Виктор Бронников
Мама, я стану…

МАМА, Я СТАНУ…

В знак памяти и уважения к моим любимым, безвременно ушедшим родителям, а также бабушкам и дедушкам посвящаю:

моей родной сестре Людмиле Леонидовне,

супруге Ольге Борисовне и моим детям

Дмитрию, Марии и Ванечке,

а также всем нашим родным и близким с

пожеланиями доброго здоровья и долгих лет!

ЧАСТЬ 1. ЗАСТОЙ

Эпоха застоя – используемое в публицистике обозначение периода в истории СССР, охватывающего два с небольшим десятилетия: с момента прихода к власти Л. И. Брежнева (1964) до XXVII съезда КПСС (февраль 1986), а ещё точнее, до январского Пленума 1987 года, после которого в СССР были развёрнуты полномасштабные реформы во всех сферах жизни общества.

Каждый мечтает о счастье, и у всех получается по-разному.

Мы родились в начале шестидесятых, учились и взрослели в семидесятых и восьмидесятых, нас выплеснули в девяностые годы прошлого – уже прошлого! – века.

Пытались выживать, любить и строить семьи; как оказалось впоследствии, счастливых семей – единицы, остальные распались.

И, пережив нулевые, пройдя загадочный миллениум, те, кто остались, пытаются осмыслить своё настоящее и предугадать будущее.

ГЛАВА 1. БОГАТЫРЬ

Любили тебя без особых причин,

За то, что ты дочь, за то, что ты сын,

За то, что малыш, за то, что растёшь,

За то, что на папу и маму похож!

И эта любовь до конца твоих дней

Останется тайной опорой твоей!

Валентин Берестов

Начало этой истории было положено в 1961 году, который современники отмечали с юмором как мистический. Если перевернуть все цифры этого года наоборот, получится всё тот же 1961.

В морозные дни того мистического года, после знаменитых ноябрьских праздников в родильном доме маленького уральского города появился на свет ещё один человек планеты Земля.

Родители, конечно же, были безмерно рады (наверное, зря – ведь сколько им потом пришлось испытать). Акушерка, принимавшая дитя, подала его измучившейся роженице со словами: «Поздравляю, у вас родился богатырь!»

Как отмечено в больничной карте диспансерного учёта – добром фолианте, насчитывающем уже более трёхсот страниц к восемнадцатилетнему возрасту, – вес младенца при рождении составил пять килограммов двести граммов, и рост пятьдесят четыре сантиметра (после окончания школы – рекордный вес: сто сорок один килограмм).

Так как детей с таким весом до того времени в этом городе не рождалось, а выписывать с такими параметрами было не принято, домой счастливый отец, ожидающий именно мальчика и поставивший на радостях рабочим своей бригады ящик огненной воды, привёз «ненаглядного», когда его вес снизился до четырёх килограммов восьмисот граммов за счёт «щадящей» диеты, а попросту говоря, доктора приносили ребёнка к матери, пропуская очередное кормление.

Ещё много цифр будет влиять на жизнь нашего героя впоследствии, но именно эта – пять двести, – как ему долгое время казалось, определила всю его судьбу.

Они росли параллельно, но в геометрической прогрессии. Его сверстники десять килограммов – он двадцать, они тридцать – он шестьдесят, они шестьдесят – он сто двадцать.

В пятилетнем возрасте с ним случилась ещё одна неприятность.

В те времена с детскими садами было напряжённо. После первой попытки устроить сына на недельный пансион, когда тот выл у окна и всё ждал родителей, отец забрал его домой, и его начали оставлять с одноногой крёстной бабушкой Соней (говорили, что она потеряла ногу на фронте), она была медсестрой и курила «Беломор».

И вот что случилась дальше. Двоюродный брат, который был постарше на пару лет, уговорил стащить у папы сапожный нож («заячью лапку», сделанную из автомобильной рессоры и поэтому очень прочную) и выстрогать из досочки ружьё, «как у солдат, охраняющих Мавзолей». Себе-то он выстрогал, а младшему, когда тот заканючил: «И мне, и мне такое», ответил: «У тебя будет настоящий нож».

Они зашагали по коридору барака, как настоящие часовые. Старший держал свежевыструганное ружьё, а младший – острейший нож. Барачные половицы горбом встали на пути у младшего, он споткнулся, и нож вонзился в голову, а точнее, в глаз. Он кричал, а потом выл, а потом всхлипывал, пока не прибежал отец, которого вызвали с завода с дневной смены. Нож при этом всё ещё торчал из глаза, и выдернуть его никто не смог: он застрял в лицевой подглазной кости.

Отец завернул мелкого в одеяло, и сосед из барака, стоявшего рядом, на своём новеньком мотоцикле (а до этого тысячу раз просили, чтобы прокатил, и вот повезло) привёз их в детскую городскую больницу – в те времена деревянное двухэтажное здание в больничном городке.

Детский хирург, женщина, оценила ситуацию мгновенно: «Сколько времени прошло после травмы?»

Отец начал объяснять, что пока прибежали на проходную, пока позвонили ему в цех, пока он, не переодевая рабочей одежды, прибежал домой, пока попробовал вытащить нож и понял, что сам не сможет, пока нашли соседа с мотоциклом… прошло, наверное, около полутора-двух часов.

Успокаивая осипшего, всхлипывающего мальчика, из глаза которого торчал сапожный нож, хирург сказала: «То, что нет обильного кровотечения – хорошо, значит, глаз не задет и, возможно, будет видеть. Всё понятно, теперь, отец, плотнее замотай сына в одеяло, будем доставать нож и зашивать рану».

С этого момента мелкий опять ревел и запомнил только, как молнией два часа назад ударившая в глаз боль после резкого рывка хирурга ослабла и стала просто ноющей. Как очень тупая игла проткнула кожу около глаза и ещё как продёргивали нить по живому…

Несмотря на то, что пожилая медицинская сестра отцу и мне давала нюхать ватку с нашатырём, я всё равно потерял сознание, и хирург благополучно наложила пять неровных стежков под моим глазом, забинтовала его полностью через голову, и более полугода все местные ребята меня называли Кутузовым.

После этого злоключения ещё долгое время вся моя жизнь делилась на до травмы и после.

Когда швы сняли, обнаружилось, что глаз всё-таки травмирован и не видит, точнее, различает день и ночь, но смотрит в сторону. Родителям порекомендовали съездить в Одессу, в институт Филатова – самое продвинутое учреждение по зрению в то время.

Через месяц смогли организовать поездку. Одессу совсем не помню. На старом чёрно-белом фото на набережной у моря мама, я и папка. Вердикт учёных был суров: повреждён центральный нерв, при существующих технологиях помочь невозможно.

Кроме этой, была ещё одна попытка восстановить утраченное глазом зрение. Много лет спустя, когда в родном городе организовался филиал знаменитого Центра микрохирургии глаза имени академика Фёдорова, после укрупнённого обследования врачи вынесли заключение: прошло очень много времени – более сорока лет, – всё заросло, и нервные окончания не могут найти, чтобы их соединить.

Вся наша семья в этой травме винит старшего двоюродного брата, который втянул мелкого в игру с ножом. В детстве он выступал в роли старшего, всезнающего и поэтому ведущего за собой. Обычный непослушный шалопай, но делающий пакости исподтишка. Он и вырос таким пакостным человеком.

Несколько раз я попадался на его аферы при покупке то дефицитной в те годы гитары, то норковой формовки: говорит, что есть возможность купить, просит денег и обещает к такому-то сроку дело сделать, а после пропадает и объявляется через несколько лет, и с невинными глазами подаёт руку для приветствия.

Последней каплей в наших отношениях случился его из рук вон выходящий изуверский поступок при следующих обстоятельствах.

После похорон моего отца, на прощальном поминальном обеде он подошёл, выразил соболезнование и вёл себя достойно.

Но через неделю утром встретил меня перед работой – небритый, с глубокого похмелья и с красными глазами – и говорит: «И мой ведь отец тоже сегодня ночью умер, не знаю, что делать, как хоронить, денег нет, не работаю уже полгода».

Отдал ему деньги, оставленные в кошельке на обед, выразил соболезнование и предложил позвонить на работу отца – помогут. Он отвертелся, ответив, что не знает номера телефона, и попросил меня позвонить.

В цехе на мой вопрос, когда будут похороны дяди Толи, ответили: «Рано хоронишь – он у станка работает». Переговорив с ним, узнал: Юрка полгода в запое, не работает, денег не давать.

Через несколько месяцев он умер. Сам из этой ямы не выбрался, а помочь ему было некому – всех настроил против себя.

Первая учительница – Анна Алексеевна, – впоследствии директор школы в посёлке Новая Кола: молодая, с чёрной косой и чёрной, выделяющейся на лице бородавкой. Но этот недостаток терялся за поразительной, трогательной и приветливой улыбкой. Она научила нас писать (читать по слогам к семи годам, когда я пошёл в школу, я уже умел), считать и заразила жаждой познания окружающего мира. А также она рассказала нам первый ужастик про чёрного, чёрного человека в тёмной, тёмной комнате.

Школа была небольшая, но двухэтажная и каменная. Мы сидели за деревянными партами с откидывающимися крышками. Выше на парте было аккуратное круглое отверстие, куда ставили чернильницы, чтобы они не свалились. Писали перьевыми ручками первые свои каракули. И наслаждались вкуснейшими пончиками с повидлом в обеденный перерыв в школьном буфете.

Я проучился в этой школе всего полтора года, но с благодарностью её вспоминаю. И походы в школу – через плотину на другой берег реки. И пожарный щит, выкрашенный в красный цвет, с висящими ведром, топором, лопатой и багром. И общую атмосферу первого в жизни храма науки, когда, тихонько ступая по скрипучему деревянному полу, заглядываешь в открытые двери классов во время идущего урока. Мы даже осенью после первого класса собирали турнепс на огороде за школой. Из него варили вкусную кашу в столовой и немного грызли: вымытые в реке турнепсины – сладкие.

Из раннего детства вспоминаются наиболее яркие моменты: как мы жили впятером в одной комнате десятиквартирного одноэтажного деревянного барака вместе с другими девятью семьями.

Моя сестра Люда старше на шесть лет и раньше пошла в школу. Я всегда утром просыпался от вкусного запаха пожаренного бабушкой на сливочном масле на чугунной сковороде кусочка чёрного хлеба и одного яйца и завидовал ей. Бабушка говорила: «Вот будешь в школу ходить – и тебе буду жарить!» Не мог дождаться этого момента.

Пока Люда учила стихи, я играл в кубики и слушал, а потом рассказывал эти стихотворения.

Зимой до позднего вечера катались на деревянной горке с картоночкой от посылочного ящика.

«Лешачонок вчера опять пришёл с замёрзшими соплями», – жаловалась бабка Люба отцу. Она и лечила потом: заставляла дышать носом над кастрюлей с остывающей варёной картошкой или намазывала ноги, грудь и спину разогревающей мазью со страшным названием «бомбенго».

На старых чёрно-белых фотографиях «мелкий» всегда одет в верхнюю одежду сестры. Мне кажется, я потолстел только для того, чтобы не носить «девичьи» пальто.

Наш барак был построен рядом с заводской плотиной, она перекрывала реку Каква, и перед ней получался небольшой проточный пруд, воду из которого использовали для заводских технических нужд.

Пятьдесят лет тому назад в Какве водилось много рыбы. По рассказам старожилов, даже благородные хариус и таймень, которые могут жить только в чистой воде.

Каждую весну огромные рыбины поднимались из Обской губы в верховья Каквы, чтобы отметать икру и породить потомство в том месте, где сами появились на свет.

Но человек – царь природы, и он уничтожает её. Заводу и городу уже больше ста лет, и рыбы в Какве всё меньше и меньше.

Занятие рыбалкой для мужчин нашего посёлка было само собой разумеющимся делом. Рыбачили все – от мала до велика. Рыбу варили, жарили, сушили или, как у нас говорили, вялили.

И грамотно завяленный крупный каквинский чебак с блестящими, похожими на маленькие бриллиантики капельками жира и просвечивающим при взгляде на солнце костным скелетом запросто мог поспорить по вкусовым качествам со знаменитыми волжскими таранью или воблой.

Научил малого рыбалке, объяснил многие нюансы этого благородного занятия, любовь к которому остаётся на всю жизнь, сосед дядя Боря.

Он работал тоже на заводе, как и папка, как и многие другие мужики посёлка. Но в другом цехе – в кузне. Когда он сказал, что он кузнец, у меня возник образ огромного молотобойца Ильи Муромца.

Но дядя Боря не был огромным, а был обычным. Только на большом пальце правой руки у него выросла приличная шишка – от травмы на работе. Поэтому он прятал её, зажимая большой палец в кулак. Я просил у него потрогать шишку, а он обижался и не давал.

Он научил меня, как оснащать удочку. Сколько нужно лески, какого номера она должна быть: на чебаков – «потоньше», на щуку или тайменя – «потолще».

В зависимости от рыбы, на которую будешь охотиться, нужно выбирать и поплавок, и грузило. И не менее важен крючок, его размер и как его привязывать.

Это просто песня. Уже сейчас в моём арсенале около десятка способов привязывания крючков. Но первому меня научил дядя Боря.

Крючок должен висеть на леске и смотреть жалом вверх, поэтому леску продеваешь со стороны жала, а не снаружи. Приговаривал он и осторожно, большими руками с шишкой на пальце держа крохотный стальной крючок, пытался продеть леску в маленькое отверстие крючка, постоянно поправляя на носу очки с одной обломанной дужкой.

После того как леска зашла в ушко крючка, надо сделать одну большую петлю и свернуть её вдвое, восьмёркой. Дальше жало крючка нужно продеть в обе половинки восьмёрки и, держа в зубах кончик лески, оставшийся от восьмёрки, затянуть леску выше крючка.

Идеально завязанный узел дважды красиво обвивает цевьё крючка ниже ушка, кончик оставшейся лески, который обычно откусывают зубами и выплевывают, смотрит в сторону ушка, а не жала, чтобы не отпугивать рыбу.

Уже давно нет дяди Бори, но навыки рыбалки, которым он обучил, навсегда останутся со мной. Этому же научу своего младшего сына.

А вот пятьдесят лет тому назад, весной, молодой папка пришёл уставший с ночной смены домой, но его маленький сын упросил его не ложиться отдыхать, а пойти на рыбалку за тайменем. Ведь живцов – мелких рыбёшек чебачков, или, как по-правильному, плотвичек, на которых клевал таймень, – он на удочку наловил с вечера, и ночевали они в алюминиевом бидоне.

Практически всё взрослое мужское население прибрежных домов было на путине: ловили тайменя, и всем хватало, рыбы было много. Мы с отцом тоже закинули три спиннинга со свинцовыми ложками и живыми рыбками на поводке с большим крючком.

Особенность плотины заключалась в том, что после закрывающих створок дно реки было устлано двумя рядами плит, чтобы не размывалось, но всё равно после этих плит было самое глубокое место, яма, говорят, около семи метров, вот там и нравилось находиться крупной рыбе.

А для того чтобы закинуть в это место наживку, её нужно было спускать по течению с плотины. То есть надо очень грамотно закинуть тяжёлую, отлитую из свинца в большой столовой ложке снасть с болтающимся на полутораметровом поводке живцом до этой ямы и при этом не потерять рыбку и не зацепиться за проходящие над плотиной электрические провода, протянутые на другой берег.

В тот раз папка сделал три образцовых заброса, установил самодельные спиннинги с эбонитовыми ручками и невской катушкой у перил плотины. Одно из этих орудий лова до сих пор хранится у меня в гараже, чтобы с младшим сыном сходить на рыбалку.

А в то волшебное утро, пока папка докуривал свою первую болгарскую сигарету без фильтра с названием «Шипка», вершинка первого спиннинга яростно дёрнулась и начала выгибаться с отчаянной скоростью.

Отец схватил спиннинг: теперь наступал новый этап, нужно было замучить рыбу, спуститься с плотины (там её невозможно поднять), перекинуть удочку через тополь, который возвышался на берегу у моста, и затем по бетонке вывести уставшую рыбину и поднять её с помощью подсачека – палки с сеткой, в которой запутывается крупная рыба.

Подсачека у нас не было, но всё сложилось удачно и закончилось через пятнадцать минут, которые мне показались длиннее часа, когда отец несколько раз отпускал раскручивающуюся катушку и в кровь сбил култышки на правой руке, а затем опять накручивал леску наперекор упирающейся рыбе.

При этом хозяйку этого поединка мы увидели только в конце борьбы, до этого леска то уходила под воду, то тяжело наматывалась и чуть ли не звенела…

Три тайменя – такой был результат этой запомнившейся мне рыбалки. Первого я унёс в тазике, отец тюкнул рыбину головой о бетонку, чтобы не выпрыгнула, свернул кружком, и она всё равно не влезла, хвост свисал до полуметра.

Бабушка испекла из этого тайменя вкуснейший пирог, остальных отдали родным, холодильников тогда у нас не было.

Больше я тайменей не ловил.

Мне думается, окончание моего детства совпало с переездом нашей семьи в город. В середине второго класса, кажется, в 1969 году, отцу (почему-то раньше чаще называли отцом, а не папой) от металлургического завода выделили новую четырёхкомнатную квартиру в городе на четвёртом этаже, общей площадью сорок восемь квадратных метров.

Как окажется в будущем, в приближающиеся лихие девяностые годы, эта квартира станет единственным стартовым инвестиционным капиталом для меня и моей старшей сестры.

По советской традиции выделение новых квартир приурочили к ноябрьским праздникам. Переехали в один день, на грузовую машину погрузили две старенькие пружинные кровати, два матраца, пять пуховых подушек, бабкин шифоньер, табуретки и скрученные половики.

Вся посуда из нескольких кастрюль, тарелок, гранёных стаканов, алюминиевых ложек и вилок и большой, тоже алюминиевой, кружки уместилась в связанной узлом скатерти.

Отдельно на коленях у бабки ехало её корытце с сечкой – мясорубки у нас не было, а вкуснее холодца из рубленых говяжьих субпродуктов я в жизни не пробовал.

Сами сидели здесь же, в кузове между вещами.

Вещи в городе в новую квартиру помогал переносить водитель грузовика. Они с отцом носили тяжести, а мы всё остальное.

Мне, семилетнему карапузу, поручили носить пуховые подушки. Три раза поднявшись на четвёртый этаж и снова спустившись к машине, я раскраснелся и выдохся.

Новая квартира очаровала кухней с газовой плитой, пока не подключённой (подключение к газу – только после обучения взрослых в горгазе, строго предупредил домоуправ, обходя новосёлов), отдельной ванной комнатой и, конечно, отдельным туалетом.

Этих благ цивилизации мы не знали.

Ночевали в пахнущей свежей половой краской квартире. Родители и бабка на кроватях, а мы с сестрой на половиках, но все – на пуховых подушках.

Засыпали усталые, но довольные и счастливые в ожидании прекрасной жизни в новой квартире с ванной и туалетом. Папка уже озвучил вечером, что будем с зарплаты откладывать деньги и копить на новую мебель, кровати, холодильник и самое интересное – телевизор.

Через неделю отец, дав задание: «Надеваем самое лучшее, будем фотографироваться на память», повёл всю семью в фотоателье. Бабка идти отказалась: «Нет у меня выходного платья». Поэтому на фото нас только четверо: мама, папка, сестра и я – маленький пухляш со стрижкой чёлочкой, правый глаз смотрит в сторону, в костюмчике, который не застёгивался на последнюю пуговицу.

ГЛАВА 2. ПРЕДКИ

Не забывайте стариков.

Не унижайте ожиданьем

Визитов ваших и звонков

«Дежурных», редких, с опозданьем.

Звоните чаще старикам

(Ведь все они – большие дети)

По мелочам, по пустякам…

Вы – всё, что есть у них на свете.

Так было испокон веков:

Чтить стариков – семье награда.

Любите ваших стариков —

Им большего от вас не надо…

Юлия Вихарева

Наш род, который я знаю только с дедов и бабушек, начинался в Кировской области (ранее Вятская губерния – до переименования после убийства Сергея Мироновича Кирова, революционного партийного деятеля; в ходу была поговорка: мы вятские – парни хватские). Мне довелось несколько раз побывать в тех местах и будучи ещё совсем маленьким, и уже школьником.

Мой отец Леонид Петрович, его родители Пётр Спиридонович и Любовь Степановна – уроженцы деревни Чивили Кировской области Богородского района. Моя мама Елизавета Геннадьевна, её родители Геннадий Дмитриевич и Мария Ивановна – уроженцы деревни Шмаги той же Кировской области и того же Богородского района; эти деревни находились рядышком, на расстоянии пяти-семи километров.

И вот мои родители, родившиеся в соседних деревнях, познакомились и решили пожениться в маленьком уральском городке, куда отец пришёл после службы в армии, а мама приехала с подругами на заработки. Причём её старшая сестра Таисия уговаривала Лизу обосноваться в Нижнем Тагиле – городе, который в несколько раз больше нашего, – и тогда, наверное, не было бы и этой истории; но судьба сложилась так, что мама с подружками устроились разнорабочими на хлебозавод, в цех по выпечке пряников – это-то точно подсказка тёти Таси, которая всю последующую жизнь проработала на кондитерской фабрике по производству сушек и пряников в Нижнем Тагиле.

В те голодные послевоенные годы для деревенских переселенцев находиться поближе к хлебу означало выжить. В будущем, когда мы ездили в гости к тагильчанам и выходили почему-то на станции с непонятным названием Сан-Донато, тётя Тася всегда угощала нас, детвору, свежими, мягкими и тающими во рту пряниками и хрустящими сушками.

Гораздо позднее я узнал, что название станции было дано в честь звания одного из сыновей Никиты Демидова, которое он выкупил у «гишпанского короля» и нарёк им поселение при руднике.

«Источники по-разному объясняют, зачем Анатолию Демидову необходимо было стать князем Сан-Донато. Но по факту он им стал, купив титул у тосканского правителя Леопольда II Лорранского. Чтобы этот титул Демидова признали и в России, необходимо было владеть имением с таким же названием в России. Так и появилась в 1878 году при открытии Уральской горнозаводской железной дороги станция Сан-Донато».

Папа Леонид Петрович служил в авиации механиком самолёта четыре года и семь месяцев – с 1949 по 1954 год. Его мама Любовь Степановна (она же бабушка Люба, она же старуха) уехала из деревни в наш город в большой спешке в 1952 году. Бабушка всегда говорила, что послевоенные годы были самыми голодными, даже хуже, чем в войну. У бабушки кроме моего отца было ещё трое детей: старший Василий утонул в юношестве, до войны, затем по возрасту шёл Леонид – папа, затем дядя Серёжа, и самая младшая у них была Татьяна, которая родилась в 1943 году. Отец упоминал, что Таня получилась после приезда деда Пети в отпуск после ранения под Москвой в 1942 году. Он был дома всего неделю, но оставил по себе память, и у них появилась дочка. В сорок пятом бабушке пришло письмо: Пётр Спиридонович пропал без вести в сражении под Сталинградом в 1943 году.

В 1949 году подошёл срок служить и моему отцу, и его забрали в армию; почему-то тогда говорили именно так, «забрали», а не «пошёл служить». Бабушка лишилась основного помощника и осталась одна с двумя детьми: Сергею десять лет, а Татьяне шесть лет. Как и многие колхозницы, оставшиеся вдовами, ходила собирать неубранные колоски на сжатых полях, чтобы накормить детей кашей.

На них донесли доброжелатели, и одноногий председатель-фронтовик обошёл ночью эти дворы и предупредил, чтобы уезжали из деревни подальше, иначе арестуют и вышлют. Так, под утро наспех собрав детей и что можно унести в руках, они поехали с другими тремя семьями искать счастье в городе.

Почему сюда, точного ответа на этот вопрос не сохранилось, видимо, у кого-то из трёх женщин были какие-то знакомые в этом городе – вот все туда и поехали.

После службы папка приехал уже в Серов. Перед демобилизацией его за успехи в политической и боевой подготовке наградили правом сфотографироваться у знамени своей части. С глянцевой чёрно-белой карточки, как тогда говорили, у наполовину свёрнутого знамени молодцевато стоит сержант в туго перетянутом ремнём кителе, распушённых галифе и матовых хромовых сапогах. Внешний вид солдата формировался ещё с петровских времён. «Подчинённый перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство». А на обороте фото надпись: «23.03.1954 года, город Потсдам».

Из своих почти пяти лет службы последние три года его часть находилась в Германии. О годах службы отец всегда вспоминал с теплотой и показывал, как сокровища, вещицы, что привёз из-за границы. Комплект для бритья: раскладывающаяся тоненькая, изящная опасная бритва со стальным матовым лезвием, на котором были выгравированы непонятные слова крошечными нерусскими буковками, которое плотно входило и свободно выходило из лакированной, такой же формы ручки; и пушистый помазок для намазывания взбитого мыла на лицо. Вещички эти были необыкновенно качественные, приятно ложились в руку, и отец всегда был чисто выбрит. Обязательным ритуалом для него было выверенными размашистыми движениями туда-сюда поправить на кусочке кожаного ремня острейшее лезвие бритвы.

Помню, я постоянно спрашивал его, что же написано на лезвии бритвы, а он отвечал, улыбаясь и подмигивая правым глазом: подрастёшь – поймёшь. Сам он, конечно же, немецкого языка не знал, кроме всем известных выражений «хайль Гитлер», «Гитлер капут» и «хенде хох». И даже как-то оправдывался, когда делал со мной уроки в первом классе и мы написали «дамашняя работа», что образование у него – четыре класса церковно-приходской школы, а остальное – жизненные университеты, и не надо его заставлять делать уроки с малым.

Конечно же, как и все мальчишки, я очень любил папку и был к нему привязан. В те далёкие времена распространены были добрые шутки над близкими. И двоюродный брат отца дядя Толя научил пятилетнего парня подшутить над отцом.

Зимой, когда было холодно, папка курить не выходил из барака, а приседал на мой маленький стульчик и дымил перед раскрытой дверцей голландской печи – кормилицы, как постоянно напоминала бабушка, – запах сигарет вообще не чувствовался, хорошая тяга.

«Когда отец привстанет стряхнуть пепел в печь, ты стульчик-то и отодвинь, он обратно сядет на пол, вот все и посмеются», – научал меня коварный дядя Толя.

Так я и сделал в один ужасный, ужасный день.

Эту шутку вся семья ещё долго вспоминала и после переезда из старого барака.

Весь «цимес» этого эпизода, как говорил один из граждан-сидельцев, или «квинтэссенция», как частенько говорил мой будущий преподаватель по физике в институте, состоял в нюансах.

В нашей тесной однокомнатной квартире всё было очень компактно, в частности в полутора метрах от печки находилось подполье для хранения картошки. И надо же было такому случиться, что малой не обратил внимания, что бабушка открыла люк подполья, и отец, стряхнув пепел в открытую дверцу печки и начиная садиться на стульчик, который я отодвинул, падает не на пол, а делает по инерции кувырок через голову и попадает прямо в открытое подполье.

Долго болели затрещины, которыми меня наградил по делам моим отец, полдня икала испугавшаяся бабушка, на которую внезапно свалился папка, и разразился такой матерщиной, потирая ушибленную спину и шишку на голове, какой я никогда больше в жизни от него не слышал. До вечера все зализывали раны, а потом хохотали и рассказывали эту историю при удобном случае.

Мама после работы в пряничном цехе устроилась на железную дорогу. Первое время она работала проводником, тогда меня ещё не было. А когда родился я, мама перешла на оседлую работу – весовщиком-сдатчиком на станции Заводской, – так как кормила меня грудью до трёх лет, а надолго уезжать было нельзя.

Она всю жизнь повторяла таблицы маркировки и погрузки грузов в вагоны и лазила по этим боковым проволочным лесенкам на грузовых вагонах, контролируя упаковку груза.

Самым запоминающимся событием того времени было поедание колотых при разгрузке арбузов, которые мама приносила с работы по осени, когда астраханские арбузы приезжали в открытых грузовых вагонах.

Любовь к маме впитал с её молоком. Как-то при ссоре родителей выпивший отец замахнулся на маму, и маленький защитник встал между ними. Отец потом рассказывал, что сразу протрезвел и никогда больше не поднимал руку на маму.

Несмотря на то, что все взрослые работали, зарплаты были небольшие, мама часто вечерами на лампочке штопала дырки на своих серых чулках. Ребята из соседних бараков болтали, что больше всех зарабатывает говновоз – рабочий, который ездил на лошади с огромной пахучей бочкой на подводе и ведром с длинной палкой, чистил выгребные ямы общественных туалетов.

Пацаны с улюлюканьем бегали за ним и обзывались. Как-то вечером, когда мама сидела штопала и вытирала украдкой слёзы, малой подошёл к ней, крепко обнял и сказал: «Когда вырасту, стану говновозом, заработаю много денег и куплю тебе новые чулки».

Но, к сожалению, с первой зарплаты купил трёхтомное собрание сочинений Эрнеста Хемингуэя в букинистическом магазине.

Уже совсем недавно мы праздновали юбилей у моей старшей сестры и просматривали старые чёрно-белые фото. Мои родители стоят в летних одеждах рядом с тоненькой берёзкой. Мама в тёмном платье с белыми «горохами», с толстой косой и в туфлях на каблуке, с приятной улыбкой на чернобровом лице. И папа в лёгкой светлой рубашке с короткими рукавами, просторных брюках, перетянутых солдатским ремнём, и в стильной по тем временам летней соломенной шляпе. Они были молодые, красивые и, как говорит один мой знакомый, тонкие и звонкие.

Мама рассказывала, что эту карточку делали перед свадьбой в каком-то новом городском фотоателье, и её туфли на каблуке и модная папина шляпа были предложены фотографом для снимка напрокат, и берёзка – нарисованная.

Но запомнился мне образ родителей, когда, наверное в первые года два, они провожали меня на железнодорожном вокзале в институт в Свердловск. Они стояли рядышком перед окном вагона, но не обнявшись. Отец повыше и постройней, мама пониже и пополнее. Мама располнела после моего рождения и уже никогда не смогла похудеть, видимо, из-за того, что очень долго кормила меня грудью.

И хотя последние годы особого лада у них в семье не было, они и ушли друг за дружкой. Отец первый.

Он всю жизнь страдал заболеванием желудка, которое по наследству передалось и нам с сестрой. Каждые весну и осень болезнь обострялась.

Родители были оба на пенсии, но отец ещё работал. Четырёхкомнатную квартиру мы уже разменяли. Они жили отдельно в двушке.

Как-то, придя после ночной смены домой, он сказал маме, что опять заболел желудок. Ночью у него случилось кровотечение: открылась язва луковицы двенадцатиперстной кишки, – и скорая помощь увезла его в городскую больницу. Мама позвонила мне, и после работы я поехал навестить отца.

Ужасные девяностые годы. Больница была переполнена, отец лежал в коридоре хирургического отделения на третьем этаже. Очень бледный, с иглой от капельницы в руке и стоящим рядом держателем для лекарств, он дремал с закрытыми глазами. Я разбудил его и спросил, как самочувствие. Он слабым голосом ответил, что нормально, но очень хочется курить. Я прочитал ему лекцию о вреде курения и сказал, что надо перетерпеть. Его грустный взгляд никогда не забуду, он вроде и не сопротивлялся, но внутренне осуждал мои нравоучения. Больше живым я его не видел.

Ходил к главному врачу больницы и спрашивал, какие лекарства необходимы для лечения отца. Тот ответил: ничего не надо, но нужно сдать кровь первой положительной группы – не менее двух литров. Если учесть, что от одного человека за один раз можно забирать не больше четырёхсот граммов, то нужно не менее пяти человек. Я позвонил в цех, где он работал, и попросил помощи у его коллег. Откликнулось трое рабочих, и через день я собрал на машине всех, заехал за Пашкой, племянником, и мы поехали в больницу, в пункт переливания крови. Там была очередь. Мы устроили перекур, и, когда подошла наша очередь, из окошечка медсестра спрашивает: «Вы для кого пришли сдавать?» – я ответил. А она металлическим голосом буднично говорит: «Вам уже не надо». Я не понял и переспрашиваю, как не надо, отцу залили два литра крови, и его хирург сказал, что надо восполнить банк крови. И тогда она повторила: «Вам не надо, он ночью умер, подходите следующие».

Мужики с работы высказали соболезнования и уехали на работу, а мы с Пашкой побежали в хирургию и там узнали, что его увезли в морг. Чёрт дёрнул нас пойти в морг, я до конца не верил, что его уже нет. Отец лежал на столе морга со вскрытой грудной клеткой. Пашка шёл следом и уткнулся мне в спину; когда и он увидел деда, мы обнялись и заплакали навзрыд.

Работник морга хмуро закричал: «Сюда нельзя, всё будет написано в освидетельствовании трупа. – И потом уже тише и устало: – Он ночью пошёл в туалет и упал, когда нашли – уже умер, кровоизлияние в мозг».

Потом, как во сне, были похороны. Коллеги по работе научили снять мерку и заказать гроб, также нужно было заказать столовую и параллельно оформить все необходимые документы. Мест на кладбище не было, и решили папку положить к Анатолию – Пашкиному отцу, который умер перед этим, когда помогал переносить мебель при нашем переезде из четырёхкомнатной квартиры. Теперь два наших мужика лежат в одной оградке.

Мама резко сдала после папкиного ухода. Ударилась в религию, зимой простудилась. Месяц кашляла, мы не смогли вовремя показать её врачам. Двустороннее воспаление лёгких. Она уходила на наших глазах. Во второй половине марта спать лежа уже не могла – заходилась кашлем. Последнюю ночь начала бредить, держала нас с сестрой за руки. Прошептала: «Живите дружно!» – кашель успокоился, уснула, закрыла глаза и перестала дышать.

И в этом я чувствую свою вину. Никогда не забуду бабкины слова: «Не надо было разорять гнездо и менять четырёхкомнатную квартиру».

Несколько лет назад по дороге с работы домой на обед окликнула древняя старуха со сморщенным лицом.

«Ты с посёлка Медянка, Лёнькин и Лизкин сын?»

Говорю: «Да».

«А как они, давно уже на пенсии?»

Отвечаю, что они уже ушли.

Она: «Ясно, значит теперь ты сирота!»

Вот так на четвёртом десятке жизни мы с сестрой остались сиротами, никому не нужными в это суровое время. Такое грустное настроение навеяла эта древняя старуха. Позднее с сестрой пытались вспомнить, кто она такая и из какого барака. Но так и не смогли.

ГЛАВА 3. МИЛАЯ СЕРДЦУ ДЕРЕВНЯ

Моя родина милая,

Свет вечерний погас.

Плачет речка унылая

В этот сумрачный час.

Огоньки запоздалые

К сердцу тихому льнут.

Детки малые

Всё никак не уснут.

Ах, оставьте вы сосочки

Хоть на десять минут.

Упадут с неба звёздочки,

В люльках с вами заснут…

Николай Рубцов

Чивили распахали в пятидесятые годы, жители разъехались в города за лучшей жизнью, а вот Шмаги помню хорошо.

«Когда идёшь вдоль околицы, – говорила бабушка Мария, – нужно здороваться со всеми, кого встретишь, то есть желать им здоровья!»

Так я и делал. Пятилетний бутуз в шортиках на одной лямке, в городской панаме и детских сандалиях.

Качество тех сандалий явно не лучшее было, они развалились на четвёртый день каникул у бабушки, зато блестели здорово. Мама по прошествии многих лет рассказывала, что бабушка «шибко» переживала, что нарядила своё «солнышко» в резиновые калоши, которые одни могли противостоять жирной коричневой глине непролазных шмагинских дорог.

«Здрасьте, – говорил я всем встреченным деревенским жителям. – Я Мариин внук».

Из тех далёких времён отчётливо помнились какая-то бережная, нежная любовь старенькой бабушки, её приветливость и неунывающая переносимость всех трудностей деревенской жизни. Последнюю половину жизни она ходила согнувшись (последствия грыжи на позвоночнике из-за непосильной крестьянской работы), опираясь на батожок – очень лёгкую сухую ветку уже не знаю какого дерева.

Именно от них – щемящее чувство чего-то настоящего, простого и обычного, как свежий чистый луговой воздух, колодезная прохлада живой воды, вкус свежего, испечённого в русской печи круглого чёрного хлеба. Кроме мамы и бабушки Марии, больше никто не называл меня солнышком, царствия им небесного.

Уже не помню, сколько в деревне было домов (Шмаги – непереводимое название), но точно помню, что деревню разделяла небольшая река, которую называли Ручей или Ручеёк.

На противоположном высоком берегу реки стояла разрушенная церквушка. Останки этой церкви находятся там и по сей день. Центральная башенка без луковичной крыши, без креста и два боковых помещения: в одном находилось сельпо, а в другом – небольшой клуб, который был всегда закрыт.

На этом же берегу перед церковью стояли ещё несколько домов, а после церкви ещё ниже были устроены коровник и скотный двор. Вся местность за рекой – всё-таки, наверное, за ручьём – именовалась Слободой и соединялась с основной жилой частью деревни деревянным мостиком шириной, рассчитанной на одну подводу, а точнее говоря, на телегу, запряжённую лошадью.

По этому мостику и ездили-то только лошадиные повозки, а трактор – единственная чиненая-перечиненная «Беларусь» – катался с телегой, нагруженной алюминиевыми бидонами с молоком, в Богородский район немного выше по реке вброд, где было твёрдое галечное дно.

Почему-то в памяти остались только два главных деревенских мужика: конюх деда Геня, катавший меня на мерине Соколе, и тракторист дядя Миша – залихватский мужичок невысокого роста со светлым чубом под всесезонной кубанкой и мастеровыми, трудовыми руками. На своего «беларуся» он заскакивал, как на коня, в одно упругое движение: левую ногу в неизменном армейском хромовом полусапоге на подножку, правой рукой за ручку дверцы, стремительное движение – и он уже за рулём. Тракторист дядя Миша – первый помощник и выручала всех деревенских баб. Поговаривали, что половина молодёжи в деревне – его дети.

Деда Геня – конюх (так в деревне все его и звали, с окончанием именно на «я», а не на «а») курил самосад и крутил самокрутки из газеты. Не забыть тот запах самосадного табака с кисленькой горчинкой и какой-то воздушной крепостью. С той, наверное, поры мне нравится запах хорошего табака. Подхватив меня за подмышки и подсадив на старого мерина, он водил его по кругу скотного двора. А я сидел на широкой спине послушного тёплого и умного животного, безумно радовался, глядя на мир с этой огромной высоты.

Сорок лет спустя, пробуя кататься на прогулочной лошади, уже не ощутил того чудесного удовольствия, осталось только опасное чувство высоты.

Ниже деревни по течению Ручей перегораживала плотина, образуя деревенский пруд, заросший тиной, водорослями и кувшинками. По пруду местные плавали на деревянных «яслях» – долблёных брёвнах, соединённых скобами вместе по два. Вёсел на таком плавсредстве не было, отталкивались от дна шестами из обструганных от сучков сухих ёлок.

Увлекательно проходила рыбалка, когда дядя Миша ранним августовским утром собирал малышню по соседним домам, усаживал её в тракторную тележку, и мы ехали на пруд. «Мария, не забудь дать внуку мешок для улова, да побольше», – всегда напоминал смешливый дядя Миша бабушке.

На низком берегу пруда он расправлял большущий невод и потихоньку, заезжая трактором на мелководье вдоль берега, выволакивал из воды кучу водорослей, кувшинок и трепещущую серебристую и золотистую рыбу. Это были караси и карпы.

Наша задача заключалась в сборе рыбы в общую кучу на берегу и очистке невода от травы. Процедура повторялась несколько раз. Как правило, двух-трёх раз вполне хватало, чтобы наполнить всю имеющуюся тару для улова.

Бабушка всегда посылала со мной старую холщовую сумку. Распределением улова по рыбакам занимался лично дядя Миша. Сначала он раскладывал по всем участникам рыбалки крупных карпов, а затем карасей и карасиков. Потом невод сворачивали, садились в телегу, и нас развозили по домам с уловом.

Сумку с рыбой поднять было невозможно, дядя Миша сам затаскивал её в кузов тракторной телеги. Вся рыбалка занимала около двух часов, потом дядя Миша уезжал на работу.

Дома, уставший от впечатлений удивительной рыбалки, я забирался на полати, устроенные над печью, и давал храпака. Бабушка в это время запекала карасей в сметане в русской печи. По традиции, возвращаясь с работы, дядя Миша, проезжая мимо на трескучем тракторе, заглядывал на огонёк.

В знак благодарности бабушка всегда угощала его особенным лакомством – карасём, запечённым в селянке (как у нас называют омлет), солёными рыжиками и пол-литровой алюминиевой кружкой браги на хмелю, остуженной в леднике.

Кстати, рыжики собирались за огородом и за Ручьём между вековыми, снизу покрытыми красивым зелёным мхом ёлками, верхушки которых терялись высоко в небе, а внизу обхватить можно только двум взрослым или трём-четырём детям.

Оригинально бабушка солила рыжики: в литровой бутылке из-под молока, то есть грибы по размеру – не больше горлышка. На дно обязательно сложенный лист хрена, затем промытые рыжики, посыпанные крупной солью и порезанные пополам головки зимнего чеснока. Несколько таких повторяющихся слоев и сверху опять сложенный лист хрена. Как правило, через три дня грибы уже были готовы. О боже, как вкусно они хрустели с порезанным репчатым луком в деревенской сметане.

Память сохраняет много отрывочных воспоминаний о пребывании в милой сердцу деревне, но это сегодня, а в те времена иногда ехать туда и не хотелось, главным образом из-за несметных полчищ комаров, но через пару дней пребывания мы привыкали и не обращали на них внимания, а может, они нас воспринимали уже как своих. Шутка.

Мама вспоминала о первой поездке в деревню, когда мне было около года. У неё в дороге пропало молоко, и, чтобы меня накормить, папа выменял свою солдатскую шинель, в которой демобилизовался и которой было уже более пяти лет, на трёхлитровую банку коровьего молока на какой-то промежуточной станции.

Ещё у бабушки Марии была сестра – бабка Дуся, полное имя Федосья. Она жила в маленьком домике недалеко.

Дом казался маленьким даже для меня, у него было всего два окна, посередине печка, крохотные сени и такая же входная дверь. У главного окна стоял стол, рядом у стены кровать, застеленная белыми вышитыми пододеяльниками, на стене у кровати матерчатый коврик с потрескавшимися и полинялыми оленями, и ещё выше в траурной рамке портрет молодого моряка в летней форме и бескозырке с ленточками. Между кроватью и столом в красном углу на полочке иконостас: икона Христа, а внизу искусно вырезанная из дерева фигура улыбающегося ангела с луком и стрелами, который ещё был расписан цветными красками.

Помню, что на этого ангелочка я не мог насмотреться, гладил его и просил бабку Дусю, чтобы она подарила его мне. Но она молча отказывалась и всегда переводила разговор на другую тему.

Бабушка Мария, узнав про мои вымогательства, рассказала, что Федосья очень одинокая и этот ангелок с фотографией сына, который погиб на фронте, самое дорогое, что у неё есть, и что нехорошо выпрашивать это в подарок. Через много лет, после смерти бабки Дуси, говорили, что она завещала портрет сына положить в гроб, а ангелочка отдать Марииному внуку, но в хлопотах похорон все об этом забыли.

Наймушина Геннадия Дмитриевича – маминого отца, а моего деда – видел только на двух фотографиях.

Первая висела на главной стене напротив входа в избу. Среднего роста, в самошитой рубахе-косоворотке, прищуренные строгие глаза под чёрным чубом, борода и курительная трубка в зубах. (Бабушка всегда говорила «изба», а не «дом» или «горница».)

Вообще, та изба заслуживает отдельного описания. Строителей к тому времени уже никто не помнил. Но многие дома в Шмагах были построены по этому шаблону.

При входе двое ворот, одни большие двустворчатые, запирающиеся длинной оглоблей-поперечиной, продеваемой в забитые скобы, – для въезда на рабочий двор лошади с телегой и коровы на сносях; вторые обычные, для людей, с защёлкой-качалкой.

Затем был большой крытый двор и высокое крыльцо с лестницами в обе стороны для входа в дом и выхода на задний двор и на хоздвор, где конюшня, хлев, ледник и в дальнем углу туалет.

С крыльца попадаешь в подклеть, что-то типа крытой холодной веранды, по левую руку из которой одна дверь вела в дедову мастерскую с широким окном для света, в которой главным образом хранился тонкий инструмент: пилы по дереву и по железу, рубанки и фуганки, долота и пассатижи, куча кривых использованных гвоздей, шурупов, шайбочек и винтиков – в хозяйстве всё пригодится, даже остатки разных проволочек были аккуратно свёрнуты и повешены на гвоздиках на открытой стене мастерской.

Сколько часов, будучи маленьким, я провёл в этой мастерской, трогал и гладил самодельные, выточенные из берёзы и отполированные дедовыми руками ручки этих инструментов и представлял, как мой бородатый дед с чёрным чубом и трубкой в зубах работает этими инструментами.

Вторая дверь слева вела в холодную чуланку, где на полочках в деревянных ящиках или глиняных крынках хранились продукты: в основном крупы и мука, сахарного песку тогда не было, редким гостем была сахарная голова – кусок целого сахара, который надо колоть, – и в туесках из бересты хранились каменная соль и мёд.

И только дверь, которая из подклети направо, вела в основную жилую избу. С высоким порогом, чтобы зимой тепло не выходило, дверь была аккуратно обшита старым одеялом с планками на перекрест и по краям.

Все дверные петли в избе, и в амбаре, и в сарае, и на входных воротах были выкованы на деревенской кузне, крупные, с непривычно угловатыми загнутыми изломами, но настоящие помощники, чётко выполняющие свою роль.

Так вот, войдя в избу, видишь главное в ней – большую русскую печь, занимающую практически всю центральную часть, немного сдвинутую в сторону кухни.

Если обходить печь слева, попадаешь на небольшую кухню, где вдоль стены стол, небольшое оконце, выходящее на соседский огород, а напротив окна как раз и располагался собственно свод печи. Его постоянно подбеливали, и всё равно с каждым растопом чёрный нагар (бабушка говорила «сажа») появлялся по верху белых кирпичей: дрова закладывали прямо в свод, причём для жара дрова выкладывали колодцем, для готовки еды – костром, если я не путаю.

Разжигали печь всегда лучинками и кусочками бересты – коры берёзы. Как же обворожительно было смотреть на горящие и шкворчащие, стреляющие маленькими искорками дрова – бабушка подмечала: «это еловые», – сидя на лавке, положив голову на стол, болтать ногами и наблюдать, как бабушка стряпает шанежки с картошкой и брусникой.

Сбоку у печи стояли кочерга, чтобы шерудить горящие дрова, и несколько видов ухватов для разного размера глиняных горшков – крынок.

Проход из кухни отгораживал бабушкину кровать в самом углу дома сатиновой занавеской, и её комната, или, как бы сейчас сказали, «её личное пространство», составляла четырёхугольник размером два на полтора метра.

Опять же через занавесочку из бабушкиного угла был выход в основную комнату, где слева у занавески стояла ещё одна кровать, на которой спали Рая и Света – младшая дочь и внучка бабушки.

В красном углу дома на высоте человеческого роста висел иконостас, украшенный самоткаными вышитыми белыми рушниками, то есть полотенцами, и стояла стеклянная стопочка для свечей. Вдоль обеих стен красного угла были установлены скамьи и между скамьями деревянный сколоченный стол.

Со скамьи, над которой и висел портрет бабушки и дедушки в свадебной одежде, сделанный после венчания, чёрно-белый и раскрашенный цветной обрамляющей рамкой, были полностью видны полати, располагавшиеся над входом и над печью до середины дома.

На полати вела узенькая, покрашенная в зелёный цвет деревянная без пробелов лесенка в несколько высоких ступенек. Взрослые на полатях в полный рост ходить не могли, только ползком, – это был мир маленьких.

Уже будучи большим, в один из последних приездов в деревню пробовал выспаться на полатях, но того детского очарованья не получил, лазить надо на карачках, да и живность покусывала: избавиться от клопов на полатях очень тяжело.

Да, с полатей виден большой крюк, вкрученный в матицу – центральную потолочную балку, – на который подвешивалась детская люлька на длинной жерди из сухой, как правило еловой, ветки. Люльку ещё маленьким видел в сарае среди ненужного, но «жалко выкидывать» хлама. Она выдолблена из цельного куска дерева и напоминает корыто, но побольше; только теперь понимаешь, что мама, её сёстры и дядя Коля качались в этой люльке.

А сейчас нет того дома, и из этих домочадцев живы только Рая и Света в Тагиле.

Собственно, вторая фотография деда, где он чубатый и с трубкой в зубах, больше мне по душе, потому что на первой, при венчании, он какой-то очень незнакомый: молодой, с треугольной чёлкой, в свадебном пиджаке с заколкой – и совсем не похож на старого деда. Да, про бабушкину избу и про деда, наверное, всё.

Только хочу добавить: читая описание дома, можно подумать, что жили они зажиточно, но тогда говорили, что не бедно, нет, но зажиточно – тоже нет, потому что не было у них собственной бани.

Когда-то давно, когда ещё живы были мужики, на задах огорода, недалеко от Ручейка, у них стояла баня по-чёрному, но после войны она совсем разрушилась. Дед пришёл только в начале пятидесятых: был на каторге, как попавший в плен в сорок четвёртом году. Два года немецких лагерей и около семи лет в наших. Бабушка как-то вспоминала его слова: «В наших лагерях выживать было тяжелее». Проболев после возвращения из лагеря около года, дедушка умер.

Воспоминания о последней поездке грустные. По прибытии московского поезда на станцию Зуевка не могли уехать в районный центр, посёлок Богородский, пришлось ночевать на станции и спать на жёстких сиденьях маленького вокзала.

На следующий день автобус всё-таки организовали, и мы добрались в район, а оттуда на тракторе с дядей Мишей в тележке с пустыми бидонами из-под молока до деревни.

Проезжая непаханые зарастающие поля, деревенская тётка, которая вместе с нами ехала домой, комментировала: здесь была такая-то деревня, а здесь вот такая. Бидоны отчаянно чертыхались, поставленные в начале кузова тракторной тележки, стукались друг о друга, звенели и норовили заскочить на нас в задний отсек, где мы сидели кто на чемодане, а кто на корточках.

И среди привычного перезвона вдруг сначала еле слышно, а потом всё отчётливее послышался какой-то вой или даже рёв. Мы переглянулись напуганные, а соседняя тётка-комментатор спокойно сказала: то ревут недоеные коровы, накануне в сельпо привезли коньяк, и доярки третий день пьют.

Уже позднее, вспоминая этот эпизод, я часто думал, когда же было страшнее: сначала, когда рёв неизвестно кого, или когда известно, что это коровы, вымя которых так распирает накопившееся молоко, что они воют смертным рёвом. Наверное, всё-таки второе, когда известно, что любое живое существо тяжело переносит ужасную физическую боль.

В этот приезд бабушка была ещё жива. Когда через несколько лет её не стало, на похороны я приехать не смог: находился в командировке от работы на покосе, а связаться с нами можно было только по рации по понедельникам, и родители уехали на похороны одни.

В моей памяти бабушка Мария осталась сгорбленной старушкой: опирается обеими руками на батожок, повязанная в платок и с тепло улыбающимися глазами. Свою любимую единственную дочь я назвал Марией.

ГЛАВА 4. ОТРОЧЕСТВО

Отрочество! Что это такое?

Это жизнь, когда живёшь мечтой,

Полною надежд и без тревоги,

Что произойдёт ещё с тобой.

…

Жаль, отрочество долго не продлится,

Наступит юность – зрелости пора.

И чистый взгляд немного замутнится,

И станет недоверчивой душа.

Анатолий Николаев

Итак, наша семья: папа, мама, бабушка Люба, сестра Люда и я – переехала из одной комнаты в бараке на посёлке Медянкино в огромную, многокомнатную квартиру с балконом в городе.

Балкон выходил в те времена на пустырь, затем там построили фундамент дворца культуры ферросплавщиков, наверное, потому что в городе уже были дворцы культуры металлургов – около металлургического завода, железнодорожников – на посёлке Сортировка и энергетиков – на посёлке ГРЭС.

Но со стройкой не пошло, этот заброшенный фундамент простоял более двадцати лет – по весне в котловане мы катались на самодельных плотах, – а уже в новом столетии там построили храм во имя Преображения Господня, а потом и площадь с фонтаном, которая, естественно, получила название «Преображенская».

В первые месяцы после переезда особой мебели не было, только родителям в спальню купили две кровати с новенькими металлическими сетками, на которых мы пробовали прыгать, но бабушка сразу запретила.

В бабушкиной комнате, которая была расположена ближе к кухне, напротив входа в квартиру, поместились её кровать с полуржавыми шариками на спинках с прежней квартиры, плательный шкаф ручной работы из фанеры и дерева, крашеный йодом и когда-то покрытый лаком. С торца шкафа на верхней деревянной перекладине, обрамляющей фанерную стенку, были приколочены несколько гвоздиков, на которые вешались вещи, чаще используемой бабушкой.

Вообще-то, если быть честным, бабушку домочадцы чаще называли старухой из-за её командного характера и желания, как говорил отец, быть в каждой бочке затычкой.

Бабка была строгих правил. Сначала после переезда на новую квартиру она взяла на себя слежение за чистотой в квартире.

Это произошло из-за того, что все четыре комнаты устлали домоткаными половиками, которые ткала бабушка, ещё когда жили в бараке. У бабки было уже слабое зрение, и даже делали операцию против катаракты, а она всё равно приговаривала, когда я чистил новым пылесосом «Буран», который ревел как ракета перед отлётом в космос: «Чище подметай, лешачонок, чище».

Как ткали половики – целая история. Помню стан, который сделал отец вместе со знакомым плотником.

Точное название основных частей этого самодельного механизма, наверное, никто сейчас и не скажет. Он был сделан полностью из дерева, очень скрипел и состоял из двух основных частей.

Главная – собственно стан с двумя крутящимися, как у колодца, барабанами: с одного разматывались нитки, разделённые на полосы свисающими между ними, а на второй барабан, который был раза в три тоньше, наматывался готовый половик.

Вторая часть, по технологии являющаяся начальной, – большая юла, диаметром около трёх метров: на ней разматывались нитки из катушек для подготовки основы половика и перемотки на большой барабан стана.

У стана было две деревянные педали, похожие на стремена у верховых лошадей, которые чередовали полосы ниток для продёргивания между ними челнока с тряпками. На челнок тряпки наматывали с больших мотков из нарезанных старых платьев, рубашек, простынь.

Я постигал ткачество с завязывания тряпочек и сворачивания их в большие мотки, причём бабка учила узелки делать прочные и небольшие, чтобы они не выделялись горбиками на половике.

Очень хорошо запомнил, как ездили в гости к папиному старшему двоюродному брату дяде Коле, который с семьёй – дедой Андреем, бабкой Дуней и двумя дочками, Ниной и Таней, – жил на посёлке Зеленцовском.

Этот рабочий посёлок из деревянных домов был назван в честь одного из директоров Надеждинского металлургического комбината, Зеленцова Сергея Матвеевича.

Именно он являлся инициатором строительства жилого посёлка для рабочих в западной части города из деревянных домов на двух хозяев.

Дяди-Колину жену звали тётя Лида, она работала на хлебозаводе и всегда угощала нас, детвору, свежими мятными и особенно вкусными шоколадными пряниками.

На самом деле они были вовсе не шоколадные, а просто в тесто был добавлен порошок какао. У них во дворе стояла большая черёмуха, которую мы собирали, ели и плевались через трубочки косточками, и хохотали, открывая чёрные от ягод рты.

В центре дома стояла печь, наверное голландка, с большой чугунной плитой и кружками по краям. По периметру печи были перегорожены комнаты.

Из входной двери попадали на кухню, налево была небольшая проходная комната с кроватью девочек, и затем большая комната – спальня хозяев, здесь стояли круглый стол, комод с телевизором, плательный шкаф и сервант с хрустальной посудой.

Жили они очень зажиточно, и людская молва сочинила, что половину богатства дядя Коля привёз из Германии после войны.

Из кухни через всегда занавешенную красивой синей велюровой шторой дверь можно было попасть в секретную комнату, где за самодельной перегородкой лежал связанный деда Андрей и рядом – кровать бабки Дуни. Деда Андрей в старости заболел какой-то болезнью и стал буйнопомешанный, поэтому в основном лежал привязанный к кровати.

Также очень интересна легенда про историю знакомства дяди Коли и тёти Лиды, которые оба были на фронте. Она была санинструктором и вытащила его с поля боя, и потом они поженились.

Ещё очень хорошо помнятся покрашенные коричневой масляной краской крыльцо и часть пешеходного трапа, которая была под крышей веранды, – на них очень классно было кататься на ногах без обуви в носках, хорошо скользило.

Давно уже нет ни деды Андрея, ни бабки Дуни. Дядя Коля и тётя Лида тоже ушли, Нина живёт в Украине, а младшая Таня – сейчас баба Таня – на Камчатке, у неё тоже две дочки и трое внуков.

Хочется обязательно к ним слетать, но как только начинаешь заниматься умножением: три билета туда и обратно по сорок тысяч рублей каждый, итого двести сорок «тыщщщ» на дорогу, – и мечта откладывается до лучших времён.

После переезда в город кто-нибудь из взрослых провожал меня до автовокзала и усаживал на автобус до посёлка Медянкино в школу.

Для взрослых это было очень хлопотно, все работали на разных графиках: папа по четыре смены с утра, с трёх и в ночь, а между ними выходной. Мама на станции Серов-Заводской по двенадцать часов: смену с утра, следующую в ночь, потом из ночи и выходной. Бабушка работала на пятидневке на мясокомбинате – чистила чеснок.

На обратной дороге из школы до остановки провожала наша «классная» Анна Алексеевна, и на автовокзале опять кто-нибудь встречал. Каждый вечер решение проблемы по отправке мальца в школу и встрече вечером вызывало бурные семейные сцены, со временем у взрослых всегда цейтнот.

Как всегда, окончательное решение вынес отец. В один из вечеров он опоздал, встречая меня на автовокзале. Уже лежал снег, а я сидел на лавочке у остановки в одном валенке. Второй защемило в автоматических дверях автобуса, и водитель, не заметив, уехал.

Высохшие слёзы были размазаны по лицу, и отец сказал: «Нечего хныкать, больше не будешь ездить, завтра идём устраиваться в новую городскую школу».

Снял с себя шарф, намотал на мою ногу, которая была в одном носке, и взгромоздил к себе на руки.

Позднее, вспоминая этот эпизод, бабушка говорила: «Пришли, как немцы под Москвой – один зарёванный, с замотанной ногой, а другой красный и вспотевший».

В новую школу в городе я перешёл в середине второго класса. Класс именовался вторым «А», а школа – номер четырнадцать имени Героя Советского Союза Владимира Филипповича Фуфачева, погибшего в конце Великой Отечественной войны, в мае 1945 года.

Ребята в классе отнеслись ко мне без особого «энтузизизма» – индифферентно.

В школе близко подружился с мальчиками, которые жили недалеко от нашего дома, – Юрой и Мишей.

Уже потом вместе гуляли по вечерам, зимой и осенью в ненастные дни сидели у Миши и лепили из пластилина старинные крепости с башенками, открывающимися воротами и подвесными мостами – приятно вспомнить.

Купить солдатиков в те времена было почти невозможно.

Когда подросли, ходили играть в теннис в детский клуб «Мечта», а с классом начали ходить в походы выходного дня, пекли на костре картошку, играли в подвижные игры. Сохранились чёрно-белые фотографии, когда два охотника с копьями из ивовых веток – Миша и Юра – загоняют мамонта, то есть меня.

Также пробовал заниматься авиамоделизмом. Записался в кружок, там делали модели самолётов и кораблей с закручивающейся резиной, которые двигались, когда резина раскручивалась. Там подружился с Игорем и «заразился» разведением аквариумных рыбок.

В те времена самыми распространёнными породами аквариумных рыб были гуппи, вуалехвосты и меченосцы. Затем появились золотые рыбки, скалярии, неоновые и ещё много разных пород, названий которых и не вспомнить.

Сначала я выклянчил у родителей деньги на маленький аквариум – чуть больше трёхлитровой банки, затем на большой – объёмом около двух вёдер воды, мечтал приобрести прибор для закачивания в воду кислорода, в те времена очень дефицитный. Купил водоросли, водяной термометр, который плавал на кружке из пенопласта; камушки и диковинные ракушки собирались у знакомых, которые уже путешествовали на моря. Сачки для отлова рыбок делали из алюминиевой проволоки и марли. Сверху аквариум освещался лампой, говорили, для выработки естественных рефлексов: зажигали лампу и крошили корм. Но мне нравилась эта подсветка вместо ночника – красиво.

Сколько бессонных и волнительных часов проведено, когда шёл процесс рождения новых рыбок – я их отсаживал от прожорливых родителей, – затем новыми рыбками обменивались, в общем, целая эпоха, как в знаменитой когда-то песне, «это увлекательный был аттракцион».

Школа особых хлопот не доставляла, может быть потому, что материал давался легко и в основном запоминался в школе.

Так как в новой городской квартире нам с сестрой выделили отдельную комнату с двумя кроватями, а стол для занятий был один, то в начальных классах дома я занимался мало.

Но хорошо запомнил, как однажды мама попросила старшую сестру проверить у меня готовые задания и Люда обнаружила, что часть из них не выполнены, устроила мне взбучку и заставила делать до позднего вечера. Больше такого не повторялось.

Мои любимые предметы в школе – математика и физика.

В восьмом классе мы с другом Мишей начали посещать факультатив по углублённому изучению физики, организованный нашей физичкой и по совместительству «классной мамой» Ириной Прокопьевной.

Высокая поджарая женщина с волосами, зачёсанными в породистый пучок, и манерами древних русских аристократок.

Девиз нашего клуба был «Пер аспера ад астра», что в переводе с латинского означало «Через тернии к звёздам».

Увлеклись решением дополнительных заданий, которые получали из заочной физико-математической школы при Московском физико-техническом институте в городе Долгопрудном. Позднее узнал, что это был знаменитый МФТИ – колыбель ракетчиков и физиков-ядерщиков.

Задания были необычные, интересные, в основном заставляли размышлять и затем принимать решение по ответу. Знакомили с научными парадоксами, задачами, которые в те времена ещё были не решены. Например, самый эффективный в мире летательный аппарат – комар – по соотношению своего веса и площади крыльев (по тогдашним научным знаниям) летать не может.

Очень занимала сознание новая мечта: работать конструктором летательных аппаратов, именно аппаратов, а не просто самолётов.

В школе же познакомился с Серёжкой: хохотун, прикольщик, которому интереснее было играть во дворе с закадычными друзьями, чем заниматься в школе.

Уже значительно позже мы подружились на всю жизнь.

Ещё запомнился недолго работавший в нашей школе историк, по национальности немец. Кажется, его звали Рудольф Генрихович Либерман: худой, высокий, с копной слегка вьющихся светлых, ближе к рыжим, волос и выпячивающимся кадыком на горле, вроде он даже немного «кагтавил», то есть вместо звука «р» у него получалось «г».

Но запомнился он не этим, а своей новой методикой преподавания.

Он никогда не задавал домашнего задания. Суть той методики – и сейчас я понимаю, что она работает, – заключалась в следующем.

Урок из сорока пяти минут он разделял на три части: пятнадцать минут – повторение предыдущего материала с ответами самих учеников, пятнадцать минут – новый материал, и последние пятнадцать минут он читал юмористические рассказы разных сатириков, я запомнил Михаила Зощенко.

Конечно, когда начинался новый урок и Генрихович начинал спрашивать, какой мы читали рассказ на предыдущем уроке, все сразу вспоминали и пройденную новую тему и отвечали очень хорошо, двоек и троек у класса по истории в тот год не было.

Уже позднее, в десятом классе, мне повезло познакомиться с книгой сатирических рассказов Зощенко. Теперь всегда со мной его знаменитые фразы: «Ничего я на это не сказал, только говорю», «А чай-то ваш шваброй пахнет!» и так далее в том же духе.

В старших классах увлекался резьбой по дереву. Запах свежей стружки, которую строгал папка рубанком с хорошо высушенных деревянных досок, впитался с детства.

Очень любил уроки труда, которые у нас вёл бывший фронтовик Иван Николаевич. У него было осколочное ранение, и его правый глаз, как и у меня, смотрел в сторону.

Он научил нас делать табуретки, на станке точили шахматные фигурки. А коней я позднее вырезал из сухого куска осины – самой мягкой и податливой для резьбы древесины.

Главное, нужны инструменты для работы с деревом. Первые мои инструменты были сделаны отцом в кузьмехе. Деревянный молоток – киянка, стамески – широкая и узкая, и два острейших косых ножа – маленькая и большая заячьи лапки.

Этим богатством я был доволен почти год, пока в новом хозяйственном магазине не увидел набор для резьбы по дереву.

В синей коробке из жёсткого картона были плотно уложены разные стамески и небольшой точильный брусочек из мелкого абразива для правки инструмента перед работой.

В открытой коробке на витрине они поразительно блестели, а ручки отливали матовой белизной прочной пластмассы. Набор стоил безумных денег, дороже бутылки водки, как пошутил папка, когда я выпрашивал у него купить этот набор.

В этом наборе были стамески с волшебными названиями: прямая стамеска – нужна для обработки деревянных заготовок и вырезания простых углублений; косая стамеска – имеет лезвие, которое скошено под углом сорок пять градусов; угловая стамеска – похожа на английскую букву V; стамеска полукруглая – это, пожалуй, самая главная разновидность данного инструмента; клюкарза – очень похожа на полукруглую стамеску, но на конце у неё загогулина в виде полукруглой клюки; цезарики – тоже можно назвать разновидностью полукруглой стамески, однако они имеют более узкую рабочую часть; штихели – имеют грибовидную рукоятку и косой резец, их применяют главным образом для вырезания канавок; клёпик – это мини-стамеска по дереву, которая имеет тонкую заточку узкого лезвия, похожую на острый листочек. Этот инструмент применяют тогда, когда обычные стамески не могут создать рисунок нужной точности. Уф-ф…

Когда я всё это, или почти всё, точно уже не помню, рассказал вечером на семейном совете, бабушка первая заняла мою позицию и сказала папке: «Купи уже ему этот набор, хоть по дворам шляться не будет».

Набор был куплен, шахматы с красивыми конями выточены, были сделаны резные заготовки для шкатулки из сухой досочки благородного кедра, но ещё этой породы дерева найти не удалось.

В планах было вырезать орла с распахнутыми крыльями, Мадонну с младенцем, распятого Иисуса Христа, но не случилось.

Потом увлёкся техникой маркетри, когда в тоненьком кусочке деревянного шпона вырезаются и заполняются мозаичными кусочками других пород шпона различные картинки. Очень красивая техника.

Но добыть шпон в те времена не представилась возможность, а в магазине он не продавался. Да и десятый класс налагал особенные обязанности: надо было учить билеты к выпускным экзаменам в школе.

Времени на увлечения практически не оставалось, но это не относилось к чтению.

Окончание школы запомнилось ещё и безумной, просто запойной тягой к чтению. Старшая сестра к этому времени вышла замуж и переехала. Навещая её в квартире матери мужа, где обосновались молодые, я открыл настоящую сокровищницу в серванте: полные собрания сочинений Пушкина, Лермонтова, Блока, Алексея Толстого, Теодора Драйзера, Джека Лондона и кучу книг из серии «Большая всемирная литература».

Недоступное богатство для нашей семьи! Родители были простыми рабочими, и покупка книг не входила в необходимые нужды.

Я выпрашивал по одной книге и ночи напролёт проглатывал содержание.

У Блока наслаждался стихами о прекрасной даме. С интересом прочитал «Петра Первого» Алексея Толстого, «Финансиста» Теодора Драйзера. А рассказы Джека Лондона про золотую лихорадку, про Малыша и Смока стали для меня открытием.

Много было прочитано. Отец, уходя утром на работу, выключал свет в моей комнате и укрывал одеялом.

А вечером была нравоучительная беседа: испортишь глаза, нельзя так много читать, что там такого необычного в этих книгах?

Толкового ответа я дать не мог, только мямлил, что больше не буду. Это повторялось с завидным постоянством.

И всё-таки выпускные экзамены – важнее. Надо садиться за учёбу.

ГЛАВА 5. АЛЬМА-МАТЕР

Помнишь, друг, в ночи перед экзаменом

Нечитанных учебников – гора?

Ах, какими светлыми надеждами

Нас встречала каждая весна.

Нас сплотила дружба безграничная,

Дружба молодых и светлых лет.

Все мы с вами будто одержимые

Носим имя гордое «студент».

Уходят вдаль вечерних улиц ленты,

С Свердловском мы расстанемся, друзья.

Сегодня мы пока ещё студенты,

А завтра – инженеры, ты и я.

Гимн студентов УПИ

Успешно сданы все экзамены в школе, получен аттестат со средним баллом пять, а точнее, четыре целых восемьдесят пять сотых – потому что были освобождение от физкультуры и четвёрка по экономической географии.

Полные надежд и молодого энтузиазма, мы с друзьями поехали поступать в МФТИ.

В те времена говорили: перед вами все дороги открыты. Только сейчас понятно, что нельзя изменять своей мечте и пускать всё на самотёк.

В Долгопрудном первым делом проверили справки по здоровью, и полному молодому человеку (а точнее сказать, толстяку), постоянно вытирающему пот со лба – середина июня выдалась жаркой, – объяснили, что этот институт готовит в будущем офицеров, и люди, не проходящие по здоровью, к собеседованию не допускаются.

Это был первый удар по мечте придумывать и чертить за кульманом модели новых летательных аппаратов.

Из трёх серовских парней нашего года выпуска в МФТИ поступил только Толя, закончил, защитил кандидатскую диссертацию и в возрасте чуть более сорока лет ушёл из жизни: инфаркт.

Подумав ночь, выпив две бутылки портвейна, мы с другом Мишей купили билеты на поезд до Казани и поехали поступать в Казанский авиационный институт.

«Расти и крепни, родной Татарстан», – такой лозунг огромными буквами на соседних, опоясывающих железнодорожный вокзал, пятиэтажках встретил нас в Казани.

В те времена этот город ещё не достиг того величия, которого добился в современное время. Серенькие пяти- и четырёхэтажные каменные здания нового города, деревянная застройка старой исторической части города, какой-то игрушечный Казанский кремль, который в настоящее время, после капитальной реставрации, заблистал новыми яркими красками, а окраины сплошь, как и сегодня, состояли из добротных одноэтажных домов.

Но и этот город не стал моей альма-матер. В приёмной комиссии татарского института, взглянув на «уральского богатыря» и посмотрев справку по здоровью, отказали в приёме документов и порекомендовали УПИ, физтех.

Друг мой Миша остался сдавать экзамены в КАИ, недобрал один балл и ушёл в армию. Я же поехал в Свердловск, в УПИ.

Большой коричневый портфель из кожзама, набитый до отказа в основном книжками за девятый-десятый классы и тетрадками, а также небольшой фибровый чемодан с вещами я оставил в камере хранения свердловского большущего шумного железнодорожного вокзала и пошёл искать Уральский политехнический институт.

Доехав на трамвае до остановки «Восточная», увидел величественное здание с колоннами, как у Большого театра в Москве (и как потом узнал, это здание являлось шедевром эпохи конструктивизма двадцатых годов двадцатого века), и с замиранием духа вступил внутрь.

В 1979 году в фойе института ещё стоял памятник С. М. Кирову, чьё имя он тогда носил. Сергей Миронович был изваян из какого-то металла в костюме и сапогах, а место это называлось среди студентов «у сапога».

В октябре 2020 года наш институт отметил столетний юбилей. Сегодня это Уральский государственный университет имени первого Президента Российской Федерации Бориса Николаевича Ельцина – именно такая надпись огромными буквами украшала фасад главного здания около пяти лет назад, когда довелось поучиться на двухнедельных курсах повышения квалификации. Но всё равно из космоса не видно.

Тёплая и возвышенная атмосфера дома науки навсегда останется в сердце каждого выпускника УПИ, и для школьника из небольшого провинциального городка первые шаги по просторному, гулкому фойе института запомнились необычно шумным гомоном счастливых, улыбающихся молодых людей.

Тогда думал именно о том, что они улыбаются потому, что уже учатся, уже поступили и прошли эти страшные вступительные экзамены, а мне надо ещё во всём этом разобраться.

Институт в начале нашего знакомства очень удивил своими расстояниями, коридорами, лестницами, аудиториями.

Под впечатлением от огромного нового пространства я, наконец, увидел отдельное здание физико-технического факультета, запросто его звали физтехом, инженерно-экономический – инжэком, металлургический – соответственно, метфаком, и так далее: теплофак, мехфак, радиофак.

Тогда ещё не знал, что практически у каждого солидного факультета было своё отдельное здание.

На физтехе после собеседования в приёмной комиссии сказали то же, что и везде: «У нас готовят кроме инженеров ещё и офицеров – командиров танковых взводов, а выпускники школ с проблемами здоровья не принимаются даже к сдаче экзаменов. Вам, может быть, стоит попробовать обратиться в приёмную комиссию инженерно-экономического факультета».

Но быть бухгалтером (а я в то время и не знал, что экономисты – это «правая рука руководителя», так позднее говорил будущий руководитель моего дипломного проекта Бочкарёв Борис Николаевич) в тот момент не входило в мои планы.

«Ну и пусть, – с отчаянием думал я, – пойду к отцу на завод и буду токарем. Ведь нас учили, что люди разные нужны, люди разные важны!»

Потерпев фиаско своей мечты стать конструктором летательных аппаратов, даже не заходя в приёмную комиссию инжэка, я отправился на вокзал, где в камере хранения остались вещи, и купил билет на первый поезд домой.

Дома рассказал всю эпопею с поездкой по «университетам», но удержался и не заревел, хотя слёзы подступали, как говорится, комом к самому горлу.

Мама, конечно, пожалела меня, смахнув навернувшуюся слезу, бабушка проворчала что-то вроде «ну вот, учился, учился – и зря», а отец сказал: «Ну что ж, хочешь на завод – пожалуйста, просто в нашей семье ещё никого с высшим образованием не было, все думали, ты будешь первым».

Как раз в этот период папа и несколько мужиков-соседей решили организовать коллективный сад и занимались получением разрешения на выделение земельного участка для огородничества.

Та неделя оказалась запоминающейся. Наш участок находился на первой дорожке: небольшая низина с водяной лужей была огорожена четырьмя кольями по периметру прямоугольника.

«Вот наши пять соток радости», – сказал отец и сразу начал планировать, что где будет располагаться. Половину жизни я жалею, что мне не передалась та уверенность в принятии решений, которая была у отца.

Ведь как он нарисовал кургузым карандашом план на тетрадном листе в клеточку – вот здесь будет дом, вот здесь теплицы, вот здесь грядки с картошкой, а здесь мелочь и клубника, – так впоследствии и было сделано.

Конечно, наверное, эти решения у него были продуманы на основании виденного по опыту, хотя в те времена садоводство у нас в городе только зарождалось, просто, видимо, я этого не видел и не знал.

Как в чистом поле появляются усадьбы, дома и бани – я узнал именно на примере строительства нашего коллективного сада, впоследствии он славился красивыми затейливыми домиками с башенками и чудесной деревянной резьбой.

А сосед через три дома в низине вырыл пруд, запустил туда карасей и, как в песне, «свою лосось ловил в своём пруду».

Сад был очень хороший, жаль, что его смыло начисто в момент наводнения 1993 года, когда разрушилась дамба Киселёвского водохранилища. Сад обосновался на острове, его окружал канал, возведённый для нереста рыбы в обход каквинской плотины, – основной поток прорвавшей дамбу воды хлынул по этому каналу.

Так вот, колышки и бечёвку, окружавшие при нарезке участок, использовали для окантовки будущего фундамента нашего садового дома – стандартного, по обычному размеру брёвен шесть на шесть метров.

Мы всеми членами семьи, то есть буквально все – и мама, и бабушка, и сестра, и я во главе с отцом, – выкопали ленточный фундамент на два штыка лопаты вглубь, напоминавший восьмёрку: основной дом шесть на четыре и веранда два на шесть.

Затем мы с отцом перетаскали выданные соседом сколоченные из досок и уже побывавшие в деле щиты для опалубки, которые затем были переданы строителям следующего дома.

Щиты были укреплены укосинами и поперечинами, чтобы фундамент не распёрло бетоном.

На следующий день отец пригласил с работы рабочих из своей бригады и мы, человек шесть, если мне не изменяет память, за пару часов лопатами и вёдрами раскидали две машины бетона, которые привезли знакомые водилы с местного ЖБИ за огненную воду – модную форму оплаты, действующую в те времена сухого закона.

За два дня, пока застывал фундамент, съездили с отцом на посёлок Новая Кола в район Лесобазы и договорились на две машины бруса хвойных пород по пять кубов, система оплаты была та же самая.

И вот в конце недели, кажется это была пятница, мы с отцом приехали на участок, фундамент уже затвердел, брус привезли, положив на бетон для гидроизоляции нарезанную из рулона толь, начали строительство дома.

Между брусьями на усадку укладывали пучками паклю, которая осталась у другого соседа. По углам брус выпиливали в замок половину на половину, между собой брус проколачивали гвоздями на двести миллиметров.

Вообще-то рекомендуется связывать между собой брусья деревянными шкантами, но тогда мы этого не знали.

Привезённого бруса хватило на пять рядов, отец говорил, что подняли дом до окон.

Затем случился инцидент, который повлиял или, точнее сказать, послужил окончательным штрихом для принятия решения о поступлении на учёбу.

Соседом по садовому участку оказался городской военком, который впоследствии подружился с отцом на предмет «ста грамм по-соседски».

Он, как и рабочие из отцовской бригады, спросил: «Собираешься пойти работать на завод и не хочешь учиться?»

С присущими военным людям лихачеством и бесшабашностью он рассказал следующий анекдот.

У одного генерала сын не хотел учиться после окончания школы.

Он пригласил его к себе, угостил рюмкой коньяка из сейфа, познакомил с хорошо умеющей расслаблять мужчин молоденькой секретаршей и отправил на чёрной «волге» с водителем покататься.

А вечером спрашивает, понравилась ли ему экскурсия, тот ответил: да.

Ну так вот, говорит он, чтобы так жить, нужно учиться, учиться и ещё раз учиться.

Конечно, не только этот наглядный анекдот и не только чумазые рабочие из отцовской бригады, с которыми я разговаривал в бане кузнечно-механического цеха, повлияли на моё решение: нужно попробовать ещё раз.

В понедельник отец уже взял отгул, и мы вдвоём поехали покорять Свердловск.

В поезде пошли в вагон-ресторан, отец заказал болгарское столовое вино и позвал официанта, мол, не могу сам наливать и спаивать сына, налейте по бокалу.

Конечно, разные там портвейны и вермуты пробовал с пацанами и раньше, но это было всё игрой, а так чтобы «в открытую», вместе с отцом, – тогда было в первый раз.

Именно тогда – а всего два раза, в этот и ещё когда после скандала я ушёл от первой жены и мы с ним выпили по рюмке водки, а я говорил, что неудобно их беспокоить и вернуться домой, – он мне сказал: что бы ни случилось, что бы ты ни натворил, только дома у родителей ты всегда получишь защиту. Этому буду учить всех своих детей.

Вообще всегда буду помнить находчивость отца; образование, как он говорил, у него было всего четыре класса церковно-приходской школы, а остальное – жизненные университеты.

Как-то летом маме от железной дороги, где она работала, выделили семейную путёвку на море в Туапсе.

Маме и мне билет бесплатный, сестра не поехала: экзамены за восьмой класс, – а папке билет за полную стоимость.

Но запомнилось не это. В путёвке в графе «Станция назначения» было указано Туапсе и чуть ниже – Дедеркой.

В общем, когда прибыли в пункт назначения, встретили нас маленькое здание железнодорожного вокзала с надписью «Туапсе» и большое белое здание с надписью «Туалет».

Так как сами разобраться мы не смогли, куда ещё нам ехать, отец пошёл спрашивать в билетные кассы: «Как добраться до деревни Дедёрка?»

Кассир, а потом и мы долго смеялись, хотя так оно и было: до Дедеркоя, где у серовских железнодорожников был построен пансионат, нужно было ещё ехать на электричке.

Конечно, та поездка очень запомнилась.

Во-первых, бескрайнее Чёрное море, которое вовсе и не чёрное, а синее, когда спокойно шуршит мягкими, как лапки котёнка, волнами, грязное с хлопьями пены – в шторм, зелёное – после шторма.

Во-вторых, кромешная темнота по вечерам с переливами сверчков и цикад, обалдеть какие растения и настоящий виноград.

Я с детворой жил в деревянных корпусах, а родители – недалеко в частном секторе в щитовом игрушечном домике.

Именно тогда я окончательно научился плавать, или, как говорил отец, «уже свободно держишься на воде», и впервые близко познакомился и на всю жизнь увлёкся игрой пинг-понг, или настольным теннисом.

Один из отдыхающих был асом в этой божественной игре. Он умел крутить разнообразные подачи, играть близко у стола и далеко, резать и щёлкать и, безусловно, был в нашей партии отдыхающих лучшим игроком.

Так вот, он говорил: «Играть нужно не руками, а головой».

То есть оценивать возможности противника и соразмерять свои в каждой конкретной ситуации.

Всю последующую жизнь время от времени я увлечённо играю в теннис и научу, конечно, своего младшего.

Так вот, в Свердловск мы с отцом приехали утром и, сразу пересев на трамвай, направились в УПИ.

Благодаря настойчивости отца познакомились с председателем – женщиной около пятидесяти с благородной седины волосами, собранными в аккуратный пучок, к сожалению, не запомнил её фамилии, – и членами экзаменационной комиссии инженерно-экономического факультета.

Нас сразу предупредили, что первый экзамен уже завтра, и сегодня последний день приёма документов, собеседование по военной кафедре будет позднее – только таким образом мне разрешили оформить заявление, сдать все документы для поступления и получить направление в общежитие.

Уже после обеда перекусили с отцом в столовой ГУКа – главного учебного корпуса, как раньше его называли.

Помню, отцу понравился обед: разрезанное пополам варёное яйцо, политое майонезом, и хорошо прожаренные шницели с пюре и подливкой.

Весь первый год учёбы покушать в ГУКе в большую перемену было просто удачей: очереди как в Мавзолей. Перехватывали что-нибудь в буфете, как правило чёрный кофе и пирожки из автомата с печенью или с повидлом, обжаренные до черноты – видимо, на одном и том же масле.

Поэтому на втором году обзавёлся новой записью в медицинской карте: гастрит желудка.

Опять отступление: после устройства в общежитие предложил проводить отца на вокзал, он отказался, попрощались на трамвайной остановке: «Иди, готовься к завтрашнему экзамену».

Общежитие в этот период практически пустовало: только абитуриенты, сдающие экзамены, да несколько студентов, отрабатывающих колхозную практику на «дому» – блатники.

В комнате перед первым экзаменом жил один, потом приехал и застал ещё одного парня, но он срезался на третьем экзамене, и больше его не видел.

Разложил на подоконнике учебники и общие тетради, заполненные школьными билетами и ответами на них. Стола в комнате не было, комендантша объяснила отцу, что остальные комнаты студенты со второго по пятый курс закрыли с вещами, а оставшиеся комнаты – выпускников, которым уже море «по колено», и куда они девали столы, она не знает, и вообще: «Если не нравится – идите и снимайте квартиру».

Обхватив голову руками, начал думать, как завтра буду сдавать экзамен. Не мог уснуть от огромного количества новых впечатлений, чужого спального места: сменное постельное бельё, к которому впоследствии привык, было жалкое, бессчётное количество раз стиранное, с чёрными штемпелями, которые уже невозможно разобрать, но хоть не сырое, как в поезде.

Уснул только под утро, поэтому отчаянно проспал и в девять часов, заполнив портфель учебниками, думая, что они помогут, побежал сдавать первый экзамен.

Посмотрев расписание экзаменов в крыле, где располагался инженерно-экономический факультет, увидел цифру 432, на две корявые буковки перед этой цифрой не обратив никакого внимания, отправился к данной аудитории на четвёртом этаже.

Подозрительно: она была пуста, и рядом никого не было. Пришлось возвращаться на второй этаж к расписанию и уточнять, в чём дело.

Женщина с соседней кафедры, с улыбкой посмотрев на красного, запыхавшегося абитуриента, подошла вместе со мной к расписанию и объяснила, что две буквы «Мт» перед цифрой 432 означают, что это аудитория металлургического факультета совсем в другом здании, и показала из окна, куда идти.

Окончательно обезумев и схватив ненавистный, тяжеленный портфель, как мог быстро побежал по указанному направлению.

Вскарабкавшись на четвёртый этаж метфака, уже весь взмокший и с готовым выскочить из груди сердцем заглянул в аудиторию 432.

Там знакомая уже женщина с благородными сединами сказала, повысив голос: «Тихо, не мешайте, закройте дверь, идёт вступительный экзамен».

Растерявшись от такого начала, во второй раз открывать дверь было вообще невозможно страшно. Но опять свою роль сыграло провидение, или воля случая, или (уже гораздо позднее понимая, что нашими жизнями, конечно же, управляет кто-то свыше) дверь открылась сама.

Эта строгая, но, как я потом понял, и справедливая женщина, приподняв очки и рассмотрев поближе – видимо, она, как и все учителя, страдала близорукостью, – громким строгим шёпотом сказала: «Это ты, из Серова? И сегодня опять опоздал, дети уже сорок минут как решают экзаменационные задания».

Пришлось таким же громким шёпотом объяснять всё приключившееся и умолять, чтобы мне выдали билеты, я справлюсь.

Она, помнится, еле заметно улыбнулась этой правдивой истории, открыла дверь, велела поставить около стола портфель, взять билет и проштемпелеванные пять листочков бумаги для решения и садиться на свободное место.

Аудитория Мт-432 представляла собой большой зал с широкими ступенями, уходящими кверху и к задней стене помещения.

В те времена это были самые большие учебные классы для поточных лекций, то есть для разных групп одного курса – потока, – больше был только киноконцертный зал УПИ, где позднее довелось услышать выступление «Виртуозов Москвы» под управлением знаменитого Владимира Спивакова и понять, почему скрипки так называются. На втором ряду звуки, которые они производили, особенно когда настраивались, объясняли их название.

Так вот, свободное место в этой огромной аудитории – причём сидеть было разрешено только по одному человеку за партой – нашлось на самой верхотуре.

Наконец-то усевшись, в очередной раз обтерев мокрым платком горячую голову, успокоился и принялся читать задания билета.

Если, поднимаясь к свободному столу, я боковым зрением отметил, что у нескольких симпатичных девчонок неприлично короткие юбки, то после того как приступил к решению, больше никого рядом не видел: было задание и проштемпелеванные листочки.

Подобные задания мы много раз решали и в школе, и на нашем физико-математическом факультативе.

Поэтому, затратив, наверное, около тридцати-сорока минут, я уже отодвинул исписанные листы и начал осматривать окружающих.

Оказывается, не для всех поступающих задания были знакомыми, многие, наморщив лбы и яростно кусая кончики шариковых ручек, что-то сосредоточенно писали, потом зачёркивали, а кое-кто пытался списать, даже у одной девочки с короткой юбкой формулы были записаны на ногах.

Окружающие увидели, что я отложил писанину, и начали с умоляющими глазами беззвучно просить оказать помощь. Эти телодвижения оказались не совсем беззвучными, тот же преподаватель с благородными сединами поднялась на верхний ряд парт и укоризненно попыталась урезонить: «Что же ты вытворяешь? Из Серова, опоздал, а теперь своими вопросами и соседям не даёшь решать?»

Я сделался красным и, чуть не заревев, выпалил: «И совсем не так, и вообще я всё уже сделал!»

Она собрала все мои исписанные листочки и спустилась вниз, за длинный преподавательский стол со словами: «А я вот сейчас проверю».

И через десять минут встала и сказала: «Подойдите ко мне, заберите свой портфель и можете быть свободны».

С ужасом я спустился, забрал портфель и увидел на своих листах красными чернилами подведённую косую черту в конце моих решений, крупную красивую цифру ПЯТЬ и её подпись.

Ещё она сказала: «Молодцом, желаю успешно сдать остальные экзамены, а пока уходите и не мешайте другим».

Вот так я сдал первый экзамен и сразу помчался домой обрадовать родителей, а потом оказалось, что результаты экзамена для всех вывешиваются только на следующий день.

На крыльях приехав от маменькиных булочек на сдачу второго экзамена – а это было сочинение, – я уже без особой радости прочитал свою отличную оценку в большом списке поступающих.

Оказывается, в списках ставили четыре оценки: 5, 4, 3 и неуд.

И оценок, написанных буквами, в большом списке – если точно помню, в нашем потоке поступало сто двадцать пять человек, – было большинство.

Думать о тех, у кого оказалась эта оценка, в то время не хотелось, впереди было сочинение, причём сочинение на свободную тему.

Ну, я и насочинял.

Выданных пяти листов со штемпелем не хватило. Пришлось писать с обратной стороны, предварительно пронумеровав исписанные.

Но и это не помогло, концовка сочинения была написана на выпрошенном у соседа листе, но при сдаче готового сочинения член вступительной комиссии, укоризненно посмотрев, молча отодвинул этот лист и не принял его в составе всей работы.

На следующий день в списках оценок обнаружил отметку «удовлетворительно».

Тройка разрушила надежду на поступление за счёт сдачи двух экзаменов: при среднем балле аттестата пять полученные десять при сдаче двух экзаменов давали право на досрочное поступление.

Сейчас же пришлось готовиться к третьему экзамену. Я выбрал физику и сдал на отлично.

Причём в приёмной комиссии был преподаватель невысокого роста с непривычной в те времена бородкой и педантичной привычкой смены уличной обуви прямо в аудитории, под партой нащупывая туфли ногою.

Записывая во вступительном листе оценку «отлично», он после нашего собеседования сказал: «Качественное изучение материала школьной программы – «квинтэссенция» успешного поступления в вуз». Позднее многие студенты отмечали в его речи это характерное слово-паразит, которое он частенько упоминал.

Вот наиболее яркие отрывистые воспоминания моего поступления в один из лучших на Урале вузов, который в октябре 2020 года отметил столетний юбилей!

Из первых лет обучения вспоминаются наиболее яркие моменты.

Жили мы в инжэковской пятиэтажной общаге на улице Комсомольской, рядом с быкфаком – общежитием сельхозинститута.

Ещё наш район в те времена называли УКМ: угол улиц Комсомольской и Малышева.

Мужские комнаты занимали половину одного крыла третьего этажа, на первом этаже – вахта, столовая и хозяйственные комнаты: камера хранения, кладовая и комнаты коменданта и почётных пенсионерок, бывших одиноких техничек, одна из которых (говорят, бывшая медсестра-фронтовичка) задохнулась при пожаре от угарного газа; остальные этажи – женские комнаты.

На первом курсе обитали в шестиместной комнате номер 301: три двухэтажные кровати и одна раскладушка пятикурсника, лишённого общежития за неспортивное поведение, который несколько ночей ночевал у нас, а потом так и не появился, и у нас осталась гостевая кровать, про которую знал весь мужской полуэтаж.

Сейчас-то понимаешь, как дружно и весело мы жили.

Студенты-монголы из дружественного Улан-Батора вечерами варили вяленую конину, и запах то ли конской мочи, то ли потных армейских сапог распространялся на все этажи, девчонки ужасно ругались.

Около года занимались в зале штанги: учились поднимать гири по шестнадцать килограммов (один пуд), двадцать пять килограммов и двухпудовку – тридцать два килограмма. Тренер – учитель физкультуры – говорил: «Гири, как и все тяжёлые вещи, нужно поднимать ногами, то есть приседая, а потом выпрямляя ноги – они сильнее рук».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.