# Позолоченная луна

Джой Джордан-Лейк

Никогда Керри не вернулась бы из Нью-Йорка домой, в горную провинцию, и тем более не пошла бы работать в поместье Билтмор, к одному из богатейших людей Америки, Джорджу Вандербильту. Но обстоятельства оказались сильнее, пришлось им подчиниться.

Так Керри оказывается меж двух миров: впечатляющей роскоши и сокрушительной бедности, что притаилась в темных переулках города.

К тому же очень скоро в ненавистном городке начинают происходить очень странные, жуткие события: кто-то убивает приезжего репортера и распространяет листовки с угрожающими призывами. Теперь жизнь Керри, ее любовь, будущее ее семьи зависят от ее силы духа и… умения плести интриги.

> Эта книга посвящается моей матери, Диане Оуэн Джордан, которая так любит людей.

> А также памяти моей бабушки, Эвелин Хопсон Вуд Оуэн, от которой я унаследовала любовь к горам, искусству и словам.

> И всем родным и друзьям, которые учили меня доброте и мужеству.

> И, наконец, всем тем, кто старается сделать наш мир более сострадательным, мирным и справедливым.

Joy Jordan-Lake

UNDER A GILDED MOON

© 2020 by Joy Jordan-Lake

This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency


© Бялко А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

## Глава 1

Октябрь 1895 года

Сквозь клубы дыма, окутывающего вагоны, дымовые трубы и развевающиеся подолы юбок, с самой дальней платформы Центрального вокзала Нью-Йорка прорвался свисток: настала пора взглянуть в лицо прошлому, которое, как она думала, удалось обмануть, оставить позади, покинуть. Пассажиры торопливо шли по платформе, покачивались высокие цилиндры, котелки и развевающиеся перья – все стремились вперед, к путешествиям, приключениям и тайным интригам. Но Керри МакГрегор застыла на месте. Она давно боялась, что этот момент когда-нибудь наступит.

Керри встретилась с мисс Хопсон взглядом. В уголках глаз старой учительницы в последнее время появились новые морщинки, но сам взгляд был твердым, как ствол старого дуба, на который можно опереться, когда уже не можешь сделать ни шага. Керри попыталась придумать что-нибудь, чтобы рассмешить их обеих – это было ее старое, испытанное средство справляться с трудностями. Но разум, растекаясь клубами, как дым вокруг, никак не мог сосредоточиться.

Улица погрузилась в предзакатные сумерки, но газовые фонари уже заливали вокзальные платформы тусклым золотым светом. Она посмотрела на уходящие вдаль параллельные стальные полосы, словно пытаясь разглядеть там очертания своего будущего – готового рухнуть на эти рельсы.

– Спасибо, что пришли.

– Керри, ты же знаешь, я все понимаю. Почему ты чувствуешь, что должна вернуться туда, что у тебя нет другого выбора? И – прости, но это надо сказать – во что это тебе обойдется?

Эти слова повисли на несколько секунд в воздухе вместе с паром и вокзальными запахами горячей стали, мокрого бетона и жареных каштанов. У Керри свело желудок. Она почти ничего не ела с тех пор, как три дня назад получила телеграмму. Отчасти спазм был вызван этим. Но каштаны всегда пахли бедой.

Там, дома, она собирала их в подойники для молока – чтобы было чем оплатить счета. Даже теперь, два года спустя, ее рот наполнился от этого запаха горькой слюной. Неоплаченные налоги. Коллекторы под дверями дома. Папа, взводящий курок своего ремингтона.

– Керри, ты же помнишь, я больше кого-либо знаю, как далеко простираются щупальца нищеты. Как этот мир может затянуть тебя в бездну бедности.

Керри услышала свист выходящего пара и подумала: не из ее ли легких выходит последний воздух?

– Ты с таким трудом получила это место. Мне так жаль видеть, что ты…

– Упускаю свою жизнь?

– Она у тебя только одна…

– Когда я разберусь там, дома, с делами, я смогу вернуться.

Пауза.

– У нас нет большого влияния на совет директоров «Коламбии». К тому же столько достойных девушек претендует на стипендию в Барнарде… Но ты же знаешь, мы попытаемся сделать все возможное. Ну, в той мере, в какой ты сумеешь распоряжаться собой без… осложнений.

– Осложнений. – Керри не нуждалась в уточнениях. Мисс Хопсон три года назад побывала в той школе с одной классной комнатой, откуда выросли эти осложнения.

Пожилая женщина вздохнула.

– Дорогая, я могу только восторгаться твоим чувством долга. Особенно на фоне, скажем так, твоего более чем непростого воспитания.

Керри вздрогнула. Это было правдой – и очень завуалированной правдой. Но тем не менее услышать это было больно.

С дальнего конца вокзала доносились трамвайные звонки и звуки скрипки – это играл уличный скрипач. Закрыв глаза, она могла услышать, как ее сестра звонит в колокольчик, брат играет на банджо, сделанном из тыквы и беличьей шкурки, а папа извлекает из своей скрипки тягучую, печальную балладу.

Их папа. Который мог заставить их прослезиться от красоты, от открытой боли любой из его песен. Когда бывал трезвым.

Их папа, который, когда трезвым не был, мог заставить их плакать по бесконечному числу других причин.

Мисс Хопсон сказала, осторожно подбирая слова:

– Я беспокоюсь о твоем будущем… – Она сделала паузу, как будто бы горы Северной Каролины были так далеки от Нью-Йорка, что казались ненастоящими. – Там.

Кондуктор на дальней платформе вынул из кармана часы и сверил их с вокзальными, висящими на ажурном кованом столбе рядом с Керри. Она постаралась избавиться от чувства, что они тикают прямо у нее в голове.

– Я понимаю, – сказала Керри. И она действительно понимала.

Именно поэтому она до сих пор не поднялась в вагон и не уселась у окошка, чтобы смотреть на пролетающие мимо поля, города и невыразительные фермы, которые все удалялись бы, уменьшаясь и растворяясь в голубом тумане. Она понимала, что это решение приведет ее к полному развороту на жизненных рельсах. Или совсем сорвет с них.

Мисс Хопсон кашлянула.

– Времени мало, поэтому прости за краткость: как ты собираешься поступить с Диргом Тейтом?

– Если повезет, у него уже будет жена и трое детей, – улыбнулась Керри. – Что само по себе разрешит любые проблемы, которые могли бы возникнуть.

– Другими словами, ты в должной мере беспокоишься об этом. Керри, ты же знаешь, посторонние могут считать меня старой девой, которая, будучи профессором в Барнарде, не имеет представления о подобных вещах, но могу тебя заверить, существуют такие силы за пределами, – она поправила юбки, – всяческого разумения, которые могут полностью сбить женщину с толку.

В нескольких метрах от них джентльмен в цилиндре остановился возле вокзальных часов. У него было моложавое лицо, по которому, впрочем, как надвигающийся шторм, мелькали какие-то тени. Возможно, злость. Или же тоска. Керри проследила, куда был направлен его взгляд – мимо часов ковылял плачущий ребенок. Джентльмен в цилиндре шагнул вперед, по направлению к нему. Но тут подбежал другой человек, опустился на колени и обхватил мальчика руками.

– Нико! – этот другой темноволосый человек в твидовой кепке набекрень прижал мальчика к себе. – Ero cosi spaventato![1] Нельзя вот так убегать, когда я на секунду отвернулся. – Он взял лицо ребенка в ладони. – Я больше не позволю им забрать тебя у меня.

Керри скрестила руки, пытаясь закрыть дыру той боли и тоски, которую она испытывала, скучая по своим брату и сестре. Что, собственно, и придало такую мощь той телеграмме.

– Через что же, – пробормотала она своей старой учительнице, – пришлось пройти этим двоим?

Джентльмен у часов пошевелился, и она снова взглянула на него. Он прижал два пальца правой руки к левому лацкану – словно какой-то знак – и держал их таким образом.

Обернувшись, он поймал ее взгляд. На лоб ему упала прядь русых волос. Выпрямившись, он убрал руку с лацкана.

Она подумала, что во всем этом есть какое-то противоречие – элегантный цилиндр, небрежный разворот плеч – и что-то такое в лице, чего она не могла понять.

– Итак, – продолжала мисс Хопсон, – я полагаю, что болезнь твоего отца очень серьезна.

– Сам факт, что они прислали телеграмму… У них же совсем нет на это денег. А «Вестерн Юнион» не очень охотно берет в качестве платы сушеные яблоки. – Керри достала прямоугольный листок бумаги.

Папа заболел. Мы с близнецами хотели бы вызвать тебя домой.

– Заболел – значит, умирает, раз уж они послали эту телеграмму. Мы с близнецами значит, что моя тетушка Рема рассчитывает, что я ужасно скучаю по брату и сестре – что так и есть. И рассчитывает, что это окажется сильнее того, что привело меня сюда. Вызвать – не просто требование приехать, это ее способ сказать, что мне может понадобиться помощь, чтобы вернуться к тому, что все еще, нравится мне это или нет, является моим домом.

Мисс Хопсон кивнула.

– Когда ты сказала мне про телеграмму, я поняла, что ты решишь, что обязана ехать. Так что я позволила себе помочь тебе – и тоже послала свою собственную телеграмму. В том дальнем вагоне тебя ждет сюрприз, и, я надеюсь, ты будешь ему рада.

Керри посмотрела в конец платформы.

– Что бы вы ни сделали, спасибо.

Снова раздался свисток. Новые клубы пара. У Керри в груди все сжалось.

– По вагонам! – закричал кондуктор. – Королевский голубой экспресс отправляется в Вашингтон!

Керри подхватила маленький, обтянутый кожей сундучок, одолженный у мисс Хопсон, и свою коричневую сумку. Не говоря ни слова, они вместе пошли вдоль поезда. И вдруг мисс Хопсон, широко раскрыв глаза, указала на конец поезда:

– Боже мой… Ты только посмотри.

– Они прицепили частный вагон?

– Не просто вагон. К твоему поезду прицеплен Сваннаноа, вагон Джорджа Вандербильта.

Керри наклонила голову набок.

– Я бы сказала, это уж скорей его поезд, чем мой. Его семья, возможно, владеет и всеми рельсами.

Мимо них прошла женщина в сиреневом платье, несколько подбородков тонули в кружевном жабо.

– Говорят, этот вагон элегантнее салонов на Пятой авеню. Но я не вижу самого мистера Вандербильта, а вы?

Мисс Хопсон покраснела.

– Я не уверена, что знаю его в лицо.

– Но вы же видели его в светской хронике! Говорят, он сам построил новое поместье где-то… там, – она помахала рукой.

Керри подмигнула старой учительнице.

– Где-то там. – Как у всех нью-йоркцев, в ее представлении география Юга состояла из хлопковых полей, табачных ферм и, может, небольшого города типа Атланты.

Вдоль поезда мимо Керри торопились дамы в серых, бежевых, темно-голубых дорожных жакетах и юбках в тон. Рукава жакетов, узкие в запястьях, расширялись вверх от локтей настолько, что из-за этих пуфов на плечах им приходилось держать дистанцию. Цветы и перья на шляпах покачивались в такт их разговорам. Следующая волна садящихся в поезд пассажиров вынесла двух джентльменов в цилиндрах.

– Вон, – сказал тот, что был повыше, отводя рукой прядь русых волос, упавшую на глаза; это был тот же самый джентльмен, которого она видела раньше. – Вон там, в конце, вагон Джорджа.

Второй джентльмен стряхнул пылинку с рукава.

– Он не мог найти более неподходящего места для нового предприятия. По моему представлению, эти люди гор совсем непросты. Для начала они страшно дики и независимы.

– Я слышал. – Обогнав Керри, джентльмен, который был повыше, обернулся и посмотрел на вокзальные часы. – И трагически неграмотны.

Керри крепче стиснула в правой руке свою небольшую коричневую сумку, сделанную из мешка от муки, который она сама выкрасила цикорием и фитолаккой. Предполагалось, что этот эффект поможет ей смешаться с кожаным миром путешествий, хотя высокий джентльмен, бросив на нее взгляд, кивнул головой так, словно это был музейный экспонат из раздела примитивных культур.

У Керри вспыхнули лицо, шея, грудь. Она ответила мужчине прямым взглядом.

– Дикие, – сказала она ему, – это еще очень слабо сказано.

Оторопев, он моргнул.

Но тут поезд снова засвистел, и на сей раз этот звук заставил Керри торопливо обнять свою учительницу. Неким образом слова этого джентльмена, такие высокомерные и небрежные, помогли ей миновать последнее, выворачивающее душу прощание и сделать, расправив плечи, то, что должно быть сделано.

Мисс Хопсон положила руку в перчатке на ее локоть.

– Счастливого пути. И еще одно слово. – На лице, покрытом морщинами, ярко блеснули глаза. – Всегда помни: «Богаче будь, чем видно напоказ».

– «Прибереги слова, коль много знаешь», – Керри отступила назад и подняла руку, сжимающую мешок.

– «Коль просят в долг, не бойся дать отказ», – закончила мисс Хопсон, посылая ей воздушный поцелуй.

– Постойте, – обернулась проходящая мимо дама в сиреневом. – Я знаю эту цитату. Это же из «Короля Джеймса»?

Но Керри уже пыталась бежать за носильщиком со своим мешком из-под муки и одолженным сундучком. Она направлялась не в конец поезда, где пассажиры со шляпами в перьях и атласными лацканами усаживались в дамские вагоны и Сваннаноа, но к самому первому вагону. Туда, куда долетали дым и искры из кочегарки – где ездили иммигранты и те, кто победней.

Она сделала свой выбор.

И этот выбор, скорее всего, повернет ее будущее куда-то очень далеко от того, ради чего она столько времени билась. Далеко от всех ее мечтаний. И она понимала это даже сейчас, на бегу.

Но чему быть, того не миновать.

Она учтет предупреждение своей учительницы. Она будет стараться избегать всех ловушек, какая бы сила ни сохранилась до сих пор в тех старых течениях и водоворотах.

И она будет сдерживать свою давнюю обиду на отца, въевшуюся ей в самые кости, – потому что иначе она не вынесет и взорвется.

Носильщик с легким поклоном принял у нее сундучок. Но свой мешочный багаж она ему не отдала.

– Благодарю, но это останется со мной. Тут лежат мои, – она повернула голову в сторону светловолосого джентльмена, который продолжал стоять в нескольких метрах от нее, – ценности.

Он приподнял бровь. После чего, сделав небольшую паузу, коснулся пальцами полей своего цилиндра и направился вслед за своим товарищем в сторону Сваннаноа.

Да, дикие, захотелось ей закричать ему вслед. И упрямые. Больше, чем можете вообразить и вы, и ваш Вандербильт, и все ваши приятели-миллионеры.

## Глава 2

Следуя за дамой в сиреневом, поднявшейся с помощью носильщика в вагон, Керри тоже поднялась по ступенькам и стала пробираться по проходу. Ее глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к яркому электрическому свету, темно-голубому потолку, красновато-коричневым стенам, рядам полированных деревянных скамей и клубам сигарного дыма, клубящегося вокруг мужчины в коричневом котелке. Так что она располагала лишь мгновением, чтобы собраться, когда два пассажира в дальнем конце вагона вдруг вскочили со своих мест и кинулись к ней.

– Талли! – Керри обняла сначала сестренку, а потом брата. – Джарси! Как, почему?

Прижимая их к себе, Керри слышала, как их сердечки стучат рядом с ее собственным сердцем. Оно тоже забилось сильнее, как будто эти прошедшие в разлуке два года только и делало, что выжидало время – стуча медленно и неохотно.

Талли откинула косу на спину.

– Это все мисс Хопсон, она купила нам билеты, чтобы мы приехали. Сказала, нам всем будет гораздо лучше путешествовать вот так, вместе.

Джарси молча крепко сжимал руку Керри, словно боялся, что она может снова исчезнуть в станционном дыму.

Сияющая Рема подняла глаза от своего вязания.

– Вот это зрелище – отрада для глаз. Господи, детка, как же мы по тебе соскучились.

– И я по вам соскучилась, – Керри сама удивилась правдивости своих слов. Какой провидицей оказалась ее учительница, купив им эти билеты для всей семьи – последний дар, причальные швартовы для возвращения Керри домой.

Керри подняла голову, но продолжала обнимать близнецов за плечи, пока они все втроем пробирались в начало вагона.

– Ну, тетя Рема, – спросила она у женщины, бесстрашно стрелявшей в черных медведей, горных львов и по ногам загулявшего мужа, но, кажется, слегка подавленной Нью-Йорком. – Как вам показался город?

Рема только пожала плечами, бросив небрежный взгляд в сторону окна.

– Куча домов, только небо заслоняют.

Усмехнувшись, Керри устроилась на скамье по ходу поезда, слушая Талли и Джарси, которые одновременно трещали без умолку. Новости о деревенской школе – учителя опять нет, после мисс Хопсон их сменилось уже четверо, а она-то пробыла долго. Ромео, папина гончая, так храпит, что к нему не подойдешь. Дом пропах яблоками, потому что на ферме теперь только они еще и растут.

Но никто даже не упомянул об истинной причине их путешествия – о самом отце.

Когда поезд отошел от станции и начал набирать скорость, спицы Ремы застучали в такт перестуку колес. Ее желтое платье из домотканой материи косо свисало с плеч, словно со сломанной вешалки. В свое время она настояла на том, чтобы забрать близнецов, позволяя таким образом Керри отправиться в Барнард. Но, может быть, Керри не стоило позволять ей этого.

Когда доехали до Пенсильвании, близнецы заснули, растянувшись на скамье. На коленях Керри лежали голова Талли и ноги Джарси. Этой осенью им исполнилось тринадцать; длинные, тощие, они даже поворачивались на лавке одновременно, как будто видели один и тот же сон. Но Керри заметила, что их лица во сне были спокойными – что казалось необычным. Как будто теперь, когда старшая сестра вернулась к ним, все снова стало хорошо.

Что, как знала сама Керри, было далеко не так.

Отправившись еще до заката, Королевский голубой экспресс разогнался до девяноста миль в час и покрыл все расстояние до Вашингтона за какие-то пять часов. Но там они пересели на поезд Южной железной дороги, который шел с остановками, и это сильно снижало скорость. Все четверо, устроившись в вагоне, смотрели на расстилающиеся перед ними поля Вирджинии. А после долгой остановки и смены поезда в Солсбери, Северная Каролина, где вагон Джорджа Вандербильта отцепили и прицепили к новому поезду, земля начала вздыматься, и пологие холмы сменились невысокими горами.

Окно в вагоне было приоткрыто, и воздух пах дождем, соснами и прелыми листьями. Керри захлестнула волна нетерпения, сменившегося страхом – целый поток настолько противоречивых эмоций, какой может вызвать только путешествие домой после долгого отсутствия.

Фара локомотива прорезала туман, освещая склоны холмов, покрытых красными, желтыми и зелеными красками осени, словно складками ярких лоскутных одеял.

Керри с близнецами снова сидели вместе на одном сиденье, на сей раз в конце самого первого вагона. Рема вязала на сиденье спереди, ее соседом был молодой человек с копной темных кудрей под шапочкой-ермолкой. Керри вспомнила, что он ехал в одном вагоне с ними с самого начала путешествия, из самого Нью-Йорка.

Обернувшись к ним, он спросил с улыбкой:

– Едете в отпуск?

Керри выдавила ответную улыбку.

– Возвращаемся домой. – Она поправила волосы Талли и штанину Джарси. – Это мои брат и сестра. А рядом с вами – наша тетя.

Он протянул руку.

– Арон Беркович. По служебным делам.

Пожимая руку, Керри взглянула ему в лицо: широко открытые серьезные глаза, из нагрудного кармана куртки выглядывает перьевая ручка и небольшой блокнот, твидовый костюм слегка помят.

– Так значит, вы журналист.

– Корреспондент, веду расследование. – Он вытянул шею в ее сторону, казалось, чего-то ожидая.

– О, дайте я угадаю. Вы из Herald. Или из Harper’s.

Он повернулся на скамье, чтобы посмотреть ей в лицо.

– Из New York Times.

– А… Очень впечатляет. И это ваше первое большое расследование?

Он моргнул.

– Как вы догадались?

Она рассмеялась.

– Да на вас это написано – на лице, в глазах.

Он слегка сник.

– Я обещал себе, что буду вести себя сдержанно, словно бывалый писака. Но я хотел заниматься этим со старшей школы. Или еще раньше – с тех пор, как ребенком приехал в эту страну. Власть свободной прессы, стоящей на страже демократии. Вы, наверное, думаете, что я смешон…

– Напротив, я думаю, что все должны любить свое дело, как вы. И куда же вас направили?

Он помедлил.

– Надеюсь, я могу доверять вам, мисс…

Это было откровеннее, чем допускали правила хорошего тона в Нью-Йорке, но они, в конце концов, тоже находились не в светской гостиной. И он действительно нравился Керри.

– МакГрегор.

– Меня отправили, – он оглянулся по сторонам, – в Эшвилл.

– Господи. Что же там, в Эшвилле, может быть гламурного – или дьявольского, – чтобы это вызвало интерес New York Times?

– Можно сказать, в основном люди. Люди с их тайнами, которые они хотели бы скрыть.

– Ну, мистер Беркович, разве не у всех нас есть подобные тайны?

– Конечно же. Но у нас с вами – это наши собственные странности или же недоразумения. А те секреты, о которых говорю я, стоили целую кучу денег и множество человеческих жизней. – Он наклонился к ней. – И теперь… Теперь мы получили новую информацию, чтобы продолжить расследование. Можно сказать, внезапная атака. Главный виновник, который считает, что ему удалось выйти сухим из воды, будет захвачен врасплох. И теперь истина наконец восторжествует.

– Как драматично. И как же вы думаете добраться до истины?

Он дотронулся до ручки и блокнота.

– Я умею задавать вопросы. И наблюдать.

– Господи, – раздался рядом с репортером голос Ремы. – Наблюдать. Ну точно, как наша Керри.

Керри покачала головой в ответ на реплику тетушки. Но Рема, не переставая стучать спицами в такт движению поезда, лишь однажды обернулась на нее и продолжала:

– Господи, да она всегда замечала все самые мелкие детали. И выясняла, что за ними кроется. Эти ее заметочки, так мы это называли. У нее прямо дар, вот что.

– Это правда?

– Ну уж не дар, – сказала Керри более резко, чем собиралась.

Она-то знала, что такое этот ее «не-дар»: просто хороший навык. Ее способ борьбы за выживание. За то, чтобы защитить близнецов. Всего лишь отточенное искусство обращать внимание на такие мелочи, как взгляды, интонации и ритм шагов.

Журналист понимающе кивнул ей.

– А что вы замечаете теперь?

– Только то, что могли бы заметить и все остальные.

– Например?

Взгляд Керри скользнул по вагону, через проход, по скамейке, которой касались вытянутые ноги Талли. Там, слегка отвернувшись, сидел темноволосый мужчина – тот самый, в твидовой кепке, который бежал за мальчиком по перрону, – как бы защищая нависающим телом спящего на левом боку ребенка. В сгибе его правой руки лежал рулон бумаги. Почувствовав их взгляды, он посмотрел в сторону Керри и репортера – и сразу же быстро отвернулся. Его левая рука опустилась на грудь мальчика, как будто его успокаивал сам факт, что ребенок дышит.

– Ну, например… – Керри наклонилась поближе и понизила голос. – Вот почему у этого пассажира такая бледная кожа на шее сзади и над верхней губой? Все остальное у него загорелое, почти до черноты. Должно быть, он недавно постриг волосы и сбрил усы. Костюм на нем почти новый, но при этом плечевые швы практически трещат, а рукава не закрывают запястья, как будто бы он носит одежду другого, более низкого и щуплого человека.

– Ого, – приподнял бровь репортер. После чего игривым жестом вытащил свой блокнот и прошептал: – Теперь, мисс МакГрегор, вопрос – зачем?

Словно чувствуя неладное, мужчина снова вскинул на них через проход подозрительный, опасливый взгляд.

Сонно приподняв голову, Талли села на скамье и тоже посмотрела на мужчину.

– Керри, это же наш друг. Он показал нам с Джарси такой красивый рисунок дома мистера Вандербильта как раз перед тем, как ты села в Нью-Йорке в поезд.

Человек побледнел. Он явно не хотел, чтобы об этом узнали остальные.

Керри протянула ему руку – хорошие манеры забывать нельзя.

– Керри МакГрегор.

Он протянул свою, и рукопожатие состоялось.

– Марко Бергамини, – представился он. – Его губы выговаривали слова очень отчетливо, старательно произнося все звуки – несколько странная манера произносить собственное имя. – А это, – указал он на спящего ребенка примерно лет восьми, – Карло. Мой брат.

И снова эта нарочитая аккуратность в произношении имени. И имя мальчика было другим, не тем, что этот человек выкрикнул там, на перроне.

Склонив голову набок, Керри улыбнулась.

– Новое место – новые имена?

Тетя Рема повернулась к ней и слегка округлила глаза.

– Иногда бывает, что дар может обернуться здоровенной занозой в ослиной заднице…

Да нет, хотела возразить Керри. Никакой это не дар.

Вот ее бедная мама всегда лежит в постели, зачастую в таком горе, что не может пошевелиться, рожая одного за другим младенцев не крупнее кукол из кукурузных початков и таких же неживых. И отец – совсем неплохой человек, когда трезвый. Но настолько другой, когда пьян.

Как будто виски, просачиваясь ему в мозг, распаляло там все тлеющие угли предательства – каждое падение цен на зерно, каждое унижение от торговца, который требовал наличные вместо бартера. Все это уносилось в его кровь и собиралось, как казалось Керри, в правой руке.

Так что Керри смолоду научилась слышать, когда походка отца становилась неровной – он спотыкался, поскальзывался. Различать малейшую запинку в речи.

Чтобы знать, когда надо хватать близнецов и бежать.

Так что нет. Это был не дар. Просто навык выживания, который она обрела не по доброй воле.

Не-Марко Бергамини открыл было рот, чтобы защитить себя и свое имя, которое она подвергла сомнению. Но потом поднял руку и коснулся своей кепки.

– Честь имею.

– Взаимно, – ответила Керри, и он отвернулся.

Она склонилась к тете и прошептала ей на ухо:

– Рема, а почему у него были рисунки Билтмора?

– Если б ты тут не обвиняла его в том, что он выдумал свое собственное имя, глядишь, он и сам бы тебе рассказал. – Но тут Рема вдруг уронила клубок. – Мы уж почти дома, а я напрочь забыла, что у меня есть.

Она развернула сверток из красной материи, и по всему вагону разнесся аромат запеченного окорока и корицы. Потом подняла большую банку, стоящую у нее в ногах, и отвинтила металлическую крышку.

– Пусть сладкое молоко и не охладилось, но не думаю, что оно свернулось, – мои ноги подсказывают, что пол у них тут вполне холодный. – Она засунула ножичек с широким лезвием в баночку поменьше, наполненную печеными яблоками. Вложив по куску ветчины в две булочки, она намазала каждый из них яблочным пюре и протянула близнецам. Потом сделала то же самое для репортера, а потом еще три, которые передала Керри, а та, в свою очередь, отдала два из них не-Марко Бергамини и его брату, который только проснулся.

Рема кивнула в сторону малыша.

– У бедняжки, небось, уж колики начались, сколько он уже путешествует.

– Он так голоден, что ему невесело, – транслировала Керри, и оба итальянца явно выдохнули с облегчением.

– Это очень любезно с вашей стороны, – сказал репортер, но при этом вернул свой бутерброд.

Рема нахмурилась.

– Сынок, это был кабан, который успел пожить на этом свете и не очень стремился жить дальше, если это тебя успокоит.

Керри открыла было рот, чтобы объяснить тете, в чем дело, но репортер улыбнулся Реме, и это ее успокоило.

– Мадам, спасибо, что вы угостили меня.

Керри откусила кусок, чувствуя, как яблоки, ветчина и булка буквально тают во рту. Потом она коснулась плеча Ремы.

– Мало ли что они тут думают, – сказала Рема. – В этом своем городище.

Старший итальянец, проследив, что Карло съел свою булку, откусил от своей.

– О-о-о, – сказал он, и это был почти стон. – Mio Dio[2].

Довольная Рема снова взялась за свое вязанье.

– Ну, и тебе mio Dio, сынок.

Ее спицы снова застучали. Снаружи начало смеркаться, и все посерело, но висящие в вагоне лампочки светились теплым желтым светом. Поезд постукивал и покачивался, и все они, сидящие в первом вагоне, постепенно смолкли. Заходящее солнце посылало сквозь окна свои последние лучи.

Керри пыталась представить себе, что ей нужно будет сказать. Как ты себя чувствуешь, папа?

Неплохо.

Я слышала, ты бросил пить. После всех этих лет, когда ты довел маму до могилы. Эгоистичная сволочь.

Она вздохнула. Не самое лучшее приветствие после двухлетней разлуки.

Ей хотелось бы, чтобы он умолял о милосердии. Вымаливал прощение.

Чего Джонни МакГрегор – окажись он хоть в пекле, хоть в потопе, а потом снова в пекле – не сделал бы никогда.

Керри ощущала убаюкивающее качание и постукивание поезда. Взбираясь все выше на Голубой хребет, вагон все сильнее раскачивался из стороны в сторону. Слева от нее попутчик с маленьким братом и свернутым рулоном бумаги, прижатым к груди, поглубже уселся на сиденье, опустил голову и задремал.

Поезд замедлил ход, и пролетающие за окном размытые зеленые контуры начали формироваться в очертания деревьев. Мимо нее по проходу пробирался пассажир. Керри почувствовала, что ее тело расслабилось впервые за все время после получения телеграммы.

И тут внезапно раздался визг тормозов. Поезд засвистел и накренился.

Итальянец вскрикнул, просыпаясь, и схватил своего маленького брата.

– Нет! – вскочил он на ноги. – Нет!

## Глава 3

В темноте раздался резкий свист струи вырвавшегося из котла пара. Должно быть, это корабль. Приближается к верфи.

Или… нет… Только не корабль.

Он не мог размышлять. Не мог заставить себя думать. Перед глазами замелькали искры, руки опалило.

Они поймали его. Теперь вот-вот появятся их лица, злобные, распаленные.

– Нико, – пробормотал он. – Держись ближе ко мне.

Под ним тряслась земля, за первой на него накатывала другая волна этих яростных лиц.

Даже сквозь облако собственного страха он чувствовал запах смолы и дегтя, морской воды и пота.

– Мафиозные крысы, – ухмыльнулся один из них. – Чертовы лживые чесночники.

– Кто убил шефа, – поддразнивал другой. – Гнусные слизняки.

Один он бы еще мог спастись. Но он обещал.

Пригнувшись, прячась за корабельными клетями, он притянул к себе брата.

Снова крики, снова визг где-то внизу.

Все случилось сразу, внезапно: свист, возня. Схватив Нико, он вскочил. Его тело врезалось во что-то спереди, он отлетел назад.

И резко проснулся.

Вокруг была не тьма, а сумерки, как будто время повернуло вспять, и солнце, почти утонувшее в водах залива, стало возвращаться на небосвод. Не было больше никаких мигающих фонарей. Лишь слабый золотой отсвет на ярко окрашенных деревьях, да светящаяся лампочка, свисающая с потолка в паре метров от него.

Он рухнул на скамью. На сей раз не корабль, а поезд.

Он не пересекает океан, он пробирается через горы.

Полупривстав, опираясь всем весом на одну ногу, маленький Нико приоткрыл один сонный глаз. Увидев Сола рядом, он снова закрыл глаза и опустился обратно на скамью.

Нико привык к таким вспышкам.

Но про остальных пассажиров такого сказать было нельзя.

Все, кто был в вагоне, обернулись и смотрели на него – из-под полей шляп, поверх черно-белых страниц газетных баррикад. Шуршали толстые глянцевые страницы дамского журнала, из-за которого на него испуганно взирала плотная дама в сиреневой шали.

Он знал, что вызывал в них страх. Не только этим своим криком, но еще и раньше. Самим своим видом, даже если бы он вообще ничего не говорил и не делал.

Позади хлопнула открывающаяся дверь, и Сол подскочил. Но это был всего лишь идущий по проходу кондуктор.

– Старый Форт! Кто сходит, приготовьтесь! Следующая – Черная гора. – Он остановился, окинув Сола подозрительным взглядом. – Ваши билеты?

Кондуктор уже проверял билеты у всех пассажиров. Помедлив, Сол потянулся за своими. Таким, как им с Нико, лучше не спорить.

Кондуктор внимательно изучил их – и его самого.

– Эй. Вы. Вот этот вашенский концерт…

– Мне просто приснился сон.

– Да-да, но я не позволю никаких таких снов, что пугают до смерти моих пассажиров. Понял, макаронник?

Вашенский. Ох уж эти американцы в разных частях своей огромной страны! Похоже, у них тут и языки-то разные.

Развернувшись на каблуках, кондуктор направился к выходу. За ним был проход, напоминающий сложенную гармошку – тамбур между вагонами. Для большинства пассажиров он, наверное, был нужен для того, чтобы смягчать резкие повороты. Но для Сола это означало, что одним местом для спасения меньше.

Как всегда, кошмар отпускал его медленно. Пульс все еще колотился, сам он покрылся потом, как будто они с Нико снова бежали, спасая собственные жизни.

Прямо напротив, через проход, сидела эта молодая женщина, Керри, которая усомнилась в его имени. Достаточная причина, чтобы общаться с ней как можно меньше.

Там же сидел репортер. Они с Солом из осторожности не подавали виду, что знакомы. Для этого еще будет время. Если все пройдет, как планировалось.

Чувствуя, как грудь сжимает старая тревога, Сол посмотрел на молодую женщину, Керри. В ее лице была красота, но еще и – как это? – risentimento[3].

У нее и у ее брата с сестрой были волосы цвета крыш в Палермо, этой темно-рыжей черепицы. И такие же у той седеющей женщины, которая поглядывала на них с Нико поверх своего вязания. Вьющиеся волосы выбивались из-под ее чепчика, рукава блузки протерты чуть не до дыр, из поношенных туфель выглядывали кончики пальцев, но она смотрела на них с Нико с жалостью. Ну что же, они это заслужили.

– Тетя Рема, – сказал мальчик Джарси, глядя в сторону Сола. – А что, этот дядя, должно быть, спятил?

Женщина прижала палец к губам.

– Да все они такие, – высказался мужчина, сидевший перед ними, – громко, на весь вагон. Сдвинув котелок на затылок, он захлопнул газету. – Все газеты полны тем, как они сами себя же грабят. Да и убивают, чего уж там.

Убивают.

Сотни миль от верфей Нового Орлеана, но это слово преследует их и здесь. Как будто оно написано кровью на лице Сола.

Может, тот человек в котелке узнал его. Вместе с фотографией в газете того начальника полиции, которого застрелили, но он успел назвать имена своих убийц.

Взглянув вперед, на другую сторону вагона, Сол теперь, в сумерках, смог разглядеть отражения в окнах остальных своих попутчиков. Напротив него девочка Талли теребила свою косичку, перевязанную ленточкой из мешковины.

Женщина, Рема, обратилась к мальчику:

– Тише, Джарси. Так показывать некрасиво. И я была бы признательна, когда бы ты вспомнил, что Господь наш не меньше любит и тех, кто утратил разум. – Она понизила голос, хотя и не настолько, чтобы Сол не расслышал. – Просто на всякий случай не подходи к бедолаге слишком близко, мало ли, если его снова скрутит.

Сол натянул козырек кепки пониже на лицо.

Такие случаи, вроде этого, могут дать знать тем, кто внимательно следит – не говоря уж о тех, кто за ним охотится, – что они с Нико теперь тут. Они тут, и оба живы, хотя не должны быть ни в том, ни в другом состоянии.

Покрепче прижав к себе братишку, Сол вдыхал горный воздух, свежий и полный незнакомых запахов. Какая разница с той жаркой душегубкой четыре года назад.

Хотя тот другой мир мог вернуться и напасть на него в любую минуту. Стоит лишь одному человеку, ярость которого зрела и наливалась все четыре года, ворваться в этот вагон.

Эта сволочь ушел безнаказанным после убийства, скажет он. Если вообще будет разговаривать перед тем, как стрелять.

Сол протянул руку к тубусу из кожзаменителя, торчащему из его рюкзака. Расстегнув застежку, он развернул его на коленях. Края были затертыми. Картинку покрывала паутина складок. Но все же, спустя все годы и расстояния, чернильные линии рисунка были так же точны и аккуратны, какими он видел их, когда их рисовали во Флоренции – и когда он добавлял к ним свои штрихи.

Проводя пальцем вдоль линий, Сол восхищался: вздымающаяся линия крыши, изысканные детали. И тут же единственное слово, подписанное под эскизом: Билтмор.

К нему наклонилась Талли, ее мятное дыхание, леденец на палочке, стиснутый в кулаке.

– Очень красиво – даже когда смотришь не в первый раз. – Она слегка присвистнула, но тут же остановилась. – Тетя Рема не велит мне свистеть, точно я какой-то буйный матрос. Только она не говорит, что такое буйный.

Мальчик кивнул.

– Точно, это дико красиво. Где вы это взяли, мистер?

– Это Флоренция, – сказал Сол. Но, может, и этого было слишком много. – Это очень далеко.

Девочка снова присвистнула, а мальчик уронил тихое: «Ах».

Оба кивнули, как будто эта простая, буквальная правда каким-то образом объясняла историю про годы и океаны, про миллионера и простого крестьянина, чьи дороги никогда не должны были пересечься.

Сол торопливо свернул рисунок.

Джарси, привставший с места, похлопал Сола по плечу.

– Вы там, похоже, и впрямь делов натворили.

Сол отвернулся.

– Ничего подобного.

Талли отбросила через плечо свою косичку с бантиком из мешковины.

– Что-то да должно быть, иначе с чего бы вам ржать, как конь, у которого зажгли овин.

Она произнесла это как зажгали. Солу потребовался какой-то момент, чтобы разобрать слова.

Девочка наклонилась к мальчику.

– Мы с Джарси близняшки, хотя и не похожи. – Мальчик подвинулся ближе к ней. – Там, кто вяжет, это Рема, наша тетя. А Керри вы знаете. Это только кажется, что она не смотрит.

Глаза Керри мелькнули в сторону Сола и быстро вернулись к окну.

Талли наклонила голову набок.

– Вам не особо понравятся те, кто выходит подышать воздухом со своих балконов. Все повырядятся, воображалы еще те.

Джарси громко и выразительно прошептал:

– Богатые, как Иисус.

– Как Крёз, – поправила его Рема, не поднимая головы от вязанья. – У Иисуса не было даже захудалого осла, что уж особенно странно, если ты Бог.

Джарси заговорщически спросил:

– А что, вы близко знакомы с мистером Вандербильтом?

Сол, помолчав, ответил:

– Еще с очень давних пор.

В дальнем конце вагона дверь в тамбур внезапно снова распахнулась, стукнув по стенке. С сердцем, забившимся в ребра, Сол кинул взгляд на отражение в окне.

Но это вошли лишь два джентльмена в цилиндрах. Сол имел дело с такими, когда у себя в Италии таскал багаж для туристов: англичан, путешествующих по путеводителю Бедекера, и американцев, смотрящих на все свысока. Эти двое, наверное, пришли из шикарных вагонов в дальнем конце поезда – может, из любопытства, чтобы посмотреть, как путешествуют простые люди, у которых нет плюша, кресел в чехлах, хрустальных канделябров и сияющих зеркал. Он и раньше видел такое – богатые любят подсматривать за низшими классами, как короли за крестьянами. Как будто они становятся еще богаче от лицезрения этой разницы.

Остановившись в нескольких метрах позади, джентльмены по очереди разглядывали всех пассажиров и тот ландшафт, что еще виднелся в сумерках за окном. Беркович, заметил Сол, незаметно взглянул на эту парочку и застыл. Лицо побледнело.

У того, кто пониже, были густые коричневые усы, намазанные на концах бриолином.

– Кухня в местном вагоне-ресторане на удивление неплоха, верно, Кэбот? Устрицы очень хороши. И к ним удачно подошел сотерн Шато д’Икем – хотя я бы лично выбрал совсем другое белое. – Он посмотрел вперед. – Потрясающе.

Другой, повыше, чисто выбритый, Кэбот, вытянул шею, чтобы лучше было видно, и ему на глаза упала прядь светлых волос.

– Да. Потрясающе красиво.

Молодая женщина Керри смотрела на их отражение в своем окне.

– Вообще-то, – тот, кто пониже, погладил усы, – я имел в виду, как удивительно, что Вандербильт решил строить этот свой великий замок именно здесь.

Тот, что повыше, Кэбот, не отрывал взгляда от проносившегося за окном пейзажа.

– Тогда, Грант, я не понимаю, что же вы видите.

– Разве не очевидно? Бревенчатые хижины, распиханные кое-как вдоль несущегося мимо потока. Горы, леса, вырубленные до пеньков. Кожа да кости на четырех ногах – предполагается, что это стада, – вольно блуждающие по лесам. Эти люди что, никогда не слышали про изгороди?

– Но от вида все равно захватывает дух.

– Это вас туман зачаровал, да? И вид полей, которые как будто хорошо политы дождем?

Оба, подумал Сол. Они оба правы.

Эти горы действительно выглядели местами так, словно были погружены в скорбь. Истощены. Да даже просто прокляты. И тем не менее… невозможно красивы.

– Я бы сказал, – добавил Грант, – что мои усилия по охране окружающей среды были бы здесь очень востребованы. Бизонов, конечно, в регионе уже совсем не осталось, но, несомненно, другие виды животных тоже подвергаются опасности.

Когда они проезжали очередной поворот, впереди, справа, на грязной дороге, пересекающей рельсы, показался фермер, туго натянувший поводья своей упряжки. Мулы, запряженные в телегу, прижали уши, словно игнорируя команды фермера, и продолжали тянуть повозку вперед.

Поезд снова резко засвистел.

Сол задержал дыхание.

Грант шагнул к ближайшему окну.

– Интересно, с препятствиями какого размера придется нам столкнуться? И чтобы не утратить наш прогресс. Уж точно не меньше быка.

Сол представил себе быка, вертящегося высоко над дымовой трубой, а потом бездыханно падающего на землю.

Мулы, уже находящиеся в нескольких метрах от рельсов, испугавшись свистка поезда, рванули вперед. Пассажиры первого вагона вцепились в сиденья.

Сзади послышался невозмутимый голос Гранта:

– Подозреваю, мы сейчас оставим позади себя куски животных, кучку досок и фермера.

Голос Кэбота, более громкий и нервный, тут же произнес:

– Господи, Грант. Для вас что, это и в самом деле лишь умозрительный вопрос?

Но Грант, наклонившись вперед, чтобы лучше видеть, оставался таким же невозмутимым.

Встав на козлах, фермер всем своим весом пытался натянуть поводья. Когда поезд, грохоча, поравнялся с ними, мулы отпрянули назад, и фермер свалился на днище телеги.

В наступившей тишине слышались лишь облегченные вздохи пассажиров.

– Может, – наконец сказал Кэбот, – нам стоит вернуться назад в Сваннаноа?

Грант немного понизил голос.

– А также, возможно, нам стоит говорить потише. Сейчас в стране есть такие, кто хотел бы повредить ее лидерам, и любая связь с Вандербильтом…

Кэбот сухо ответил:

– Что, за каждым деревом скрывается анархист, да?

Сол с трудом заставил себя сдержаться.

– Угроза вполне реальна, – возразил Грант. – Взять ту бомбу на рынке в Чикаго. Или кафе «Терминус» в Париже. Анархия. Проклятые иностранцы. Да хмурьтесь вы сколько хотите, но Вандербильты – ну, кроме Джорджа, конечно, – перерезали больше корпоративных глоток, чем им полагалось бы. И в Билтморе соберутся очень важные и влиятельные гости… – Грант повел рукой, включая в эту группу и себя с Кэботом.

Сукин сын еще опасается анархистов, подумал Сол, а сам не может удержаться, чтобы не быть узнанным – даже незнакомцами в вагоне третьего класса – так он кичится собственной важностью.

Все прочие пассажиры как-то неестественно притихли. Глаза Гранта снова скользнули по Солу. Потом по Берковичу.

Дверь в конце вагона снова распахнулась. Сол инстинктивно пригнулся на сиденье. Потянулся к Нико. Он должен защитить Нико.

Над пассажирами и их газетами проплыл плоский верх фуражки кондуктора. Сол перевел дух, но так и оставил руку на плечах братишки.

– Следующая станция – Билтмор! Ранее известная как, – ухмыляясь, кондуктор глянул в окно на деревню, – Бест!

В свете нескольких газовых фонарей на столбах и висящих ламп Сол разглядел лужи грязи, тянущиеся непрерывной коричневой чередой от станционной платформы до кучки облезлых сосен вдали. Укрытые туманом, станция и пристройки расплывались, за ними едва проглядывались намеки на очертания остального поселка – в основном бревенчатые хижины и фермы, лишь несколько новых строений, утонувших в тумане.

Талли МакГрегор наклонилась к нему через проход.

– Мистер, если вам нужно в Билтмор, то вам лучше выйти здесь.

Сол рассеянно поблагодарил ее. В оконном отражении Грант все еще внимательно смотрел на Сола, на Берковича, снова на Сола. Грант пригладил кончики усов. После чего снова повернулся к своему спутнику.

Беркович развернулся на сиденье в сторону Сола. Берегись, беззвучно выговорил он, мотнув головой в сторону двух стоящих джентльменов, вон того.

Сол быстро кивнул. Он полагал, что понял, кого из этих двух имел в виду Беркович, но потом он уточнит, чтоб уж знать наверняка – но это потом, когда будет время спросить, почему.

Керри МакГрегор, кажется, могла заметить эти их переговоры, хоть и сидела, отвернувшись лицом к окну. По крайней мере, она могла понять, что между ними что-то происходит – что они не были совсем уж незнакомы друг другу.

– Возможно, Кэбот, – сказал Грант, – мы с вами и правда должны вернуться в Сваннаноа. Я так понимаю, что к нам вскоре должны присоединиться гости прекрасного пола, которые прибыли ранее.

Кэбот, отражающийся в окне, казалось, смотрел на поселок – а может быть, на юную Керри. – Полагаю, племянница Вандербильта, – сказал он безо всякого энтузиазма. – Мисс Слоан.

– Да, и ее подруга, кажется, из Нового Орлеана. Мисс Бартелеми.

Бартелеми.

Судорога сжала грудь Сола. Даже при том, что он знал, он не ожидал услышать в Северной Каролине это имя – эти слова подействовали на него, как удар током.

Он заметил, что Беркович что-то записывает в своем блокноте.

Голова Сола гудела от скрежета тормозов и свиста поезда, разносившегося по окрестным холмам и горам.

Но еще громче в его голове звенело это имя, которое он услышал, находясь четыре года в бегах. Четыре года он надеялся пережить все это.

Бартелеми.

## Глава 4

Лиллиан Бартелеми никогда не позволяла себе никаких сожалений, так что это было не оно. Также она не позволяла себе никаких сомнений.

Но от раздавшегося где-то неподалеку свистка поезда у нее похолодела кровь. Потому что это значило, что час настал.

Живот скрутило спазмом – и это не было резью от слишком туго затянутого корсета или слишком тесной талии амазонки. Возможно, она слишком уж поспешила с тем, что устроила. Но на кону стояло семейное имя.

Наклонившись вперед, она отпустила поводья. Несмотря на мокрые листья на земле, несмотря на темнеющий лес, она пустила лошадь в галоп.

Эмили, ее подруга, осталась где-то позади. Но, как любил говорить ее отец: «Промедление никогда не было в характере нашей Лилли».

А случалось ли когда-нибудь, подумала теперь она, чтобы он произносил это с гордостью?

– В Лиллиан слишком много твоего характера, Морис, – всегда уточняла мать Лилли. – Слишком много этого безумного, бурного натиска. Это погубит нас всех.

К моменту, когда Лилли и ее мать прошлым летом уезжали в Нью-Йорк, Морис Бартелеми и сам увидел в своей дочери слишком много себя самого.

– Подумай о лилиях, ma chere[4], – произнес он ей вслед.

Уже поставив ногу на трап корабля, она изумленно обернулась.

– Excuzes-moi?[5]

– Ну, знаешь, лилии. Полевые. Те, что ни сеют, ни жнут. И тебе, дочь, тоже не стоит спешить в жизни.

Это прозвучало так же нелепо, как если бы кто-то из священников храма Богоматери Гваделупской вдруг задудел в рожок в середине проповеди. Впрочем, в устах Мориса Бартелеми, портового гиганта это, скорее выглядело как шутка. Словно он подмигнул. Или сделал неприличный жест.

– Но ты же построил свою империю совсем не так, верно, mon pere[6]? – Она провела рукой по щеке отца. И заметила, как он исхудал.

– Меня беспокоит, что я подал тебе пример того, как…

Она не дала ему закончить. Потому что он, конечно же, был для нее примером. Конечно, она была дочерью своего отца. Даже когда он обижал и разочаровывал ее, как снова сделал на прошлой неделе, она его понимала. Потому что она была такой же.

Даже сейчас, на полном галопе, ее пульс вел себя совсем не так, как был должен. Биение ее сердца замедлилось, перешло на тихий ритм – почти замерло во времени.

Опасность всегда действовала на нее именно так – странным образом успокаивала. Что, как она подозревала, было ненормально.

Мужчины ее класса ищут кротких жен. Похожих на ангелов. Склонных к обморокам. И способных получить все необходимые им восторги от романа Троллопа.

Лилли же, оказавшись в гостиной, полной женщин, расхаживала вдоль окон. Когда же разговор неизменно перетекал в обсуждение того, как же выросли чьи-то там дети – Разве не все дети вырастают? Что тут вообще обсуждать? – она придумывала себе изящный предлог для ухода.

Светские дамы хихикали, обсуждая последние суаре – на них раздавали сигареты, свернутые из стодолларовых банкнот. Или вот в одном из домов Ньюпорта устроили для гостей игру: поиски бриллиантов в куче песка.

Лилли находила этих женщин невыносимо скучными.

Джентльмены ее класса были ничуть не лучше; никто из них не искал в жены женщину, обожающую скорость, любящую риск и предпочитающую проводить время на улице, а не в доме. И уж точно никто не искал себе женщину посреди шторма или в центре скандала.

Она склонилась ниже к лошадиной шее, развевающаяся грива коснулась щеки. Восторг незнакомой дороги, ритм ударов копыт по мокрым золотым и пурпурным листьям – именно это и было ей нужно, чтобы прогнать прочь беспокойство – или панику.

Они с Эмили взяли лошадей в стойлах гостиницы «Бэттери Парк», но это не были закисшие в стойлах клячи. Ее конь мчался по каменному мосту, вынося вперед левую переднюю, с каждым разом все дальше.

Упершись правой ногой в луку седла, она отдавалась ритму галопа. Вокруг над лесами и полями вздымалось кольцо гор, окутанное голубым туманом, который, словно пар, поднимался из их глубин.

Наконец, замедлив ход, она оглядела дорогу: березы, рододендроны и папоротники. Каменные мосты и ручьи.

Осталось несколько минут, чтобы подумать, чтобы попытаться понять последние поступки ее отца. Они с Эмили неделю назад приехали сюда из Нью-Йорка, чтобы встретиться с ним.

Эшвилл, Небесная страна, прислал он телеграмму из Нового Орлеана. Воплощение ярости, как пишут газеты. Раз вы едете туда с подругой, как ты пишешь в последнем письме, что, если я встречу тебя там? Неожиданный визит любимой дочери.

Он не телеграфировал ей с тех пор, как они с матерью переехали в Нью-Йорк, а в этой телеграмме он не экономил на словах – наоборот, они текли потоком, как будто он спешил или хотел, чтобы она почувствовала его тепло или и то, и другое. В последние месяцы он редко присылал письмо-другое, но это были деловые заметки, то про угрозу забастовки, то про налоги на импорт. Любимая дочь – так выражаться было для него нетипично. Теплота и порыв не входили в привычки отца.

Но она была рада случаю повидаться с ним, этим тайным Наполеоном Нового Орлеана, на которого она была так похожа – и которого едва знала. Так что эти четыре дня они с отцом и Эмили провели прекрасно – до вчерашнего утра, когда портье в «Бэттери Парк» вручил отцу телеграмму.

Его лицо посерело.

– Чертовы New York Times. Почему они не могут дать этой истории затихнуть, после стольких-то лет. Bordel de merde![7] Думают, что перехитрили меня, прислав сюда какого-то репортера, так, что ли?

– Трудно, – сказала она больше себе, чем ему, – выбрать более неподходящее время. – Если узнают, что тут есть хоть какое-то сомнение…

– Именно, ma chere. Il sont conts, идиоты. Отчего никто не запретит им копаться в моей жизни?

Он собрал вещи и уехал – даже не сказав куда – в течение часа. И забыл попрощаться с ней.

Сзади послышался стук копыт. Эмили догоняла ее тихой рысью.

– Ну, Лилс, судя по тому, как ты тут застыла, могу сказать – подъездная дорога тебя впечатлила. Так жаль, что твой папа не смог остаться и тоже ее увидеть. – Она помолчала, как будто была не уверена, стоит ли говорить что-то о том, каким странным был его внезапный отъезд. Но, решив не затрагивать эту тему, только улыбнулась. – Джордж будет в восторге от твоей реакции.

– Я уверена, у твоего дяди есть более важные дела, чем волноваться о мнении леди, которой он даже не видел.

– Погоди, это пока он не встретит тебя. Вот тогда и посмотрим, как его будут волновать твои мысли об этом проекте. – Эмили просияла улыбкой. В этом была она вся – детская радость и теплота, которую, при всей ее наивности, нельзя было не любить.

– Твой дядя производит впечатление совершенно довольного жизнью человека – путешествует по миру, коллекционирует предметы искусства, читает книги, строит свой тайный замок…

– Ну да. Но правильная женщина может показать даже самому довольному из людей, как он на самом деле несчастен.

Лилли рассмеялась.

– Ну, в смысле, без нее, – добавила Эмили.

– Позволь мне еще раз подчеркнуть, что я приехала с тобой сюда, на Юг, отнюдь не потому, что отчаянно ищу себе мужа.

– Никто, моя милая Лилли, не сможет заподозрить тебя в том, что ты отчаянно ищешь хоть что-нибудь. Ты просто берешь то, что захочешь, даже особенно не стараясь. Что напомнило мне – я хотела спросить, о чем это ты говорила с тем мужчиной на станции сегодня утром?

Лилли повернулась к подъездной дороге спиной.

– Трудно представить себе строение в конце, которое отвечало бы всем ожиданиям после этих зигзагов и поворотов.

Эмили расправила юбку своей амазонки.

– Можешь менять тему сколько угодно. Я только надеюсь, что тот человек со станции не доставит неприятностей. Он выглядит так… будто он из тех, кто может стать слишком хорошим знакомым.

Лилли почувствовала, как ее пульс снова замирает, а слова повисают в воздухе. Никто не должен был видеть, как она разговаривала на станции с тем человеком. Видимо, она плохо рассчитала, сколько времени займет у Эмили отослать телеграмму. Или, может, Эмили видела, как она подходила к нему. Кто знает, что она могла услышать.

– Это кто-то из местных. Спрашивал про работу. Я, естественно, отослала его прочь.

Она повернула лошадь, словно наслаждаясь видом гор.

К ним легким галопом приближался широкогрудый гнедой. По его легкому, но мощному шагу Лилли поняла, что это была ганноверская лошадь, полукровка.

На наезднике были сияющие черные сапоги и безупречно сидевший камзол для верховой езды с высоким твердым накрахмаленным воротником и черным галстуком. Кожа его казалась очень бледной, как можно того ожидать от человека, который считался книжным червем. Но все же это было приятное умное лицо – гораздо симпатичнее, чем его крупнозернистые размытые фотографии на светских страницах газет.

Уголки его губ под темными, аккуратно выстриженными усами лишь слегка поднялись кверху. Но глаза, темные, глубокие, с морщинками по краям, смотрели тепло – и даже радостно.

– Дядя Джордж! – Натянув поводья, Эмили заставила свою лошадь подойти к нему поближе. – Как чудесно, что мы встретились! Только не ругайся. – Она подняла руку с раскрытой ладонью. – Я вот только что как раз говорила мисс Бартелеми, что дала тебе слово, что мы подождем, пока завтра не соберутся все остальные гости, и посмотрим твой новый дом уже вместе с ними.

Джордж Вандербильт не выражал ни малейшего намерения ругаться, но Эмили продолжала защищаться.

– Я знаю, что остальные гости вот-вот прибудут – вообще-то мы как раз думали, не подождать ли их на станции. Но уже смеркалось, собирался дождь, а мы хотели еще покататься. И тут как раз выехали на твою чудесную дорогу через имение. Но мы доехали только сюда, и ни шагом дальше.

– Ну, один взгляд на шпили башен не считается нарушением обещания. – Он указал рукой влево, где в просвете между деревьями мелькали скаты высоких крыш, а два параллельных шпиля отражали последние лучи меркнущего света. И что-то – какое-то существо – скалилось откуда-то издалека.

Лилли не собиралась показывать свое удивление. Но она не была готова увидеть висящую там, вдалеке, гаргулью, глядящую на нее сквозь кроны леса в долине Южных Аппалачей.

– Когда-нибудь, – Джордж Вандербильт повернулся в седле в ее сторону, – эти деревья будут полностью заслонять вид на дом до самого конца третьей мили. Но простите. Я не представился вам как следует.

Его голос прозвучал на удивление неуверенно для человека, у ног которого лежал весь мир.

Скромно. Почти стеснительно.

Он был хрупкого сложения, что вежливо описывалось в светских колонках как «редкий человек в своих кругах, который больше читает, чем ест». Который предпочитает допоздна вести философские беседы с единственным близким другом, нежели ужинать в компании дочерей стальных магнатов, хлопающих на него ресницами.

На секунду его внимание переключилось с нее на что-то другое. Казалось, он оценивает высоту арки моста на следующем повороте и точное количество зеленого, бордового и золотого в окружающем пейзаже.

Будь это кто-то иной, Лилли могла бы подумать, что это признак вялого, неэнергичного человека. Но это был Джордж Вандербильт, внук одного из самых безжалостных титанов бизнеса, которых видел свет, и, странным образом, это ей понравилось.

Прищурив глаза, она вгляделась вперед, в то место на гребне горы, откуда поднималась струйка дыма, смешивающегося с туманом. В воздухе различались доносившиеся издали запахи костра и пепла.

– Одна из двух оставшихся хижин, – подсказал он, проследив направление ее взгляда. – Семья горцев, которые пока отказываются продать свою землю мне – ну, или моему агенту, МакНейми.

– А по вашему опыту, мистер Вандербильт, люди всегда рано или поздно продают то, что любят, если им предложить достаточную сумму?

Лилли увидела, с каким выражением ужаса повернулась к ней Эмили. Но было уже поздно как-то пытаться смягчить эту фразу.

Словно завороженный зрелищем струйки дыма, он кивнул.

– Да. Именно так. – Казалось, он и сам был опечален своим ответом. – И эта последняя семья тоже однажды продаст свое жилище.

После чего, как будто вспомнив о хороших манерах, он тронул свою лошадь вперед и протянул Лилли руку.

– Еще раз прощу прощения. Джордж Вандербильт.

Эмили тоже подала лошадь вперед.

– Джордж, пожалуйста, познакомься – это Лиллиан Бартелеми, из Нового Орлеана. Но в последнее время она живет в Нью-Йорке. К сожалению, ее отец, Морис Бартелеми – кажется, я писала тебе, что мы встретились с ним здесь, – не смог сегодня присоединиться к нам, поскольку ему пришлось крайне внезапно и неожиданно уехать. – Она с симпатией взглянула на Лилли. – По делам. Лиллиан, позволь представить тебе моего дядю. Мистер Джордж Вашингтон Вандербильт II. Тоже из Нью-Йорка. Но в последнее время, и как я ему в этом завидую, – ее взгляд пробежал по горам, – он живет здесь.

Джордж Вандербильт осторожно, словно не был уверен, что с ней делать, взял руку Лилли. И она снова ощутила это странное замирание сердца.

– Мисс Бартелеми, какая честь познакомиться с вами. Ваша тетушка, миссис Уортон, мой близкий друг уже много лет. У нас практически совпадают вкусы в литературе.

– Ах да. Тетя Эдит, – Лилли произнесла это со всей возможной теплотой. – Атака легкой кавалерии, как мой папа называет ее в семейном кругу.

Вандербильт улыбнулся.

– Да, эта женщина знает, чего хочет.

– Боюсь, меня обвиняют в том, что я очень на нее похожа.

Эмили прищурилась на Лилли и слегка покачала головой.

Но выражение лица Вандербильта не изменилось.

– Тем лучше для вас, мисс Бартелеми.

Итак: вот он, мистер Джордж Вашингтон Вандербильт II. Интеллектуал. Стеснительный. И не боится сильных женщин.

– Мистер Вандербильт, могу я похвалить стать и выездку вашей лошади? Я и сама люблю полукровок.

– А, – у него загорелись глаза. – Так вы, значит, заинтересованы в размножении?

Эмили, не выдержав, захихикала. Лилли тоже бы рассмеялась, если бы Вандербильт не был так серьезен. Он явно не понимал, что такого сейчас спросил.

– Ну, полагаю, как большинство из нас, – ответила Лилли. – Конечно, при правильных обстоятельствах.

Потрепав свою полукровку по шее, он повернулся в седле, и она заметила, что заслужила его одобрение. Конечно, это не была симпатия. Пока. Но одобрение. И возможный интерес. И все это за такое короткое время.

Интересно, подумала она, а некрасивые женщины тоже могут так быстро заслужить доверие мужчины?

Джордж Вашингтон Вандербильт II, похоже, мог оказаться потрясающе интересным приключением.

И очень достойной целью.

Со станции в поселке больше не доносилось свистков. Это означало, что поезд уже прибыл. Прибыл и стоял там, и его пар с тихим шипением, ш-ш-ш-ш, уходил в туман, и его белые клубы закрывали всю платформу и растворялись в лесах.

Клубящаяся белизна и темнота, которые могут скрыть все происходящее вокруг.

Все то, чего видеть не нужно.

## Глава 5

Керри вглядывалась в клубящийся пар, словно пыталась разглядеть в нем свое будущее, вертящееся и дергающееся, как картинки кинематоскопа. Вся платформа была заполнена дамами: узкие, затянутые талии, развевающиеся перья; пальцы в перчатках указывают, какой из обтянутых кожей сундуков принадлежит им. Кругообразно покачиваются черные котелки и цилиндры джентльменов – как кипящая в котле смола, подумала Керри.

Джарси свесился с подножки вагонной лестницы, копна его рыжих волос качалась в воздухе.

– Эти двое в шляпах, что тут стояли, – объявил он, – уж больно важные. Но ничего, мне понравились. – Он перевел глаза с репортера на двух Бергамини в нескольких метрах поодаль.

Арон Беркович предложил руку Реме, стоящей позади него. Опершись на нее, она спустилась на платформу. Керри знала, что, несмотря на свой возраст, тетя Рема была сильна как бык – но все же была не против опереться на руку молодого человека.

Талли рассматривала маленького Карло Бергамини, прихрамывающего и волочащего левую ногу вслед за старшим братом.

– Как это ты так охромел?

Малыш лишь взглянул на нее своими черными глазами.

– Споткнулся, – сказал его брат. – Спускаясь по лестнице. – И быстро отвернулся.

Врет, заметила Керри.

Люди отворачиваются вот так от своих собственных слов, только когда врут. Как будто не могут смотреть на то, как сами исказили правду.

– Здешние носильщики, – фыркнул один из проходящих мимо пассажиров, – вот точно уж не торопятся тут на работу. Не то что в Бостоне…

Те, кто ехали в дамском вагоне и в Сваннаноа, следили за тем, как станционные носильщики передают их багаж крепким мужчинам, кричащим: «Гостиница “Бэттери Парк” и Кенилворт». Сундуки перемещались на широкие плечи, а оттуда на ожидающие повозки и в изящные кабриолеты. Лошади фыркали.

Итальянец обернулся к Реме.

– Не были бы вы так добры подсказать нам, где проходит дорога в Билтмор?

– Вам нужна ночная дорога, милок.

– Ближайшая дорога, – пояснила Керри. – Она называется подъездная дорога, – сразу ясно, для чего ее строили. Но это добрых три мили. А сейчас почти стемнело, и там пока никто не живет, так что вы проделаете весь путь понапрасну.

Он повернул в ту сторону, куда она показала.

– Но, голубчик, если ты так уж всерьез настроен увидеть Билтмор до ночи – туман, не туман, – так там есть такая большая каменная арка, а под ней привратницкая. Да еще на той подъездной дороге будет целая куча поворотов да петель. – И она помахала руками в форме буквы «S».

Он быстро кивнул. Вскинув мешок на плечо, он снял свою кепку и сунул ее близнецам. Per voi due[8].

Джарси схватил ее, и близнецы радостно заверещали. Выхватив добычу у брата, Талли надела ее набекрень и перекинула косу через плечо. Джарси надулся.

– Господи, – сказала Рема. – Ну-ка, делитесь по-честному. А коли нет, так быстро у меня оба облысеете.

Не-Марко Бергамини поднял руку к отсутствующему теперь козырьку на голове. Потом подхватил Карло под локоть, и они оба зашагали вперед.

Талли и Джарси тоже пошли вперед, перескакивая через сундуки и шляпные коробки. Керри, поддерживая Рему под локоть, начала разыскивать сундук, который одолжила. Наверняка он уже погребен где-то под кучами багажа, которые предназначены для погрузки в повозки из больших гостиниц.

Вдруг ее толкнули сзади, и она остановилась. Мимо проходили два джентльмена из поезда, и тот, что пониже, с густыми усами, Грант, обернулся к ней. Отвесив низкий поклон, он приподнял свою шляпу:

– Прошу прощения.

– Ничего страшного. Мои брат с сестрой, – она успела вовремя проглотить слово меньшие. – Тоже уже наверняка перетолкали половину толпы.

Репортер из Times помахал ей с расстояния в несколько метров.

– Надеюсь, мы еще встретимся, пока я здесь.

– Удачи! – отозвалась она. И еле удержалась, чтобы не сказать: в открытии всех этих секретов.

Похоже, он очень подходил для этого дела: хрупкая, неугрожающая внешность, хорошие, серьезные манеры – а за всем этим чуткий нос, направленный на поиски истории. Если кротким принадлежит царствие земное, то, может, именно такие могут и раскрыть истину?

Джентльмен с усами шагнул ей навстречу.

– Позвольте мне представиться. Я – Мэдисон Грант, из нью-йоркских Грантов, закончивший Йельский университет. А это – Джон Куинси Кэбот. Бикон Хилл, Бостон.

Он явно рассчитывал произвести впечатление, что позабавило Керри. Под цилиндром у Гранта намечалась лысина, но на лице морщин не было. Похоже, ему было немного за тридцать.

Тот, что повыше, этот Джон Кэбот, которого она видела еще на Центральном вокзале, тоже чопорно приподнял цилиндр. Ему, похоже, было двадцать с небольшим. Он кивнул ей, откидывая с глаз светлую прядь волос, и выпятил челюсть.

– Как поживаете?

Керри подумала, что он был бы очень хорош собой, если бы его лицо не было таким жестким. Практически злобным. Как будто бы это был не человек, а каменное изваяние.

Кэбот уже отвернулся.

– Прошу извинить. Грант, похоже, вон там человек Вандербильта, вон тот, который разговаривает с парнем на древней лошади.

Керри проследила за его взглядом. Парнем на древней лошади был Роберт Братчетт, хозяин фермы на гребне горы повыше МакГрегоров. Или бывший хозяин. Может быть, он, как и все остальные, уже продал свою землю Вандербильту.

Но все же Керри ощетинилась на слово древняя в адрес ее соседа. Особенно от этого чужака Кэбота, который ничего не знает о том, каково это – не иметь другого выбора, кроме как ездить на своей лошади до тех пор, пока не сдохнет либо она, либо ты сам, – не иметь другого выбора, кроме как благодарить небеса за каждый день, в который вы оба можете выйти на поле.

Керри вгляделась в застывший профиль Кэбота.

– Так, значит, – она сама слышала ледяную нотку в собственном голосе, – вы гости Джорджа Вандербильта?

# Примечания

1

Я так испугался! (ит.)

2

Боже мой (ит.).

3

Отчаяние (ит.). – Прим. перев.

4

Моя дорогая (фр.).

5

Извините? (фр.)

6

Отец (фр.).

7

Черт возьми! (фр.)

8

Для вас двоих (ит.).