Юлия Жердева
Обыкновенная история моей жизни

Добрый день, уважаемый читатель!

Представленная Вашему вниманию книга уникальна тем, что не является вымыслом, а достоверно описывает жизнь моей родной бабушки. Меня зовут Юлия, я выросла на её рассказах, и однажды настало время объединить их и превратить в единое произведение, чтобы ничто не было забыто.

Книга написана от первого лица, чтобы можно было прожить заново жизнь, самую обыкновенную, как многие прожили свою, но в то же время самую индивидуальную и неповторимую. Я написала первый сокращённый вариант книги, подарив её на день рождения главной героине в 2013 году.

– Всё правильно? – спросила я тогда.

– Да, всё, – ответила бабушка, – но некоторые события переставлены местами.

Она в ответ вдохновенно написала свою собственную историю, которую я оставляю без редакции, а свою книгу я потом ещё неоднократно редактировала, добавляя всё новые и новые эпизоды, о которых она рассказывала. Все описанные события были совсем недавно, но кажется, что прошла целая вечность, – настолько стремительно развивается история. Как меня согревали бабушкины рассказы, так и я хочу, чтобы они согрели каждого, кто держит в руках эту книгу, сотканную из интересных и захватывающих историй, как лоскутное одеяло.

Читая книгу, вспоминайте своих родных и близких, освежайте в памяти их рассказы и не забывайте достойно хранить память о старшем поколении, передавая её, как эстафету, детям и внукам. Тем же, кто не помнит своих бабушек, я предлагаю замечательную возможность услышать их рассказы, понять и осознать жизнь другого поколения, научиться ценить жизнь и восхититься Божественным промыслом, неотступно сопровождающим каждого человека. Итак:

Давным-давно, как чудо, зарождалась
Из света солнца, пламени огня,
В одной семье на счастье появлялась
Горячая весёлая душа.
Душа росла и трепетно сияла,
Любила и любила горячо,
И никогда она не унывала,
Летая над проблемами легко.
И жизнь её нисколько не сломила,
Хотя ломала очень хорошо,
А, как алмаз, в бриллиант преобразила,
Чтобы от света было всем светло.
А над бриллиантом время неподвластно —
Его цена растёт из года в год.
Без всяких споров, это просто классно —
Когда такой бриллиант устроит дом!
Любовь чтоб никогда не прекращалась,
Чтоб жизнь была всё так же хороша
И светом ярким снова наполнялась —
Для этого ниспослана душа.
Горит и не погаснет пламя,
Во мраке жизни светит горячо,
И улыбался Ангел, зная,
Что от души той будет всем тепло.

Обыкновенная история моей жизни

Эта книга не несёт в себе ни огонь, ни свет, но содержит частичку тепла, способного согреть душу.

Эта история – не вымысел, а самая обычная история моей жизни. Я хочу рассказать о ней в честь Божественного Промысла, который всю жизнь хранил меня, даже когда я была некрещёной, а также в память обо всех добрых людях, которые встретились на моём жизненном пути.

Начинается она ещё до дня моего рождения, когда в самом начале двадцатого века в одном из сёл Белгородской области под названием Триречное, основанном на пересечении трёх небольших речушек, умирала от неизвестной болезни молодая женщина по имени Анна, оставляя на попечение мужа двух малолетних детей – старшего Алексея и младшую Наталью. Перед смертью она позвала дочь, попрощалась с ней, надев на девочку свою единственную дорогую ценную вещь – серёжки. Видимо, украшение было достаточно дорогим, поскольку незнакомый мужчина в тот же день снял их с ребёнка, когда Наталья гуляла на улице.

Похоронив жену, вдовец Данила в скором времени женился на кареглазой красавице Марине. О, это была ещё та девушка – огонь, а не девушка! В своё время на ней страстно желал жениться богатый юноша, но ему не разрешили связывать судьбу с крестьянкой. Он так расстроился, что хотел даже свести счёты с жизнью, но и это ему не удалось.

Марина же родила Даниле ещё двух детей – добряка Трофима и красавицу Серафиму. Всё было бы хорошо, если б не начавшаяся Гражданская война. Сложно сказать, кто на какой был стороне: возможно, Данила поддержал белогвардейцев, но его жизнь оборвалась в самом расцвете сил, а выживший брат Никита рассказал, что он утонул на переправе, когда, раненый, переплывал реку. Прямо как Чапаев, но красавице Марине было от этого не легче. Жизнь в деревне и так трудна, а тут она одна должна справляться с четырьмя маленькими непоседами. Легко ли женщину в таком состоянии вывести из себя? Элементарно. Поэтому расшалившимся детям иногда крепко попадало. Оставшиеся родственники, узнав об этом, пришли забирать детей, но красавица-вдова не растерялась, а вырвала кол из ограды и с этим древним оружием гнала незваных гостей по всей деревне.

– Нашлись благодетели! – возмущалась Марина. – Когда я одна детей поднимала, никто не помог, а тут обидели ребёнка – так сразу налетели, как саранча!

Но жить становилось труднее, и пришлось Алексея устраивать на работу, а одиннадцатилетнюю Наталью Марина отдала в семью священника, где девочка работала за хлеб и одежду. Однажды, когда она колола дрова, топор соскочил и страшно распорол ногу. Наталью выгнали, и девочка отправилась умирать на могилу своей матери. Там её увидел кладбищенский сторож, пожалел и выходил. Наташа прожила у него зиму, а когда поправилась, вернулась в семью священника. Когда ей было лет семнадцать, священник вместе с семьёй переехал в один из красивейших и необыкновенных городов – Новороссийск. Там Наталья познакомилась с комсомолками, которые её «просветили», кто такие священники, заявив, что служить у них совсем не модно. Так моя будущая мать оказалась санитаркой при госпитале и на танцах познакомилась с парнем по имени Иосиф. Он был военным и охранял склад на окраине Новороссийска, тоже рано остался без отца, и его мать также в десятилетнем возрасте отдала мальчика работать пастухом. Вместе с остальными пастухами он уходил весной на луга, возвращаясь в деревню только под осень. Там они выбирали место для охоты и пастбища, строили укрытия на деревьях, где и ночевали. У Иосифа были сёстры Вера и Оля, а третья сестра исчезла, даже не попав в нашу семейную летопись. Просто она решила выйти замуж за турка и сообщила об этом матери. Та её погнала по всей деревне со словами, которые мне совсем не хочется передавать. В общем, больше её никто в родной деревне никогда не видел, а Наталья с Иосифом сыграли скромную свадьбу, молодая жена вскоре забеременела, и наконец-то, с этого момента я начинаю рассказывать свою собственную историю.

Итак, самым прекрасным днём своей жизни я считаю 2 августа 1930 года. Погода была просто великолепная, хотя, конечно, я совсем не помню, какой именно она была. Просто иначе и быть не могло – ведь этот день был днём моего рождения. Я оказалась первенцем и получила в подарок имя Ада. Вместе с отчеством и фамилией получилось «Ада Иосифовна Кравчук». Это сочетание доставляло мне немало проблем по жизни, хотя по национальности я была русской.

Это я собственной персоной

– Ну где ты такое имя выбрала? – нередко потом я спрашивала у мамы.

И мама всегда поясняла, что это было самое модное имя в 30-х годах. Но мода быстро прошла, а имя осталась навсегда. Что поделаешь – хорошо, что Даздрапермой не назвали. И на том спасибо.

На белый свет мне было суждено появиться в Новороссийске – очаровательном городе с нелёгкой судьбой, расположенном на берегу Чёрного моря. Правда, я родилась не в центре города, а в рабочем районе на Рабочей улице в маленькой комнате в одном из частных домиков, неподалёку от цементного завода и элеватора. Именно за неё мои родители платили арендную плату, а у наших соседей Софьи и Петра родился сын Андрей. Когда мы подросли, то попали в ясли, и дядя Петя часто забирал нас, а мы с Андреем играли по дороге. С той поры считалось, что мы жених и невеста, но мне в тот момент было всё равно.

У отца была небольшая лодка, он часто рыбачил и привозил рыбу – в общем, мы не бедствовали.

Я и мои родители Наталья Даниловна и Иосиф Силеверстович Кравчук (я, как всегда, в центре событий)

Я росла счастливым и любимым ребёнком. Одно из первых моих воспоминаний связано с чудом моего выздоровления. Я тогда лежала в больнице, рядом со мной неотлучно находилась моя красавица-мама. Она была печальна и тревожилась обо мне. Помню, мною овладела слабость, было трудно дышать, мама уговаривает меня поспать, я послушно закрываю глаза, но из-за тяжёлого дыхания заснуть довольно сложно. Я почти засыпаю, но слышу, как кто-то ещё входит в нашу палату и склоняется надо мной.

– Спит? – раздаётся голос врача и через несколько секунд продолжает полушёпотом: – Ребёнок обречён. Готовьтесь к худшему. Нарыв в горле становится всё больше, она скоро не сможет дышать, а прокол будет смертелен – слишком далеко расположен нарыв. Мужайтесь.

Я засыпала, так ничего и не поняв из его речи. И что за непонятное слово «мужайтесь»? Разве моя мама мужчина? День прошёл без изменений, мамочка по-прежнему была со мной и только изредка на короткое время выходила из палаты. Когда она в очередной раз вышла, я увидела на стене неестественно огромного паука и от ужаса закричала, насколько хватило моих сил, – нарыв прорвался, гной хлынул из горла. На мой крик прибежали врачи и мама.

– Воистину, произошло чудо! – развели они руками и вскоре выписали нас домой.

Когда мне было четыре с половиной года, папа служил в Киеве и пригласил нас с мамой к себе. Мы приехали на выходные, отец подарил мне деревянного крокодила: я его возила, а он шевелил лапами. Мы погуляли, зашли в ресторан, а потом папа проводил нас на вокзал, где меня с моим крокодилом тут же обступила детвора.

Другое моё яркое воспоминание тоже было связано с болезнью, но на этот раз заболела не я, а мои родители – малярией, – когда мы гостили в гостях у бабушки в станице Холмской Краснодарского края. Болезнь была редкой, но очень тяжёлой. Мама потеряла сознание и упала на улице, откуда её и увезли в больницу. Вскоре отца тоже забрали с этим же диагнозом, а мама просила бабушку за мной присмотреть, но та сразу ушла в гости.

Так я осталась одна жить в доме моей бабушки по папиной линии, а у неё имелся главный жизненный принцип, который она время от времени сообщала моим родителям:

– Нарожали детей – теперь сами и воспитывайте, я своих уже воспитала!

У бабушки были свои неотложные дела: она ходила по гостям, переходя из дома в дом, а я была предоставлена сама себе. У неё был свой домик с огородом, и это хозяйство поступило полностью в моё распоряжение. Я подружилась с соседскими ребятами – братом и сестрой, – и мой огород удвоился. Дома на участках были расположены близко, а рядом с забором, и с нашей стороны, и с их, стояли скамейки, поэтому мы спокойно переходили с участка на участок, на скамейку, потом через забор и на другую скамейку. Их мать, уходя на работу (а работала она с утра до позднего вечера), оставляла хлеб, молоко и картошку. Остальное мы добывали сами: рвали крупные сочные помидоры, лазили по деревьям за сливами, шелковицей и грецкими орехами. Думаете, что мы что-то мыли? Конечно нет. В лучшем случае потрём об одежду, если помидор окажется слишком грязным. А грецкие орехи были всем хороши, только от них становились чёрные руки, и не только они. Моё хорошенькое светлое платье быстро приобрело непонятную расцветку, но другой одежды не было, и я продолжала ходить в этой тряпке.

– Идём на шелковицу? – предлагали ребята.

Я не отказывалась, и мы лезли на дерево, с которого ели необыкновенно вкусную сочную ягоду и с наслаждением смотрели сверху вниз, болтая ногами.

Центр Холмской находился там, где располагалась база нефтяников, но мы тоже жили в своём центре, рядом шла дорога на Краснодар, маленький рынок, дом соседей, шелковица и наш дом в гору. Участки были настолько большими, что других соседей я не видела.

У бабушки был чердак, где между брёвнами расположился чистый земляной пол, и на нём на тряпочках аккуратно горками лежали высушенные фрукты – груши, яблоки и сливы, – а также горох и фасоль. Обследовав наш дом, я обнаружила шесть старинных, но тёмных самоваров и несколько лампад, потускневших и заброшенных. Я всё вытащила, натёрла кирпичами самовары, отмыла и отполировала тряпочками лампады и развесила их на верёвке. Теперь они горели и переливались на солнце красным, зелёным и синим цветами, а я, любуясь своим отражением, была вполне довольна результатом.

Полы в домах были из глины, и их не подметали, а замесив глину с водой, таким образом мыли. А когда пол высыхал, то становился как новенький. Мой сосед постоянно командовал младшей сестрой:

– А ну пол мой, живо!

И она, хоть и сама была совсем крохой, но не спорила со старшим братом, а наводила глину и, начиная от глубины комнаты, тряпкой гнала жидкую смесь к выходу. В наших краях так мыли все. В Сибири, где были деревянные полы, за чистотой следили совсем по-другому: там их скоблили ножами вручную.

В конце лета появилась мама, она была очень слаба и держалась за забор при ходьбе. В это же время с другой стороны улицы появилась бабушка, возвращающаяся из гостей.

– Да что же это такое? – увидев меня, чуть не упала в обморок мама. – Мама, почему вы за ней не смотрели?

– Сами нарожали детей – теперь сами и воспитывайте! Я не просила вас об этом, – поджала губы обиженная бабушка.

Меня отмыли, и после выздоровления отца мы вернулись домой.

Папу не учили играть на инструментах, но когда ему в руки попадал инструмент, будь то гитара или балалайка, он начинал бренчать, подбирая звуки, таким образом объединяя их в мелодию. Его дед и отец Силевестр в своё время превосходно играли на музыкальных инструментах, и эта способность передалась по наследству папе и от него – уже мне. В нашем роду была древняя старинная скрипка. Инструмент был воистину уникальным, и когда её увидел приезжий специалист, то умолял отца продать её за огромные деньги, но, хотя мы жили очень бедно, семейную реликвию папа не продал. В часы досуга он часто играл на ней.

Но отдыхать наша семья любила и на природе. В отпуск отец увозил нас в края, где он работал в детстве и которые так хорошо знал. Мы жили, как настоящие пастухи, на деревьях. Папа из тряпок сооружал что-то в виде палатки-домика, где мы и ночевали. В своё время он с остальными пастухами собирал скот и покидал весной свою станицу Холмскую, направляясь к горам.

Отец подстреливал птиц, а я раздвигала их крылья и любовалась красотой оперенья. Сине-зелёные перья переливались на солнце, но я до сих пор не знаю, как назывались те дивные птицы. Их запекали на костре, а в котле мы отваривали раков, которые буквально кишели в низовьях маленьких речушек, протекающих через лес. Их было столько, что мы за пять минут наполняли целый котёл. А ещё папа отправлялся на бахчу, разговаривал со сторожем, и тот за небольшую плату разрешал выбрать арбуз. Вот что-что, а выбирать эту огромную полосатую ягоду отец умел. Он приносил самый огромный арбуз, а когда вставлял в него свой охотничий нож, тот громко трескался, обнажая алую сочную мякоть. В эти моменты я была абсолютно счастлива, и тепло этих минут согревало мою жизнь.

Но я была и активным, компанейским ребёнком, и меня на каникулах отдали в Каменец-Подольский лагерь, расположенный в непосредственной близости от границы. Как-то раз к нам приехала врач, чтобы сделать прививки, нас тут же построили в шеренги, а вожатая была молоденькой, но шустрой и умной.

– Вы документы у этого врача проверяли? – поинтересовалась она у заведующей детским лагерем. – Может быть, это самозванка.

Посовещавшись, решили послать вожатую на пост, а тем временем прибывшего врача отправили в столовую и напоили чаем. Пограничники появились быстро, мы не слышали, что происходило внутри, но врачом оказался переодетый мужчина. Вот его-то и скрутили, увезя в неизвестном направлении.

Мы были счастливы, что отпала необходимость в прививке, а родители, приехав к нам в гости, были благодарны вожатой, сумевшей распознать готовящуюся диверсию.

Конечно, это я

Так как отец был военным, нам приходилось часто менять города, и в пятилетнем возрасте я оказалась на Донбассе в городе Краматорске. Нас и ещё одну семью поселили в маленьком домике с небольшой терраской с цементным полом, где раньше жил помещик.

Летом мы с мамой ходили на рынок, покупали вишню, потом я помогала вынимать косточки, и бордовые очищенные ягоды мы помещали в стеклянные ёмкости, засыпая сахаром. И молодая наливка бодро бродила на подоконнике, закрытая марлей, привлекая внимание мух и мошек. Нашу кухню, помимо летающей живности, украшали косички репчатого лука и гирлянды красного перца. Отец каждый день выбирал по штучке перца и съедал за ужином. А чай он любил пить с конфетой, понемногу откусывая от неё и запивая чаем, но съедал только половину. В следующий раз папа её находил и доедал.

Как-то папа купил лук, велел мне заплести его в косичку. Я деловито села на крыльцо и принялась плести. Ко мне подошёл соседский украинский мальчик и спросил, что я делаю.

– Лук в косичку плету.

– Це не лук, – серьёзно возразил он мне.

– Лук.

Он взял луковицу, откусил её, словно яблоко, и выплюнул.

– Це не лук, це – цибуля, – важно сделал он вывод («цибуля» – по-украински лук).

Так мы и общались. Я – на русском языке, он – на украинском, но всё равно как-то понимали друг друга.

Однажды мы с друзьями обнаружили беременную крольчиху. Позже оказалось, что она принадлежала сторожу парка, и её пришлось вернуть, но за неё был обещан крольчонок, а папа сказал, что нам нужно трёх малышей, поскольку несколько детей её нашли. И родившихся крольчат оставили нам. Мы помогали родителям выкармливать малышей из пипетки, так как хозяин забрал мать, не дав выкормить потомство. Все маленькие были беленькими, но с красными глазками.

Крольчата подросли и жили на земле под террасой, примыкающей к дому. Я только просыпалась, а под окном меня уже ждала компания из соседских ребят.

– Ну что, идём?

– Идём, – соглашалась я, и мы отправлялись в соседний парк за листьями и травой для наших подопечных.

Размножились кроли моментально, а через год пришлось переезжать в Житомир. Перед отъездом всех кроликов выловили и раздали желающим, а мы переехали в казарму, где нам выделили небольшую комнату в конце коридора.

Я была папина радость и гордость. Он научил меня крутиться солнышком и делать другие упражнения. Когда у солдат не получалось что-то сделать, отец звал меня, и, пока ребята отдыхали, я выпендривалась как могла. У нас часто были вечера самодеятельности, и я там тоже играла далеко не последнюю роль. Иногда по вечерам было кино. Тогда не было телевизоров, и все шли смотреть фильм, причём, как правило, каждый день смотрели один и тот же фильм. В столовой пекли выпечку, каждый брал по пирожку и изредка комментировал наизусть выученный фильм.

Я была всеобщей любимицей, и порой солдаты меня баловали, даря гостинцы, которые им присылали родные. Один солдат был из Сибири, а у них было принято делать повозки для собак. Стоит ли говорить, что вскоре такая повозка появилась и у меня? Папа брал на обучение щенков, в основном это были щенки породы немецкой овчарки, и начинал готовить их к службе на границе. Как правило, щенка называли Джульбарсом, и начиналась его подготовка.

– Лежать! – ровным спокойным голосом приказывал отец и аккуратно нажимал на спину щенка. Щенок рано или поздно понимал, что от него требуют, и начинал выполнять команды. Потом обученных собак отправляли служить на границу, и, если собака ловила нарушителя, папе присылали грамоту.

Так вот, самый умный Джульбарс и был запряжён в мои сани. Снег с ужасом скрипел, когда мы мчались, догоняя ветер. Однажды ветер чересчур разыгрался и опрокинул трамвай. Все люди обступили его, с интересом разглядывая лежащую на боку груду помятого прямоугольного железа. Мы с Джульбарсом тоже подъехали, я посмотрела на трамвай, потом он стал мне неинтересен, и я уехала домой, а окружающие люди с изумлением смотрели уже не на трамвай, а мне вслед.

К сожалению, наши поездки вскоре оказались под запретом – сразу после того, как Джульбарс выехал на лёд, а тот не выдержал такой нагрузки. В итоге я заболела. Всё равно Джульбарс оставался самой умной собакой, которую я когда-либо знала. Однажды к маме зашёл знакомый (дверь у нас не запиралась на ключ), а выйти не так и не смог. Джульбарс спокойно впустил человека в дом, а вот выйти уже не дал, издавая грозное рычание. Так и ждали они вдвоём возвращения мамы на кухне.

Когда наступили голодные годы для деревни, бабушка Марина попросила родителей взять кого-нибудь к себе на пропитание. Выбрали Симу, и очень скоро все офицеры начали на неё заглядываться, их жёны пошли жаловаться начальству, вскоре папу вызвали на партсобрание, а Серафиме пришлось вернуться в деревню, вместо неё взяли Трошу.

Летом мы ездили к бабушке Марине в село Триречное. Неофициально наше село называли деревней хохлов, нас – хохлами, а жителей соседней деревни – москалями. Две деревни постоянно спорили между собой, и если встречались две машины с помидорами из двух деревень, то водители чуть притормаживали и начиналась битва помидоров.

Несмотря на постоянные помидорные бои, невест было принято брать у москалей – считалось, что они красивее и богаче. А мой дядя Алёша полюбил девушку из нашей деревни, но бабушка Марина настояла, чтобы он женился на Устинье из деревни москалей. Дядя долго не соглашался, но бабушка выгнала его из дома, и ему приходилось ночевать на улице. В конце концов сыграли свадьбу, невеста была некрасивой, но с хорошим приданым. Основное – это сундук, наполненный вышитыми скатертями, наволочками и белёными кружевами. Я часто рассматривала эти уникальные вещи. Со временем у них появилось три сына.

Дядя Трофим женился на Наталье. Она была тоже из москалей – красавица, тихая и скромная.

Бабушка Марина строила всех, у мамы с ней были непростые отношения, но меня она очень любила. Причина была понятна: из девяти внуков я была единственной девочкой.

– Пей молоко, пей, – часто угощала меня она.

– Бабушка, а это коровье молоко?

– Да, коровье, парное.

– А у тебя козьего, случайно, нет? Я его никогда не пробовала.

– В чём проблема? Попробуешь.

Вечером бабушка подозвала меня и, велев взять стакан, следовать за ней. Мы подошли к калитке и принялись ждать. Вскоре мимо нас проследовали козы с луга, направляющиеся домой. Бабушка ловко схватила одну козу и потащила к нам на участок. Коза была упрямая и упиралась как могла, но моя бабушка была ещё упрямей. Затащив козу, она надоила стакан молока и отпустила её на свободу.

– Бабушка, но ведь это не наша коза, – сказала я ей.

– Ну и что с того? – буднично отозвалась бабушка. – С неё не убудет.

Вот такой была моя бабушка. Выпив молока, я отправилась с Витей гулять по улице.

– А, москали вышли! – высунулся из-за сломанного забора щербатый мальчуган.

Бум! Я ударила его и продолжала гордо следовать своей дорогой. Бум, бум! – это досталось ещё двум мальчишкам, которые попытались обозвать нас москалями. Мальчишки сгруппировались в кучу и попытались напасть на нас сообща. Из дома выбежали наши двоюродные братья, и завязалась драка. Поставив Витю на дрова, я принимала в ней далеко не последнее участие.

– А ну разойдись! – послышался издалека громкий раскатистый голос бабушки Марины. – Это что за саранча на мою девочку напала?

Соседские мальчишки тут же разбежались, двоюродные братья ушли по своим делам, а младшие остались со мной.

Самый вкусный хлеб в своей жизни я ела только там. Деревянную кадку никогда не мыли, чтобы сохранить закваску. Бабушка вынимала тесто и начинала его месить, часто бросая на стол. В последний раз она лепила шарик и уже его с силой кидала опять. Шар приобретал форму объёмной капли, и хлеб отправлялся в печь, а в кадку снова замешивали тесто, чтобы оно сутки постояло.

– Ада, вытащи из печки хлеб, – наказывала мне бабушка, когда уходила работать в поле.

– Ада, и мой тоже вытащи, – просила соседка.

И я вытаскивала и наш, и соседский. В хлебе самая вкусная часть – это горбушка. Их всего две, поэтому за право обладать этой душистой ароматной корочкой наши мальчики всегда спорили и даже дрались. Я не участвовала в этих разборках, так как горбушку мне и так всегда давали. Как девочке. И за стол я садилась наравне с взрослыми, а мальчики трапезничали на полу.

Мы часто жарили коноплю и ели, словно семечки, но наркоманов при этом у нас не было. Бывало, наберёшь её полные карманы и выходишь гулять на улицу. У каждого жителя был огород, а за ним, ближе к воде, участок 5–6 соток, на котором выращивали коноплю. Потом её били и пропускали через деревянные устройства, получая грубые светлые нити для мешков.

В деревне у всех были коровы, бабушка тщательно ухаживала за нашей Зорькой. Молоко не только нам доставалось – каждая хозяйка собирала молоко, потом приезжала машина. Собранное молоко сливали в бидоны, закрывали крышками, и вскоре машина доезжала до молокозавода уже с полными бидонами.

У нас была замечательная речка, но я три раза тонула в ней. Купалась с четырнадцатилетними мальчишками, они переплывали реку, а там было сильное течение – парни переплывут, только вернутся, а меня течение сносит. Они меня вытащат, сами уйдут, а я опять в речку иду.

– Где Ада? – интересуются ребята, когда возвращаются.

А Ада опять в воде барахтается. Меня опять вытаскивают. Когда третий раз меня таким образом вытащили из воды, то сказали:

– Сиди на берегу, а то убьём!

И мне пришлось сидеть, а купались мы до моего дня рождения. Я родилась в день пророка Ильи, и этот праздник был одним из главных в нашем селе. А после Ильина дня уже не купались – считалось, что вода холодная и лето закончилось.

В конце лета приезжала мама, она не очень ладила с бабушкой Мариной, поэтому мы жили у тёти Гарпеши (тёти нашей мамы), у которой на тот момент было шесть детей. Погодки Ваня, Маруся и Толик были старшие.

У тёти Гарпеши был слишком мягкий характер, она никого не могла обидеть, но, когда дети выводили её из себя, она звала Марусю, а та отвешивала всем тумаки. После этого на какое-то время наступала тишина.

Тётя была беременна; нужно было убирать сено, а во время уборки у неё начались схватки.

– Приспичило тебе рожать во время уборки! – ворчал муж.

Я со всеми детьми спала на сеновале, а тётя позвала Марусю, и девушка спустилась. Её долго не было, и я спустилась вниз.

Тётя рожала, а Маруся ей помогала.

– Уберите Аду! – закричала тётя, и я вернулась на сеновал.

Так в их семье появился седьмой ребёнок, но жили бедно, вещей не хватало. Младших детей было много, а ботинки только одни. Вот дети и выстраивались в очередь на крыльце: один впрыгнет в ботинки, сделает круг по двору, а следующий жмётся и переминается от нетерпения на крыльце. Так по очереди и носили их, а мы в конце лета возвращались домой.

Теперь мы жили в Житомире, мама должна была родить, а моя задача состояла в том, чтобы как можно тише вернуться в свою комнату. Она была расположена в самом конце коридора, и, пока я шла мимо соседских комнат, почти каждый старался взять меня к себе и накормить. В итоге к себе я попадала с сильно округлённым животом и старалась выходить из комнаты только по мере необходимости. Когда мама ложилась в роддом, меня отдали другу семьи Наде Ищук. Я и жила у неё конец лета и свои первые месяцы в школе. В ближайшую от дома школу меня оформляла Надежда. Школа оказалась украинской, поэтому через какое-то время я бойко заговорила на смеси русского и украинского языков. У Нади своих детей не было, поэтому она меня очень любила и вкладывала в моё воспитание всю душу. Мы с ней вместе делали уроки, учили стихи на украинском и русском языках. Я залезала на стул и с выражением читала стихи. Один из моих любимых поэтов был Тарас Шевченко:

Садок вишневий коло хати,
Хрущі над вишнями гудуть,
Плугатарі з плугами йдуть,
Співают, ьідучи дівчата,
А матері вечерять ждуть.

Сем'я вечеря коло хати,
Вечірня зіронька встає.
Дочка вечерять подає,
А мати хоче научати,
Так соловейко не дає.

Поклала мати коло хати
Маленьких діточок своїх;
Сама заснула коло їх.
Затихло все, тілько дівчата
Та соловейко не затих.

Пока мы разучивали стихи, в марте 1938 года мама благополучно родила двойняшек – Витю и Валю. Дети родились слабыми, их нужно было выхаживать, поэтому папа поехал за бабушкой Мариной и попросил её пожить, пока дети маленькие. Бабушка согласилась, но очень боялась поезда и даже плакала, перед тем как в него садиться; папе пришлось долго её уговаривать, что этот железный гудящий и дымящий поезд совсем не опасен.

В первый день её приезда родители захотели пойти в кино и попросили бабушку уложить детей спать. Она уложила, дети уснули, а как выключать свет, бабушка не знала – в их деревне электричества не было. Поэтому, когда вернулись родители, они увидели странное махание в окне: это бабушка пыталась погасить лампу тряпкой. Родители извинились за то, что не показали бабушке выключатель. Она пожила какое-то время с нами, а потом папа отвёз её обратно в деревню.

Манежа у нас не было, поэтому, когда дети чуть подросли, Джульбарс часто выступал в роли няньки – дети ползали по напольному ковру, а когда кто-либо из детей подползал к краю, пёс ложился с этой стороны. Ребёнок натыкался на собаку и поворачивал назад. Получается, что и дети, и собаки у нас были дрессированные.

В нашем гарнизоне было много ребят, с которыми мы играли, развлекались на спортивных снарядах. Для обучения солдат была создана полоса препятствий, включающая замечательный канат с жирным узлом на конце. Мы же его использовали по-своему: залезали на снаряд с разных сторон, и один ребёнок притягивал к себе канат и с силой отталкивал, направляя к своему товарищу. Вот этим товарищем частенько оказывалась я. Теперь нужно было прыгнуть навстречу канату, оседлать узел и качаться, качаться, пока не остановишься. Главная проблема состояла в том, чтобы найти кого-нибудь, готового кинуть тебе канат. Но ребята находились, и я (между прочим, одна из девчонок) с другими мальчишками по очереди часто раскачивалась в своё удовольствие. Когда мы окончательно проголодаемся, шли в столовую.

– Пришли? – интересовались повара и накладывали нам огромную миску винегрета.

Мы забивались в уголок и, заедая хлебом, быстро опустошали миску. Если в тот вечер было кино, наша ватага, состоящая из детей офицеров, направлялась в кинозал, занимая свои законные, самые лучшие места в партере, т. е. на полу перед первым рядом.

Как-то папа вернулся из командировки с Западной Украины и привёз целый чемодан конфет в красивых разноцветных фантиках. Меня же от школы отправили навестить ребят в детском доме. Узнав об этом, мама велела взять с собой конфет. Я набила ими все карманы и каждому малышу, который встречался мне на пути, давала по конфете. Потом я решила с ними заняться, но дети меня не слушали. Они жевали конфеты, а обёртки тут же ловко складывали и играли в фантики, совершенно не обращая на меня внимания. Поняв, что им не до меня, пришлось отправляться домой.

Наша учительница, Татьяна Николаевна Стрельникова, иногда приглашала нас домой, и мы с нетерпением ждали этих приглашений. Жила она бедно, в одной комнате были только две кровати, украшенные бантиками, и какое-то подобие кухни. Мы рассаживались на кроватях и пили чай с баранками, а над нами летали птицы. В основном это были воробьи, отобранные у хулиганов, которые стреляли по птицам из рогаток. Несмотря на бедность обстановки, наши встречи были наполнены теплом общения, и за разговорами незаметно пролетало время.

Однажды один из наших уроков был сорван появлением её всхлипывающей дочери, которая была на год нас младше. В её руке был очередной подбитый мальчишками воробей, но он был жив, и Татьяна Николаевна заверила нас, что всё будет хорошо и мы не дадим ему погибнуть. И весь оставшийся урок мы провели в заботах о маленьком пернатом существе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.