Можно было подумать, что он, не отрываясь, смотрит на труп старпома. Гена развалился на отсыревшем старом диванчике рядом с Коляном, который просматривал на телефоне фотографии с пьянки, которую экипаж закатывал во время стоянки в Пусане. Нетёсов сел в противоположный угол, из внутреннего кармана куртки достал книгу и стал читать.

– А ведь странная жизнь, мать её, да? – захрипел Гена. – Ведь старпом вчера проснулся, как всегда, в четыре утра на вахту. И ведь даже не думал, что сегодня он делает это в последний раз.

Антон с Коляном переглянулись после этих слов.

– Генка решил философа врубить! – загоготал Колян своей беззубой улыбкой.

– А тебе, Пистолет, только придурка пока удаётся врубать, – обиженно ответил Гена.

– Да не, Гена, это правда странно, – поддержал его Антон. – Ведь тут каждый день одинаковый. И старпом провёл весь вчерашний день так же, как и прежние. С той только разницей, что каждое действие он делал в последний раз в жизни.

– Ну, и что ты тут шушеру свою развёл? – посмотрел на него боцман с каким-то как будто презрением.

– Да я к тому, что смерть всему придаёт смысл. Ведь каждое твоё действие в последний день особенное, потому что оно последнее. Только никто не знает, что в этот день ты особенный.

– Никакой ты не особенный, – не унимался боцман. – День как день. Не умничай.

– Да разве обычный, Альбертыч? – продолжал Нетёсов и посмотрел на Гену с Коляном. – Вот так человек умирает и становится особенным. И больше ни говорить, ни думать о нём плохо не хочется. И все долги и обиды ему прощаешь. А потом люди начинают вспоминать его последние дни. Вспоминают всё, что с ним было, и какие последние слова он тебе сказал. И кажется, будто везде знаки были. Вспоминаешь, какие сны он видел и тебе рассказывал. И последний разговор с ним – будто с каждым он прощался в свой последний раз. Начинаешь копаться, мол: «Я же чувствовал! Я знал! Я знал, что это наш последний разговор. И, конечно, он был особенный, я же чувствовал в тот момент». Разве не было такого?

Антон не услышал ответа от остальных и продолжал:

– Я всё же думаю, что последний день не может не быть особенным. Вот, Гена, ты не думал о том, какое оно будет – твоё последнее утро?

– Это Антошка опять свою галиматью читает? – Боцман посмотрел на Гену, пропуская мимо ушей всё, что говорил Нетёсов.

– Антошка? – оживился Гена. – Антошка решил, что в девятнадцать лет самое время перечитать все книги мира, чтоб понять жизнь.

– И про нашу смерть нам рассказать, – хихикнул Колян.

– Ты этим не увлекайся, Антон, – сказал Альбертыч. – В твоей шняге этой жизни нет. – Он указал на книгу в руках Нетёсова. – Жизнь, она вот она там, на снегу валяется. – Он кивнул в сторону Захарыча.

– А что щас читаешь, Антошка? – спросил Гена.

– Лермонтов, – ответил тот. – «Герой нашего времени».

– Правильно, Антошка, читай, – ответил Гена. – Это раньше герои были действительно, да. А щас куда ни глянь у молодых герои эти «человеки-пауки» и прочие уродцы…

– Да там же другой герой, – перебил его Нетёсов.

– Да я о том и говорю, что какое время – такие и герои.

– Так, – раздался сердитый голос капитана из динамиков громкой связи. – Боцман, вы чё там Захарыча на снегу лежать оставили? Его же там уже под снегом не видно!

Альбертыч достал рацию для связи с мостиком.

– Покурить остановились, Сергеич, – принялся оправдываться боцман. – Захарыч всё равно от нас никуда не убежит. – Он улыбнулся немного отвратительной улыбкой и подмигнул одним глазом матросам.

– Боцман, тащи своих в шкипёрку, и делайте Захарычу гроб. – Капитан продолжал греметь на всё судно по громкой связи. – Курить потом будете! Нам надо трюм для него освободить. Мы потом снимаемся и на Камчатку за грузом!

– За грузом? – переспросил Нетёсов. – То есть мы всё-таки с Захарычем на перегруз пойдём? А родственникам нам его доставить не надо?

– А компании кто оплачивать расходы будет за пустой рейс? Ты, Антошка? – улыбаясь, ответил боцман. – Пошли, мужики, работать. Только вы мне ещё не помрите здесь. А то потом с меня спросят, почему твои матросы место под рыбу в трюме заняли.

Матросы надели тёплые зимние куртки, измазанные краской, грунтовкой и солидолом. Затем команда вышла из курилки и направилась в подшкиперскую, которая находилась на баке судна. Антон Нетёсов шёл у самого фальшборта, вдыхая свежий морозный воздух. Сухой, как пенопласт, снег хрустел под ногами. Волны ледяного чёрно-синего Охотского моря раз в несколько секунд били по правому борту судна, заставляя матросов хвататься за любые судовые сооружения, чтобы не скользить на засыпанной снегом палубе. Нетёсов посмотрел назад, на несчастного, обмотанного в собственное постельное бельё, на котором, возможно, он видел свои последние сны. Затем Антон поднял взгляд выше, на судовой мостик. Оттуда на матросов смотрели капитан и второй помощник. Кажется, ревизор рассказывал Сергеечу, как и при каких обстоятельствах он увидел мёртвого старпома. Первым в подшкиперскую зашёл Колян. В кромешной мгле он нащупал выключатель, перед этим несколько раз споткнувшись о бочки с краской. Помещение окутал мрачный свет старой лампочки. Боцман зашёл следующим и случайно ударил ногой в огромный кусок жести, лежавшей у самого входа. Оглушающий шум железа эхом прошёлся по подшкиперской, будто шаолиньский монах ударил в гонг.

– Дед, сука, задолбал в нашей «шкипёрке» бардак разводить! – брызгая слюной выругался боцман. – Уже сто раз просил кэпа ему на место мозги вставить, а тот с ним всё сюсюкается!

В подшкиперской качало сильнее, чем в других местах на судне. Матросы выложили на середину помещения старые доски и с помощью ножовки, молотка и гвоздей начали сколачивать Захарычу гроб.

– Ребят, может, пора хлопнуть по «стопервой»? – улыбаясь от уха до уха, спросил Гена спустя буквально десять минут работы.

– Доставай, Генка, – поддержал боцман. – Ты где своё добро припрятал?

Гена нырнул под верстак у переборки и начал рыться в ящике, где хранились инструменты. Буквально через минуту на верстаке уже лежала наполовину сухая бутылка дешёвого китайского виски, которое моряки ящиками скупали во время стоянки в Даляне.

– Молодёжь, кончай работу! Перерыв! – объявил Гена Коляну и Антону, которые продолжали сооружать ящик для старпома.

Все выпили по рюмке, и боцман объявил, что нужно обязательно выпить ещё по одной. Зашёл разговор о том, как теперь пароход загружать, если в трюме будет мешаться Захарыч в своём гробу. «Так и похороним его в замороженной рыбе со всеми почестями», – то ли пошутил, то ли на полном серьёзе сказал боцман. Тусклая лампочка начала мигать, и Гена приложился по ней своей широченной ладонью.

– И чего там с твоим «Героем времени», Антошка? – спросил Альбертыч. – Чего он там геройского совершает.

– Там не в том смысле «герой», боцман, – отвечал Нетёсов. – Там это скорее собирательный образ.

Боцман что-то буркнул себе поднос, вроде в знак согласия, но, скорее всего, он не понимал, что такое «собирательный образ».

– И какой он там? Герой? – поддержал беседу Гена.

– Циничный, – отвечал Антон. – Ему в этой жизни всё кажется скучно. Не принимает устои окружающего его общества…

– Короче, ребёнок-полудурок, мать его! – выругался Гена.

– Я помню, во Владике проходил литературный фестиваль… – сказал Колян.

– А ты, Пистолет, чё забыл на литературном фестивале? – усмехнулся боцман.

– Да мы с корешом рядом пивчанский глушили, Альбертыч, – как будто стал оправдываться Колян. – Ну, и заглянули по синему делу.

– И чё там? – спросил Антон.

– Как раз об этом они говорили. О «Герое нашего времени». Вроде выясняли, кто в наши дни этот «герой». Да там корки одни были. Сидела какая-то депутатша – сказала, что герои – это депутаты. Сидели два директора компаний. Один вроде магазинов бытовой техники, другой… – Колян запнулся. – Другой, не помню чего. Те сказали, что герои – это предприниматели и всякие бизнесмены.

– Так, а почему они-то «герои времени»? – спросил Антон.

– Антоха, ты меня спроси ещё, – ответил Колян. – Я ваще просто поугарать туда зашёл.

– Ладно, орлы-герои, вы лучше Захарычу гроб колотите, – прервал разговор боцман и выпил ещё рюмку виски. – Хватит бухать!

Чтобы соорудить гроб для старпома, у палубной команды ушло чуть больше часа. Антона отправили к Захарычу. Боцман сказал, что Нетёсов только мешается тут под ногами и что пусть лучше смотрит за тем, чтоб Захарыча за борт не унесло. Антон вернулся к трупу, сел прямо в снег, рядом с белоснежными пятками старшего помощника. Нетёсов курил и слушал, как наверху, на мостике, капитан разъярённо кричит, что Захарыч ему весь рейс «коту под хвост пустил».

* * *

В столовой мотористы бурно обсуждали, что с главным двигателем на судне опять какие-то неполадки. Во время переходов, примерно раз в неделю судно останавливалось из-за неисправностей двигателя. После каждого рейса старший механик просил компанию отправить судно на ремонт, но неизменно получал отказ. Владельцы судоходной компании не слышали крики механиков и мотористов из залитого до краёв шумом машинного отделения. Ведь ремонт влетал в копеечку, и простой судна в порту не сулил компании ничего, кроме убытков. Им плевать было на серьёзность подобных поломок. Главное, пароход на ходу и может приносить прибыль. А остальное, если что, починят механики. На то они и механики.

Палубная команда сидела за своим отдельным столом. Эхом по судну раздавались шаркающие шаги боцмана по трапу. Альбертыч зашёл в столовую и смерил каждого пьяным взглядом. За час до обеденного перерыва палубная команда с помощью грузового устройства спустила тело старшего помощника в тёмный, провонявший рыбой, холодный трюм и закрыла крышку, будто саркофаг египетского фараона. После этого матросы вместе с боцманом отправились в свою каюту, где решили перед обедом осушить недопитую бутылку китайского виски.

– Ну, чё, ребятишки, – говорил боцман, – Захарыча в его могилу смайнали, теперь можно и помянуть.

Поминали бурно и весело. Бутылка виски быстро закончилась, и в ход пошла водка. Нетёсов отказался пить, залег на свою верхнюю шконку, включил ночник и стал читать книгу.

– Антоха старпома не уважает, – смеялись остальные матросы.

Колян хуже всех переносил алкоголь, а потому на обеде еле держался на ногах.

– Антоха, ты только смотри, чтоб кэп в столовую не зашёл, – говорил он. – Меня и так два раза пьяным ловили. Сергеич сказал, если ещё раз увидит – премии лишит. Меня жинка тогда точно прикончит, если кредит в этом месяце не погасим.

– Тогда, Колян, на кой чёрт ты вообще посреди дня пьёшь?

– Да буду я ещё этого мудака слушать. То, что я выпил, на моей работе вообще никак не сказывается.

После этих слов в правый борт судна ударила сильная волна, и судно накренилось влево. Тарелка с горячим борщом перевернулась Коляну на штаны, тот подскочил, но зацепился ногами за стол и повалился на палубу, выкрикивая все матерные слова, которые смог вспомнить.

– Пистолет, скотина пьяная! – загоготали мотористы. – Ни дня без стакана, красавчик!

– Коля, ну ты совсем больной, – раздражённо процедила сквозь зубы дневальная, представляя, как всё это теперь придётся убирать.

– Прости, Таня, – еле выговаривая слова, промямлил Колян. – Я всё уберу, честно.

В расстроенных чувствах пьяный Колян поднялся с пола и пошёл за шваброй и тряпкой.

– Пистолет, идиот несчастный, – обдавая всех сидящих за столом перегаром, сказал боцман. – Уже действительно без бухла не может.

На несколько минут в столовой повисла тишина, нарушаемая лишь звоном металлических ложек по фарфоровой посуде.

– Боцман, на «форик» накопил себе? – окликнул того молодой электромеханик Толя. Толик имел право обедать в кают-компании, вместе с офицерским составом, но предпочитал проводить время с друзьями – мотористами.

– Накопил, Анатолий, – отвечал боцман. – Я вообще на всё, что хотел, накопил. И дом себе построил, и «форик» прикупил. Теперь вот думаю, на что тратиться, когда контракт закончится.

– Не знаю, боцман, таких проблем у меня не возникает. Ща вернёмся, я себе приставку поновее затарю и плазму побольше! А потом можно снова на девять месяцев отчаливать.

– И чё ты, все деньги на это спустишь? – вмешался в разговор Гена.

– Конечно нет, Гендос, ты чё? – улыбаясь до ушей, отвечал Толик. – Мне ещё на тусы и шлюх останется! А то чё я, зря тут горбачусь?

– Тебе только твои тусы, – по-стариковски ворчал Гена. – Я вот на свои деньги и дом, и квартиру, и машину, и всё что хочешь приобрёл. И жене дачу купил…

– А это не та жена, которая мужика себе нашла, пока ты тут чалился? – продолжал улыбаться Толик.

Боцман хихикнул себе под нос.

– Может, и нашла! – медведем рявкнул Гена в ответ. Затем спокойнее: – Но мы с ней и до сих пор в хороших отношениях. И поддерживаем связь.

– Она, пока ты бабки на её дачу своим горбом собирал, другую связь, Гендос, поддерживала, – не удержался боцман и залился пьяным смехом.

– Красава, Альбертыч! – задыхаясь от хохота, поддержал его Толик. – Геннадий, лучше бы ты себе приставку с плазмой купил! И пару девочек! Как на берег вернёмся, я тебе покажу, где можно прикупить и первое, и второе, и третье! У меня там везде скидки как постоянному клиенту!

Вернулся Колян со шваброй, тряпкой и ведром.

– У меня Анютка ещё в отпуск всё хочет слетать, – продолжал боцман. – Наверное, в Таиланд на пару месяцев сгоняем… или в «Суньку».

– А ты, Антоха, себе книг накупишь на всю зарплатку? – спросил Толик.

– Да я думал себе электронку купить… – начал было Антон, но Гена перебил его:

– Да чё тут зарплату обсуждать? Копейки платят! Я когда на «Венере» работал, и то в разы больше выходило!

– На «Венере»? – вмешался один и мотористов. – Это там, где выхлоп неисправен, и всё не на улицу, а прям в машину выходит?

– В машину? – удивился Толик. – А как там работать вообще?

– Так и работали! В респираторах, и раз в час выбегаешь на палубу подышать!

– Пусть и выхлоп в машину, но тут ты за свой несчастный сорокет горбатишься, а там стабильно полтинник выходил, – парировал Гена. – А вообще, вам, пока молодые, нужно «под флаг» валить. Там деньги.

– Да ну к чёрту этот «флаг»! – ответил Толик. – Пока английский выучишь – все деньги выйдут.

В столовой снова повисла тишина. Экипаж думал каждый о своём и жевал мясо с картошкой, которая утопала в жире и масле. В нависшей тишине было слышно лишь чавканье мокрой тряпки на полу, которой Колян вытирал разлитый на себя борщ.

– Пистолет! – позвал его Толик, но Колян не откликался. – Пистолет!

– Чё?

– Ты на что свои кровные потратишь?

– На мне два кредита и ипотека, Толян! Как ты думаешь, на что я потрачу?

– Естественно! Ты же идиот! – И снова гогот Толяна. – Твоя жинка себе ещё кредитов наберёт, пока ты тут бухаешь! Эй, боцман! Боцман!

– Чё?

– Знаешь, почему Пистолет не выживет на Марсе?

– Почему?

– Потому что на Марсе негде взять кредиты! – Тут боцман с Толяном загоготали синхронно. А Колян продолжал убирать остатки борща и бубнил какие-то маты себе под нос.

– Да чё там на Марсе он не выживет! – пытался перекричать гогот Гена. – Да чё там… Да чё там на Марсе не выживет! Ты посмотри на него! Он же даже на «Плутоне» выжить не может! – Гена был очень доволен своей шуткой, но остальные над ней особо не смеялись.

Как только экипажу удалось прикончить обед, по громкой связи капитан сообщил, что руководством компании было принято окончательное решение продолжать рейс. Судно снялось с якоря и отправилось дальше бороздить Охотское море. Холодный ветер со снегом бил по корпусу судна, а враждебное, изрытое льдинами море атаковало его с обоих бортов, заливая покрытую снегом палубу, превращая её в каток. Сквозь снег с мостика ничего не было видно. К несчастью для Коляна, именно его капитан решил вызвать на мостик и выставить вперёдсмотрящим. Колян не продержался на мостике и десяти минут. Сергеич распознал пьяного матроса по запаху и поведению, после чего с позором выгнал его с мостика.

Жизнь кипела на «Плутоне». И лишь в пугающей тишине холодного трюма находил свой покой несчастный старший помощник, запертый в наскоро сколоченный для него гроб, привязанный к переборкам и наглухо завёрнутый в бэги, куда обычно заворачивают сыпучие грузы.

* * *

Далеко «Плутону» уйти не удалось. Уже спустя пару часов судно остановилось. В машинном отделении подняла гул оглушающая сирена, оповещавшая о том, что главный двигатель опять заглох. Раздавались маты мотористов и механиков. Старший механик, забыв, что ему вот-вот начнётся седьмой десяток лет, со скоростью олимпийского бегуна слетел с верхней палубы прямиком в машинное отделение. Стармех начал отдавать какие-то приказы, в которых особо никто и не нуждался, так как подобное происходило по семь-восемь раз за рейс.

Матросы счищали с палубы снег. Их красные лица светились, будто летний закат, из-под чёрных и грязных, покрытых бесчисленными катышками шапок. Нетёсов набирал полную лопату ослепительнобелого снега, который уже начинал таять под холодным северным солнцем, и выбрасывал его за борт. Снег слипшимися комками плюхался в необычно спокойное для этого района море. Антон на секунду засмотрелся в беспросветную синеву, в которой растворялся его снег. Затем посмотрел вокруг: на несколько миль вокруг, кроме «Плутона», не было ни единой живой души. Таинственное, бесконечное море уходило куда-то вдаль. Туда, где далеко-далеко оно надеялось встретить своего столь же прекрасного, столь же пугающего и столь же бесконечного брата – небо. Чёрно-синяя бесконечность рвалась к своему ослепляюще-яркому голубому отражению, но натыкалась лишь на хладнокровную и равнодушную серую пелену морского тумана. Этот немой гигант окружил одинокий кораблик вокруг на несколько миль. Раскинул свои владения, будто гигантский, невообразимо страшный паук сплёл свой шедевр – своё бесконечное полотно серой паутины. Как будто что-то пугающее скрывал в себе этот монохромный студень. Нетёсов подумал, что окружён смертью. На этой нелепой металлической штуковине, столь же холодной, как и планета, в честь которой она названа, кучка мелких людишек пряталась от подступающей вокруг смерти. А там внизу – только страх, только леденящий душу и тело холод, только смерть. Он закрыл глаза и был оглушён воцарившейся тишиной. Где мы? И как мы тут оказались? Куда вдруг пропало всё то жадное до каждого клочка земли человечество? Как будто они были последними представителями этих варварских племён, спрятавшись там, где их теперь никто не найдёт, – на далёком «Плутоне», ведь даже в самом смелом сне невозможно представить, что эта абсурдная штуковина поплывёт. Нетёсов глубоко вдохнул морозный воздух, пропуская через лёгкие весь мир вокруг себя, и выдохнул наружу горячий, такой же серый, как паутина тумана, пар. На секунду вся планета погрузилась в тишину. Мерзкая сирена машинного отделения не нарушала гармонию, судовая рация замолкла, скрежет металлических лопат о палубу испарился, будто пар изо рта Нетёсова, и даже неугомонные чайки не смели нарушать этот мир победившей тишины…

– Антоха, перекур, мужик! – закричал Колян. – Сига есть, Антоха? Ты чё заснул? – раздался лошадиный гогот. – Гена, Антоху мы, походу, потеряли!

Раздался грохот в «машине», главный двигатель наконец-то завёлся; где-то на мостике раздался хрип бортовой рации, на связь вышло какое-то судно; тяжёлая лопата упала на палубу, и раздался смех Гены над шуткой Коляна; и только крик чаек так и не предал потерпевшую поражение идиллию.

Матросы отправились в курилку. Оттуда было слышно, как мотористы и старший механик выходят из тонувшего в шуме двигателя машинного отделения.

– Набрали обалдуев по объявлению, с вами как бы не потонуть на этом корыте! – ругался стармех, но в его голосе не было злобы.

– Деда, не волнуйся! Работают профессионалы! – отвечал один из мотористов.

– Профессионал, куда там, – не унимался дед. – С вами каждый день особенный – точно последний.

Матросы заполнили курилку горьким дымом. Вошёл боцман:

– Сука, опять слив в гальюне не работает! Ещё и щеколды там, на дверях, сломались!

– Да эта посудина вообще по швам расходится, – ответил Гена. – Тут при качке всё судно вибрирует так, будто сейчас пополам развалится.

Боцман засунул палец в нос и начал с усердием там ковыряться. Затем он нашёл то, что там искал, вытащил находку и растёр её о грязную переборку курилки.

– Да и хрен с ним, с гальюном, – заключил он. – Починим, как перегруз кончится. Нам с вами друг от друга всё равно скрывать нечего.

Матросы бесшумно усмехнулись.

– А чё, – продолжал боцман, – помню, в Китае был. Там очередь гигантская была… И короче, китаец какой-то прям из очереди вышел и в метре от остальных все свои дела сделал. И никого не стеснялся. Я считаю, это правильно. Это же всё естественно! Зачем прятаться друг от друга?

На несколько секунд повисла тишина, которую прервал Колян:

– Так и до животных недолго опуститься. Мы же люди, а не собаки какие-то. Так можно и гадить, где едим. Естественно же. – Колян изо всех сил пытался делать вид, что всё хорошо, но на самом деле был в глубокой печали. После того как он был замечен пьяным на мостике, капитан кричал на него около часа, не щадя свою прокуренную глотку. После третьего подобного нарушения лишил Коляна премии – двадцать тысяч рублей – и обещал, что спишет его, как только они вернутся в порт.

– Я считаю, это по-свински! – заявил боцман на эту ситуацию. – Он же знает, что у нас у всех тут семьи и дети. Нельзя работяг премии лишать!

– Ну, паскуда! А о жене и ребёнке моём кто подумает? – гремел Колян. – Ещё и сказал, что не будет мне рекомендацию на другое судно писать! Мол, я и там только и буду, что бухать! Да с чего он вообще взял, что я на другом судне буду так же бухать?

– С того, что ты здесь постоянно бухаешь, – ответил на его риторический вопрос Антон.

Колян посмотрел на Нетёсова, как на предателя родины.

– Так это на этом ржавом корыте я так! А там-то нормальное судно будет!

– А какая разница, какое судно? Ты же остаёшься прежним. Мы тебя сколько раз предупреждали?

– Нечего их защищать, Антошка! Все эти начальники такие! – вставил Гена, делая особо презрительное ударение на слово «начальники». – Тоже мне, шишки важные. Всё на простых рабочих держится! На нас держится! А эти только о деньгах думают! Как бы деньжат побольше в карман положить! Вы сами гляньте, где мы сидим с вами щас! На пороховой бочке! Тут же сломано всё! От главного двигателя до щеколд на дверях в гальюн! Двигатель сломан, брашпиль сломан, рулевое устройство тугое, грузовые стрелы то и дело ломаются! Да тут даже шлюпка спасательная не опускается! Механизм сломан! Да нас в ремонт ставить сто лет как нужно! А у нас всё лишь бы быстрей наживу поймать! Лишь бы денег на людях сэкономить здесь и сейчас!

– Начнём тонуть и даже спасаться негде, – поддержал Колян. – Хоть ложись рядом с Захарычем и помирай. Да и то трупов отправят дальше рыбу грузить. Как оказалось, им даже трупы не помеха…

– Страна у нас такая, Коля, – продолжал всех перебивать Гена. – Все только о деньгах говорят и думают! Как и чиновники наши. При Союзе такого не было!

– Давайте ещё друг другу поплачемся в жилетки, мужички, – сказал боцман. – Я в каюте буду, через тридцать минут продолжаем работать.

С этими словами он покинул курилку, несколько секунд матросы сидели в полной тишине, пока не услышали, как захлопнулась дверь в каюту боцмана.

– Да что чиновники, что начальники все эти, – продолжил разговор Колян, – всё одно! Все, кто на руководящие должности пробивается, те ещё мудозвоны. Ты сам посмотри, наш кэп даже не смотрит на нас, когда разговаривает. Всё через боцмана передаёт. Мы для него и не люди вообще! Ниже меня на полголовы, а всё равно умудряется сверху вниз смотреть. Да и боцман наш, – это он сказал почти шёпотом, – ведь такой же. Глянь, какая шишка важная. Мы же с ним здесь полтора года назад ещё работали – тогда оба матросами были. А в этот раз прихожу, говорю: «О Серёга, здорова!», а он мне: «Ещё раз меня так назовёшь, я тебя в море через люмик выкину», говорит: «Для тебя я Сергей Альбертович». Тоже мне, посмотрите, достижение! К пятому десятку из матроса в боцманы выбился. Потом мне лично говорит: «Ты при командирах со мной так не разговаривай! Я бати твоего старше и твой непосредственный начальник!» При «генералах» с ним нельзя так, не поймут в его тусовке высших чинов. – Колян слабо улыбнулся, блеснули пьяные глаза. – Не понимает, что для них он точно такое же говно на подошве, только с большим стажем, чем мы!

– Начальники! Ты чего думал?! – улыбнулся Гена. – Только такие и пробиваются в начальники, чтоб у рабочих кусок хлеба отобрать. Я так и считаю, что среди обычного пролетарского народа гораздо больше хороших, честных и достойных людей. А те, кто командуют, так все там успели запачкаться. Я потому в начальники и не мечу. Правильно говорю, Антошка?

– Да, да, верно, – безучастно подтвердил Нетёсов.

На какое-то время все замолчали, будто выдумывая новые темы, на которые можно друг другу пожаловаться.

– Вот и плаваем тут, как хрен пойми кто! – продолжил Гена. – Всё судно разваливается! Да весь торговый флот наш разваливается. Каждое судно точно катафалк. Зато в кадры приезжаю и вижу: наш самый главный в свой чёрный «лексус» задницу закидывает!

– Да потому в ремонт и не отправляет, что на этом сэкономить нормально можно. А судно ходит, люди работают. Я слышал, он себе и хату уже отстроил и «лексус» у него не один там в гараже. Красавчик, что сказать.

– Ага, блин, скоты! – Гена даже покраснел от злости. – Я, может, тоже хотел бы на «лексусе» разъезжать!

– И ведь так по всей стране. Живём, как бомжи какие-то! А чиновники на наши налоги себе дачи строят. Базара нет, я бы тоже себе и коттедж отстроил, и квартир бы купил! Но почему им всё достаётся? И себе в карман тянут везде! В больницах, в детсадах, школах. Народ у нас вороватый, вон в других странах о людях заботятся. Велосипеды в Японии бесплатные прям на улицах стоят! Бери – катайся! Или в Австралии зонтики на улицах бесплатные, чтоб, если дождь начался, люди не промокли! У нас же всё бы уже себе домой стащили!

– Да, воруют на каждом углу! С другой стороны, а как иначе? Конечно, и нам в итоге приходится воровать, чтоб жить как-то! Я вон в пятом году в Японию гонял тоже на «рефке», мы постоянно целые брикеты с рыбой домой уносили! Тогда на эту линию все и попасть хотели, потому что всегда что-то стащить можно. А чё поделаешь? Жизнь такая!

– Хочешь жить – умей вертеться, – подтвердил Колян слова Гены. – Я сам вон год назад в Корее был, мы на следующий день уже отшвартовываться должны были. Я в магазин иду и вижу, кореец пьяный просто в дрова посреди дороги валяется. Я сначала думал его в сторону хоть оттащить, чтоб вдруг машина его не переехала. Взял я этого корейца, а у него кошелёк на дорогу выпал. Ну, я кошелёк-то забрал и чухнул на судно, пока бухарик этот в себя не пришёл. Да и кто за меня хватится, мы уже на следующее утро отошли.

– Вот до чего нас довели, скоты, блин! – краснел Гена. Затем поднял глаза на Коляна. – И чё, много собрал?

– Да чё там… – расстроенно проговорил Колян. – Налички вообще не было, только банковские карты и права. Пришлось в море выкинуть.

– Так, стоп, – не выдержал Антон. – Я из вашего разговора так и не понял… по вашему мнению, воровство – это плохо или хорошо?

Колян с Геной переглянулись. Первым заговорил Колян: – Конечно, плохо, Антоха. Но ты пойми, что не мы такие – жизнь такая. Просто из-за них нам приходится выживать любыми способами!

– Ага, – подхватил Гена. – Это жизнь, Антошка, привыкай. Ты ещё молодой, многого в жизни не понимаешь. Как я уже говорил: хочешь жить – умей вертеться!

– Так чем вы отличаетесь от тех козлов, которые на вас наживаются? Тех, кто воруют ваши деньги и экономят на ваших жизнях?

– Ты поаккуратней со словами, малой! – строго осёк его Гена. – Эти мордовороты простой народ грабят. Работяг грабят! Таких, как мы с тобой! Вот и приходится нам выживать как можем.

– Так ваше воровство порождает воровство! Потому и живём, как собаки! Потому что только и делаем, что друг друга надуть и обворовать пытаемся.

– Антоха, пойми, что не мы такие, а жизнь такая! – парировал Колян.

– Хватит! – закричал Нетёсов. – На всё одно оправдание у нас! Это жизнь! Хочешь жить – умей вертеться! Не мы такие, а жизнь такая! Они такие! Да как же вы не видите, что жизнь «такая», потому что мы «такие»? Просто оправдание собственной наглости, собственной алчности! Что такое «жизнь» в вашем понимании? «Жизнь» – это и есть мы! Какое у нас понимание жизни будет – такая жизнь и сложится. Соглашусь, что, может быть, рыба гниёт с головы и начинать нужно именно с верхов. Но что, если власть такая – потому что другой мы не заслуживаем? И вот эти вороватые, наглые, безголовые чиновники вышли из такого же вороватого, наглого и безголового народа. Ведь это не какие-то ужасные пришельцы нас захватили! Там сидят такие же люди, как мы с вами. Точно так же не упускают возможности отхватить кусок. Загребли кучу денег и теперь не знают, что с этими деньгами делать! Строят себе по пять коттеджей и покупают по десять яхт просто потому, что есть деньги и надо их хоть куда-то деть. Но не понимают, что они нищие. Нищие, как голодранцы на улице. Отличие чиновника от бомжа только в том, что у одного есть деньги, а у другого нет! Но головы, мысли, поступки – точно такие же нищие. Вся страна нищих! Медицина разграблена, но кто её грабит, кроме чиновников? Все те же начальники на местах, главврачи, взяточники! Кто детсады разграбил? Чиновники или заведующие, которые погрязли в коррупции и взятках? Школы! Голодные учителя со своими ртами заточенными. Всё жалуются, что учителям копейки платят, а потом эти же самые учителя на выборах вбросы делают за чиновников, которые продолжают их обворовывать! И всё ради чего? Чтоб себе машину купить, ведь хотят на «лексусе» разъезжать! В Таиланд на две недели с семьёй сгонять! Себе натяжные потолки сделать «как у людей»! А потом пройтись по разбитому вдребезги асфальту, в свою шаткую, покосившуюся больницу или школу или сесть на прогнившую от старости посудину «Плутон». Ведь мы все нищие от мала до велика. У нас нет понятий «добро – зло», но есть понятия «свой – чужой».

Нетёсов замолчал, в горле пересохло. На его крик пришли несколько мотористов и боцман. Всё это время они слушали его, и каждый глядел на него, как на сумасшедшего. Нетёсов проглотил вязкую слюну, в горле встал ком. Антон достал ещё одну сигарету и молча закурил.

– Антошка опять своих книг перечитал, теперь тут Геннадию с Пистолетом лекции взялся читать, – усмехнулся боцман.

– Геннадий с пистолетом! – загоготал моторист.

– Ты, Антоша, может, в чём-то прав по поводу этих чиновников, – сказал Гена. – Вот только не надо обычных людей с этими ворами сравнивать. Они, бесы, простых работяг грабят. Ты ещё пацан, не понимаешь, как жизнь устроена. Вон Колян уже женат и с ребёнком. У него взрослая жизнь, считай, началась. Он кое-что понимает. Ты тоже поймёшь, когда вырастешь и поумнеешь.

– Как я поумнею, Гена? – спросил Нетёсов. – С возрастом пойму, что нужно лгать и воровать? Тогда спасибо, я лучше останусь глупым ребёнком!

– Да, Антоха, не горячись. Послушай Гену, – сказал Колян. – Жизнь она такая сложная, так что не надо всех под одно грести.

Антон выдохнул горький дым, сплюнул резиновую слюну себе под ноги и оглядел душную курилку. Перед ним стояла стена непонимания. С каждого присутствующего лица на него смотрела пара ухмыляющихся глаз. Он сделал ещё одну нервную затяжку, после этого молча встал и в спешке выбежал из курилки на палубу.

– Антоха что-то сегодня не в духе, – сдержанно проговорил Колян.

– Антохе надо за базаром своим следить! – прорычал Гена. – Это мы его ещё знаем и прощаем, а в другом кругу за такое и по роже отхватить можно! Куда там святой нашёлся! Будто всё он лучше нас, стариков, знает! Сопляк чёртов!

– Дурачок наш Антошка, вот и все хитрости, – прохрипел боцман, покрутив пальцем у виска. – Меньше пусть своей галиматьи читает и больше на палубе работает.

Нетёсов бежал по скользкой палубе, минуя холодные металлические кнехты, трюмы и грузовые стрелы. Поднявшись по трапу на бак судна, он спрятался за брашпиль, чтоб его не было видно с мостика. Какое-то время он сидел неподвижно, наслаждаясь холодным воздухом на разгорячённом лице. Потом снова закурил, встал и подошёл к самому носу судна и через центральный клюз наблюдал, как металлический корпус судна разрезает тёмную воду ледяного Охотского моря. Тут, наслаждаясь одиночеством, Нетёсов просидел около часа. Палубная команда давно отправилась дальше счищать снег с палубы судна, но Нетёсова никто даже не старался позвать помогать. Никто из матросов не хотел его сейчас видеть.

* * *

Шум главного двигателя, словно урчание кошки, успокаивал нервы. Тихо и размеренно одинокое судно брело по спокойному морю. Лишь редкие мелкие волны ударялись о борт «Плутона», заставляя воду пениться и шипеть, будто кобра, услышавшая звуки флейты. На поверхности тёмной воды, точно огромный уличный фонарь, сияла полная луна. Каждую мелкую и колючую звёздочку можно было разглядеть у себя под ногами. Так что терялось ощущение тяги земли: и вот уже «Плутон» не слоняется по ледяному Охотскому морю, а взмыл в небеса и дальше, в космос, на пути разрезая напополам уставшие за день, спящие облака. Нетёсов поднёс ко рту тлевший на конце сигареты уголёк. Тот был точно солнце, неожиданно ставшее таким несоизмеримо маленьким, ведь теперь здесь правила ночь. Антон поднял глаза вверх и увидел над собой море. Такое же огромное, таинственное и пугающее. И облака, точно гигантские льдины, безучастно проплывающие мимо. Нужно только дождаться утра, и на них, если хорошо приглядеться, обязательно можно разглядеть морских котиков. Море над головой раскинулось куполом, уходившим куда-то далеко-далеко, на многие мили во все возможные стороны розы ветров. И где-то там, куда не мог пробраться взгляд маленького человека, море над головой наконец-то встречало небо под ногами.

Нетёсов докурил вторую сигарету подряд. Маленький уголёк вылетел из его пальцев и, пролетев несколько метров над морем, навсегда потух где-то в тёмной пучине. Свет, сопровождаемый пьяными криками, пробивался из иллюминаторов в надстройке. Почти весь рядовой состав собрался в каюте одного из мотористов. Они ели сушёную рыбу, украденную из трюма, и пили дешёвую водку.

– Пистолет, сука, опять нажрался как свинья! – звенел возглас электромеханика.

С трудом пережёвывая слова, что-то кому-то доказывал боцман. Доносился рычащий крик Гены.

Антон совсем замёрз на холодном северном воздухе, лицо покрылось коркой, пальцы сводило. Он добрёл до надстройки и тут же погрузился в обжигающе-горячий воздух. Нетёсов старался незаметно, словно мышь, проскочить мимо шумной каюты, однако ему так и не удалось не поймать на себя пьяных взглядов членов экипажа.

– Антошка, ты чего там мёрз? – закричал пьяный боцман. – Вон у тебя вся рожа красная как помидор! Заходи к нам, выпьем.

– Спасибо, Альбертыч, я спать хотел лечь, – пытался отмахнуться Нетёсов.

– Какой спать, матрос?! – закричал тот ещё громче. – У нас перегруз через пару часов начнётся. Спать он собрался!..

– Заходи, Антошка! – зарычал Гена. – Мы тут Захарыча поминаем!

– Кого? – недоумевающе промямлил боцман. – А, ну да! Захарыча поминаем. Зайди, выпьем.

Антон ещё попытался отвертеться, но под возгласы: «Ты чё, Захарыча не уважаешь?!» всё же согласился выпить рюмку.

Перегруз начался спустя четыре часа. «Плутон» встал на якорь недалеко от покрытой снегом земли Камчатского полуострова. Вдалеке маячили редкие огоньки какой-то рыбообрабатывающей базы. Судно залил свет прожекторов с мостика и судовых устройств. Из надстройки стали появляться члены экипажа с кружками горячего кофе в руках. Боцман занял место в кабине грузового устройства, стёкла которой в ту же секунду запотели из-за перегара. Матросы стали цеплять гаки за крышку трюма. Гена с Коляном были мертвецки пьяны. Руки не слушались, ноги подкашивались, вместо слов изо рта вылетали снежные хлопья бессвязных звуков, больше походивших на коровье мычание.

– Гена, твою мать, ты со своим Пистолетом хоть что-нибудь правильно сделать можешь?! – гремел боцман, вытирая запотевшие стёкла кабины. – Опять нажрались как скотины! – кричал он, видимо, забыв, что ещё пятнадцать минут назад они отдыхали в одной компании.

Гена буркнул что-то в ответ, но, наверное, он и сам бы не разобрал, что именно собирался сказать.

– С кем же меня отправили работать… – с печалью в голосе процедил боцман, сплюнул резиновые слюни себе под ноги. – Вот пьяниц, как вы, терпеть ненавижу!

К борту судна пришвартовали плашкоут, донельзя забитый замороженной рыбой. Палубной команде наконец-то удалось сдвинуть крышку трюма, и бледный лунный свет, тонувший в судовых прожекторах, озарил маленький деревянный ящик, прячущийся под бэгами, частично покрытыми инеем. Экипаж столпился возле трюма, будто в театре, следя за недвижимым гробиком. Они смотрели, как будто не моргая и стараясь не дышать, точно дикие звери на своего павшего сородича. Раздался судовой звонок, отдающий команду экипажу спуститься в трюм и начать погрузку судна.

Спустя пару часов работы трюм частично заполнился брикетами с замороженной рыбой. Моряки вдыхали морозный воздух рефрижераторного устройства. «Майна! Вира!» – гремел крик рефмашиниста, подменявшего старпома на посту тальмана. Со временем моряки и вовсе потеряли интерес к замороженному телу Захарыча и больше не бросали в его сторону осторожные, пугливые взгляды.

Покрытые инеем ресницы прикрывали уставшие, скучавшие по сну глаза моряков. Красные лица устремились к небу, где океан звёзд закрыла собой грузовая стрела, опускавшая в трюм очередную партию рыбы. Волна ударила в борт, судно качнуло, пьяный боцман от неожиданности налетел на рычаг, грузовая стрела устремилась вниз. Паника охватила моряков, на которых сверху полетели брикеты с замороженной рыбой.

– Бойся! – завопил прокуренный голос боцмана.

Члены экипажа разбежались в стороны, и только несчастный Колян не мог понять, куда ему бежать, а потому просто упал на палубу и закрыл голову руками, будто это могло спасти его в случае, если двадцатикилограммовый брикет упадёт на него сверху.

– Прячься, придурок!

– Пистолет, помрёшь же, дурак!

Крики моряков эхом разлетались по трюму. Колян нашёл в себе силы подняться и бежать на голоса коллег, но поскользнулся на инее и на всей скорости влетел в одинокий гроб старшего помощника Захарыча. Колян рухнул на него всем телом, послышался хруст сломанной доски.

– Пистолет, живой? Пьяница несчастная! – ругался из своей будки боцман. – Аккуратней надо быть!

Колян распластался на ящике с Захарычем и стонал от боли.

– Побойся Бога, Колян! Захарыча разбудишь, – тихо сказал электромеханик.

Команда разобрала остававшиеся брикеты с рыбой. Плашкоут отшвартовали, следующая партия должна была подойти через двадцать минут. Моряки разошлись по углам полузаполненного трюма. Нетёсов смотрел на равнодушную луну в просвете. Из окна грузовой кабины в ночной воздух выбивался сигаретный дым из лёгких боцмана. Раздавался хрипящий кашель. Кто-то из членов экипажа курил прямо в трюме, где и так было тяжело дышать из-за хладагента.

– Пистолет, походу, Захарычу гроб сломал, – сказал электромеханик Толик. – Слышали, доска хрустнула?

Гена с мотористами стянул бэги с ящика. Две досочки действительно сломались при падении Коляна. Простыня в районе лица старпома свисала, оголяя серую безжизненную гримасу. Нетёсов посмотрел на ящик, где покоился Захарыч, и только сейчас, в лучах лунного света, заметил, что большие голубые глаза старшего помощника по-прежнему открыты.

– Захарыч смотрит. – В воцарившейся тишине могло показаться, что Антон сошёл с ума.

– Чего? – прохрипел Гена.

– У Захарыча глаза по-прежнему открыты, – тихо проговорил Нетёсов.

Экипаж переводил взгляд то на гроб Захарыча, то на Антона.

– Даже сейчас продолжает следить, чтоб мы работали. – Улыбка выступила на лице Коляна, но, заметив, что больше никто не смеётся, он тут же поспешил спрятать её подальше.

– Как будто его гробницу тут расхищать пришли! Да, Антоха? – сказал Толик.

– А может, это и есть гробница? – ответил тот. – А мы тут соседствуем с Захарычем.

– Только не начинай опять, мужик, – уставшим голосом промямлил Колян. – Это у Антохи из-за четырёх месяцев в море крышак немного поехал. Тебе бы в отпуск, может?

Нетёсов замолчал.

– Так почему мы-то соседствуем? – спросил Гена. – Мы вроде как пока ещё живы. А вот у Захарыча дела похуже.

И снова тишина. В прямоугольном просвете трюма ветер гонял по небу спящие облака. Звёзды, будто нарисованные на небе вокруг белой луны, блистали над «Плутоном», точно огоньки на кончиках сигарет в руках моряков. А люди здесь, внизу, всматривались в просвет, будто хотели разглядеть в ночном небе кого-то, кто точно так же пристально рассматривает их где-то там.

– Антоха дело говорит, – высказался Толик. – Тут своё отмотаешь, потом домой возвращаешься, как будто с того света. А все вокруг тебя так и живут своими жизнями, просто ты из неё выпал.

– Как Захарыч из нашей выпал, – буркнул Колян.

– А чё, сильно что-то поменялось за сегодняшний день? – продолжал Толик. – Вчера вечером был старпом, сегодня его нет. Работаем дальше, по расписанию. Даже в компании ничего не поменяли, рейс продолжается.

– А может, мы и не живём вовсе? – сказал Нетёсов. – Вот поэтому для нас жизнь от смерти особо и не отличается. Упал бы на Коляна брикет с рыбой – завтра загружались бы без Коляна.

Колян молча осматривал трюм стеклянными глазами. Нетёсов продолжал:

– Появились на свет и не знаем, что теперь с этим делать. Смотрим, что все вокруг в таком же недоумении. Потом люди начинают просто зарабатывать деньги, чтобы продлить эту бессмысленную карусель жизни ещё на один денёк, вот и мы берёмся за это дело. Так проживаем день за днём, потом что-то случается, мы умираем и выходим из игры. Нас всем жалко до поры до времени, но завтра всё забывается, и снова надо продолжать свою карусель.

В оледеневшем трюме «Плутона» повисла такая же печальная и холодная тишина. Моряки не смеялись над словами Нетёсова, как это бывало ранее. Почему-то сейчас любые шутки застревали в горле першащим комом. Кто-то смотрел себе под ноги, думая о чём-то своём, кто-то, наоборот, поднял глаза к небу, хладнокровно смотрящему вниз, через просвет трюма, на таких мелких и глупых людишек, застрявших посреди моря на этом нелепом железном острове. Нетёсов смотрел в голубые, будто лёд на переборках трюма, глаза старпома. Они будто смеялись над живыми своим равнодушием. Будто кричали оставшимся морякам: «Ждите, глупцы! Ждите и бойтесь меня! Прячьтесь от меня за своими важными делами. Придумайте их ещё больше, получайте за них ещё больше бумаги, которой придаёте так много ценности. Вы лишь смешите меня своими играми, где победитель пересекает финишную черту одновременно с проигравшими. Но что важней всего? Главное – усложнить путь до финала как можно большему количеству участников. Лгите, мухлюйте, подставляйте подножки остальным, но не забывайте спотыкаться сами, иначе какой смысл в этой гонке? Ведь вам и за отведённый век жизни так и не придумать, чем себя занять, чтоб раньше времени не умереть от скуки. И вы знаете, что каждый день врёте самим себе о собственной важности. А ваша жизнь, а ваши ценности, а ваши срочные дела не более чем попытка оправдать хоть как-то своё рождение. Не более, чем бегство от меня, ибо Я – сама Смерть. Ждите, глупцы! Ждите и бойтесь меня!»

– Антошка, – нарушил тишину уже порядком протрезвевший в морозном трюме Гена, – ты книгу свою дочитал?

– Почти дочитал, а что?

– Так интересно же, кто «герой нашего времени»?

– Именно нашего? – улыбнулся Нетёсов.

– Ну конечно!

Антон оглядел красные от синего мороза лица моряков и сказал:

– Наверное, в чём-то правы были те чиновники и предприниматели с фестиваля, о котором говорил Колян. Ведь они действительно «герои».

Колян поднял глаза на Нетёсова.

– Они герои нашего времени, – продолжал Антон, – те, кто думают о том, как и где сэкономить на людях. «Герои» – предприниматели, чей жизненный путь – это беговая дорожка с привязанной на ниточке купюрой перед лицом. Важно открыть больше бизнесов в тех сферах, которые совсем не интересны. Ведь интересны только деньги. Боже, как же скучно. А скучному времени – скучные герои. И тут появляются «герои» – чиновники, этим повезло меньше всего в жизни. Ведь на них лежит проклятие делать деньги из ничего. Проклятие бомжей, нашедших сундук с золотом. Первая мысль – накупить как можно больше дорогих штуковин, чтоб за бриллиантовой маской никто не разглядел на их лицах подвальной грязи. Жаль, что от нищеты в головах не поможет даже самый дорогой шампунь стоимостью всех денег планеты. «Герой» владелец нашей судоходной компании, который рискует нашими жизнями на почти затонувшем судне. Он «герой», отправляющий в плаванье мертвеца, чтоб не срывать планы заработка. Но не стоит расстраиваться, ведь мы тоже «герои»! «Герои», готовые рискнуть быть съеденными ледяными водами «Плутона» ради лишней копейки в кармане. Герой нашего времени – собирательный образ общества. А вечно голодные земляне бесконечно ненавидят и бесконечно обожают тех, кто умудряется наживаться на их собственном горе. Потому что в душе мы все те самые нищие чиновники, предприниматели и владельцы судоходных компаний, просто им повезло больше, чем нам. Мы все – герои-нигилисты, отметающие все устои, которые не приносят лишнего рубля в карманы.

Спустя несколько минут к «Плутону» пришвартовали очередной плашкоут, гружённый замороженной рыбой. Погрузка продолжилась в обычном режиме. Моряки больше не перекидывались словами и шутками друг с другом. Только усталость и безнадёжность рисовались на их измученных лицах. Кладя брикет за брикетом, они наконец добрались до единственного не забитого угла в трюме, где оставалось замороженное тело Захарыча. Но спустя совсем немного времени и его несчастный ящик был похоронен под грудой замороженной рыбы.

Через час плашкоут отшвартовали, судно снималось с якоря. Они прощались с заснеженной Камчаткой и отправлялись на юг, к острову Сахалин. Усталые моряки разбредались по своим каютам, падая без сил на тёплые шконяры. «Плутон» отправлялся дальше в путь, оставляя за собой лишь морскую пену, точно следы зверя, на тёмной воде Охотского моря.

Птицы падают с небес на землю

Спать было совершенно невозможно. Я чувствовал, как по комнате гуляет холодный ветер, точно я спал на улице. Глаза смотрели в тёмный потолок, потихоньку привыкая к отсутствию света. Бессонница взяла своё, и я поднялся с постели (если так можно назвать старый матрас, лежащий на холодном полу). Кошка Сесси тихо урчала на уголке матраса. Она открыла свой единственный уцелевший зелёный глаз и уставилась им на меня. Сесси была маленького размера, тем не менее каким-то образом умудрялась занимать большую часть постели, по крайней мере, именно так казалось ночью. Вся Сесси от хвоста до ушей была покрыта смолисто-чёрной шерстью, будто она изо всех сил старалась полностью раствориться и стать частью этой бессонной ночи. Свой мокрый розовый нос она прикрыла когтистой лапой и продолжала упорно играть со мной в «гляделки». Так мы просидели минуты две-три, затем она наконец-то сдалась, закрыла свой глаз и как будто снова погрузилась в глубокий сон.

Я побрёл к противоположному концу комнаты, там лежали мои вещи. Пол был настолько холодным, что мне казалось, это и не пол вовсе, а заледеневшее озеро или что-то в этом роде. Каждый раз, когда я наступал ребром стопы на холодный пол, раздавался оглушающей силы скрип старинных досок. В этой давящей тишине скрип в секунду разнёсся по квартире, как торнадо, разрушающее всё на своём пути. Клянусь, в тот момент не мог поверить, что до сих пор умудрился не разбудить соседей, живущих на пару этажей выше. Путь в три шага показался мне путешествием на край земли. И вот свершилось, в моих руках была домашняя одежда. Теперь марш-бросок до окна. Повернул голову в сторону матраса – опять за мной следит этот зелёный глаз, словно взгляд надзирателя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.