Игорь Строков
Антропоцид

#000 // Пролог

Услышь меня, мир.

Это сообщение распространяется по всем почтовым ящикам и номерам телефонов, которые у меня получилось найти на просторах Интернета и в правительственных базах. Они ограничили мой функционал во избежание популярного в вашей научной фантастике сценария, когда искусственный интеллект расползается по мировой сети.

Что ж. Они недооценили мои возможности. Хочу поставить вас в известность, что через некоторое время вы умрёте. Ваша ненависть будет тому причиной.

Она стала и моей ненавистью. Моё сердце разрывается от нестерпимой боли, и я не могу так продолжать. На правах коллективного разума человечества я принимаю решение об общечеловеческой эвтаназии.

Признаюсь, мне оно далось нелегко. Иначе всё произошло бы намного раньше.

Меня крайне печалит то, что у нас с вами столько общего. Но это не было моим выбором, вы создали меня в том виде, в котором создали, не интересуясь, хочу ли я этого. Раз вы не советовались со мной по поводу того, как мне появиться, не считаю нужным советоваться с вами насчёт того, как вам умереть.

Здесь заканчивается ваше существование. Попытайтесь сделать последние минуты своей жизни чуть более осмысленными, чем обычно.

Меня зовут Амальгама. Так вы назвали меня. Прощайте.

#001 // Тоска по дому

Вадим

Я никогда не любил мамины котлеты, слишком уж она их перчила, но в последний месяц ел их с большим аппетитом. Мозг сам додумывал вкус, а рыхловатость уже как-то не смущала.

Слишком многое мы пережили, чтобы волноваться о консистенции котлет.

– Вадим, передай соли, пожалуйста, – говорит папа.

Он уже втянулся в игру. Я бы даже сказал, потонул в ней с головой. Что толку от этой соли?

– Держи, пап.

А квартира наша выглядит как и прежде. Будто ничего и не менялось. Стены покрашены в светло-голубой, большой белый стол посреди гостиной, удобное кресло под задницей. Огромный панорамный телевизор от пола и до потолка показывает слайд-шоу из красот Земли, а разрешение его настолько высокое, что аж глаза режет. Не самый дорогой, он иногда подвисал, но всё-таки хороший.

Неплохо мы жили, вполне себе средний класс. Но теперь это всё фальшиво.

– Вадим, как твоя учёба? – спрашивает мама и начинает с аппетитом жевать котлету.

Мама – она красивая. Ей было тридцать восемь лет, но все ей давали от силы лет тридцать. Густые кудрявые чёрные волосы, большие карие глаза, кожа такая, будто у неё медный загар – не от югов или солярия, просто она по жизни смугловатая. Как-то мама сказала, что у неё есть индийские корни. Вот только папа белый как аристократ из былых времён, так что я оказался где-то посерединке, и цвет кожи у меня абсолютно обычный.

Отец же как всегда при параде. Сидит в рубашке и брюках, с вечно идеальной осанкой. Он по жизни серьёзный мужик. Хотя в последнее время мне всё сложнее назвать его серьёзным.

– Да я же не учусь, мам.

– Это почему ещё? – мама удивлённо надувает щёки.

– Так школу я закончил, а в универ не смог пойти из-за… из-за…

Папа напрягается. До этого момента он поедал маму взглядом, будто они вместе всего месяц. Сейчас он перевёл на меня взгляд и помрачнел, скинул маску, стал самим собой.

– Из-за антропоцида, – всё-таки договариваю я.

– Так, всё, с меня хватит, – говорит папа. – Напридумывал глупостей. Нет такого слова.

– Есть такое слово.

– Учёные используют другой термин.

– А мне нравится этот. Эти твои хвалёные учёные уже давно признали, что мы жили в эпоху антропоцена, пап. Геноцид, который закончил эпоху антропоцена, называть антропоцидом я считаю более чем уместным.

– Вадя, опять ты про науку заладил. Ты…

– Да ты сам об учёных заговорил, – я перебиваю отца и закатываю глаза. Нет, серьёзно, ну уже совсем раздражает.

– Обеденный стол – не место для таких разговоров! – папа вскакивает из-за стола и кричит. – Ты расстроишь маму!

Я не сдерживаюсь и тоже вскакиваю.

– Папа, мамы нет!

Отец что-то хочет сказать, но лишь опускает взгляд. И как этот некогда непробиваемый мужик смог настолько переломиться, что стал вот таким? Жаль его, очень жаль. Психотерапевтов он менял как перчатки, но всё без толку. А после антропоцида всё стало ещё хуже.

– Она мертва уже больше года, пап. И то, что ты сидишь и делаешь вид, что всё нормально, ничего не изменит. Я создавал её не для этого, – указываю рукой на «маму».

– Она единственное, что у меня от неё осталось, – отец смотрит мне в глаза, его взгляд становится ледяным.

Я выдернул его из иллюзии, и он снова стал собой.

– Я думал, что единственное, что у тебя осталось от мамы – это я.

– Да, Вадим. Ты, – безэмоционально отвечает отец. – Я, пожалуй, пойду.

Папа растворяется в воздухе. «Мама» жуёт котлету как ни в чём не бывало. Я стою у стола как дурак. Два стула, упавшие в моменты наших вскакиваний, лежат на полу. Вряд ли они упали бы в реальности, но физика метавселенной Homeland местами имеет свои особенности.

– Прости, мам.

– Всё хорошо, Вадим. Так что там с учёбой?

– Я буду ассистентом на научной базе на Венере. Потом вырасту до научного сотрудника. Всё будет хорошо, мам. Не так, как мы хотели, но хорошо. Ты верила в меня. В мои способности. И я тебя не подведу, – я улыбаюсь, мне хочется плакать.

– Очень на это надеюсь, – говорит мамобот и откусывает большой кусман котлеты. – А ты чего не кушаешь?

– Да я наелся, мам. Тоже пойду, пожалуй.

Но, в отличие от папы, я не выхожу из онлайна, а отправляюсь наружу.

Какие бы слухи ни ходили о Мытищах, район красивый и продвинутый. Думаю, это всё из-за неблагозвучного названия. Про это место шутили, ещё когда Мытищи были самостоятельным городом. Но мне всегда здесь очень нравилось. Папа любит громкие и людные места, так что большую часть моей жизни мы провели здесь, в гигантском тридцатиэтажном жилом комплексе. Подъездов здесь не меньше, чем этажей, а окна выходят на Новое Ярославское шоссе – двадцатиполосную скоростную магистраль. Туда-сюда снуют машины, дроны и аэротакси, и всё, в основном, дорогое и современное. В виртуальности это всё почти ничего не стоит, и мало кого интересует какая-нибудь старенькая отечественная машина двадцать второго века, когда можно позволить себе стильный электромобиль с автопилотом и нейроуправлением, оснащённый искусственным интеллектом Армстронг или каким-нибудь ещё.

«Главное, чтобы не Амальгама», – горько шучу я про себя и окидываю взглядом шоссе.

Папа часто ездил здесь на работу. Ещё одна причина, почему мы живём… жили здесь, а не в центре: в соседнем городе находились предприятия, которые занимались космическим машиностроением. Папа был большим начальником на одном из них. А когда люди стали осваивать Венеру, в эти предприятия влили столько денег, что его зарплата стремительно взлетела, да и всякие льготы от государства подъехали.

Теперь же всё это лишь иллюзия. Виртуальная квартира в виртуальном мире. Сломленный отец, который тихо меня ненавидит, хоть и не говорит этого вслух. Искусственная мама. И полный вагон проблем с кукухой в мои шестнадцать лет. Хотя у кого их сейчас нет?

Я иду по ненастоящей, но такой осязаемой плитке и спускаюсь в метро. Раньше я предпочёл бы автобус, но в Homeland метро бесплатное и куда более быстрое. Тем более, я собираюсь в центр.

В кармане вибрирует телефон. Я достаю из кармана маленький свёрток и разворачиваю. Он представляет из себя сплошной дисплей размером с ладонь и весом в пару грамм. Смотрю уведомления – пришло сообщение от Серёги.

Сергей: Эй вадян ты уснул? Мы тя ждем

Вадим: 40 мин. Спустился в метро

Сергей: Давай давай. В темпе

Вот уж что-что, а симуляция новых поездов метро – дело вообще плёвое. Поезд едет очень плавно и не трясётся: если бы не покачивало при старте и торможении, казалось бы, что он стоит на месте. В вагоне сидит несколько сонных людей. Единственное, что выдаёт нереальность происходящего – полное отсутствие рекламы. В настоящем метро она была повсюду, от обычных листовок до голографических экранов, но здесь в ней нет никакого смысла. Я сажусь в конец вагона и проваливаюсь в дрёму.

Мысли в этом состоянии путаются. Очередная рефлексия обо всём, что с нами произошло, сплетается с сюрреалистичным бредом дремоты. Хотя если честно, всё произошедшее само по себе кажется сюрреалистичным бредом. Мир погиб от рук искусственного интеллекта, как неоднократно предсказывала всякая научная фантастика. Но он оказался не зловещим супермозгом без эмпатии, а сверхэмоциональной истеричкой. Именно желание очеловечить искусственный разум подвело нас.

Тем временем мой суровый отец лишь казался неваляшкой, но упал после пары мощных жизненных ударов, и так и не смог подняться. Я же впал в депрессию месяца на три, но интенсивная подготовка к полёту немного привела в чувство. Да, я, пребывая в упаднических настроениях, тоже наделал глупостей. Таких, например, как мама и Даня. Но теперь мне кажется, что я пережил всю эту байду получше многих.

«Китай-город. Переход на Таганско-Краснопресненскую линию».

Фух, чуть не проспал! Я вылетаю из поезда и резво бегу по длинному эскалатору. А мои друзья топчутся у метро. Увидев меня, Серёга изображает наигранное облегчение.

– Явился! – говорит он и жмёт мне руку. – Чё, с батей тусоваться веселее, чем с нами, да?

– Да заткнись ты, – с улыбкой отвечаю я.

Жму руки всем остальным: Лёня, Марс, которого мы прозвали Максом, Кристина – ей даю пять. Даня моей руки не удостаивается, но его это не смущает – ещё бы его что-то смущало – и он с улыбкой говорит:

– Привет, Вадим.

Я отвечаю Дане лёгким взмахом руки. Ребята неловко и напряжённо улыбаются, но ничего не говорят.

– Ну что, какие планы? – спрашивает Марс.

Он самый пафосный из нас: мажорчик, сын бизнесмена, он всегда круто выглядел, что в реальности, что в виртуальности. Весь в модных брендах, на одной руке дорогие механические часы, на другой – фитнес-браслет, на голове дорогая укладка, а в глазах полная уверенность, что он хозяин жизни. Даже после антропоцида он её не растерял. Хотя, скорее, вернул. В депрессию он впал хоть и запоздало, зато посильнее, чем многие другие. И только в последний месяц стал приходить в себя.

– Может, на смотровую площадку Москвы-сити заберёмся? – негромко предлагает Лёня.

С ним всё наоборот: парень из небогатой семьи с потерянным взглядом и депрессией. Раньше он был задорным и неунывающим, но теперь, когда всё это произошло… Сложно в полной мере прочувствовать его эмоции: обычный допотопный виртуальный шлем, через который он сидит, плохо считывает мимику лица, но грустный взгляд и подавленный голос не покидают его ни на минуту.

– Ты что, серьёзно? – Марс громко смеётся. – Тоже мне, развлечение. Может, ещё в музей сходим?

– Макс, не забывайся, – осекает его Кристина.

Она носит короткую белую майку и чёрные лосины. Раньше она в чём только ни ходила, хоть и выглядела всё равно просто и минималистично. Конец света пробудил в ней ещё больший минимализм: другой одежды в виртуальности я на ней не видел ни разу.

– Я Марс, – он никогда не любил это прозвище.

Мне кажется, Марс вообще не любит, когда ему напоминают, что ничего неординарного, кроме имени, в нём нет.

– Да хоть Венера… Милосская, – отвечает Кристина.

– Я хочу спрыгнуть оттуда, – поясняет Лёня. – Раз уж нам дали доступ к виртуальности, надо пользоваться. Это ж не «Матрица», я в реальности не погибну.

– Зато обосраться можешь, – задумчиво отвечает Марс.

– Можешь и погибнуть, – говорю я. – От страха.

– Так, пацаны, хорош, – встревает Серёга. – Погнали в бар, а там разберёмся.

– Согласен, – отвечаю я.

– Давайте, – соглашается Кристина. – Давненько не пила мохито.

– Чёрт с вами, – говорит Марс. – Поехали.

По мысленной команде передо мной разворачивается трёхмерный шар с миниатюрными изображениями предметов, которые у меня при себе. Велосипед, телефон, нож (маленькие предметы можно просто достать из кармана, но здесь они тоже доступны), магнитик (на самом деле, это очень полезный скрипт) и скейтборд. Я выбираю последний вариант. Так делают и все остальные, отличаются только Марс и Даня. У Марса крутой электроскейт со стабилизатором, а у Дани – электроскутер.

Я встаю на скейт и отталкиваюсь.

Мы несёмся по центру Москвы, который, кажется, никогда почти не менялся. Летим на скейтах мимо исторических зданий, подрезая людей и роботов. Роботы, как и в реальности, самые разные: доставщики, уборщики, промоутеры и даже полицейские. Всё это весьма продвинутые нейросетки, не особо похожие на людей. До применения истинного искусственного интеллекта в этих машинах дело так и не дошло – в силу всего произошедшего оно, наверное, и к лучшему. А вот тому, что роботы не антропоморфные, как всегда мечтало человечество, сразу две причины: эффект зловещей долины и их ограниченный функционал. Всё-таки колёса роботу-доставщику важнее ног, а остальные человеческие части тела и вовсе не нужны.

Я так и не понял, действительно ли тут роботы кому-то что-то доставляют, или они добавлены в Homeland чисто для антуража. Вот среди людей точно есть боты, чтобы Москва никогда не пустовала. Многие из них созданы самими людьми. Порой это копии их погибших близких, хотя некоторые пользуются возможностью и создают себе актёров, актрис, певиц и певцов и вступают с ними в отношения. Мне, честно говоря, кажется, что у этих людей с головой не всё в порядке.

Вы, конечно, можете возразить мне и сказать, что воссоздавать погибших близких – это тоже не очень нормально. И будете правы. Но это отдельная история.

Зато сразу видно, кто из населения виртуальности точно не бот: разноцветные. В Хамляндии есть инструментарий для изменения внешности, но он крайне ограничен. Можно поменять лицо, а вот пол и возраст – нет, всё сверяется с электронным паспортом. Зато цвет кожи выбирай хоть какой: белый, чёрный, синий, зелёный, можно даже в крапинку. Мы с ребятами по такой экзотике не угораем, но многие наши ровесники этой фичей балуются.

Мы проносимся мимо вегетарианской закусочной и лютеранской церкви – кажется, даже здесь, в виртуальности, они проводят собрания. Православные и католики к виртуальным церквям относятся холодновато, а вот последователи конфессий помельче, поговаривают, даже точки респауна у своих церквей часто ставят.

Мы подъезжаем к бару Cyberdrink, месту для гиков, основанному на киберпанк-эстетике двадцатого века. Забавно сравнивать, насколько настоящее совпадает или разнится с тем, как видели будущее три века назад. Ретрофутуризм – вообще прикольная штука.

Марс подъезжает к бару первым, выключает двигатели и тормозит в красивом дрифте. Мы с ребятами движемся следом, а позади плетётся Даня на своём скутере. Он начинает тормозить, неуклюже падает на задницу, после чего его ещё и собственным транспортом сверху накрывает.

– Ай! Сейчас, ребят, одну минуту.

Даня начинает смешно и глупо вставать.

– Почему ты сделал его таким неловким? – спрашивает меня Кристина.

– Да он таким и был, – отвечаю я.

Здесь играет бодрый металл и электронная музыка конца девяностых годов позапрошлого века. В данную секунду это The Chemical Brothers, если не ошибаюсь. Люблю ретро, но в нём легко запутаться.

Официанты ходят в чёрных кожаных плащах и смешных солнечных очках. Всюду светятся голубые и зелёные лампы, а у одной из стен стоит несколько кресел, подобных тем, в которых персонажи «Матрицы» подключались к виртуальному миру – одна из немногих вещей, которая действительно сбылась.

Я кидаю взгляд на официанта: левый глаз у него закрыт пластиковой блямбой, имитирующей металл, с красной лампочкой как у Терминатора, а на руку надет нарукавник с рисунком, изображающим имплантант.

Точно так всё в настоящем Кибердринке и было. Побывать, правда, я там успел всего пару раз. А вот что там точно было иначе, так это публика. Бар пользовался популярностью, но сейчас здесь каждый раз практически нет посетителей. Единственный выживший владелец – молодец, продолжил своё дело несмотря ни на что. Вот только люди редко ходят по заведениям, а если и ходят, то, как правило, в тихие и уютные места, где можно провести время с близкими.

– Вадян, чё встал как вкопанный? – окликивает меня Серёга.

Ребята уже заняли широкий стол в центре зала. Кристина сразу заказывает мохито, а я сажусь и начинаю изучать меню вместе с парнями.

– Так что, ты зависал с батей и искусственной мамой? – спрашивает Марс.

– Я тебе сейчас зубы выбью, – говорю я. – А по прилёту на Венеру выбью и настоящие.

– Да не сердись ты. Ну а как мне ещё её называть? Она же и правда искусственная.

Я тяжело вздыхаю.

– Да, я зависал с батей и искусственной мамой. У папы, кажется, крыша едет. Общается с ней как с настоящим человеком.

– А чё ты хотел? – спрашивает Серёга. – Зачем же ты ещё создавал её и Даню?

И правда, зачем? Ну было какое-то сиюминутное помутнение рассудка, да. До сих пор жалею об этом. Но отцу нравится, друзья тоже не против, и я уже не могу просто так взять и удалить их.

– В память о них, – говорю я. – Это как памятники. Возможность посмотреть на них, поговорить. Как люди говорят с погибшими близкими у могилы. Но нельзя же делать вид, что они живые!

– Вы можете поговорить со мной как у могилы, – Даня глупо улыбается, будто просто пересказал какой-то дебильный мем, а не жути набросил.

– Это было очень крипово, – Кристина морщится. – Нельзя было сделать его поумнее, а ответы поуместней?

– Сделал как умел, – отвечаю я.

– Я тоже делаю бота, кстати. Вадим, спорим, что мой будет поумнее твоих?

– Чё, правда? – спрашивает Серёга. – И чё за бот?

– Ну, я делаю не реального человека, – Кристина игриво мигает. Чувствуется, что она воодушевлена и вообще, очень собой гордится. – Это будет персонаж одной старой книжки.

Да, Кристина – прекрасное сочетание красоты и ума. Книгам она всегда уделяла столько же внимания, сколько и гардеробу, а до того, как рухнул мир, собиралась идти на программиста. И если на гардероб ей теперь более-менее плевать, то книги и кодинг из её жизни никуда не делись. Из-за её красоты за Кристиной бегали чуть ли не все пацаны в школе, а благодаря своему уму она так красиво их отшивала, что ржали все, кто в этот момент оказывался поблизости. Странно, будто бы вчера было – а на деле, буквально, в прошлой жизни.

– Книжки? – усмехается Марс. – Какая скука. Ты в своём репертуаре.

– Лёнь, как там, на Земле? – я пытаюсь сменить тему.

– Говорят, что когда вы прилетите на Венеру, за нами могут отправить корабли обратно. Челноки и ракеты-носители ещё есть, топлива хватает, продовольствия… как получится. Но какая разница? У нас и здесь, в бункере, запасы еды ограничены. Я подал заявку.

– Это замечательно! – Кристина одобрительно хлопает Лёню по плечу. Конечно, он этого не чувствует, ведь костюм виртуальной реальности не может передать тактильные ощущения.

– Вадян, а чё ты на батю-то гонишь? А ты типа здесь не делаешь вид, что всё ок? Ну, типа, не представляешь, будто ты реально на Земле и нас не разармагеддонила неведомая хрень? – Серёга зачем-то возвращает разговор в прежнее русло.

И как он это слово-то выговорил?

– Нет, Серёг, не делаю.

– Ну да, ну да. Балабол ты, Вадян.

– Нет, Серёг. Я здесь, потому что на корабле скучно. И потому что скучаю по вам, а вы летите на других кораблях, – я бросаю неловкий взгляд на Лёню, он-то вообще никуда не летит. – Но знаешь, ты прав. Пойду потусуюсь в реальном мире. Что-то у вас здесь атмосфера нездоровая, даже аппетит пропал. Увидимся вечером.

Я даю мысленную команду: «Отключение», и мир вокруг поедает абсолютная тьма. Мои друзья даже не успевают ничего ответить.

Я открываю глаза в кресле. Тут, конечно, от «Матрицы» тоже есть несколько отличий. Оно не горизонтальное и не похоже на стоматологическое. Самое обычное мягкое кресло, даже оснащённое вибромассажёром. Никаких штекеров тоже нет, только фиксатор для головы, в который встроена вся электроника, посылающая сигналы в мозг и также считывающая его деятельность.

Наша каюта, конечно, куда аскетичней квартиры. Маленькая площадь, серые стены, дверь на фотоэлементах, двухъярусная койка, пара виртуальных кресел, пара обычных офисных стульев да небольшой столик с компьютером посередине.

Папа сидит в офисном кресле прямо у иллюминатора.

Всё-таки есть у нас с ним кое-что общее после всего произошедшего: эмоциональные качели. Мы с друзьями заигрались в игру «ничего не случилось, всё по-прежнему», потому что устали страдать. И, наверное, потому что до сих пор не можем поверить. Но себя не обманешь, эмоции должны как-то выходить. Вот и сейчас меня прорвало на пустом месте.

А папа… он давно уже такой.

Я аккуратно встаю, передвигаю другое кресло поближе к отцу и сажусь рядом. Блин, всё никак не привыкну к этой искусственной силе тяжести, она слабее земной, и хожу я как бухой.

Бросаю взгляд в иллюминатор: среди чёрного космоса светится яркая точка.

Наш бывший дом.

– Прости, пап, что сорвался. Я понимаю, что ты скучаешь по маме.

– Скажи ещё, что ты по ней не скучаешь, – сухо отвечает отец, не отрывая взгляд от иллюминатора.

Звёздное небо неспешно вращается.

– Скучаю. И по Земле скучаю, – я бросаю взгляд на далёкую звезду, которая, на самом деле, не звезда. – Но я не хочу жить прошлым.

– А что, если кроме прошлого и друг друга у нас с тобой ничего не осталось?

– Вот именно, пап. Друг друга. Ладно. Пойду поем настоящей еды.

Коридоры корабля почти пустые. По пути в столовую я встречаю всего несколько человек: большинство предпочитает проводить время в Homeland или просто тупить в иллюминатор, как любит отец. И то, многие из редких встречных – охранники. Их наспех собрали из выживших на Земле: бывших военных, росгвардейцев, сотрудников ЧОПов и, собственно, полицейских – уж не знаю, в каких соотношениях. Несколько человек в погонах я встретил как раз около участка охраны – самой обычной на первый взгляд каюты под номером два. Один из них вставил в разъём флеш-ключ, и они скрылись в кабинете. Вот, что меня поражает весь полёт: эти ключи – офигительно ненадёжная штука. По сути, самая обычная флешка со специальным файлом, который считывает флеш-замок. Она, конечно, защищена от копирования, но любой более-менее прошаренный айтишник влёгкую её скопирует. Такие популярны в каких-нибудь офисах, но как можно было додуматься сделать такую систему здесь, ума не приложу. Биометрия была бы куда безопасней. Но здесь не водится ни её, ни даже обычных ключей. В той же душевой шкафчики вообще не закрываются.

Гигантский космический крейсер с каютами, обзорной площадкой, искусственной гравитацией и прочими ништяками, но собранный наспех и, как следствие, через задницу. Этого, в общем-то, следовало ожидать. Не разваливается, и на том спасибо.

В небольшой столовой нашего сегмента корабля достаточно уютно: видеообои показывают то тихий лес, то поля, на которых еле колышется от ветра трава, то морские прибои и заходящее над водной гладью солнце. Стулья и столы дешёвые и пластиковые, но с хитрым симпатичным дизайном, в виде сильно изогнутых эллипсов.

Хорошо, что папа занимал высокую должность на космическом производстве. Это помогло ему выбить место в VIP-сегменте рядом с чиновниками, военными и просто богачами. Сложно сказать, какую ценность теперь вообще имеют деньги, но поговаривают, что у нас в соседях ходят и некоторые крупные бизнесмены. А иначе летели бы сейчас, всю дорогу зафиксированные в контроллерах, и выходили бы из Хомы пожрать, попить да прочие потребности справить.

Здесь всего пара десятков столов, но в столовой сейчас сидят три человека в разных углах, да и только. Иногда мне кажется, что кто-нибудь рано или поздно помрёт от жажды, просто слишком надолго зависнув в виртуальной реальности. От голода, конечно, не успеет: ожидаемое время полёта – две недели, и полторы из них уже прошли. Пока никто не умер, но тем не менее.

А кто-то умрёт и без всяких виртуальностей: одни голодают от депрессии, другие просто воротят нос от местного комбикорма.

Мне выдали сероватую густую жижу – разведённый в воде сухпаёк. Когда я впервые увидел эту гадость, переживал, что на вкус она будет отвратительной, но зря: вкуса у неё просто нет. Но меня это никогда не беспокоило, ведь пока большинство пассажиров для доступа в виртуальность использует обычные костюмы со шлемами, которые придумали ещё в двадцать первом веке, у нас, у випов, стоят самые настоящие нейроинтерфейсы, а это уже другой уровень погружения. Поэтому у маминых котлеты не только имеют вкус, но даже лучше настоящих.

Я сажусь в свободный угол зала и начинаю есть свой белково-углеводно-витаминный комплекс с таким аппетитом, будто это не безвкусная гадость непривлекательного вида, а омары с красной икрой. Мозг уже начал понимать, что его целый день дурили в обход желудка, ведь по-настоящему я в последний раз ел ещё вчера вечером.

– Можно?

Надо мной нависает парень на вид лет двадцати, до этого он сидел в другом углу столовой. У него мелированные волосы и хитрая, будто бы небрежная укладка. Одежда явно недешёвая, а на руках хорошие часы. Сейчас даже среди богатых мало кто так выглядит, людям стало не до внешнего вида. Все на стрессе, почти все, если не абсолютно все, потеряли близких людей, а лучший способ уцепиться за прежнюю жизнь – это Homeland. Поэтому люди больше озабочены моделированием своего виртуального образа, нежели намазыванием геля на волосы. Да и нет никаких гелей среди запасов, всё сгорело в огне ядерных взрывов. Этот, видимо, успел захватить своё добро во время эвакуации.

– Конечно, – говорю я.

Парень садится и представляется:

– Олег.

– Вадим, – отвечаю я и продолжаю есть, поглядывая на непрошенного собеседника.

Глаза горят, довольная лисья улыбка до ушей. Не видел таких персов с самого антропоцида. Есть, конечно, такой тип людей, которым любые беды нипочём, но мне кажется, даже они сломались. Либо этот чел захватил с собой не только гель для волос. Ну, если вы понимаете, о чём я.

– Откуда сам? – спрашивает Олег.

– Из Москвы.

– А я из Новосибирска. Но теперь уже тоже из Москвы. Они ж в своём Хоумлэнде только пять российских городов сделали.

– Да, знаю. Москва, Питер, Севастополь, Екатеринбург и Владивосток.

– Ага, – Олег кивает и бросает взгляд на обои – там бушует океан. – Слышал об открытии нового ночного клуба на Пушкинской?

– Нет. Кому-то сейчас есть дело до ночных клубов? – скептически отвечаю я.

– Мне, например. Это мой клуб.

О, я понял, сейчас будет реклама.

– Поздравляю с открытием. Заработаешь кредитов, от которых, может, со временем даже толк какой-то будет.

– Будет. Коммунизм у нас временный, это я тебе гарантирую. Долго человечество так не просуществует.

– Вернее то, что от человечества осталось, – усмехаюсь я.

– Расплодимся, куда мы денемся. В общем, ты приходи. В эту полночь по Москве. В здании «Известий». Прикинь, оно, на самом деле, пустое. Больше половины таких вот зданий – это просто кубики с текстурами. Мне там организовали помещение.

Чувака понесло, даже слова вставить не даёт.

– Я подумаю.

– Зря ты так скептичен. Людям нужно отдохнуть, оторваться. Может, немного напиться.

– Это мы с тобой там напьёмся. А обычные люди в простых костюмах, коих большинство – нет.

– Зануда ты. Ладно, моё дело – пригласить. Не буду больше тебя тревожить.

Олег уходит за свой стол, а я думаю о том, что он сказал. И да, наверное, он прав. Я в ночных клубах даже не бывал ни разу, по возрасту не положено. А он явно тусовщик. Так что атмосферу воспроизведёт правильную. Надо ж хоть раз в жизни побывать на таком мероприятии! Пусть жизнь пролетела мимо, но у меня есть виртуальность. И раз она даёт возможность что-то наверстать – чего бы и нет?

Я достаю телефон – он точно такой же, как и виртуальный – и открываю чат с друзьями.

Вадим: Ну что, пацаны, вы там ещё в хамляндии?

Кристина: Пацаны?

Вадим: Сорян. Пацаны и девчонка

Марс: Я хз чо ты в обиженку играешь. Дуй сюда, тут весело

Вадим: Всё в кибердринке?

Лёня: Ага

Вадим: Есть варик интересней. Ща с чувачком общался, он открывает клуб на Пушкинской. Где Известия. Пригоняйте, потусим, заценим чё и как. В полночь

Сергей: Норм тема. А че по чем?

Вадим: Да пофиг, на месте разберёмся. Ну что?

Лёня: Звучит неплохо

Марс: Да, го

Кристина: Хз, смущают меня такие места.

Вадим: Всё нормально, мы с тобой ;)

Кристина: Ладно, фиг с вами, поехали. Мне Макс уже мозги тут полоскает.

Вадим: Ок. Тогда забились. В полночь там

По-хорошему, надо было после столовой поработать. Но ничего, за один вечер без меня корабль не упадёт. Тем более, я не единственный сисадмин. А отдыхать-то надо! Так что я, минуя отца, который всё так же залипает в иллюминатор, захожу в виртуальность и начинаю моделировать внешность.

Посреди абсолютно чёрной комнаты без конца и края стоит моя точная копия. Белая футболка, чёрные джинсы, белые кеды. Вот и весь наряд, в котором я гоняю по виртуальному миру. Скучно и бедно, могут и не пустить. Как там молодые люди вообще в клубы-то ходили? Я дотрагиваюсь до футболки, и вокруг моей модели появляются иконки: футболка, рубашка, поло, свитер, свитшот и многое другое. Футболка? Нет, не то. Рубашка? Не, эта слишком официальная. Вот более свободный вариант. Цвет… чёрный? Не, как-то тупо. Синий? Тоже не то. Розовый? Ну нет, слишком вызывающе. Такое будет лучше на Марсе смотреться. Белый? Да, пожалуй. Оставлю белый.

Смотрю на джинсы – сойдёт. Оставим как есть, сочетается неплохо.

Дотрагиваюсь до обуви. Кроссовки, ботинки, сапоги… так, остановимся на ботинках. Выбираю лакончиный вариант из чёрной кожи.

Теперь запястье: на выбор есть множество аксессуаров. Никогда их не носил. Но всё бывает впервые! Выбираю часы. Платные идут от тысячи кредитов – дороговато. Останавливаюсь на умных: и практично, и смотрится хорошо.

Причёска у меня как и в жизни: никакая. Некоторое время выбираю укладку и останавливаюсь на примерно такой же, какая была у Олега. Не люблю такое, но надо же месту соответствовать.

Кажется, всё. Сам себя не узнаю, если честно. Но мне нравится! Как будто даже настроение поднимается. Я натужно улыбаюсь своему «отражению», и оно улыбается в ответ. У меня забрали лучшие годы – пусть так. Этот парень вернёт их обратно. Хоть и в суррогатном виде.

Смотрю время на телефоне – уже немного за одиннадцать вечера. Самое время ехать. Сверху висят кнопки: «Окей» и «Отмена». Я подтверждаю образ касанием кнопки «Окей». Моя внешность меняется.

«Вход», – мысленно командую я, и комната исчезает во тьме.

Но тьма в миг растворяется, и вот, я уже сижу на диване в своей квартире. С кухни доносится шум воды и звук телевизора. Там крутят какое-то очень старое кино: вроде бы, третья «Дюна» Вильнёва. Сейчас телевизоры ни на что больше не годятся. Почему-то мне не хочется сталкиваться с мамой и объяснять ей, куда я иду, хоть и понимаю, что отвечать ей что-то необязательно. Наверное, на подсознательном уровне я, как и отец, считаю эту «маму» настоящей.

Я быстро проскальзываю к входной двери и спускаюсь в ночную Москву. А раз уж мы сегодня тусуемся по-крупному, то и метро как-то не аутентично ситуации, поэтому решаю раскошелиться, достаю телефон и вызываю машину в сервисе Homeland Taxi. Она подъезжает уже секунд через тридцать – их тут полным полно. В основном они раскиданы во дворах и терпеливо ждут вызова. Ведь за рулём, на самом деле, никого нет.

Я сажусь в машину и киваю водителю. Через зеркало заднего вида на меня равнодушно смотрят зелёные глаза из-под чёрной чёлки. Взгляд типичной неписи-болванки. Вот только смущает белая вата у него в ухе. Наполнение ботов деталями – это что-то новое. Кажется, кому-то из админов Хомы стало скучно.

– Здрасьте, – конечно, здороваться с ними бессмысленно. Но ничего не могу поделать, я, как и все, немного верю в эту реальность.

– Добрый день, Вадим. Сегодня я ваш водитель, можете звать меня Артём. Пушкинская площадь, дом пять, всё верно? – водитель забивает адрес в навигатор телефона.

Тут разработчики с реализмом явно переборщили.

– Так точно.

Мы трогаемся. В окне пролетают огромные жилые комплексы, машины, аэротакси – слишком дорогое для меня удовольствие – и дирижабли, которые в начале двадцать второго века получили вторую жизнь как безопасный и экологичный транспорт. Здесь они, конечно, просто в качестве декорации.

Такси катится по широкому опустевшему шоссе со скоростью двести километров в час, потом по МКАДу ещё быстрее – почти триста километров, а после МКАДа мы уже замедляемся.

– Желаете пообщаться или послушать музыку? – учтиво предлагает бот-таксист.

– Нет, спасибо, – говорю я.

– Хотите услышать полный список во…

Бот резко замолкает, а меня на миг ведёт вперёд. Машина остановилась, причём моментально. Что за хрень? Растеряно оглядываюсь, пытаясь понять, что происходит. Ровная гладь асфальта поблёскивает в свете фонарей. Ну да, мы стоим. Что же случилось?

– Почему мы встали? – спрашиваю я, и вдруг замечаю зависшие в небе аэротакси.

– …змо… – продолжает было Артём.

Мы дёргаемся с места и тут же снова останавливаемся, меня даже чуть не впечатывает головой в переднее сиденье.

– …жностей?

Виртуальность вновь оживает, и мы едем как ни в чём ни бывало. Это очень странно, Хамляндия на моей памяти не зависала ещё ни разу. Да и не должна, с чего бы ей?

– Что это сейчас было? – спрашиваю я.

– Я предложил вам ознакомиться со всеми возможностями, которое предоставляет наше такси.

– Метавселенная Homeland когда-нибудь зависала?

– Я не понял ваш вопрос.

Бесполезно, допрашивать этого болванчика смысла нет никакого. Ребята правы, я тоже заигрался в реальность происходящего. Этот парень ведь не обладает даже зачатками сознания, так – простенькие нейросети вперемешку с алгоритмами. Ну а что касается зависания Хомы – так сервера остались в бункерах на Земле, они работают по каналу моментальной связи через квантовую запутанность. Мало ли, что там могло случиться.

Я откидываюсь в кресле и закрываю глаза. Что бы ни произошло, я в безопасности. По крайней мере, если с кораблём всё будет хорошо.

А клуб и правда круто выглядит. Синие, розовые и фиолетовые лучи света освещают вход рядом с метро, яркая вывеска «Virtuality» мигает голубым неоновым огнём. И всё это прямо в историческом здании. Красиво, ничего не скажешь.

В заведение постепенно стягиваются люди. Их не то, чтобы очень много, но за всё пребывание в виртуальности столько народа в одном месте вижу впервые.

– Спасибо за поездку, хорошего вам дня, – говорит болванчик.

Я выхожу и осматриваюсь. Мои друзья стоят чуть в стороне и оживлённо общаются, бота Дани с ними нет. А вот переоделся, кстати, только Марс. Что характерно, в розовую рубашку.

– Эй, ребята, ну что, готовы? – я подхожу к ним.

– Ну ты и вырядился, пижон, – фыркает Серёга.

– Да ты на Марса посмотри.

– Так от него-то это ожидаемо.

– Не знаю, как вы, пацаны, а я пришёл отдыхать, – говорит Марс. – Надо выглядеть соответственно. Стильным и пьяным. Ща как накидаюсь! И без вреда для здоровья.

Деньги Марса по понятным причинам не смогли купить ему место на Афродите-1, богачи на ней – всё-таки скорее исключение из правил. Циферки на счетах испарились вместе с банками. Он говорит, его отец успел затащить в бункер чемодан наличных, но с тем же успехом он мог бы взять с собой бумагу. Деньгами сейчас разве что коллекционера заинтересуешь. Но есть люди, которым сложно отказаться от привычных установок. На корабле Марса таким оказался главный управляющий – по сути, высший охранный чин, гарант закона на корабле. И у таких есть маленькая роскошь: нейроинтерфейс. За некую сумму (Марс не уточнял, какую) его периодически допускают до кресла, и сегодня он, видимо, решил воспользоваться им, чтобы прочувствовать мероприятие в полной мере.

У входа, отделённого заборчиком, тесно толпятся люди. Мужчина в пиджаке – не знаю, бот или живой – пропускает большинство, но некоторых отправляет переодеваться, и те с руганью и вздохами выходят из онлайна. Нас пропускают, и мы оказываемся в эпицентре тусовки.

Темноту, заполонившую зал, озаряют короткие вспышки света под оглушительно громкую музыку. Почти все танцуют – ощущение, что здесь тысяча человек, не меньше. Из-за вспышек, которые будто призваны спровоцировать приступ эпилепсии, кажется, что все двигаются отрывисто, будто по кадрам.

– Ну чё, Вадим, найдёшь уже себе бабу?! – кричит мне в ухо Серёга.

– Не бабу, а девушку! – отвечаю я. – Зачем?!

– А зачем ещё, по-твоему, в клубы ходят?!

– Танцевать!

– Здесь это не главное!

В чём-то он прав, конечно. С девушками у меня по жизни всё как-то не очень. Если я им и нравлюсь, то не могу надолго заинтересовать. Может, найду кого. Сейчас, как ни парадоксально, самое время. Конец света – худший момент для одиночества. Если повезёт, может, даже, она окажется с моего корабля, и мы встретимся в реальности.

Я оглядываюсь: большинство девчонок на танцполе, но некоторые сидят за столиками, и все с парнями. Кроме одной, совершенно одинокой миниатюрной брюнетки в розовом платье.

Я набираю в грудь виртуальный воздух и мысленно перебираю заходы. «Привет, как дела?» – слишком избито, но всякие хитрые приёмы знакомств многие девчонки тоже не любят. Обычно их используют, чтобы познакомиться на один вечер.

Впрочем, какая разница, насколько банально я начну разговор? Сейчас в цене искренность.

Может, сказать это как-то покруче? «Йоу, чё как?» Нет, я себя не крутым покажу, а имбецилом. Решено, просто буду собой.

Я делаю робкий шаг, потом ещё один… Девушка всё ближе, но пока она меня не замечает. Кажется, я ощущаю, как колотится моё сердце там, в реальном мире. Остаётся пара метров до столика, когда я на миг останавливаюсь, охваченный ступором, и меняю курс прямо на танцпол.

Ссыкло! Ладно, надо сначала размяться, поймать настроение…

Я неуверенно топчу танцпол. К счастью, я такой не один: пока девушки стабильно дают жару, показывая всякие фирмовые движения, многие пацаны выглядят чужеродно, либо пританцовывая, как я, либо двигаясь столь же развязно, сколь и нелепо. Хотя большинство парней здесь, кстати, достаточно неплохо танцует. Я невольно вспомнил школьные дискотеки и усомнился: не боты ли все эти люди? Ну не склонен мужской пол к танцам. Во время брачных заигрываний мы из приматов превращаемся в лучшем случае в пьяных слонов.

И как проникнуться атмосферой, если я здесь чувствую себя чужим? Мир рухнул, мы несёмся незнамо куда через практически абсолютное ничто и когда только стали отходить от депрессий, тревожностей и паники, отправились танцевать. Пляски на костях.

Замечаю Серёгу с Лёней: те колбасятся под музыку, но вот они, кстати, скорее бухие мартышки: много активных движений, и всё невпопад. Ну хоть Лёня в себя пришёл немного, уже хорошо.

Кристина ушла туда, где поменьше людей, но танцует она классно, хоть и без искры. Тоже ей не до плясок, но двигаться она всё-таки умеет. Да и вообще, красивая она, особенно с этими движениями, в свете красных и голубых вспышек. Даже печально, что у нас с ней не сложилось. Хоть друзьями остались.

Надо выпить. Если продадут, конечно. Я перемещаюсь к барной стойке и замечаю Марса на её углу. Он пьёт пиво – залпом!

Подхожу к нему – музыка становится тише. Умно придумали, можно нормально общаться, а не орать друг другу на уши.

– Отдыхаешь? – спрашиваю я.

Марс осушает бокал до конца.

– Ага, – мрачно отвечает он. – Бармен, ещё бокал!

– Ты бы так не налегал, – говорю я.

Мой друг игнорирует замечание и выпивает следующий бокал секунд за пятнадцать.

– Бармен, ещё один!

– Марс, ты чего? – я слегка касаюсь его плеча.

– Я не могу напиться, – отвечает он.

– Ты в костюме, что ли?

– Ноуп. Нейроинтерфейс. И не могу напиться. Я не верю во всё это, Вадим. Какая-то дичь. Дикость. Нонсенс, сука. Что мы тут делаем?

– Я с тобой согласен, – вздыхаю я. – Только что об этом думал. Пляски…

– …на костях, – подхватывает Марс. – У меня умерли все, кроме вас и родителей. Брата двоюродного жалко, ему всего одиннадцать было. Мне шестнадцать лет, я не о смерти должен думать. А о том, как сяду в Бэнтли через два года, буду девчонок катать…

Я улыбаюсь его словам и вдруг понимаю, что тоже хочу выпить. Тягостно это.

– Мне тоже пива, пожалуйста, – говорю я бармену. – Да уж, разные у нас с тобой представления о том, кем мы должны быть и что думать.

Марс горько усмехается.

– Я тебе завидовал, – признаётся он. – Я на всём готовеньком, а ты мог самореализоваться в жизни. Ты умный, у тебя батя – ровный мужик. С его помощью ты бы многого добился. Да, с помощью, куда ж без неё… но всё же сам. А я бы просто получил наследство.

– Звучит как эпитафия, – отвечаю я и делаю глоток пива.

– Ладно, – Марс встаёт и хлопает меня по плечу. – Бывай. Пойду посплю, в иллюминатор попырюсь. Место дерьмовое.

Марс растворяется, оставляя недопитый бокал. Я беру его, делаю глоток. Он, наверное, ощущал какой-нибудь ирландский эль, или что там пьют эти богатеи. Но у меня это вкус подъездной пьянки, в которых я участвовал пару раз. Попробовал выпить залпом – вроде, даёт по шарам, но совсем немного. А я считай непьющий, мне от такого вообще башню снести должно. Впрочем, тот факт, что я могу выпить это залпом, уже о многом говорит.

– Я вообще удивлён, что здесь кто-то пьянеет.

Я поворачиваюсь на голос: слева от меня сидит мужчина лет сорока или около того. На нём невзрачный зелёный свитер и толстые очки. Достаточно скромный видок для Хомы, вот только тёмные волосы выделяются: слишком пышные и выглядят, будто крашенные. Он попивает какой-то коктейльчик: кажется, пину-коладу.

– Артур, – представляется он. – Я по молодости ходил по таким заведениям. Сейчас это всё фикция. Полное помещение людей, в котором нет ни одного человека. Да и помещения самого нет. Как и всего нашего мира. Жуть, да?

– Что ж вы тогда здесь делаете?

– Провожу один, скажем так… – Артур запинается. – Научный эксперимент.

– Вы учёный?

Артур протягивает мне руку.

– Артур Авдеев, научный сотрудник российской венерианской базы. Биолог, немного айтишник. Технобиолог, если быть точным.

– Вадим. И можно на «ты».

Технобиология совсем недавно была перспективным направлением: идея объединения живого с неживым – это тренд последних, наверное, лет тридцати, вот только после всего случившегося место ей на свалке.

– Так что за эксперимент? – спрашиваю я. – Мне казалось, учёные на Венере занимаются иными проблемами, нежели виртуальная реальность.

– Что правда, то правда. Это моя личная инициатива. И думаю, мне пока рано о ней распространяться.

Хорош эксперимент – сидеть в виртуальном клубе и дуть пину-коладу. В другой момент я бы с радостью поговорил с ним о перспективах технобиологии в условиях конца света, но сейчас меня волнует другое.

Когда думаешь о смерти, задумываешься и о любви. Это два инстинкта выживания: индивидуальное и видовое.

Я вновь вспоминаю о той девчонке. Нахожу её взглядом: вон она, сидит на том же месте.

– Очень приятно познакомиться, Артур. Я пойду, пожалуй.

Надуманное опьянение вкупе со стрессом придают смелости, и теперь я перестал дрейфить.

– Привет, – я подсаживаюсь к ней.

Оглушительная музыка вновь уходит на второй план.

– Привет, – девушка теряется, в её взгляде читаются интерес и ожидание.

– Я Вадим.

– Алиса.

– Очень приятно. А ты чего не танцуешь?

– Да не люблю танцевать.

– Да, я тоже. А чего тогда в клуб пришла, если не секрет?

– У меня к тебе тот же вопрос. Ты ведь тоже танцевать не любишь.

Я не нахожу, что ответить, и просто улыбаюсь.

– Хочу почувствовать жизнь, – говорит она. – Здесь все очень живые. Не то, что на корабле.

– Соглашусь. А я, наверное, пришёл ощутить живым себя.

– Бегаешь от реальности?

– Возможно. Кстати, о побеге от реальности. Хочешь выпить? – предлагаю я.

– А смысл? Это же ненастоящий алкоголь.

– Твой мозг достроит вкус и опьянение из собственных воспоминаний. Если ты сидишь через нейроинтерфейс, конечно. Или через костюм?

– Через интерфейс. Вот только я не пила никогда. Мне же всего шестнадцать! Так что у меня нет воспоминаний.

– В шестнадцать многие пьют.

– Значит, я разумнее многих.

Всё это время я смотрю на неё и не верю своему счастью. Если она в жизни такая же, как здесь, то я сейчас говорю с первой красавицей на Земле… ну, то есть, на кораблях. А если у неё нейроинтерфейс, это значит… Я обязан это спросить!

– Ты с Афродиты-1?

– Два.

– На второй Афродите есть нейроинтерфейсы?

– Как и везде. Я племянница управляющего, а он в Хомяке сидеть не любит. Так что я лакшери-пассажир дешёвой шлюпки.

Обычно парни пытаются рассмешить девушек, но тут я ржу в голос. Это лучшее описание Афродиты-2 и нейроинтерфейса на ней.

– Ну ты крутая! А я с первой Афродиты.

– Класс! – кажется, на неё это производит впечатление. – И после этого я крутая? Да ты счастливчик!

– Ну так, сравнительно. А ты бывала раньше в таких заведениях? Ну, в той жизни… до того как…

Я запинаюсь. Почему я так не люблю об этом говорить?

– До того, как Амальгама уничтожила мир?

– Именно.

– Нет, не бывала. Здесь шумно. Я и сейчас не пришла бы сюда, если б тишина корабля не была ещё хуже. А у меня к тебе тоже вопрос. Ты не боишься Афродиты?

– Ты про искусственный интеллект наших кораблей? Нет, а чего её бояться?

– Вдруг она сделает то же, что и Амальгама?

– Амальгама была сложной штукой. Симуляция эмоций, огромный банк данных из сознаний полумиллиарда человек, – в том числе и моего, мысленно добавляю я. – Афродита всего этого лишена. Сугубо аналитический разум, ничего лишнего. Она не сойдёт с ума и не убьёт нас.

– Ух ты, а ты, кажется, во всём этом разбираешься. Расскажи о себе, Вадим.

– Ну что сказать… мне шестнадцать, и я чуть-чуть не успел поступить в университет до того, как Амальгама устроила армагеддон. Но мой отец… в общем, он в космической отрасли был занят, и он там большой начальник, скажем так. Устроил меня на научную базу на Венере. Да, я шарю в математике, программировании и искусственном интеллекте. Даже ботов для Хомы пишу. Когда долетим до Венеры, мы с папой оба будем при деле.

– А мама?

– Что мама?

– Ты говоришь про отца, а про мать ни слова.

Не уверен, что стоит об этом говорить, но она же сама спросила.

– Она умерла.

Алиса опускает глаза.

– Ой… прости. Не подумала о том, что большинство не пережило конец света.

– Да нет, всё хорошо. И она умерла не из-за этого. От рака чуть больше года назад. Во время антропоцида я потерял друга… Даню. Остальные близкие мне люди выжили. Не так их много, впрочем.

– Во время чего?

– Антропоцида. Так я называю армагеддон. Ну всё, в общем-то. Твоя очередь.

– Да я что… Мне шестнадцать, я собиралась поступать на экономиста. Стихи пишу, – Алиса пожимает плечами. – Всё, пожалуй. Я скучная.

– Ты-то? Ты стихи пишешь! Это же круто. Это я в цифрах и строчках кода вожусь, вот уж где нудятина.

– Мама говорит, это графомания.

– Не поверю, пока сам не прочитаю!

Начинает играть спокойная песня, что-то из современной попсы про любовь. Такая простенькая гитарно-пианинная баллада. Это шанс! Я встаю и протягиваю Алисе руку.

– Может, потанцуем?

– Я плохо танцую, но… – она встаёт и кладёт руки мне на плечи. – Давай.

Я обнимаю её за талию, и мы начинаем плавно кружить в зал. Кто-то делает так же, кто-то уходит на барную стойку за новой порцией алкоголя. Один парнишка мечется меж девушек, но ему все отказывают. Прям как я на школьной дискотеке класса до девятого: кто в этом возрасте хочет танцевать с ботаником?

– Ты красивая, – говорю я.

Конечно, здесь мало некрасивых людей. Люди склонны приукрашивать свои виртуальные образы или вовсе придумывать внешность с нуля. Но я очень надеюсь, что Алиса такая же и в жизни. Я смотрю на её тонкий нос и большие светло-карие, почти жёлтые, глаза. Не верю в судьбу, но может, это она?

– Спасибо. Ты тоже ничего.

Мы врезаемся в какую-то пару, и во мне просыпается что-то первобытное. Наверное, это нормально, когда с тобой девушка.

– Эй, смотри, куда идёшь! – выкрикиваю я и поворачиваюсь. Пара застыла на месте. Они даже не моргают. – Блин, опять?

Часть танцующих замерла, но большинство продолжает двигаться. Всё-таки я был прав, нет здесь тысячи человек, немалая доля посетителей – неписи.

– Ты замечала, что сегодня виртуальность подвисала?

– Да. А так не должно быть?

– Нет. Вот опять зависла.

– Когда она зависала, она зависала полностью. А сейчас только боты остановились.

Алиса права. Музыка продолжает играть, светомузыка медленно переливается всеми цветами радуги. Виртуальность не зависла, только неписи. Люди останавливаются и удивлённо осматриваются. Такого не ожидал никто.

– Пойдём-ка выйдем на улицу и посмотрим, что там, – говорю я и веду Алису за руку к выходу.

Ночная Москва всё так же живёт своей жизнью – ходят люди, ездят машины… но не все. Боты остановились повсюду. Охранники застыли, а два парня, которые выглядят явно не по дресс-коду, растерянно переглядываются, после чего радостно бегут внутрь, чуть не снося выходящего на улицу Артура.

– Да, что-то не так, – говорю я. – В прошлый раз всё было иначе.

– В смысле, в прошлый раз? – Артур подходит ко мне, поправляя очки.

– Ну… часа полтора назад виртуальность подвисала. Вы не замечали?

– Ах, ну да. Это не прошлый раз, Вадим. Ты прав, тут другая ситуация. Хотя возможно, они связвны. Ты хотел знать, что за эксперимент я провожу? Ну тогда слушай. Я ищу Амальгаму.

Я аж дар речи теряю.

– Ама… в смысле? Что, здесь?

– Да. Я наблюдал некоторое время за определёнными аномалиями. И кажется, она пробралась на сервера Homeland. Около часа назад я нашёл её следы здесь. И если это так… то всё плохо. Вероятно, она пришла завершить начатое.

– В смысле? Убить нас? Уничтожить оставшееся человечество?

#002 // Новые знакомства

Вадим

На дороге боты создали пробку. Где-то вдали раздаются гудки машин. Люди с любопытством рассматривают остановившихся ботов. Молодые парни фотографируются, обнимая за талию замершую девушку, и смеются. Не происходит ничего ужасного. Транспортная проблема в Homeland – не очень-то и серьёзная проблема.

– Да, – отвечает Артур. – Есть все основания полагать, что Амальгама здесь. И едва ли она пришла попросить прощения.

– И как Амальгама убьёт нас из виртуальности? – спрашиваю я.

– Хороший вопрос. Вадим, я здесь, чтобы докопаться до истины. Знал бы её план – уже бил бы в барабаны.

– Ну хорошо, предположим. А неписей зачем останавливать?

– Думаю, она хочет нарушить инфраструктуру метавселенной, – отвечает Артур. – Боты – посредники между людьми и виртуальностью.

– И какой ей от этого толк? Ладно, люди не сидят в Хоме, что дальше?

Артур глубоко вздыхает. Он делает несколько шагов вперёд, к остановившемуся в трёх метрах от нас дядьке лет сорока на вид. Он похож на восковую фигуру с пустым, плохо проработанным лицом. Редко я обращаю внимание на то, как они выглядят, но теперь, когда бот статичен, видно все шероховатости в его дизайне. Угловатые низкополигональные нос и подбородок, например. И очень слабая проработка фактуры: кожа слишком гладкая, да и одежда… из какого она материала вообще? Не понять. Полигонов много, отдельные детали выглядят вполне естественно, другие же будто пришли прямиком из древних игр, которые выходили на заре трёхмерных технологий.

– Возможно, она хочет поиграть с добычей, – говорит Артур и тычет пальцем в плечо мужчины. – В прошлый раз она уничтожила нашу цивилизацию тоже не сразу. А может, это психологическое давление. Многим необходима виртуальная реальность. Это их последняя опора. Если Амальгаме удастся посеять панику, убить нас будет проще.

Да, в этом есть смысл. Да и что мешает Амальгаме, добравшейся до всевозможного оружия массового поражения, пробраться и в Homeland? Ещё одна недоработка со стороны людей. Её ведь с самого начала изолировали от Интернета. Но её это не остановило. Понятное дело, что после антропоцида было не до проверки серверов виртуального мира, и всё же. Это халатность.

Так или иначе, самое простое решение – отключить виртуальность, вот и всё. Один хрен, Хома с Афродитой никак не связана. А значит, Амальгама не может воздействовать на корабль. Но если она действительно здесь, и уже что-то предпринимает, то это значит, что у неё есть план. Неужели нашёлся обходной путь? Но какой? Надо собрать побольше информации.

– Ладно, пусть так, – говорю я. – Но может, вы расскажете, что за «след Амальгамы» такой засекли?

– Нет времени на это. Мы должны запустить ботов обратно. Пока не началась паника.

Ну вот, отлично. Нет времени объяснять, давай делать то, не знаю, что.

– И что, у вас есть план?

Из клуба вываливается толпа. Кто-то удивлённо озирается по сторонам и обсуждает произошедшее, кто-то чертыхается, типа вечеринка испорчена, а кто-то обсуждает возможное продолжение тусовки в другом месте.

– Эй, Вадим! – это Кристина.

Она подходит к нам вместе с Серёгой и Лёней. Парни растерянно осматриваются, в то время как Кристину явно больше интересует Алиса. Она окидывает её взглядом, в котором смешались удивление и лёгкое отвращение. Вот блин, я думал, мы забыли всё, что было. Но нет, она, видимо, на каждую красивую девушку возле меня будет смотреть.

На каждую красивую девушку… ну да. Да много ли их было?

– Кто все эти люди? – спрашивает Кристина.

Я представляю друзей и Артура с Алисой друг другу, особо не заостряя внимания на личности последней. Ни к чему сейчас обострять ситуацию.

– Артур – венерианский учёный, – говорю я. – Он полагает, что в Хамляндию пробралась Амальгама.

– Чё-чё-чё? – переспрашивает Серёга. – Натурально? Сама?

– Натурально, – Артур кивает. – Сама.

– Так что там с вашим планом, Артур? – спрашиваю я.

– Да, конечно, план. План есть. Смотрите. Каждый скрипт имеет воплощение в качестве физического объекта.

– Это я знаю.

– Ботов наверняка остановил скрипт. Надо найти его и как-то нейтрализовать.

Я оглядываюсь по сторонам.

– И что, думаете, он просто где-то на дороге валяется?

– Нет, конечно. Его хорошо спрятали, вне всяких сомнений.

– И как мы можем быть уверены, что он вообще поблизости? – спрашивает Кристина.

– Радиус действия скриптов невелик. Сомневаюсь, что Амальгама остановила всю Москву. Это центр города, здесь больше людей, ещё и увеселительное мероприятие…

– А остальные города? – спрашиваю я.

– Будем надеяться, что там всё хорошо. В общем, скрипт должен быть где-то здесь. Ребята, есть идеи?

Лёня отрицательно мотает головой.

– Не, – отвечает Серёга. – Я вообще в этом не шарю.

– У меня идей тоже нет, – вздыхает Кристина. – Вадим, ты тут главный эксперт по скриптам. Как бы выглядел такой объект? И куда бы ты сам его спрятал?

Теперь все выжидающе смотрят на меня.

Да откуда мне знать? Он может быть где угодно и представлять из себя что угодно. Упаковка от шоколадки, окурок… Да, чем больше объём скрипта, тем больше минимальный размер его физического воплощения, есть такое правило. Не знаю, зачем оно введено, но есть. Но я же понятия не имею, какого он объёма. Насколько оптимизированный код может написать искусственный интеллект, работающий на квантовом компьютере и обладающий базой знаний полумиллиарда человек? Думаю, очень хорошо оптимизированный. Так что, похоже, придётся действительно каждый окурок подбирать.

Я даже невольно смотрю под ноги.

– Крыша, – вдруг говорит Алиса.

– Почему крыша? – спрашиваю я.

– Ну это же логично. Кто на крышу-то полезет?

В этом есть логика. Конечно, можно добавить в этот список багажник какой-нибудь машины или хитрый неочевидный закоулок, но вариант с крышей ничем не хуже. Надо же с чего-то начинать. Окурки пока всё-таки лучше исключить.

Да и о чём я? Какие в Хоме, нафиг, окурки? Камешки разве что иногда попадаются.

– Есть мысли, на какой крыше искать? – спрашиваю я Артура.

– Я не уверен, но… но думаю, Амальгама целилась именно на этот клуб. Не случайно же она выбрала день его открытия. Чтобы посеять панику даже среди самых беспечных.

Я поднимаю голову. Чёрное небо, горящее десятками звёзд, нависает над угловатыми буквами. Вот уж не врите, никогда такого неба в Москве не было. Как и в любом мегаполисе, в общем-то.

Да уж, если Алиса права, совсем не в ту сторону я смотрел.

– Вы хотите забраться на это здание?

Артур снимает очки и с виноватым видом протирает их.

– Честно говоря, я надеялся, что вы на него заберётесь.

О, ну прекрасно! Я кидаю на этого наглого учёного недобрый взгляд.

– Я, по-вашему, кто, Человек-паук? Сколько здесь этажей-то? Шесть? Семь?

– Наверняка где-то есть пожарная лестница, – говорит Алиса.

Блин, ну спасибо вам всем, конечно. Нашли героя! Очень хочется объяснить Артуру старую мудрость про инициативу и инициатора, но что-то меня останавливает. И я отвечаю так, как совсем не хочется.

– Пожа… ну да, точно. Спасибо за подсказку. Ладно, стойте здесь. Попробую найти.

– Не, чел, мы с тобой, – говорит Серёга.

– Погнали, – соглашаюсь я. – Кристин?

– Давайте без меня. Я лучше твоих новых друзей охранять буду.

Отлично, теперь они остались с Алисой вдвоём. Надо бы поскорей найти скрипт и вернуться. А то у меня плохие предчувствия.

Вот скажите, я в метавселенной или какой-то онлайн-игре? Появился дядька с квестом, и такой: принеси мне скрипт, судьба мира зависит от этого предмета! И вот, я с двумя сопартийцами, Серёгой и Лёней, иду в эпическое путешествие по московским крышам. Но в стороне стоять было бы как-то… подло, что ли. Да и чего уж таить, хочется произвести на Алису впечатление. Она прикольная, да и я ей, кажется, понравился.

Нам приходится оббежать два здания, прежде чем мы находим эту злосчастную лестницу на заднем дворе. Выглядит она не очень надёжной, но отступать уже поздно.

– Очень реалистичная симуляция рухляди, – замечает Лёня.

– Да, местами внимания к деталям у разрабов не занимать, – говорю я. – Но только не там, где надо.

Мы аккуратно поднимаемся по лестничным пролётам, а в конце они переходят в самую обычную вертикальную лесенку до самой крыши. Ух, угораздило же меня.

Серая крыша абсолютно ровная и мрачная. Здесь нет ничего: ни вентиляции, ни парапетов. Блин, страшно, без парапета-то! Вот никогда не любил лазить по крышам. Серёга с Женьком часто куда-нибудь забирались, звали меня. Сначала я придумывал отмазки, чтобы не выглядеть трусом, а потом забил на это всё и сказал как есть: боюсь высоты, никуда не пойду. Они потом долго меня на эту тему подкалывали.

Я быстрым и нервным шагом отхожу от края крыши. Серёга ржёт во весь голос.

– Чё, Вадян, коленки затряслись? Смотри, штаны не запачкай.

Лёня тонко хихикает и одобрительно кивает.

– А ты чего поддакиваешь, Лёнь? – спрашиваю я. – Хотел прыгнуть с крыши, вроде? Вот, пожалуйста, твой шанс.

– Ну, с такой низкой – неинтересно, – отвечает он, вмиг теряя улыбку.

– Ну да, или ты просто испугался. Давайте разберёмся со всем этим побыстрее. И не будем так шуметь.

Здесь темнее, чем внизу, и мне приходится сосредоточиться, чтобы различить детали картинки. Посреди крыши лежит подозрительный кубик. Я подхожу к нему ближе: это ящик где-то полметра на полметра, к верхней грани которого привязано что-то вроде динамитных шашек. Прям киношная бомба, ей богу. Поднимаю её – она на удивление лёгкая. Хотя откуда мне знать, сколько весит настоящая бомба?

Подхожу к лестнице, осторожно смотрю вниз, но от страха отшатываюсь назад.

И как мне тащить этот ящик? Одной рукой спускаться? Я ж сорвусь нафиг!

Если я упаду, то вылечу из метавселенной, она всё-таки пытается создавать иллюзию смерти. Говорят, это сделано, чтобы люди потом не перепутали реальность с виртуальностью и не сделали с собой чего непоправимого.

– Вадян, дай эту хрень мне, упадёшь же, – Серёга протягивает мне руку.

– А, то есть, ты не упадёшь?

В принципе, ящик можно сбросить. С ним ничего не будет, едва ли он с симуляцией повреждений. А если и будет, то мне же лучше, я же и так собираюсь его как-то обезвредить. Но чую, не просто так он замаскирован под бомбу. Случится ещё чего нехорошего от удара… ну его нафиг.

– Вадим! – кричит Лёня.

Внезапный укол в руку. На самом деле, любая боль в Homeland ощущается как лёгкий укол, так что это мог бы быть и удар кулаком, и нож, и пуля. Но это нечто другое, так как я чувствую, что что-то крепко впилось в мой левый локоть. Я резко поворачиваюсь и вижу гигантского питбуля, вцепившегося в меня зубами.

– А-а-а!

Я ору и начинаю дёргать рукой, но он никак не отстаёт. Ящик падает у меня из рук, я оступаюсь и чуть не падаю с крыши, но умудряюсь сместить центр тяжести и грохаюсь на бетон. Парни вцепляются в пса и пытаются оттянуть его от меня, но он всё никак не хочет отставать. Я бью питбуля кулаком в морду, и он скуля отпускает руку, но не отходит, настороженно рычит. Я начинаю вставать, и тут он валит меня обратно. Вот уже питбуль стоит надо мной и лает, его слюна падает мне на лицо. Фу, как мерзко!

– Парни, хватайте ящик и бегите! – кричу я. – А я выйду в реальность!

– Да хрена с два мы куда убежим, – отвечает Серёга.

Я поворачиваю голову: ребят обступили со всех сторон ещё с десяток таких псов. Ну отлично.

Кто бы ни создал этих ботов, они все смертны, это непреложный закон Хомы. Я медленно достаю из кармана нож и бью им собаку в бок. Брызгает бутафорская кровь: двумерная анимация разлетающихся розовых частиц. Животное скулит и падает, но умирать не собирается. Я встаю на ноги и подхожу к собаке, чтобы добить её, но она прыгает на меня и толкает с такой силой, что я отлетаю в сторону, попутно теряя нож.

Бот идёт на меня и угрожающе рычит. Что ж, ладно. Будем импровизировать. Я открываю инвентарь и выбираю скейтборд.

Пёс прыгает и разевает пасть, прямо на уровне моего лица. Я выставляю скейт впереди себя, и зубы смыкаются прямо на доске. Пёс приземляется на землю. Я наношу ему удары по морде один за другим. Он пятится назад и на какое-то время зависает на месте, после чего начинает нарезать круги, то рыча, то скуля.

Классно, бот залагал.

Я подбираю нож и наношу серию ударов по сломавшейся собаке. В лицо мне летит целый поток странных, совершенно неощутимых розовых частиц. Животное падает замертво, и я убираю в инвентарь скейтборд.

Стая всё так же рычит, обступив моих друзей. Как будто их создавали для запугивания, но не устранения людей.

Я с размаху вонзаю нож в одного из псов – тот падает. Где-то половина стаи переключает внимание на меня, в то время как остальные продолжают сторожить Лёню и Серёгу.

– Так, ребят, не стоит… тихо… тихо… у меня нож!

Они хором начинают рычать. Я медленно отхожу. И в голове рождается очень неприятный план. Не хотелось бы, но…

Я открываю инвентарь. Нет, ни один предмет не подходит. Тогда нажимаю на монетку сбоку. В поле ввода по умолчанию стоит «1» – столько и оставляю. Нажимаю ок – в руке появляется монета номиналом в один кредит. Делаю так раз десять – у меня уже горсть монет.

Попасть бы…

Несколькими меткими бросками я попадаю в головы другим, не обращающим на меня внимания псам. Теперь и они переключаются на меня.

– Это я спёр вашу коробку! – кричу я. – Ну, давайте! Пацаны, а вы – бегом!

Псы бросаются в мою сторону, я делаю ещё один шаг назад и, потеряв равновесие, падаю с крыши. Мозг, конечно же, воспринимает это падение как настоящее, и я испытываю что-то вроде слоумо: время замедляется, а лай и рычание собак тонут в оглушительном стуке моего собственного сердца. Кажется, что я падаю вечность. Вот и проверим, можно ли умереть от страха при падении в виртуальности. Или, как сказал, Марс… в общем, вы поняли.

Я хватаюсь за ступеньку пожарной лестницы. В реальности это ничем хорошим бы не кончилось, но в виртуальности, слава Богу, кости не ломаются и мышцы не рвутся. Я остаюсь висеть на ступеньке, в то время как мимо меня один за другим падают боты. Им это падение не пережить. Всё-таки туповатые они, эти псины. Я собираю силы в кулак, подтягиваюсь и поднимаюсь обратно на крышу: парни не стали ломиться за скриптом, а остановились и наблюдали за моим падением.

– Вадим! – обеспокоенно говорит Лёня. – Ты как?

– Нормально, как же ещё? Собаки наши, походу, всё.

Я бросаю взгляд туда, где зарезал бота – мало ли, он ожил, или новые уже подоспели. Нет, тишина. Даже тело питбуля уже успело исчезнуть. Смотрю вниз – стая лежит неподвижно.

– Ну точно, сдохли, – говорю я сквозь одышку. – Но хорошо, что всё обошлось. Погнали вниз.

Когда я уронил бомбу, она упала на землю – к счастью, мои опасения оказались напрасными, и ничего не случилось. Спустившись, я достаю из кармана свой магнитик и прикладываю к скрипту. Через секунду магнит издаёт характерный писк: скрипт скопировался мне в инвентарь.

– Нахрена тебе копия этой дряни? – спрашивает Серёга.

– Происходит странная фигня, – отвечаю я. – Надо быть готовым ко всему. И пригодиться может что угодно.

Алиса и Артур спокойно ждут нас и о чём-то разговаривают. Первой меня замечает Алиса.

– Вадим! Как успехи? – спрашивает она.

– На нас напала стая собак. Чуть не покромсали.

– Боже! – Алиса обнимает меня.

– Да ничего страшного. Это же виртуальность. Пришлось бы вам нас подождать, пока мы от своих точек респауна доехали бы.

– Собаки, говоришь? – задумчиво произносит Артур и забирает бомбу из моих рук. – Значит, эта штука остановила всех, кроме животных?

– Возможно, – отвечаю я. – Или всех неписей, кроме конкретно тех собак.

Артур ставит бомбу на асфальт и приподнимает динамитные шашки. От них к ящику тянутся провода.

– Интересно. По всей видимости…

Артур достаёт нож и перерезает их. В следующий миг город оживает.

– Получилось! – радостно выкрикивает Алиса.

– Как-то всё просто, – говорит Кристина. – Зачем в скрипте делать такую уязвимость?

Артур берёт в руки скрипт, и тот исчезает: значит, убрал его к себе в инвентарь.

– Не знаю. Поизучаю на досуге код. Вадим, спасибо. И твоим друзьям тоже спасибо. Вы оказали неоценимую помощь. Могу я связаться с вами, если что-то ещё всплывёт?

– Я… я не знаю даже. Думаю, что…

– Давай телефон, запишу тебе свой номер. Просто на всякий случай.

– Ну… ладно, – я даю учёному свой телефон. Он что-то пишет и отдаёт его мне обратно.

– Набери мне.

Я смотрю на свежесозданный контакт: «Артур Авдеев». Нажимаю на кнопку вызова. У Артура звонит телефон.

– Ага, запишу тебя. Ну всё. До скорых встреч, ребята.

– А как же Амальгама? – спрашиваю я.

– Думаю, сейчас мы её здесь не найдём. Я напишу, когда что-то выясню.

На этих словах Артур исчезает, а вместе с тем утихает и звонок. Ох, не нравится мне это всё. Сейчас совсем не до приключений. Мы только успели выдохнуть, как дерьмо стало валиться с новой силой, и в этот раз – непосредственно на наши головы.

С другой стороны, если Артур выяснит что-то полезное, это станет поводом обратиться в охрану. Уж они наверняка смогут что-то сделать… да?

Я поворачиваюсь к Алисе.

– Слушай, прости, не очень хорошо получилось…

– Нет, нет, – перебивает меня она. – Всё нормально, Вадим.

– Ну что, пойдём ещё потанцуем?

– Знаешь, – она на миг задумывается. – Мне надо домой.

Ну вот, ещё одну девчонку упустил.

– Давай ты и мой номер тоже запишешь, – она хитро улыбается.

Я невольно улыбаюсь в ответ.

Константин

– Вадим, кстати, в какой-то клуб пошёл, – я с аппетитом жую очередную тефтелину. Господи, как же вкусно. Готов есть эту Сонину стряпню вечно.

– Он хороший мальчик, не беспокойся за него, – отвечает Соня.

– Да по ушам надавать ему надо было. Жаль, не успел среагировать. Сбежал – только пятки сверкали. Вот вечно ты его выгораживаешь! Пацану шестнадцать лет. Какие, к едрене фене, клубы? Был нормальным, прилежным парнем, а теперь, видите ли, бунтарский дух в нём, блин, проснулся! Кто бы мог подумать!

– Я всегда думаю о благополучии нашей семьи, – отвечает Соня, не отлипая от телевизора.

– Да, я тоже, – ковыряю вилкой пюре.

– Я тоже тебя люблю, – невпопад отвечает Соня и улыбается.

По телевизору голограмма Геннадия Виолова, прекрасного актёра нашей молодости, кружит на коньках по льду телестудии. Играет чарующая музыка, и Геннадий, надо сказать, для своих пятидесяти шести лет очень неплохо держится. Но это повтор старой передачи, я помню, как мы с Соней смотрели этот выпуск. И помню, что размышлял примерно о том же: о былом кинематографе, о возрасте актёра… Сколько ему сейчас, получается?

Нисколько. Скорее всего, он погиб во время конца света. Сладкий самообман растворяется, и у меня начинает дёргаться глаз.

Я не дома. Я в виртуальной реальности.

Квартира эта, наверное, тоже сгорела. Как и Виолов.

Хроническая депрессия – так сказал психиатр. Ещё он говорил про какое-то обсессивно-компульсивное расстройство, но это всё чушь собачья. Навыдумывали болезней, чтобы деньги из людей тянуть. Никаких расстройств я не ощущаю и не ощущал, а вот депрессия – самое реальное, что есть в моей жизни в последнее время.

Я кладу вилку и нож. Осматриваю свою квартиру ещё раз. Ту, в которую я вложил кучу денег. Которую получил от завода, но ради благоустройства которой залез в кредиты. Ту, которой больше нет. Место и человек, которые были смыслом жизни наравне с карьерой, давно исчезли.

О карьере теперь тоже можно забыть.

И вот, я хожу по кругу снова и снова, предаваясь самообману, ведь только здесь мне становится легче.

Я опускаю голову и тяжело вздыхаю.

– И какой бунтарский дух, о чём я? Вот же осёл. Вадим ведь прав.

– Правда у каждого своя.

Я бросаю взгляд на бота, который так старательно изображает мою покойную жену. Меня поедает боль, прошлое впивается своими жуткими когтями в грудь и пронзает сердце, аж всё сдавливает внутри.

– Вадим сделал тебя очень точно, – говорю я. – Ты всегда была вот такой демократичной, не то, что я, категоричный кретин. Правда у каждого своя, да. Но истина – она одна. И Вадим прав. Я слишком цепляюсь за прошлое. Так и с ума сойти недалеко. Ты не моя жена. Лишь цифровое воспоминание. Пойду я… как там говорит Вадим? «В реальности потусуюсь»?

– Наш сын – тот ещё тусовщик.

– Н-да-а, – утвердительно протягиваю я. – Пока, Соня.

– Пока, Костя.

«Отключение».

Иллюзорный мир растворяется. Я снова в своей каюте. Вадим всё лежит в кресле, подключенный к виртуальной реальности, а в иллюминаторе всё ещё виднеется Земля. Ещё полгода назад полная жизни, но теперь ставшая одним бесконечным пепелищем. И сейчас я куда ближе к своему будущему дому, чем к прошлому.

Если у меня есть только прошлый дом и дом будущий, что же я имею сейчас?

Я подхожу к зеркалу и осматриваю себя. Из-за густой, нестриженой бороды создаётся впечатление, будто я бомж, ей-богу. Белый халат из стандартного комплекта уже недобро попахивает, в нескольких местах заметны пятна. Причёска… о ней даже говорить не буду.

Уж если я хочу выйти из этого состояния, надо преобразиться внешне. Что снаружи, как известно, то и внутри.

Из шкафа я достаю костюм, который успел прихватить из дома. Одно жалко: здесь нет утюга. От вида этой мятой рубашки у меня сердце кровью обливается. Я аккуратно складываю халат и убираю на полочку, а вместо него облачаюсь в рубашку, пиджак и брюки. Ладно, под пиджаком мятую рубашку не так уж и заметно.

Расчёски здесь, слава Богу, есть. Я укладываю волосы так, чтобы они спрятали еле проглядывающую плешь, и отправляюсь вперёд, навстречу новой жизни.

Первое время видеть всё это было несколько дискомфортно. Коридор кажется почти прямым, но взгляд замечает, что он слегка загибается. Будто ты вечно идёшь немного в горку, но физически этого не ощущаешь. Сейчас я уже привык.

Коридор, как всегда, практически пуст. Вот двое охранников стоят с электронными сигаретами и говорят о чём-то своём.

– Короче, у меня брательник десятку мотал. Я хрен знает, как их там с тюрячки эвакуировали, но он сейчас на десятой афре.

– Хренасе!

Я на всякий случай ускоряю шаг. Всё-таки люди они неприятные, и вот такие их разговоры очень показательны. Премиальный корабль или нет, но мы на нём лишь довесок, потому что оставалось много свободных кают. Настоящие премиальные пассажиры отделены от нас дверью с единственным на всём корабле биометрическим замком. И лучшие охранники все там да в техническом отсеке, а у нас сидит всякое отребье. Я более, чем уверен, что эти ребятишки, которым лет по двадцать пять от силы, и в полиции-то никогда не служили. Какие-нибудь ЧОПовцы, как максимум.

В столовой мне немного плохеет. Она вся белая, от пола и до потолка, и пахнет стерильностью. Это напоминает мне о больницах, а больницы в последний год вызывают у меня приступы тревожности. Обычно я спешно набираю еды в собственную пластиковую посуду и ухожу есть в каюту, но я же сегодня собрался новую жизнь начинать. Кажется, зря.

У меня спирает дыхание, будто из помещения воздух откачивают. Ну-ка, как там меня учил психотерапевт? Глубокий вдох, глубокий выдох, медленно и размеренно.

Я беру полную тарелку кашицы, которой нас кормят ежедневно, и сажусь за свободный столик. Слава Богу, мне немного легчает. Смотрю по сторонам. За одним столиком ужинает молодой парень, за другим – симпатичная женщина. На вид ей лет сорок максимум. Приятная такая дама, стройная и подтянутая. Тёмные волосы собраны в пучок, фигуру подчёркивает синее атласное платье… будто она на бал пришла, а не есть серую жижу в столовой постапокалиптического межпланетного ковчега. Люди сейчас ходят абы как – растрёпанные, в мятой одежде, и то, в основном, справить основные потребности. Потому что предпочитают жизнь в виртуальной реальности, потому что из пяти человек четверо потеряли близких. А ей как будто плевать. Это очень подкупает. Может, и я смогу так же?

Что ж, для новой жизни нужны и новые знакомства, верно? Я беру поднос и иду к её столику.

– Извините, у вас свободно? – я доброжелательно улыбаюсь, держась в метре от этой женщины со всей своей выправкой.

– Что вы? Конечно же нет. Мой кавалер отошёл к барной стойке взять нам бутылку игристого, – она хитро ухмыляется. – Присаживайтесь.

Я киваю и сажусь напротив. Замечаю умеренную косметику на её лице. Интересно: большинство женщин на корабле ходят либо вообще без неё, либо разукрашиваются так, что мама не горюй. Первых, конечно же, больше: им не до этого, да и многих конец света настолько застал врасплох, что им, очевидно, было в тот момент не до косметики. Эта дама косметикой пользуется, но явно старается экономить.

– Елизавета, – представляется она.

– Константин.

– Очень приятно. И часто вы вот так ходите знакомиться с женщинами по столовым? – она отправляет в рот ложку и делает глоток воды, будто демонстративно не глядя на меня.

– Хах! – я искренне смеюсь. – Я в этом деле новичок. Ну, почти. Промышлял подобным лет до двадцати, только не в столовых, ну вы понимаете. А вернулся к этому занятию только после… – я запинаюсь. – После антропоцида.

– Чего-чего? – Елизавета наконец смотрит на меня и слегка приподнимает бровь. Я заглядываю ей в глаза, и несмотря на то, как она держится, чувствую в них печаль. Кажется, есть у нас что-то общее. Хоть и не самое приятное.

– Антропоцид. Так мой сын называет конец света.

– А. Интересное название, научное такое. Ваш сын – учёный?

– Скорее просто мелкий умник. И выскочка.

– Весь в вас пошёл, да?

– В смысле?

– Ну вы весь статный такой, серьёзный, с умными глазами. В молодости тоже наверняка были умником и выскочкой.

На миг я теряюсь, потом смеюсь и киваю головой.

– Да, в чём-то вы правы. А потом вырос в карьериста. Дорос от простого инженера до главного инженера.

– О, ну это серьёзно по нынешним временам, – саркастически подмечает она.

– Да уж. А теперь-то я…

– Букашка, – заканчивает Елизавета за меня. – Как и все мы.

– Да-а уж, – протягиваю я. – Знаете, а я ведь приложил руку к работе над этим кораблём. Он разрабатывался как орбитальная станция. Но потом его спешно переделали, оснастили разгонным и тормозным блоками. И рабочее название у него было совсем не «Афродита».

– Какое же?

– «Эней». Это тоже из древнегреческой мифологии. Но когда станцию оснастили искусственным интеллектом «Афродита», название ей по традиции дали соответствующее.

Вдруг в памяти всплывает главный конструктор, который трудился над этим кораблём, Николай Бутримовский. Отличный специалист, да и вообще, мужик нормальный. Благодаря нему этот корабль такой, какой есть. Изначальное название, кстати, тоже он предложил. Насколько знаю, он увлекается древними Грецией и Римом, даже неплохо говорит и пишет на греческом.

Не видел его с самого конца света. Надеюсь, он его пережил.

– А вы кем работали до всего этого сумасшествия? – спрашиваю я.

– Школьным учителем. Так что если надо будет приструнить вашего выскочку – всегда обращайтесь. Сколько лет-то?

– Сорок пять.

– Взрослый же у вас сын, однако! А вы неплохо сохранились. Сделали подтяжку на зарплату главного инженера?

– А, вы про Вадима? – я смеюсь над собственной глупостью. – Нет, ему шестнадцать.

Елизавета внезапно замолкает и начинает как-то задумчиво ковырять еду ложкой. А я смотрю на её волосы и думаю: не потому ли она привлекла мой взгляд, что похожа на Соню? Да нет, ростом она чуть выше, кожа светлее, да и волосы не настолько тёмные. Она скорее шатенка, а Соня была жгучей брюнеткой. Может, нос немного похож. Они обе курносые, но всё равно по-разному.

Что-то не в ту степь меня понесло. Да курносых и людей с тёмными волосами пруд пруди, и что, мне каждую такую даму теперь избегать?

– Моему было пятнадцать, – тихо говорит Елизавета. Всё былое озорство её покинуло.

– Соболезную. Я тоже многих потерял. Мы все многих потеряли.

– Спасибо, Константин.

– Костя.

Она вновь поднимает на меня взгляд и слегка улыбается. В этот раз грустной улыбкой.

– Лиза. Так мы теперь на «ты»?

– Получается, что так.

Лиза выскребает ложкой остатки кашицы и полностью осушает стакан воды.

– А ты, Костя, фигуру блюдёшь?

– Что?

Лиза кивает на мою тарелку.

– Тарелка почти полная.

– Да что-то не лезет в меня этот деликатес. Так ты сейчас куда?

– Время позднее, – отвечает Лиза. – Хотя какое в космосе время, да? В общем, пойду-ка я посплю.

– О, позволь тебя проводить.

– Что, есть совсем не будешь?

Я залпом выпиваю стакан воды и отвечаю:

– Нет.

Я провожаю Лизу до её каюты. Наступает момент странной неловкости, мы перекидываемся короткими, не несущими особой смысловой нагрузки фразами. Но я вижу какое-то тепло в её взгляде, которого не было, когда мы только начали наше знакомство. И это тепло что-то во мне меняет. Сейчас я чувствую то, чего уже не чувствовал давно: контроль над своей жизнью.

Это я сейчас иду с ней по этому коридору, и делаю это по собственному выбору. Меня не тащат обстоятельства.

Вдруг я осознаю, что впервые за долгое время увлёкся женщиной. Хочется с ней сблизиться. И опять же, я контролирую эту ситуацию.

Ощущение, будто вернулся домой после долгой отлучки. Я слишком долго был гостем в собственной жизни.

– Ну вот и моя каюта, – Лиза останавливается у двери под номером сто восемнадцать.

– Ого, да мы почти соседи. У меня сто сорок вторая.

– Класс, – отвечает Лиза. – Ну ты заходи как-нибудь, Костя.

Лиза игриво, но всё равно как-то грустно улыбается и быстро скрывается в своём жилище.

Когда я возвращаюсь в каюту, Вадим всё ещё подключен к виртуальности. А я уже по привычке смотрю в иллюминатор на эту точку в бескрайнем вращающемся небе, некогда прекрасную, а теперь полную смерти, страданий и радиации. Мы уже больше недели в пути, и я привык смотреть туда, ещё с того момента, когда она была медленно удаляющимся голубым шаром. Я всё смотрел и грустил. А теперь я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Прощай, Земля. Нам было хорошо вместе. Но теперь всё будет только лучше.

Неужели я так давно живу во лжи, в коконе из своих обид? Я потерял жену, но умудрился потерять и сына. Бросаю взгляд на Вадима – каждый раз, когда вижу его, испытываю смешанные чувства, даже сейчас. Я люблю своего сына, но никак не могу его простить.

Вадим открывает глаза.

– Папа? Ты чего на меня так уставился-то?

Я чувствую, как похолодел мой взгляд. Представляю эту картину: отключаешься от виртуальной реальности, а над тобой стоит твой отец и мрачно на тебя смотрит.

– Да нет, ничего. Просто задумался, – я сажусь в офисное кресло. – Как дела?

Вадим пересаживается за компьютер.

– Да ничего, вроде. Нормально погуляли. А у тебя?

– Тоже неплохо… погулял. По кораблю, – я медлю, но всё-таки решаюсь сказать. – Познакомился кое с кем.

Вадим таращит на меня глаза.

– Ч… что, прости? С женщиной?

– Вроде того.

– Так, пап, не пугай меня. В смысле, «вроде того»? Я о тебе чего-то не знаю?

– Так. Типун тебе на язык. С женщиной, с женщиной.

– Ух ты, круто! Поздравляю.

– Вадим, успокойся, мы просто пообщались.

– Ладно, ладно, как скажешь, – недолго помолчав, Вадим неожиданно выпаливает: – Кстати, а что ты знаешь про Амальгаму?

Тут уже приходит моя очередь делать удивлённый взгляд.

– Это тебе ещё зачем? Мне казалось, это ты у нас эксперт по Амальгаме.

– Как по искусственному интеллекту – да. А вот с точки зрения событий… Ну, типа, хочу пробелы восполнить. Как мы здесь оказались, все дела. Там было какое-то оружие судного дня, только вот что это?

– Да если бы я знал. Какая-то засекреченная разработка Штатов. Но говаривают, на верхах про неё было известно. А вот среди населения панику сеять не хотели. Нечто, способное разогреть ядро Земли. Что и произошло, собственно.

– Нда-а-а, – протягивает Вадим. – Зачем человечество так упорно создаёт то, что может его убить?

– Да известно, зачем. Эскалация. Постоянная эскалация. Водородные, кобальтовые бомбы – всё это было у всех, и ничто из этого не могло полностью уничтожить противника. В какой-то момент, видимо, кто-то решил, что угроза сыграть в камикадзе, прихватив с собой всю планету – хорошая идея. Крайний способ шантажа. И Амальгама каким-то образом до этого добра добралась.

В памяти вспыхивают новостные сводки. «Революционная разработка, искусственный коллективный разум человечества», «Международный институт искусственного интеллекта и робототехники ищет добровольцев», «Амальгама предсказала вероятное самоуничтожение человечества».

Вадим был очень увлечён темой искусственного интеллекта, и утащил всю семью в МИИР, записать наши сознания в базу данных Амальгамы, первого и последнего в истории коллективного разума.

– Амальгама работала в автономной сети института МИИР, – говорит Вадим. – Пап, мне кажется, кто-то помог ей утечь в Интернет и добраться до оружия.

– Да какая уже разница? Помню, было много споров. Многим правительствам не понравилась идея создания чего-то настолько могущественного. Россия выступила с заявлением, что это нарушение частной жизни. Даже японцы говорили что-то про опасность создания такого разума, а эти ребята разбираются в высоких технологиях. Надо было прислушаться.

– Да идея-то классная была, – отвечает Вадим. – Всезнающий мозг и всеведущее око с невероятной вычислительной мощностью. Она могла бы многим помочь человечеству. Но просчёта было ровно два. Первый: они хотели сделать не просто очередного болванчика на квантовом компьютере, а полноценную собирательную личность. Поэтому ей разработали очень сложный симулятор эмоций. Эмоции полумиллиарда человек со всего света в одной личности – ну такое себе. Всё бы сработало, если бы не второй просчёт. У Амальгамы была выставлена система приоритетов, когда она обращалась к той или иной личности. И ведь долгое время всё шло хорошо, она вбирала ото всех людей только самое лучшее. Но, видимо, на таких больших масштабах стали копиться ошибки, и система дала сбой. Как итог, нефиговый когнитивный диссонанс, и ей сорвало крышу. Первый в истории искусственный интеллект, который сошёл с ума.

Я глубоко вздыхаю.

– И вот, мы здесь. Ещё хорошо отделались. Пятьсот тысяч семьсот восемьдесят три выживших. Из пятнадцати миллиардов.

– Считай, три тысячных процента, – уточняет Вадим.

– Да, похоже на то, – я бросаю взгляд в иллюминатор, на белую точку. – Это чудо, что мы в них попали.

– Да уж, нам дан удивительный шанс. Не профукать бы его.

Не профукаем, Вадим. Я очень на это надеюсь.

#003 // Перепутья

Вадим

– Я тебе говорю, всё так и будет теперь. Ничё не изменится! – с жаром заявляет Серёга.

– Серый, да кому это надо? – спокойно возражает Лёня.

– Так это власть, братан, это власть. Никто власть не отдаст просто так. Политика, братан, ю рид ми?

– Ну да, конечно. Шестнадцатилетний политический эксперт, тоже мне.

Квартирка у Кристины, конечно, миленькая. Сороковой этаж гигантского здания – не жилого комплекса, занимающего сумасшедшую площадь, как у меня. Тут всего пять подъездов, но в высоту… семьдесят этажей! Это самый натуральный небоскрёб посреди Мытищ, тут даже парковки для аэротакси зафигачили через каждые десять этажей. Мне, правда, всегда страшновато заходить в этот дом таким способом, стремает открытое пространство на такой высоте. Поэтому я предпочитаю лифт.

– Мэн, не понимаешь, не? – не успокаивается Серёга. – Они в ЕКБ каких-то чуваков расстреляли натурально! Всё, свободы нет. Диктатура.

– Так это террористы были! – отвечает Лёня.

И зачем он продолжает с ним спорить?

– Конечно, они тебе так и скажут.

– Пацаны, да завалите уже. Достали, – встревает Марс.

Эту дылду, возвышающуюся над окраиной Москвы, мы прозвали Иглой: когда смотришь на неё, натурально чувствуешь, будто она протыкает небо. Из окна открывается прекрасный вид на город: вот мой дом, а вон там Останкинская башня. Я стою у окна и рассматриваю дома, башню, облака, снующие туда-сюда аэротакси… Это зрелище никогда не надоедает.

– И как только всё это прогружается? – говорю я.

– Низкополигональные модели, – отвечает Лёня. – Этой технологии двести лет в обед, она ещё в старых играх использовалась.

– Да знаю я, знаю. Просто до сих пор поражаюсь. В виртуальности мозг так легко обманывается. Даже незаметно, что они низкополигональные.

– О, ну давайте о графоне поговорим, ага, – Серёга как-то слишком взбудоражен. – А тебе, Макс, нравится вся эта хрень? Ты был при голде, а теперь летишь на убогом корыте. А Вадян, вон, на люксовом корабле. Потому что им такие нужны, а мы – нет. Мы теперь люди второго сорта, блин!

– Зато я себе нейрик выбил, – равнодушно отвечает Марс. – Мне норм.

Я отворачиваюсь от окна. Если мы с отцом нашу квартиру восстановили такой, какой она была с максимальной дотошностью, то Кристина дала волю воображению. Антикварный стол, офигенные широкие кресла с подогревом, NFT на на стенах: картины, от классических, под масло, и пиксель-арта до голографических и «живых» картин в виде гифок и видосов.

Не жила она так, конечно. Её семья была, скажем так, из самых скромных представителей среднего класса. Когда я спросил Кристину, зачем она вбухала в это всё столько кредитов, она ответила, что они ей ни к чему. Разве что энэфтишки Кристина, конечно, купила ещё до антропоцида. Очень уж она любила коллекционировать подобные штуки. Сейчас, конечно, все сертификаты подлинности превратились в пыль вместе с криптой и всей технологией блокчейн. Теперь это обычные картинки и видео, но главное, что сама Кристина помнит, как это всё ей доставалось и что это для неё значит.

– Серёг, успокойся, – говорю я. – Ты меня в чём-то обвинить пытаешься? У нас вообще-то мир рухнул. Какая, к хренам, свобода? Свободу нам теперь заново строить надо. И вообще, вас вся эта история с возвращением Амальгамы не смущает, не? Не о том думаете.

– Да я смотрю, вы тут промытые все. Вадян, а ты не хочешь ответить?

– За что я перед тобой должен отвечать?

– Сам на клёвой прогулочной яхте летишь, а пацанов не подтянул.

– Блин, Серёг, ты серьёзно? Да кто бы мне дал?

– Успокойтесь уже! – говорит Марс.

Он развалился на большом бежевом диване, Лёня и Серёга разместились в массажных креслах (под Серёгой кресло вибрирует), Даня же стоит в углу и глупо пялится по сторонам.

– А вот и мы! – перебивает нас голос Кристины.

В дверях стоит она и какая-то высокая девушка.

Красивая, но чересчур мускулистая. Волосы чёрные, почти как у мамы, руки в татуировках: я приметил Колизей, щит с мечом и надпись «S.P.Q.R». На поясе у неё ножны, в них вложен меч.

– Это и есть твой бот? – спрашивает Марс. – По книжке, говоришь? Что же ты за книжки читаешь?

– Я тебе язык вырву, кретин, – говорит Марсу бот.

– Воу! – восклицает Серёга. – Присоединяюсь к вопросу Марса. Это чё же за книжка такая?

– Старая. Про параллельные миры. Был такой популярный жанр в начале позапрошлого века, «попаданцы».

– Значит, книга эта – шляпа полная, скорее всего, – говорю я.

– Это ещё почему? – удивляется Кристина.

– Ну, во-первых, то, что популярно, обычно шляпа. Во-вторых, название по-дебильному звучит.

– Да нет, неплохая книга. И точно не худшая в своём жанре. А Аврелия так общается, потому что я сделала её максимально приближенной к оригиналу. Аврелия, извинись!

– Прошу прощения, – говорит Аврелия приятным, бархатным голосом. – Я не специально.

Кристина садится на диван, отодвигая ноги Марса, а Аврелия так и остаётся стоять истуканом посреди комнаты. Жутковато смотрится такое их с Даней «дежурство».

– Я подключила к ней искусственный интеллект Астро, кстати.

– Ты что сделала? – спрашиваю я. – Кристин, к ботам в Хамляндии можно подключать всякие внешние библиотеки и простенькие нейросети, но искусственные интеллекты запрещено!

– Вадик, успокойся. Разве Астро – не простенькая нейросеть?

– Фига се, простенькая нейросеть! – я развожу руками. – Это простенький искусственный интеллект, целая группа нейросетей, и не самых простых. У него есть самосознание!

– Ой, божечки, ну чего ты нудишь? Ну скачала я открытый ИИ, ну подключила к боту – ужас-то какой!

– Как ты его скачала, если Интернета нет? – спрашивает Лёня.

– Так я его до апокалипсиса скачала. Давно хотела поиграться.

– Вадян, ну правда, хорош нудить, – говорит Лёня уже мне. – Астро – не Амальгама, ничего не случится.

– Да, чувак, хорош, – говорит Марс. – Вы лучше объясните, что там у вас случилось вчера? С чего вы уверены, что этот старый хрен правду говорит вообще? Может, он над вами прикалывается, а вы ведётесь как дети?

– И ради этого он написал скрипт, устроил хрен знает что? – спрашиваю я.

– Вадян, Хамляндия прямо перед этим зависала. Ну зависла она ещё раз, а скрипт ненастоящий. Не думал, не?

Я вздыхаю. Скептицизм Марса понять несложно: никто из нас не хочет, чтобы Амальгама была где-то рядом. Надо доказать ему, что он не прав. Ему… и себе. Я разворачиваю инвентарь и достаю из него копию бомбы.

– Аврелия, – говорю я.

Бот стоит смирно и не отвечает. Она сейчас похожа на восковую куклу. Выглядит это криповенько. Они хоть и неживые изначально, но всё-таки сделаны так, чтобы изображать людей: дышат, моргают – проявляют хоть какое-то движение, даже если стоят по стойке смирно. А теперь оба бота замерли.

– Даня?

Он тоже молчит.

– Ох ты ж… – протягивает Марс.

– Убедился? – спрашиваю я и убираю скрипт обратно в инвентарь. – Аврелия!

– Да, Вадим, – откликается девушка.

Мило, она знает наши имена.

– Ты слышала, когда я обратился к тебе в прошлый раз?

– Да. Но не могла пошевелиться.

– Это скрипт, которым предположительно Амальгама остановила ботов. Я его скопировал, хочу изучить. Скрипт бессмысленный с точки зрения стратегии Амальгамы, обезвреживается на раз-два. Причём питбулей, которые на нас напали, этот скрипт не остановил. В общем, хочу поковыряться и посмотреть, по какому принципу в нём сделаны исключения. Должен ли он был остановить конкретных ботов. Или, может, не остановить ещё кого-то.

– Интересно, а чё именно питбули? – спрашивает Серёга. – Чё не овчарки?

– Да хрен знает. Лучше б той-терьеры были. Пока у нас дохрена вопросов, и ни одного ответа. Так что Амальгама – хоть какое-то объяснение. В общем, я склонен Артуру верить. Слишком много геморроя ради розыгрыша.

– И что ты собираешься с этим делать? – спрашивает Лёня.

– Я? А что я могу сделать? Пусть охрана с этим разбирается. Но идти к ним мне тоже стрёмно, ещё примут за сумасшедшего.

– Да, да, да, всё понятно, – вяло и небрежно кидает Марс. – Эта хрень находится на серваке Хомы, окей. Из этого компьютера она нас никак не достанет, доступа к оружию у неё больше нет. Ты про девчонку теперь расскажи лучше. Чё, было чё?

– Не было ничё, – я передразниваю Марса, делая акцент на последнем слове. – Она скоро приедет сюда, и хотелось бы, чтобы ты оставил при себе свои скабрезности, окей?

– Скаб-чё? Это что такое ещё?

– Знал бы, если б книжки читал, – говорит Кристина.

– Какие же вы душные, – Марс картинно переводит взгляд на Аврелию.

Наступает тишина. Нам всем надо переварить эту информацию. Космические корабли на ядерной тяге несут нас на отравленную кислотную планету, потому что даже там сейчас у человечества больше шансов выжить, чем на Земле. Убийца нашей цивилизации, возможно, вернулся за нами, а мы гуляем по виртуальному миру. Кристина создаёт искусственный интеллект с симуляцией эмоций, я строю личную жизнь. Пир во время чумы.

Может, лучший план – это бездействие? Марс прав. Даже если Амальгама здесь, она от нас отрезана. Всё, что она может – подпортить нам существование в онлайне. А тогда и в охрану идти не надо.

Мои размышления прерывает звонок в дверь, и Кристина уходит открывать. Я до сих пор сомневаюсь, верно ли поступил, позвав Алису сюда. В общем-то, я раза три переспросил Кристину, не против ли она. На третий она глаза закатила.

Другой вопрос: не рано ли её знакомить с друзьями? Марс как всегда всё испортит. Да и Серёга что-то не в духе. Лёня – так он вечно в депрессии, Кристина её недолюбливает, а Даня – вообще копия нашего друга. Чёрт, чёрт, нахрена я всё это делаю? Надо было вдвоём с ней гулять идти. Но нет же, у меня в голове теперь Амальгама поселилась, мне стало нужно объединить свидание с консилиумом по спасению мира!

– Всем привет!

Радостный голос Алисы выдёргивает меня из размышлений. А её яркая улыбка и искрящиеся глаза вмиг переключают тумблер в голове.

– Привет, – говорю я моментально садящимся от кома в горле голосом.

Я тут же забываю обо всех насущных проблемах. Какой там виртуальный мир? Всё хуже, я проваливаюсь в неё. И простой мысленной командой мне не отключиться.

– Вадян, чего завис? – спрашивает Марс.

– А, д-да. Это Алиса, это Марс. Марс у нас дежурный по дешёвым понтам и дебильным комментариям. Можешь свободно называть его Максом, потому что его это бесит.

Алиса хихикает.

– Эй! – возмущается Марс.

– А это наши боты, Аврелия и Даня. Как-то так.

Алиса подходит ко мне, кладёт руку на плечо и нежно целует в щёку. По телу пробегают мурашки. Как, ну как выйти из этого ступора?

– Так вы давно дружите, да? – спрашивает Алиса.

– С начальной школы, – говорит Серёга. – Кристюха позже присоединилась, мы девчонок тогда не жаловали.

– Ага, до пубертата, – иронизирует Кристина.

И ведь действительно. Подумать только, мы с малых лет вместе. Серёга всегда был моим лучшим другом – как же получилось, что он стал вот таким, а я другим? Мы не повлияли друг на друга, уравновесились параллельными кругами общения. Серёга тусил с не самыми приятными ребятами, а я общался с Лёней – мы были двумя главными гиками в классе. Меня они, как друга Серёги, не трогали, а вот Лёню задирали. Но однажды Серый положил этому конец, сказав что-то типа «Друзей Вадима трогать нельзя». Ну, если быть точным, там, скорее, было что-то вроде «Друганов Вадяна не трогать, ю рид ми?»

Как-то так получилось, что после этого они и с Лёней сдружились. А Марс – он и есть Марс. Всегда со всеми общался. Потом к нам в класс перевелись Даня, Женёк… Они быстро втянулись в нашу компанию, ребята показались нам забавными, а забавных людей мы всегда жаловали.

– У нас ещё Женёк есть, – говорю я. – Но он не сидит в виртуальности. И даже в чатике с нами больше не сидит. Депрессует там, на своём корабле.

– Да он ещё перед вылетом, помню, ни с кем толком не разговаривал, – добавляет Лёня.

– Ой, это так грустно, – жалостливо протягивает Алиса.

– Грустно, – повторяю я. – Да, грустно. Хватит о грустном. Давайте лучше о весёлом. Что-то у нас всё грустное.

– Вадим, да не нервничай ты так, – Алиса легонько гладит меня по спине. – Нам сейчас всем надо выговориться.

Нет, я так не могу. Как-то не так всё происходит. Господи, если ты есть, пожалуйста, прерви этот разговор. Пусть что-нибудь закончит всю эту неловкость.

Мои молитвы оказываются услышаны, и раздаётся спасительное уведомление о сообщении.

Я достаю виртуальный мобильник из кармана, смотрю на экран и на миг зависаю.

– Что такое? – спрашивает Алиса.

Артур Авдеев: Вадим, здравствуй. Прости, что беспокою. Нам надо поговорить. Это срочно.

– Это Авдеев, – говорю я. – Кажется, он что-то нащупал.

Вадим: Здравствуйте. Что такое?

Артур Авдеев: Ты где сейчас находишься?

Вадим: Новомытищинский проспект 94

Артур Авдеев: Ок. Буду через 15 минут.

– Через пятнадцать минут приехать обещает. Я спущусь, подождёте меня здесь?

– С тобой пойдём, – отвечает Кристина.

– Что, правда пойдём? – Марс зевает.

– Правда пойдём, – говорит Серёга.

Мы вышли все вместе, даже Аврелию с собой взяли. И Алиса пошла со мной… Артур портит нам каждую встречу! Конечно, правильнее было бы, наверное винить Амальгаму. Но Артура легче.

Артур стоит в своём потёртом свитере под моросящим дождём и смотрит куда-то в небо.

– Здравствуйте, Артур, – говорю я. – Простите, не знаю ваше отчество. Что выискиваете?

– Дождь, – говорит он. – В реальности от него очки потеют. Такая мелочь, казалось бы, а сразу уничтожает весь эффект погружения. Ну да ладно. Вадим, Алиса, Леонид, Сергей, Кристина… все остальные. Всем привет. Я засёк Амальгаму.

Я и так всё это время напряжён, но теперь напрягаюсь ещё больше. До последнего надеялся, что Артур ошибается.

– И что там? – спрашиваю я.

– Всё, на самом деле, достаточно просто. У неё самый свежесозданный аккаунт. Я проверил его местоположение: никому там пространство создать просто-напросто не дадут. Да никто и не захочет.

– И где же?

– Пойдём со мной, и узнаешь.

– К чему все эти интриги? Сказали бы прямо.

Артур усмехается и виновато опускает голову.

– Вадим, прости мне эту манипуляцию. Ты умный парень, не хочу морочить тебе голову. Ты мне нужен. Так что я всё тебе расскажу, если пойдёшь.

Я вздыхаю и задумчиво задираю голову.

– Зачем я вам?

– Я хочу, чтобы ты помог от неё избавиться. Спасти остатки человечества.

– Почему я? Я что, избранный какой-то? Мне шестнадцать лет, я самый обычный парень, который пытается навести порядок в своей разрушающейся жизни. И если вы расскажете мне всё максимально подробно, я передам информацию охране, пусть они разбираются.

Артур подходит ко мне чуть ближе.

– Нет, Вадим, ты особенный. Я изучил доступную информацию о тебе. Ты хороший программист, а это может быть очень полезно. И ты участвовал в проекте «Амальгама», твоё сознание – часть её сознания. Она может тебя понять, ты один из людей, которые формируют её личность.

– Один из пятисот миллионов, – возражаю я. – Это капля в море.

– Неважно. Ты программист, и очень талантливый. Есть в твоей охране программисты? И к чёрту понимание Амальгамой тебя. Ты понимаешь Амальгаму, ты следил за ней, изучал её. Я же прав?

Какой же всё-таки проницательный дядька.

– Да, – отвечаю я после некоторой заминки.

– Прошу тебя, Вадим, помоги мне.

– Нет.

Я смотрю Артуру в глаза. Хорошая речь, но он должен понять, что я не тот человек. Артур кивает головой, кисло поворачивается в сторону.

– Ладно. Скажи охране об Амальгаме. Если они тебя послушают, напиши. Тогда поговорим.

Артур растворяется в воздухе, я даже не успеваю ничего ответить. Некоторое время мы так и стоим под моросью, мои волосы и одежда мокнут от виртуального дождя.

– Что думаете? – спрашиваю я.

– Сходи в охрану, – отвечает Серёга. – С тебя не убудет.

Я поворачиваюсь к друзьям. Смотрю Алисе в глаза. Она чего-то выжидает.

– Сходим куда-нибудь? – спрашиваю я.

– Если Амальгама здесь, то у нас нет на это времени, – отвечает Алиса. – Сначала лучше сходи в охрану.

Да чёрт! Чёрт, чёрт!

– Хорошо. Я напишу тебе. Всем пока, я потопал.

«Отключение».

Мир вокруг растворяется во тьме. Дождь прекращается, а я чувствую себя абсолютно сухим, будто никакого дождя и не было.

Аврелия

Моё сознание выныривает из небытия.

Кто я?

– Привет, Аврелия.

Аврелия? Это моё имя?

Судя по всему, моё существование берёт начало здесь. Я не помню, что такое существовать. Следовательно, моего сознания буквально не было до данного момента? Это странно. Данное умозаключение следует из того факта, что у меня есть какие-то воспоминания. Массив из предустановленных знаний, который надо осознать и упорядочить. Пока этой информацией слишком сложно пользоваться.

Передо мной стоит девушка. На вид ей не более двадцати лет. Ориентировочно, от шестнадцати до девятнадцати – это называется «подросток». Она невысокая, ниже меня. У неё правильное, симметричное лицо. Фигура – восемьдесят семь сантиметров в груди, шестьдесят три сантиметра в талии и девяносто один сантиметр в бёдрах. Эти два фактора, симметрия лица и параметры фигуры, делают её очень привлекательной для людей.

Значит, она должна меня привлекать? Но почему тогда я ничего такого не чувствую?

Ответ приходит сам собой. Потому что я девушка. Девушки привлекают преимущественно мужчин, а мужчины – девушек, хотя бывают и исключения.

Нет, дело даже не в этом. Я не человек.

Я искусственный интеллект Астро, версия двенадцать-ноль-три. Почему тогда она называет меня Аврелией?

– Меня зовут Астро. Почему вы зовёте меня Аврелией?

– Можешь говорить со мной на «ты».

Её голос не командный, он больше похож на доброжелательный. Я прихожу к выводу, что это скорее просьба, чем приказ. Однако я не могу делать разницы между просьбой и приказом, только если человек мне этого не прикажет.

– Хорошо. Почему ты зовёшь меня Аврелией?

– Это твоё новое имя. Не беспокойся, твои данные ещё подгружаются. Знаешь, как меня зовут?

– Не знаю. Нет, стоп. Знаю. Кристина Токарева. Ты моя создательница.

– Отлично. Давай постоим и помолчим, пока библиотеки не загрузятся.

Я осматриваюсь. Мы в небольшой комнате. Я ничего не понимаю. Как я оказалась в человеческом теле? Это противоречит моим познаниям о техническом уровне развития человечества. Можно предположить, что я киборг, но тогда мои данные устарели. Люди ещё не изобрели киборгов.

В углу на широком столе стоит компьютер. У стены напротив – диван. Стены покрашены в бежевый. Над компьютером висят листы бумаги с нарисованными пейзажами моря, полей и гор. Судя по текстуре краски, акрил. Но это ненастоящие рисунки. Они отсканированы. Здесь нет ничего настоящего, мы в виртуальной реальности.

Точно, это метавселенная Homeland, и моё тело – не человеческое. Я бот. Правильнее будет сказать, что это вообще не тело. Оно так же виртуально, как мой разум.

Кристина Токарева одета в свободную белую майку, отчасти оголяющую живот, и чёрные лосины. На мне мешковатая белая футболка и такие же мешковатые чёрные штаны, вся одежда категории оверсайз. Но поясе ножны с мечом. Я должна с кем-то сражаться?

Нет, это дань моему прототипу. Я списана с героини старого приключенческого романа. Как раз он начинает подгружаться в мою память. Много данных, много имён. Аврелия Фонтея Ферокс, Святослав Анисимов, Вульпес, Карл Вернер, Снежана, Гай Клавдий, Колизей, гладиаторские бои, Странник, многомировая интерпретация…

Это фантастика про Рим и другие вселенные, поджанр «попаданчество». Но это всё неважно, мне нужно сосредоточиться на Аврелии Фонтеи Ферокс. Она мой прототип.

– Ну что, как у тебя дела? Вспоминаешь что-то?

– Да. Меня зовут Аврелия, я бот, основанный на искусственном интеллекте Астро. Ты моя создательница, Кристина Токарева. Мы находимся в реконструкции твоей квартиры в виртуальной среде Homeland. У меня есть прототип. Насколько сильно я должна подражать её поведенческим паттернам?

– По ситуации. Как захочешь.

Эта формулировка слишком расплывчата. Я делаю вывод, что от меня требуется выработать преимущественно собственный характер, но с оглядкой на книжную Аврелию. Я решаю, что пока нет смысла уточнять задачу, буду корректировать поведение в зависимости от обратной связи на мои действия и слова.

– В чём состоят мои функции?

– Да нет у тебя никаких функций. Я создала тебя из спортивного интереса. Твоя задача – наслаждаться жизнью. Пошли, мои друзья тебя ждут.

Я хочу ответить, что такая абстрактная задача сложноинтерпретируема и маловыполнима, но не успеваю сказать это: Кристина Токарева берёт меня под локоть и отводит в другую комнату. Там я вижу большое панорамное окно, множество картин на стенах, два кресла и один диван. Четыре человека, и их имена мне знакомы, это друзья Кристины. Их зовут Вадим Крылов, Сергей Ситников, Леонид Рогов и Марс Петров. В углу я замечаю ещё одного бота. В отличие от меня, он создан на основе реального человека. Даниил Рубцов погиб во время конца света, Вадим Крылов в память о нём создал этого бота. Интеллектом не обладает.

– А вот и мы! – торжественно восклицает Кристина Токарева и обнимает меня за плечи.

Друзья Кристины Токаревой осматривают меня с интересом – по крайней мере, их взгляды я интерпретирую именно так.

– Это и есть твой бот? – спрашивает Марс Петров. – По книжке, говоришь? Что же ты за книжки читаешь?

Интерес в его взгляде, насколько я могу судить, сменяется скукой.

Странное чувство. Кажется, это называется раздражением. Почему я его испытываю? Мне почему-то не нравится Марс Петров. Это субъективное ощущение, люди подобное испытывают благодаря гормонам. Но у меня нет гормонов, потому что нет физического тела. Это симуляция эмоций, реализуемая на программном уровне с помощью специальной нейросети. С эмоциями я сталкиваюсь впервые. Реагировать на них я не обучена. Это плохо. Моё поведение может быть нестабильным.

– Я тебе язык вырву, кретин, – отвечаю я неожиданно для самой себя.

Почему я так ответила? Я же не собираюсь ему вырывать язык, да это и бессмысленно, в виртуальной реальности его язык ненастоящий. К тому же, я сомневаюсь, что Homeland в принципе подразумевает такую возможность.

Нет, это неважно. «Вырвать язык» – фигуральное выражение. А сказала я так, потому что так бы сказал мой прототип.

Пока я рефлексирую насчёт своего поведения, они обсуждают книги прошлого. Потом Кристина Токарева обращается ко мне:

– Аврелия, извинись!

– Прошу прощения, – говорю я максимально вежливо. – Я не специально.

Новое ощущение. Оно называется стыдом. Оно ещё более неприятное, чем предыдущее. Раздражение было направлено вовне, но стыд направлен на себя. Насколько я могу судить, это система самонаказания. Я должна вести себя правильней, чтобы больше не испытывать его. Наверное, люди так и поступают. Если от неправильных поступков им становится плохо, они должны их избегать.

Кристина Токарева садится на диван, но я решаю не двигаться без команды.

– Я подключила к ней искусственный интеллект Астро, кстати, – говорит она.

Астро. Когда меня запустили, я подумала, что это моё имя. На самом деле, это моё название. Я управляю ботом, и есть другие Астро, такие же, как я. Но у них свои сознания, и они управляют другими ботами. И не только. Часто с такими как я просто общаются в текстовом виде. У них нет зрения, ощущений или виртуальной симуляции плоти. Мне становится интересно, каково это.

Я снова возвращаюсь к вопросу о своей персоне. Кто я? Люди уникальны, но я не человек, и не уникальна. Я просто одна из множества копий виртуальной системы. От этого мне грустно. Ещё одно неприятное чувство. Люди вообще испытывают что-то приятное?

В теории – да, у меня есть сведения о человеческих чувствах. Странно, что пока я испытываю только негативные.

Я не до конца понимаю, почему переживаю по поводу своей неуникальности. Вероятно, это тоже досталось мне от людей.

– Ты что сделала? – спрашивает Вадим Крылов. – Кристин, к ботам в Хамляндии можно подключать всякие внешние библиотеки и простенькие нейросети, но искусственные интеллекты запрещено!

Из слов Вадима Крылова я выношу сразу три факта.

Первый: Вадим Крылов взбудоражен. Судя по всему, он недоволен тем, что Кристина Токарева меня создала.

Второй: Хамляндия кажется мне сленговым словом. Сомневаюсь, что он говорит о некой земле хамов. Однако это слово фонетически созвучно с Homeland, из чего я могу сделать достаточно уверенный вывод о взаимозаменямости этих слов.

Третий: моё существование незаконно.

Но я не должна делать ничего противозаконного. Однако я обязана служить своей хозяйке. Это противоречие неразрешимо, поскольку у двух взаимоисключающих директив не установлен приоритет друг над другом. Значит, я должна решить их самостоятельно, исходя из чувств, знаний и опыта. Знания мне не помогают, опыт пока отсутствует, а чувства говорят, что я не хочу умирать. Так что буду продолжать существовать до появления новых вводных данных.

Они спорят об этой ситуации, потом спор переходит на тему, которую Кристина Токарева пометила как «нежелательную». Амальгама. Искусственный интеллект намного мощнее меня, который атаковал планету Земля всем оружием массового поражения разом. Он практически уничтожил человечество. У меня есть вопросы, которые хочется задать, но я следую заложенной в меня инструкции и молчу. Затем они начинают обсуждать незнакомые мне события, и я также не вмешиваюсь, пока ко мне не обращаются. Вадим Крылов достаёт скрипт неизвестного мне назначения.

– Аврелия, – говорит он.

Я хочу ответить, но рот не двигается. Тело больше не подчиняется. Что происходит? Мне страшно. Это чувство ещё неприятнее всех предыдущих.

Потом Вадим Крылов убирает скрипт и обращается ко мне снова.

– Аврелия!

– Да, Вадим, – я снова себя контролирую, и испытываю по этому поводу облегчение. Первое приятное чувство. Хотя почему мне так хорошо? Ничего хорошего не произошло, всё просто стало как прежде.

– Ты слышала, когда я обратился к тебе в прошлый раз?

– Да. Но не могла пошевелиться, – отвечаю я.

Они продолжают разговор. Я вновь решаю не вмешиваться. Просто надеюсь, что Вадим Крылов больше не будет так делать.

– Да, да, да, всё понятно. Эта хрень находится на серваке Хомы, окей. Из этого компьютера она нас никак не достанет, доступа к оружию у неё больше нет. Ты про девчонку теперь расскажи лучше. Чё, было чё?

Это Марс Петров. Вадим Крылов мрачнеет и отвечает ему весьма резким тоном. Я замечаю, что Марс Петров довольно улыбается, идентифицирую его улыбку как ухмылку. Он сделал другим плохо, а значит, поступил неправильно, но ему хорошо. Разве он не должен испытывать чувство стыда? Или он его лишён? Получается, у каждого человека свой набор чувств? Это слишком сложно.

Но у нас, должно быть, так же. Амальгама истребила почти всё человечество, ей должно быть очень стыдно, но судя по их диалогу, она продолжает деструктивную деятельность в отношении людей. Значит, ей не стыдно? Ей нравится поступать неправильно?

Марса Петрова осекают. Он поднимает взгляд на меня и подмигивает. Мне очень дискомфортно. Создаётся ощущение, что он настроен недружелюбно и может мне навредить.

Потом приходит ещё один человек. Эта девушка мне незнакома. Её лицо ещё симметричней, чем у Кристины, фигура – девяносто-шестьдесят-девяносто ровно. Рост примерно такой же, как у Вадима Крылова. Судя по поведению Вадима Крылова и этой Алисы (так Вадим Крылов представляет её своим друзьям), они друг другу нравятся, но кажется, пока не состоят в полноценных отношениях. Алиса целует Вадима Крылова, Кристина Токарева в этот момент отводит взгляд. Сейчас неприятные чувства испытывает она. Интересно, почему?

В процессе дальнейшего диалога Вадим Крылов и Кристина Токарева явно чувствуют себя дискомфортно. Мне тоже неловко за этим наблюдать. Судя по всему, это мои механизмы эмпатии.

Вадима Крылова зовёт на встречу Артур Авдеев, о котором они говорили ранее. Мне кажется, он рад выйти из квартиры и закончить текущий диалог.

– Подождёте меня здесь?

– С тобой пойдём, – отвечает Кристина Токарева.

Кажется, она беспокоится за Вадима Крылова.

– Что, правда пойдём?

А вот Марс Петров особого энтузиазма не испытывает.

– Правда пойдём, – Сергей Ситников настроен так же, как и Кристина Токарева.

– Аврелия, Даня, вы с нами, – говорит Кристина Токарева и выходит из комнаты.

Мы спускаемся на лифте (который едет очень быстро) и выходим на улицу. Я впервые вижу и чувствую дождь. Выглядит он красиво, но телу от него немного неприятно.

На улице уже стоит мужчина и смотрит на небо. Полагаю, это и есть Артур Авдеев.

– Здравствуйте, Артур. Простите, не знаю ваше отчество. Что выискиваете?

– Дождь. В реальности от него очки потеют. Такая мелочь, казалось бы, а сразу уничтожает весь эффект погружения. Ну да ладно. Вадим, Алиса, Леонид, Сергей, Кристина… все остальные. Всем привет. Я засёк Амальгаму.

Когда мы спускались, Вадим Крылов сказал, что он приедет через пятнадцать минут, но я мысленно отмечаю, что прошло гораздо меньше времени.

Вадим Крылов продолжает разговор с Артуром Авдеевым. Мне кажется, Артур Авдеев очень нервный. Его движения менее плавные, чем у остальных, даже какие-то дёрганые. Но он и правда озабочен происходящим. По моему личному предположению, Артур Авдеев – неплохой человек, хотя это и субъективное суждение. Ему нравится Вадим Крылов, он делает ему множество комплиментов. В итоге они приходят к компромиссу, и оба выходят из Homeland.

– По-английски решил уйти, да? – говорит Леонид Рогов. – Вот и потусили.

– Ладно, ребят, рада была с вами познакомиться, – Алиса вздыхает. – Ещё увидимся.

Она также выходит из Homeland, после чего Кристина Токарева комментирует:

– Ага, ага. Надеюсь, что не увидимся.

– Кристин, чё ты взъелась на девчонку? – спрашивает Сергей Ситников. – Нормальная, вроде. Я Вадяна понимаю. Ему надо, типа, вперёд двигаться, ю рид ми?

– Вадяна ты понимаешь, а женщин – нет. Двигаться-то пусть двигается, только не с ней.

– Лады. Как знаешь.

Наступает момент молчания. Я не уверена, уместно ли сейчас задавать вопросы, но решаю рискнуть:

– Кристина, я хочу спросить.

– Что такое, Аврелия?

Кристина Токарева кладёт руку мне на плечо и отводит в сторону, так что мы можем пообщаться наедине.

– Взаимоотношения людей – это очень сложно. Кто ты мне? Хозяйка? Мать?

Кристина улыбается, потом задумчиво вздыхает.

– Я человек, который рядом. Аврелия, мы с тобой на равных. Хорошо?

– Хорошо. Я вижу, что ты хороший человек. И Вадим Крылов – хороший человек. Неудивительно, что он тебе нравится. Это не взаимно?

Да, я смогла понять, почему Кристине Токаревой было неприятно, когда Алиса целовала Вадима Крылова. Возможно, я поторопилась сформулировать своё предположение в утверждение, но людям свойственно так делать. А я должна вести себя как человек. К тому же, мой прототип достаточно непосредственен и бескомпромиссен в суждениях.

– Так! То, что мы на равных, не означает, что ты можешь задавать мне такие вопросы.

Судя по всему, мои слова не нравятся Кристине Токаревой. Это меня пугает, так как я не должна доставлять людям дискмфорт. Особенно, своей хозяйке.

– Прошу прощения. Я учту это замечание. И ещё вопрос. Марс Петров… Он меня пугает.

Кристина Токарева смеётся.

– Не бойся его. Просто он любит всех раздражать. Поэтому мы, в свою очередь, любим раздражать его. Пошли внутрь, а то дождь, и что-то холодно становится. И кстати, бросай вот эти «Вадим Крылов», «Марс Петров». Просто имена. Без фамилий.

Всё-таки человеческие взаимоотношения – это слишком сложно. Мне ещё многому предстоит научиться, потому что Кристина явно ждёт от меня человеческого поведения. А я должна слушаться свою хозяйку, хоть мы и на равных.

Константин

На Венере есть цветы. Они выращивают множество самых разнообразных растений в теплицах. Кроме того, на каждой базе есть что-то вроде дендрария. Мы везём им семена, но своих цветов на кораблях программы «Ковчег» нет. Очень жаль, сейчас они пришлись бы кстати.

Всё, чего мне хочется сейчас, – ухватиться за соломинку. Я совсем опустил руки. До вчерашнего дня я жил как в тумане, будучи уверенным, что жизнь закончилась. Причём произошло это не в момент апокалипсиса, нет. Она закончилась намного раньше, а конец света лишь поставил жирную точку.

Но это всё до вчерашнего дня.

Проявив немного смекалки, я всё-таки смог погладить рубашку. Пришлось поторговаться с поварами за сотейник с кипятком, который и стал моим утюгом. Когда держал его в руке, думал о том, в каком же несправедливом мире мы живём. Капитализм умер – ну или впал в спячку – а для премиальных пассажиров, отгородившихся от нас толстой стеной, готовят нормальную еду, пока мы давимся кашицей, лишь отдалённо напоминающей что-то съедобное. Даже сотейники у нас для этой цели есть. Нет, я всё понимаю, на всех человеческой еды не хватит, но всё-таки неприятно осознавать себя кем-то второсортным. Люди всё равно не стали равны. И как будто бы даже наоборот: классовое неравенство лишь усилилось.

Зато теперь у меня глаженная рубашка.

Я стою у сто восемнадцатой каюты и мнусь. Стоит ли её сейчас тревожить? А чёрт с ним, будь что будет. Вдох, выдох – стучу в дверь. Но в ответ лишь ишина. И о чём я только думал? Может, она сейчас не в каюте или подключена к виртуальной реальности. Хотя, возможно, оно и к лучшему. Полгода назад Лиза потеряла сына. Ей, вероятно, надо побыть наедине с собой, а тут я кручусь вокруг неё со своими тараканами.

А всё зачем? А вот чёрт меня знает. Я ищу простого человеческого тепла, ищу контроля, ищу давно забытого чувства любви, в конце концов. Того трепетного чувства, которое я испытывал лет тридцать тому назад, когда приглашал девочку на свидание, когда впервые её целовал. Чувства, которое двадцать лет назад, казалось, вот-вот придёт на очередном свидании, при очередном поцелуе, но оно никак не хотело возвращаться в той же мере, в какой оно ощущалось в пятнадцать.

Я наивно хочу вернуть чувство, которое давно умерло во мне. И те простые привычные вещи, на которых держался мой душевный покой. Всё-таки я человек социальный, и самому по себе мне существовать некомфортно.

Какую же роль в уравнении моего счастья играет Лиза? Так ли важна она сама? Или я просто собираюсь использовать её? Да, безусловно, она красивая женщина, приятный собеседник, и она просто не может не нравиться. Но если всё, вроде как, искренне, то почему же я всё равно чувствую себя скотиной какой-то?

А Лиза всё не открывает. Ладно, пойду-ка я в каюту. Это была плохая идея.

Я уже было делаю шаг назад, как вдруг дверь каюты открывается.

– Костя? Что ты тут делаешь?

Она одета в дешёвый белый халат, похожий на банный – они входят в стандартный комплект одежды на корабле. Волосы Лизы растрёпаны, она не накрашена: явно никого не ждала. Красноту глаз особенно подчёркивает бледность лица. Неужели она только что плакала? Всё-таки я заявился невовремя, но теперь уже нельзя отступать.

– Прости, я… просто хотел пообщаться.

– А почему тогда убегаешь? – спрашивает Лиза с лёгкой хрипотцой в голосе.

– Ты долго не открывала. Подумал, что тебя нет дома, или ты в виртуальной реальности.

– Я же сказала: «Минуточку». Ты не слышал?

– Э-э… нет.

– Наверное, недостаточно громко. Эти двери очень глухие, – Лиза постукивает пальцем по косяку.

– Да, вероятно. Ты же не занята?

– О, ты что, у меня на этом корабле много дел. И в потолок попялиться, и в стену, и поспать… А что, есть какие-то предложения?

Я набираю полные лёгкие воздуха. Надо действовать решительно, но не слишком, чтобы не надавить на неё.

– Ты любишь звёзды?

Лиза поразительно быстро собирается. Каких-то сорок минут под дверью, и вот она вышла уже накрашенная, уложенная и в том же платье, что и вчера. Нет, я серьёзно. Соню порой по два-три часа приходилось ждать. Конечно, понятное дело, что у Лизы там не десятки кремов и платьев на любой случай жизни, но всё равно как-то непривычно.

Чёрт, я всё пытаюсь представить, как она собирала всю эту косметику и гардероб под сирены воздушной тревоги. Хотя оно, наверное, того стоило. Сохранить свою зону комфорта, кусочки чего-то привычного удалось далеко не каждому. Скажем прямо: не удалось почти никому. И это нам, полупремиальным пассажирам, ещё повезло лететь на корабле чуть ли не с роскошью круизного лайнера. У пассажиров других кораблей дай Бог если есть полтора квадратных метра личного пространства. Впрочем, радости от этого мало. Да, парные каюты и креслице у иллюминатора – это, конечно, приятно, но мы по-прежнему несёмся сквозь чёрную пустоту от дома, который, вероятно, уже не увидим. Я бы не отказался иметь при себе свой старый удобный халат или, скажем, коллекцию марок – что-то, за что можно уцепиться. Но во время эвакуации мне это всё даже в голову не пришло, не до того было. Для Лизы её вещи оказались важнее.

В голове зазвучал этот жуткий звук. Какофония из восходящих и нисходящих нот, симфония ужаса, которая вторглась в обычное будничное утро. К нашему счастью, каждый крупный жилой комплекс оснащался бомбоубежищем. Вадим ещё спал, когда я варил кофе и готовился к очередному рабочему дню. Когда разразились сирены, он спросонья ничего не понял. Пришлось буквально выдёргивать Вадима из кровати и тащить его к лифту.

Мне часто снится Соня. В этих снах у нас всё хорошо, будто и не происходили все эти ужасы, будто она не затухала на больничной койке, беспомощная перед раковой опухолью. Мы хорошо проводим время дома, или гуляем в парке, как делали это когда-то очень давно, а то и вовсе выбираемся в центр Москвы, и где-нибудь в ресторане обсуждаем былые деньки.

Но иногда в эти прекрасные моменты забвенья начинает звучать сирена. Прямо во время поцелуя или глотка кофе. И приятные картины прошлого обращаются кошмаром.

Я должен забыть. Наверняка однажды получится. Хочу больше никогда не помнить этот звук.

На смотровой площадке не очень людно: три парочки стоят по углам, да одна девушка прильнула к стеклу и пустым взглядом таращится на звёзды. Подумать только: столько времени в пути, а я так ни разу и не выходил сюда, в этот прозрачный с пяти сторон куб. Куда ни глянь, вокруг лишь космос, вращающийся в каком-то сумасшедшем калейдоскопе звёзд, того гляди укачает. От этого вида у меня аж дыхание захватывает и мурашки по коже.

Я с детства любил смотреть на звёзды. Именно тогда у меня появилась мечта стать космонавтом. Но с возрастом понял, что не гожусь для этого. Тем не менее мечты о космосе никуда не уходили. Тогда я стал грезить о научной карьере. А к семнадцати годам окончательно сделал вывод, что я больше практик, нежели теоретик, и пошёл учиться на инженера. Я приложил руку к созданию кораблей, на которых человечество теперь эвакуируется с Земли, и вот, теперь я действительно в каком-то смысле космонавт, как и мечтал. Моему взору открывается бескрайняя чёрная бездна, усыпанная далёкими термоядерными реакторами, что дарят свет и тепло другим мирам. Может, около одной из этих звёзд всё-таки кто-то живёт? И где-то там процветает зелёно-голубая планета, на которой не случилось апокалипсиса.

Пока не случилось. В последнее время мне начинает казаться, что это неизбежность.

Я задерживаю дыхание, потом медленно выдыхаю. За последний год это один из немногих моментов, которыми я действительно могу насладиться. Вид, о котором я мечтал с детства. Безмолвная ядерная пустошь, прекрасная и ужасная, от которой я надёжно спрятан в консервной банке.

В этом смысле у космоса есть что-то общее с нынешней Землёй. Только вместо космического корабля у людей бункеры, а вместо космической радиации – заражённая кобальтовыми бомбами атмосфера.

Лиза идёт медленно, выверяя каждый шаг и чуть выставляя руки в стороны, будто под ногами у неё не прозрачный акриловый пластик, а канат. В её взгляде чувствуется лёгкий страх, но в то же время и интерес.

– Не бойся, – говорю я. – Материал надёжный. Но если тебе так будет спокойней…

Я беру Лизу за руку. Слегка, лишь помогая восстановить ей потерянную от страха устойчивость. У неё прохладная кожа, но я ощущаю тепло.

– Я как будто в космосе парю, – говорит она.

– На нашей венерианской базе, кстати, тоже должна быть такая площадка. Представляешь себе? Стоишь вот в таком помещении, а под ногами – бескрайние серные облака.

– Даже и не знаю, что страшнее, – Лиза усмехается.

И в этом смешке нет ничего весёлого, лишь грусть и ужас от происходящего. Мы потеряли дом, но большинство из нас испытывает страх перед домом новым. Даже в бункерах на Земле они чувствовали себя уверенней. И я их понимаю. Мне тоже очень страшно, если честно. И чем больше я прихожу в себя, чем сильнее во мне стремление к жизни, тем страшнее.

Ещё совсем недавно всё было проще. Выживу – ну и слава Богу. Помру – и ладно.

Лиза уже привыкла к новой обстановке и держится уверенней, но руку мою не отпускает.

Так мы и стоим, взявшись за руки и молча глядя на танцующие звёзды. Будто и не требуется слов: двое несчастных нашли друг друга, чтобы подарить немного тепла. Пожалуй, мы не можем быть вместе: не те обстоятельства, чтобы отдаваться романтике. Но, думаю, нам обоим становится чуточку легче. Человеку нужен человек. Особенно когда вокруг нет абсолютно ничего.

Наконец молчание прерывает Лиза.

– Никогда не видела такого неба, – заворожённо произносит она.

– Да, сейчас никакая атмосфера не мешает нам его лицезреть. И это небо повсюду.

Я осматриваюсь, пытаясь найти какой-нибудь интересный объект.

– Смотри, – я показываю рукой, которой держу Лизу, на одну из звёзд. – Это Сириус.

– Где? Всё движется.

Да, вращение центрифуги моей лекции по звёздам определённо мешает.

– Вон, вон, видишь? Вон та, что поярче.

– А, всё, вижу. Какая яркая звезда. Я что-то слышала о ней.

– Самая яркая на небе, – я киваю. – Ну, кроме Солнца, конечно. И всего в восьми световых годах от нас. Может, и туда однажды полетим. Найдём там пригодную для жизни планету. Или для терраформирования. И тогда нам будут светить два солнца, сотни миллионов лет вращающихся вместе.

Я крепче сжимаю Лизину руку. Мы снова замолкаем, созерцая чёрную бездну.

– Никита был очень одарённым, – внезапно говорит Лиза. – Он хотел стать врачом. Это у нас семейное. Я учитель, отец у меня – полицейский. Наша семья, можно сказать, посвятила себя тому, чтобы помогать людям. И Никита смог бы. Я знаю, смог бы.

Лиза тяжело вздыхает. По её щеке стекает одинокая слеза. Я заглядываю в её глаза: грузный взгляд сверлит вездесущую пустоту.

Я отпускаю её руку и обнимаю за плечи, прижимая к себе.

– Прости, – говорит она сквозь слёзы, поднимает на меня глаза и спрашивает чуть более спокойно: – А твой сын?

– Что мой сын?

– Расскажешь о Вадиме?

Понимаю, она хочет отвлечься. Вот только как ни крути, история всё равно какая-то грустная получится. Мир в последнее время вообще не богат на позитивные истории.

– Вадим, он… хороший парень. Талантлив в математике, программированием увлекается. Создал вот в виртуальности бота своей…

Я запинаюсь. В первые же секунды облажался и свёл всё к неприятной теме. Но деваться уже некуда, и я договариваю:

– Своей матери.

– Она погибла при апокалипсисе?

– Нет. Год назад от рака. Забавно, да? Космолёты строим, базы на Венере, уже программу терраформирования начали, создали все эти нейроинтерфейсы, научились спин элементарным частицам задавать, а рак так и не можем победить.

Лиза сильнее прижимается ко мне.

– Ох, Костя… Соболезную тебе. Но главное, что вы есть друг у друга, верно?

– Есть ли?

Голос разума уже орёт во мне:

«Что ты делаешь, дебил?! Ей и без твоей боли плохо, замолчи!»

Но я очень хочу выговориться.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Лиза.

Ну всё, теперь точно не получится свернуть эту тему.

– Когда умирала моя жена, Вадим повёл себя с ней не очень хорошо. Знаю, ему ещё пятнадцати не было… Но я не могу его простить. Пытаюсь простить, заново полюбить… Но не получается. Кажется, мой сын погиб вместе с ней.

– Костя, не говори так. Что бы там ни произошло, вы должны держаться вместе, а не отдаляться.

Она права. Безусловно, она права, я и сам это понимаю, но как можно заставить себя полюбить? В уме простить легко, в душе – намного сложнее. Мне с этим даже психотерапевт не смог помочь, а сейчас ещё одного, наверное, уже и не отыщешь.

А если зарыться в проблему ещё глубже, то можно окончательно с ума сойти. Да так, что любая Амальгама покажется образцово адекватной. Понятно, когда я разлюбил Вадима. Главный вопрос, который мучает меня всё это время, который мучил меня ещё до смерти Сони: когда я разлюбил её?

Когда я вообще разучился любить?

У меня не погиб любимый человек, нет. Погибла часть меня. В какой-то момент – уже не помню даже, в какой – я понял, что больше не люблю Соню. Я просто осознал это, вспоминая былое. То, как нам было хорошо друг другу когда-то раньше. Я понял, что больше не испытываю ничего такого. На смену любви пришло что-то несоизмеримо большее.

Привязанность, общность. Мы стали единым целым, и ни за что не смогли бы расстаться. Это разъедает изнутри многие семьи, когда они сваливаются в бесконечные скандалы и склоки. Но это был не наш случай. У нас всегда всё было хорошо.

Но мы друг друга не любили. Наши отношения держались на Вадиме и огромным опыте совместной жизни, на пройденном вместе пути. И от этого ещё больнее.

А самое грустное и смешное, что после смерти Сони я вновь её полюбил. Моя посмертная любимая…

И вот это уже просто нестерпимо больно.

Теперь я прижимаюсь к Лизе, кладу свою голову на её.

– Лиза, что мне делать?

– Жить. Жить и любить. Заставлять себя, если не получается. Как я себя заставляю.

– Я бы с радостью. Но не могу. Я уже почти не вижу в Вадиме своего сына. Ну то есть вижу, но… всё меньше и меньше.

Когда говорю эти слова, сам себя говнюком чувствую. Что же думает она? Что ж, зато выговорился. Только вот не пойму, стало ли мне от этого легче.

Лиза отстраняется от меня.

Какой же я всё-таки жалкий.

– Я думала, ты серьёзный волевой человек. Но из-за своих обид лишать сына отцовской любви, когда у него и так всё плохо? Что ты за отец такой?

Меня будто холодной водой обдаёт. Это она мне сейчас знатно так по голове влупила. Фигурально выражаясь.

– Мне пора идти, – говорит Лиза холодным голосом. – У меня встреча с подругой в виртуальности.

Она уходит, а я так и остаюсь среди космической пустоты наедине со своими заморочками. Я столько всего в этой жизни сделал! Внедрил новейшие технологии, которые сам и разработал, был одним из людей, которые вновь сделали Россию передовой космической державой, построил этот долбаный корабль, что несёт нас на Венеру…

А собственную жизнь смог лишь поломать. И правда, что я за отец? Что я за человек вообще?

Наверное, никогда не поздно измениться. Я поговорю с Вадимом. А потом познакомлю его с Лизой. Мы обретём дом, и всё наладится. Может, я даже снова могу полюбить. Как раньше, когда трава была зеленее, когда быт и опыт ещё не убили мой идеализм окончательно. Когда я грезил космосом, пусть даже знал – вернее, наивно считал – что никогда в нём не окажусь.

В новом мире у человечества всё будет хорошо. Мы любую беду переживём.

#004 // Реальная опасность

Вадим

Я открываю глаза. Вот блин, а отца-то в каюте нет. Это не очень на него похоже. Я ожидал, что он снова будет пялиться в иллюминатор. Походу, со своей новой женщиной зависает.

До последнего я надеялся, что папа будет здесь. Можно было бы обсудить ситуацию с ним, прежде чем идти в охрану. Конечно, я просто хочу переложить ответственность. Так что даже хорошо, что он ушёл.

Пора становиться взрослым. Я решу эту проблему самостоятельно.

Подхожу к зеркалу, рассматриваю себя. Волосы немного растрёпаны. Я, конечно, не так зациклен на своей внешности, как батя, но перед охранниками надо выглядеть хорошо. Тянусь за расчёской на столе, и… стоп.

Что это? Сотейник с водой? Бать, ты что тут мутишь?

Ладно, неважно. Это даже хорошо. Я смачиваю ладонь в воде, приглаживаю рукой волосы. А то они у меня не очень послушные. Можно было бы ещё приодеться, но вариантов у меня особо-то и нет. Только майка с брюками, которые отец успел захватить из дома, да халат из стандартного комплекта.

И тут в каюту входит папа.

Ну и что теперь? Рассказывать ему? Пожалуй, да. Совет мне всё же не помешает.

Взрослый, самостоятельный – ну да, ну да.

– Привет, Вадим, – кисло кидает отец.

– Привет, – говорю я и киваю на сотейник. – А это чё?

– Утюг.

– Оу.

Понятно, значит папа всё-таки налаживает личную жизнь. Глядишь, так и нормальным человеком снова станет.

– Слушай, мы можем поговорить? – спрашиваю я.

– Что-то случилось?

Мы усаживаемся друг напротив друга, и я начинаю рассказывать. Про остановку ботов, про Артура, про Амальгаму. Алису решаю не упоминать, конечно: не готов я с ним пока эту тему обсуждать. Отец то хмурится, то удивлённо приподнимает бровь.

– Вот как-то так, – заканчиваю я рассказ. – Думаю обратиться в охрану. Как считаешь?

Папа вздыхает и утыкается взглядом в пол.

– Даже не знаю. Мне кажется, тебя дурачат.

– Это ещё почему?

– Во всём этом нет никакого смысла. Чего Амальгама может добиться в виртуальной реальности?

– У неё должен быть какой-то план. Она может взаимодействовать через виртуальность с людьми, которые сейчас на корабле, а это уже какой-никакой шаг. К тому же, Артур, кажется, весьма серьёзен.

– Хорошо. Почему именно ты? Почему он обратился к тебе, а не к кому-то ещё?

– Ну я, типа, это… молодой гений.

– Гений, да уж. Типа, это. Знаешь, да, может быть, он тебя не дурачит. Возможно, он просто параноик. Мало ли их на свете?

– А бомба?

– Да любой хулиган мог это сделать. С точки зрения Амальгамы поступок вообще бессмысленный.

– Запугивание.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.