Алексей Белов-Скарятин
Миры Эры. Книга Вторая. Крах и Надежда

Предисловие

Данное произведение является вторым в цикле исторических романов под общим названием "Миры Эры", повествующем о разных этапах жизни Ирины Владимировны Скарятиной – одной из ярчайших представительниц древнего дворянского рода, чья нелёгкая, но очень интересная судьба отразила все эпохальные события, имевшие место в России и в мире первой половины XX века. И если в прошлой книге, получившейся весьма тёплой и светлой, речь шла о в общем-то радостном и счастливом, без малого семнадцатилетнем периоде детства и ранней юности Эры (так звали Ирину близкие и друзья) в Российской Империи конца XIX – начала XX века, то жанр этого романа, кардинально отличающегося по содержанию, можно смело охарактеризовать как "оптимистическая трагедия" (в коннотации, отличной от той, что была заложена в названии известной пьесы Вишневского), ведь здесь рассказывается о последующих семнадцати годах бурной биографии нашей героини, ставших для неё временем невзгод и разочарований, лишений и потерь, полного краха привычного уклада и материального благополучия, когда лишь врождённые оптимизм и жизнелюбие, заложенные родителями и учителями воспитание и дисциплина, а также прекрасное чувство юмора и умение логически мыслить, подмечая самое важное и действуя соответственно, помогли ей перенести тяжелейшие испытания и выжить, не сломавшись, не пойдя против своей совести и сохранив надежду на лучшее.

Именно поэтому предлагаемая Вам книга, столь созвучная и тем тектоническим сдвигам в мироустройстве, которые происходят прямо сейчас, на наших глазах, получила название "Крах и Надежда". В её основе лежит художественный перевод второй и третьей частей собственного самого раннего произведения Ирины "A World Can End" ("Мир может закончиться"), напечатанного в США в 1931-ом году, а также отдельных отрывков из следующего романа писательницы "A World Begins" ("Мир начинается"), увидевшего свет годом позже. Иринина сюжетная линия дополнена моими главами, описывающими случившееся на протяжении указанных семнадцати лет (с 1905-го по 1922-ой) как с другими членами семьи Скарятиных, так и с их окружением, включая и полный страстей разрыв её старшей сестры Мэри со своим супругом, бароном Николаем Александровичем Врангелем, и печальную послереволюционную судьбу знаменитейшей усадебной библиотеки Скарятиных, а также самого поместья в Троицком Орловской губернии, и многое другое.

Вот что писалось в американских газетах после публикации первого романа Ирины, которая к тому времени уже была замужем за отставным офицером военно-морских сил США Виктором Блэксли:

"'Мир может закончиться' находят одним из самых ценных и интересных документов, повествующих о русской революции с точки зрения представителя дворянства. Он написан в простом, драматическом стиле и основан на материалах, как говорится, из первых рук. Будучи в период революции в возрасте двадцати с небольшим лет, автор – ныне миссис Блэксли из Пенсильвании – представила в своей книге необычайно живой и яркий личный отчёт о катастрофе, вызывающей неподдельный интерес у любого человека за пределами России" (Нэшвилл Баннер, 26/07/1931).

"Рассказ становится ещё более захватывающим благодаря тому факту, что автор – интеллектуал и опытный наблюдатель, который близко соприкоснулся со всеми волнующими событиями и смог дать их чёткое, достоверное описание" (Хантсвилл Таймс, 07/08/1931).

"Ирине Скарятиной, чья книга 'Мир может закончиться' только что вышла из печати, удалось своим рассказом о русской революции преумножить наши страхи, и самым ужасным является то, что её дневниковые записи – абсолютная правда" (Чаттануга Ньюс, 15/08/1931).

"'Мир может закончиться' неизбежно будут сравнивать с книгой великой русской княгини Марии 'Воспитание принцессы'. И хотя 'Воспитание принцессы' – это интересная история личного опыта, однако 'Мир может закончиться' преподносит нам гораздо большее. Это правдивая, вызывающая сострадание страница из истории великой нации" (Лексингтон Лидер, 23/08/1931).

"Молодая графиня оставалась в Петрограде и в течение грозных 'десяти дней, которые потрясли мир', и в последующие страшные месяцы. Она не только видела всё, разворачивавшееся в эпицентре бури, но и добросовестно фиксировала происходящее в своём дневнике, перевод которого занимает бо́льшую часть её книги" (Салем Ньюс, 27/08/1931).

"Бывшая графиня Ирина Владимировна Келлер¹ стала свидетелем многих трагедий, причинённых русской революцией, но она сохраняет терпимость к захватившим её родину 'красным', объясняя свою поразительную позицию так: 'Можно ли злиться на этап истории?'" (Корсикана Дэйли Сан, 28/08/1931).

"У этой книги есть и другие достоинства, помимо рассказа о чудовищных событиях. Ей удаётся подчеркнуть их темп. Дана душещипательная картина медлительности, с которой аристократия осознаёт, что мир может закончиться. Ясно демонстрируется неуверенность и даже стеснительность, с которой русские низы отбрасывают вековую привычку раболепствовать ради сомнительных посулов новых властей. Всё это относится к области настоящей литературы. Дабы из вышесказанного не создавалось впечатления, что данная история удручающа, стоит добавить, что, как и следует ожидать в случае отважно пережитого бесценного опыта, его трагические моменты были смягчены великолепным чувством юмора и преодолены с истинным благородством" (Чаттануга Дэйли Таймс, 20/09/1931).

Сложно что-либо ещё добавить к написанному американскими журналистами и критиками, кроме того, что, даже пройдя через весь ужас почти пяти послереволюционных лет, чудом избежав расстрела и получив уникальную возможность лишь в 1922-ом году (получается, ровно 100 лет назад) официально выехать в эмиграцию, Ирина всегда продолжала по-настоящему любить свою Родину, говоря: "Там всё та же земля, то же небо и те же люди", – а также неоднократно посетив впоследствии СССР и очень много сделав для налаживания связей и понимания между советскими людьми и жителями США, но об этом я поведаю в следующих книгах цикла "Миры Эры". А пока просто хочу напомнить, что в финале прошлого романа "Старая Россия" Ирина, будучи совсем юной шестнадцатилетней девой, встречает свою первую любовь – друга её старшего брата Мики, юношу по имени Петя, приехавшего в мае 1905-го года погостить у них в Троицком. В течение своего недолгого знакомства молодые люди проникаются взаимными романтическими чувствами, но вскорости Пете приходится уехать, и на вокзале в ожидании поезда он пишет записку, содержащую посвящённые ей лирические строки с надеждой на новую встречу.

Посвящается памяти всех моих предков и их родственников, включая Ирину Скарятину, на чьих романах основана эта книга, и её пожилых родителей, кому пришлось пережить страшные годы революции, гражданской войны и разрухи или суждено было сгинуть в их хаосе.

Часть Первая. Перед Революцией

Фотография Ирины Скарятиной в образе крестьянки (лето 1914-го года, парк усадьбы в Троицком)

Лето 1905-го

Ирина Скарятина – от первого лица

Полностью прощальное Петино стихотворение на маленьком клочке бумаги, помещённом мной в палисандровую шкатулку, однако чуть ли не каждый день доставаемом в неизменном волнении и потому в конечном итоге зачитанном до дыр, звучало так:

"В сих виршах с трудом я могу передать,

Как грустно тебя мне, мой друг, покидать.

С тоской размышляя про третий звонок²,

Сижу и вздыхаю, как перст одинок.

Угрюмо мешая в стакане свой чай,

Я вновь вспоминаю волшебный наш май.

Хотя ты совсем ещё недалеко,

Унылую мысль отогнать нелегко:

Лишь сяду в вагон, как колёсная сталь

Меня унесёт в несусветную даль.

Однако та вера, что скоро совсем

Назад возвращусь я, от счастия нем,

Чтоб пылко и страстно тебя обожать,

Мне силы даёт эту грусть подавлять.

Но – чу! Долетел паровозный гудок.

Пора завершать написание строк.

Спешу я послать свой прощальный привет,

Завидев сквозь пар наплывающий свет

Под скрежет колёс на железном пути.

Ах, милая девочка, жди меня, жди!"

И, конечно же, я ждала его всей душой, изнывая от нетерпения, и в своих ежедневных мыслях вновь и вновь представляла себе, как же всё произойдёт во время нашей будущей встречи, и где это может случиться. Сейчас, по прошествии многих лет, мне не вспоминается из той поры ничего, что могло бы быть хоть сколь-нибудь важнее поглотившего меня тягостного ожидания и связанных с ним переживаний.

Лишь моей обожаемой астрономии удавалось на время отвлечь меня, унося в иные миры. Вечер за вечером я проводила у своего большого бронзового телескопа. Обычно, когда ночь ожидалась тёплой, я устанавливала его на балконе, где вид неба был прекрасен, хотя горизонт и слегка прикрыт высокими деревьями парка. Если же находиться на балконе было зябко, то я открывала окно в старой детской (где продолжала ночевать вплоть до замужества) и, положив телескоп на подоконник, довольствовалась лишь малой частью небесной панорамы. Как же я любила свою старую детскую! В ней никогда ничего не менялось, и на своих привычных местах стояли милые сердцу игрушки и вещи: большой кукольный дом с четырьмя комнатами, моя любимица – кукла Эсмеральда, возлежащая на своей розовой кровати, белый шкаф со стеклянными дверцами, заполненный книгами моего детства, и картинки на стене, вырезанные Наной³ из какого-то допотопного английского журнала задолго до моего рождения. Эта комната явно обладала некими чарами, которые, казалось, становились всё сильнее по мере того, как я росла, и привязывали меня к ней с неизменным чувством полусчастья-полупечали. И было невозможно определить, где проходит грань между этими составляющими, поскольку они странным образом переплетались, частенько заставляя сердце внезапно сжиматься от боли в самые счастливые моменты. Но эта боль была того свойства, что мы в России называем "сладкой болью", и что присуща, по всей видимости, нашему национальному характеру, пронизанному от природы прожилками неизъяснимой грусти.

Лучшими же часами, несомненно, были те, что я проводила, стоя на коленях у окна и направляя свой телескоп на Луну, сначала медленно появляющуюся из-за верхушек деревьев, которые на фоне огромного серебряного диска превращались на несколько минут в замысловатые узоры, похожие на кружево из лезвий. Но по мере того как Луна поднималась выше, кружево постепенно трансформировалось в длинные заострённые пальцы, которые, казалось, пытались всеми силами удержать её за краешек, и мне чудилось, что я вижу, как она, широко улыбаясь и весело подмигивая мне, спокойно высвобождается из их когтей и плывёт в чистое небо.

"Море Спокойствия, Океан Бурь, Залив Ирисов, Кратер Коперника", – шептала я с благоговением, рассматривая через окуляр свои любимые лунные пейзажи с гордым чувством обладания. Тогда же я сочинила несколько лунных поэм, в основном на французском, лихорадочно записывая их при серебристом свете, которым они были вдохновлены. Временами я оглядывала свою детскую, наполовину залитую этим светом, наполовину скрытую глубокими чёрными тенями, казавшимися нереальными и даже пугающими, и – хотя я прекрасно знала, что в том тёмном углу стоит знакомый кукольный дом, а в другом мирно спит Эсмеральда – я чувствовала, что в темноте таится мир, который не имеет ничего общего с моими игрушками, и в нём скрываются таинственные существа, населяющие безграничное и призрачное царство Непознанного. Когда же лучи наконец достигали этих уголков, наполняя их жизнью, я с огромным облегчением вздыхала и возвращалась к своему телескопу.

Второй любимейшей после Луны планетой являлся Юпитер, поскольку в одну из давних рождественских ночей я была очень впечатлена историей о том, что родилась именно под ним (это поведал мне Дока⁴ во время нашего самого первого урока астрономии), и с тех пор твёрдо верила в это. Следующим шёл Сатурн, и когда я впервые разглядела его кольца, то буквально плакала от радости.

Есть ещё несколько сцен, всплывающих в моей памяти, когда я думаю о том далёком времени. И одна возникает перед глазами чаще других.

Это день в самом начале осени, когда на солнце ещё жарко, а под сенью деревьев уже чуть более прохладно, чем хотелось бы, и небо слишком синее, и свет ярок и золотист, и тени резки и черны. Мы все сидим в низких плетёных креслах под старым дубом, где сильно пахнет фиалками, хотя ни одна из них не цветёт. Там мы читаем, пишем и переговариваемся друг с другом почти шёпотом, чтобы не нарушать великую тишину вокруг нас. Маззи⁵ что-то мягко рассказывает о прочитанных ею книгах: это и Тагор⁶, и Аделаида Проктер⁷, и какой-то новый писатель, о котором я никогда не слышала. Я сижу чуть в стороне от всех, с блокнотом на коленях, пытаясь выразить в нём свои мысли и чувства. Заметки, наброски, стишки – всё это беспорядочно сыплется из-под моего трудолюбивого карандаша, такое детское и трогательное. Мне очень хочется выплеснуть на бумагу то, что я думаю и чувствую, и будучи поглощена этим, я сохраняю возвышенное и ликующее настроение. Однако стоит мне замереть, дабы перечитать написанное, и я в ужасе понимаю, что получилось совсем не то, что я хотела. Внезапно листья на старом дубе начинают шелестеть, и свежий ветерок проникает в укутывающий нас кокон тепла.

"Становится холодно", – говорит Маззи, заставляя меня перейти в дом, чтобы уже там дожидаться времени чаепития. Это тоже один из моих любимых часов! Большая столовая с её панелями из тёмного дуба и камином из зелёного мрамора, длинный стол с сияющим самоваром и множеством чашек, стаканов и блюд с пирожными и прочими вкусностями, семья и гости, съезжающиеся со всей округи, и разговоры, которые так увлекательны, ведь у каждого есть нечто особенное, чем он спешит поделиться. Генерал⁸ говорит о крестьянах, урожае и лошадях; Маззи – о своём саде, книгах и различных планах, поскольку она всегда полна новых идей, которые меня восхищают; Профессор⁹ – о политике; мой брат Мики – о собаках и охоте, а сидящая рядом со мной моя гувернантка Мадемуазель Берта тихонько бормочет о своей родине, Эльзас-Лотарингии, и о городе, где она родилась, – Нанси. Эти звуковые волны накатывают и отступают, перемешиваются и вздымаются вокруг меня, словно пенный прибой. Время от времени говорящие делают паузу, чтобы вежливо выслушать друг друга, но лишь на краткий миг, а затем вновь уходят в себя, возвращаясь к своим монологам – как бы мечтая вслух и пребывая при этом в благостном состоянии, ведь горячий чай согревает, а вкусные десерты сглаживают все углы. И я думаю о святом старце, что советовал есть сладкое, дабы избавиться от горьких и кислых мыслей, и я смотрю на этих добрых и чудесных людей за столом, внезапно чувствуя себя настолько счастливой, что тут же разражаюсь громким смехом.

"Что тебя так развеселило, Мисс Хохотунья?" – строго, но с лукавым блеском в глазах вопрошает Профессор, и: "В чём дело, что за 'смех глупых'¹⁰, Мартышка из мартышек?" – вторит ему Мики, пытаясь пнуть меня под столом.

"Ни в чём, – отвечаю я, продолжая смеяться. – Совершенно ни в чём, просто все здесь так милы, так необычайно милы, что я не смогла удержаться!"

Потом это видение исчезает, сменяясь другим, и теперь перед моим мысленным взором – поздняя осень и утреннее солнце, которое почти не греет. Двор полон верховых лошадей, чьи блестящие красивые бока лоснятся, сёдла поскрипывают, а копыта нетерпеливо бьют оземь. Конюхи, с трудом удерживающие их, тревожно поглядывают на двери, очень надеясь, что всадники скоро выйдут. Первым появляется Мики в куртке для верховой езды, бриджах, высоких сапогах со шпорами и с висящим на боку охотничьим рогом. Он бодр и румян, однако очень серьёзен, поскольку охота – это не шутки. Следом всей толпой выходят остальные, садятся на коней и степенно уезжают, ведя на длиннющих поводках по паре огромных борзых собак. Впереди их ожидает долгий день, посвящённый облаве на зайцев, лис и волков. Поскольку я терпеть не могу, когда убивают животных, и намеренно распугиваю их, как только представляется такая возможность, меня предпочитают оставить дома, чтобы позже привезти вместе с Маззи на охотничий завтрак. На укромной поляне стоит длинный стол, вокруг которого расставлены стулья и расстелены ковры. Рядом суетятся повар с помощниками, дворецкий и прочие слуги. Дымный запах еды, готовящейся на потрескивающем костре; фырканье невидимых лошадей где-то поблизости; редкое рычание борзых; шумные обсуждения охотников, а чуть поодаль – их трофеи: тощие седые волки, золотые лисы и серебряные зайцы, которые даже мёртвыми сохраняют забавный вид, – разложены на траве и подвешены на шестах, невольно наводящих на мысль о мясной лавке. И над всем этим, в обрамлении блёкло-голубого неба, всё то же бледное и холодное солнце конца осени.

Фотографии из охотничьего альбома Михаила (Мики) Скарятина (окрестности усадьбы в Троицком):

Первый выход в свет

Любовные томления того лета постепенно ввели меня в состояние "средне-викторианского спада"¹¹, сделав настолько худой, вялой и бледной, что приехавшая погостить Ольга¹², однажды застав меня в слезах и выведав мой маленький секрет, тотчас убедила Маззи устроить мне первый выход в свет той же осенью, ровно на год раньше, чем задумывалось.

Итак, после традиционного визита в Гомель¹³ мы в начале ноября прибыли в Петербург, где меня тут же закружил волнующий водоворот новых платьев, новых шляпок, новых туфель, которые выбирались, покупались и подгонялись перед моим дебютом.

Первым делом меня официально представили ко Двору: сначала императрице Александре, после неё вдовствующей императрице Марии, а затем и всем старшим великим княгиням. Я не знаю, отчего эти чинные и церемонные дворцовые приёмы казались мне ужасно потешными, но это было так, и приходилось демонстрировать недюжинное самообладание, дабы не рассмеяться, совершая череду придворных реверансов, отвечая на милостиво заданные вопросы, кланяясь и пятясь из гостиных. Но однажды я всё же откровенно расхохоталась, к полному ужасу Маззи, когда весьма тучная дама, войдя перед нами и низко присев в реверансе, заставила свою обтягивающую и скреплённую ненадёжными застёжками атласную юбку внезапно и с громким треском распахнуться прямо на её чреслах.

"Нет, Малышка, нет!" – услышала я отчаянный шёпот Маззи, пока, вся трясясь от смеха, зажимала рот платком как раз в тот миг, когда к нам подошла императрица. Благосклонно улыбнувшись мне, она задала какой-то вопрос, на что я, давясь, смогла пробормотать лишь пару фраз.

"Похоже, Ваша девочка весела и счастлива", – было её единственным замечанием о моём позорном поведении, когда она, прежде чем проследовать к другим дамам, повернулась к Маззи для короткой беседы.

"Ты дрянная девчонка, и я очень зла на тебя!" – прошипела Маззи, когда императрица уже не могла её слышать, но это оказалось не способно остановить приступ, ведь тучная дама, наконец-то осознав происшедшее, в волнении пыталась справиться со своим застёжками при помощи обеих рук, уронив при этом и носовой платок, и сумочку, и веер. Я так и просмеялась на протяжении всего обеда в Зимнем дворце, пока Маззи не сказала предельно сурово, что никогда не видела такого позора при Дворе и впредь больше ни за что меня туда не приведёт!

Тем не менее это не помешало ей представить меня и другим царственным особам, а мне в целом удалось больше не посрамить себя, за исключением единственного раза, когда одна из старых великих княгинь спросила стоявшую рядом со мной на приёме девушку, как поживает её дорогой отец, забыв, по всей видимости, что тот уже несколько лет как скончался, на что та, будучи захваченной врасплох, не нашла ничего лучше, как с улыбкой произнести: "Спасибо, Ваше Высочество, с ним всё в порядке". Этого было достаточно, чтобы я, несмотря на строгий и предостерегающий взгляд Маззи, взорвалась гомерическим хохотом, тогда как великая княгиня, подняв свой лорнет, уставилась на меня с холодным осуждением.

На мой первый бал, устраивавшийся моей тётей Китти Балашовой в её огромном доме на Морской улице, я надела белое шёлковое платье, дополнив его венком из белых цветов и таким же букетиком. Единственными украшениями стали большой бриллиантовый кулон в виде звезды, полученный мною от Маззи незадолго до бала, и кольцо с алмазом и лунным камнем, которое тётя Китти прислала мне в честь моего дебюта. Я знала, что на том балу снова увижу Петю после почти семимесячной разлуки, в течение которой от него не было никаких вестей, и потому пребывала в лихорадке возбуждения во все предшествующие недели. Когда же наконец вели-кий день настал, я совершенно ничего не способна была делать, кроме как постоянно смотреть на часы, начиная с той минуты, как проснулась, и до тех пор, пока не подошло время одеваться к балу: ни есть, ни читать, ни отвлечься на что-либо иное, кроме как, глядя на часы, думать, как же бесконечно медленно они идут. Однако процесс одевания оказался похож на магический ритуал: тёплая благоухающая ванна; первая в моей жизни пара шёлковых чулок; тонко вышитая сорочка, покрытая валансьенскими кружевами, и такие же панталончики; белый атласный корсет и белая шёлковая нижняя юбка с тесёмками; танцевальные туфли и само бальное платье – всё это казалось частью волшебства. Как только я высвободилась из рук горничной, принаряженная и готовая к выходу, Маззи надела мне на шею тонкую платиновую цепочку с бриллиантовой звездой, а на палец – кольцо от тёти Китти. Затем мне на плечи накинули лёгкую пелерину из лебяжьего пуха, а в прихожей уже ждал лакей, с серьёзным видом державший мою новую шёлковую шубку на меховой подкладке, пришедшую на смену розовому суконному пальтишке.

Спустившись по лестнице и пройдя через холл, мы сели в экипаж, где наши колени тут же были заботливо укутаны в меховой плед, а внутреннее пространство быстро наполнилось сладким запахом фиалок – ароматом любимых духов Маззи.

"Ох, я будто в раю!" – пронеслось в моей голове, когда лакей вскочил на козлы, и лошади резво тронулись с места, унося нас в чудесную страну первого девичьего бала. Всю дорогу Маззи повторяла свои инструкции: делать книксены всем старым дамам; быть настолько вежливой и милой, насколько возможно; говорить "спасибо" своим партнёрам после каждого танца; не танцевать два раза подряд с одним и тем же кавалером; не сидеть в стороне во время танцев и не уходить никуда из бальной залы. "Запомни, ты всегда должна держаться совершенно естественно. Ради бога, не подражай девушкам, которые жеманятся, хихикают и кокетничают, и если ты сможешь оставаться самой собой, то всё будет хорошо", – наставляла она.

Когда мы добрались, и мои белые валеночки и новая шёлковая шуба были сняты, и мы начали своё восхождение по широкой лестнице, меня внезапно пронзило чувство, что я не могу идти дальше.

"Давай вернёмся, Маз, – прошептала я, дёргая её за рукав и глядя на неё полными ужаса глазами. – Пожалуйста, давай поедем домой, мне дурно!" Мои колени тряслись, руки стали липкими, а горло сдавило так, как обычно бывает, когда очень хочется заплакать.

"Небу'смешной", – пробормотала та, настолько идеально подражая Нане, что я, вмиг рассмеявшись и преодолев страх, продолжила подъём.

На верхней площадке нас уже ждала тётя Китти, чтобы поприветствовать и ввести в новый мир, где мне предстояло официально дебютировать. Сделав реверанс каждой пожилой даме в зале, я в качестве почётной гостьи открыла бал в паре со своим женатым кузеном Андреем и вскоре уже танцевала без передышки. В разгар очередного вальса я как во сне увидела Петю входящим в бальную залу. Ох, как же он был прекрасен! Остановившись у дверей, он стал внимательно наблюдать за пролетавшими мимо парами. "Петя, Петя", – тут же хотелось закричать мне … но, вспомнив наставления Маззи, я не издала ни звука, хотя и невольно повернула к нему голову.

"На кого Вы смотрите? На Петю N? – спросил мой партнёр, следуя направлению моего взгляда. – Вы его знаете? Он славный юноша, и они с Софи N составят прекрасную пару. Вам, конечно, известно, что они помолвлены, хотя официально об этом ещё не объявлено?"

"Да, – услышала я свой голос будто за тысячу вёрст. – Разумеется, я знаю об этом и согласна, что они будут прекрасной парой".

Внезапно бальная зала начала медленно расплываться перед моими глазами. Мне привиделись толпы танцующих, бешено кружащихся в диком рондо абсолютно вразнобой с нестерпимо грохочущей музыкой. В следующий миг я бы оступилась и упала, если бы мой партнёр вовремя не подхватил меня со словами: "В чём дело, у Вас закружилась голова?" "Да, у меня кружится голова. Вы же знаете, что это мой первый бал, и я никогда в жизни так много не танцевала", – ответила я дрожащим голосом, и он отвёл меня к стульям, где мы и посидели некоторое время. Затем, под предлогом того, что я слегка надорвала платье, которое теперь нуждалось в штопке, я бросилась наверх, на третий этаж, где в детстве так часто играла со своей кузиной Зози́ в захватывающие "казаки-разбойники", и, спрятавшись там за огромным сундуком, плакала, и плакала, и плакала. Казалось, что всего за несколько минут целый мир изменился, полностью утратив свою красоту и всё то счастье, которое ожидаешь в нём найти. "Жизнь жестока, так жестока!" – отчаянно рыдала я, глотая облака пыли и склоняясь всё ниже и ниже, пока не легла на пол, впиваясь пальцами в стенку сундука, который был ветхим, заплесневелым и податливым. Но внезапно сквозь мои страдания стало прорастать новое чувство – чувство гордости. "Как? Неужели ты собираешься открыть всему миру то, что у тебя на сердце? – казалось, шептал внутренний голос. – Тебе должно быть стыдно, очень-очень стыдно!" Уняв стенания, сев и насухо вытерев глаза, я затем вылезла из своего укрытия, стряхнула с платья пыль и поправила волосы. "Я не стану показывать всем свои чувства – не должна и не стану", – твёрдо заявила я вслух, хотя всё ещё всхлипывая, как делают дети, когда худшее уже позади. Я прекрасно помню, какую боль причиняли моей груди эти бесслёзные всхлипы, даже заставив в какой-то момент нервно рассмеяться, поскольку никак не прекращались.

"Эра, Эра, где же ты?" – услышала я, как зовёт снизу моя кузина, и, собрав всё своё мужество, отозвалась: "Здесь, Зози́, я здесь. Я почувствовала лёгкое головокружение и тошноту и решила ненадолго уйти туда, где попрохладнее".

"Ах ты забавница! – вскричала та, подбегая, а затем, резко остановившись, воскликнула. – Почему ты такая растрёпанная? Что ты здесь делала? Ты плакала? Тебе отчего-то больно?"

"Да, я слегка подвернула ногу во время танца, – ответила я. – Но теперь всё в порядке, пойдём". И мы вместе спустились в туалетную комнату, где я умылась и надела свежую пару белых перчаток (благоразумно припасённую в сумочке), в то время как горничная ловкими пальцами расправила складки моего платья и привела в порядок причёску.

"Где ты была? – с тревогой спросила Маззи, как только я вошла в гостиную рядом с бальной залой. – Разве я не говорила тебе не бродить в одиночку? И что случилось с твоими глазами – ты плакала?"

"Видишь ли, – объяснила я, – у меня во время танца закружилась голова и замутило, поэтому я ненадолго поднялась наверх, чтобы отдохнуть, и чуть-чуть поплакала из-за этого, но сейчас всё хорошо".

"Ты уверена? – не унималась Маззи, продолжая волноваться и приложив руку к моему лбу, дабы убедиться, что он не горячий. – Может, следует поехать домой?"

"Ох, нет, нет! – вскричала я. – Всё в порядке, и я хочу танцевать". И направилась обратно в бальную залу, где меня продолжал ждать мой прежний кавалер, недоумевая, куда я могла запропаститься. Тут снова заиграл вальс, и мой взгляд поймал Петю, который пересёк комнату и, остановившись передо мной, церемонно поклонился, приглашая на танец. С пылающими щеками и трясущимися коленями, но при этом с гордо поднятой головой, я встала со стула и в следующий миг уже была в его объятиях – влекомая ритмом музыки. Как часто в течение лета я мечтала именно о таком танце, представляя своё счастье и восторг. Как странно, что моя мечта сбылась лишь отчасти. Если бы кто-то сказал мне тогда, что я буду плыть в объятиях Пети с сердцем, полным страданий, я бы ни за что не поверила. Но именно так и произошло – в вальсе своей мечты кружилась самая несчастная девушка на свете!

Несколько минут мы хранили молчание, но неожиданно: "Тётушка¹⁴, – прошептал он, – милая маленькая Тётушка, как я рад снова видеть Вас!"

"Взаимно", – тихо ответила я, всеми силами стараясь не заплакать.

"Вы такая хорошенькая в этом взрослом платье, – продолжил он. – Даже красивее, чем когда я видел Вас в Троицком. Вы думали обо мне этим летом или скоро позабыли?"

"Нет, не забыла, – прошептала я, смаргивая слёзы, – а вот Вы …"

"Я? Что Вы имеете в виду? – удивился он. – Я никогда не забывал о Вас, даже когда узнал, что Вы собираетесь замуж".

"Замуж? – вскричала я, едва не остановившись от изумления. – Боже! Я ни за кого не выхожу! О чём Вы говорите?"

"О, да, – сказал он. – Может быть, Вы этого ещё не знаете, но всё решено, и Вас обещали обручить с N … Мне так сказала моя матушка, а она услышала это от его тёти".

"Нет, нет и ещё раз нет, – возмутилась я, действительно прекратив танцевать и топнув ногой. – Я никому не 'обещана', всё это чья-то ложь. Я не помолвлена и не собираюсь замуж, пока не встречу подходящего мужчину", – закончила я вызывающе. "А как насчёт Вас, разве Вы не помолвлены?" – спросила я после небольшой паузы.

"Да, Тётушка, я помолвлен, – ответил он мягко. – Скоро об этом станет известно".

"Она очаровательна, и я желаю Вам всяческого счастья!" – весело воскликнула я, низко наклонив голову, дабы скрыть унылую пелену в своих глазах … После этого мы кружились, не произнося больше ни слова, а затем он отвёл меня обратно к моему стулу. Остаток бала прошёл как в тумане, и когда всё завершилось и мы сели в наш экипаж, где было так тепло и пахло так сладко, я в изнеможении закрыла глаза. В тот вечер пришло ощущение, что я вдруг стала намного старше и что моя ранняя юность с её мечтами о волшебном счастье и сказочных наслаждениях улетучилась навсегда.

"Ты замёрзла? Ты устала? Как ты себя чувствуешь? Ты хорошо провела время? Кто-нибудь сказал тебе нечто особенное?" – с тревогой допытывалась Маззи, пока мы ехали по холодным, мрачным и пустынным улицам, и резкий ветер дребезжал одним из дверных стёкол, и снег быстро летел мимо мелкими хлопьями.

"Да, Маззи, я чувствую себя хорошо и прекрасно провела время", – ответила я, глядя на уличные указатели и думая: "Всего семь часов назад я читала их глазами, полными счастья, а теперь те же самые глаза смотрят на те же самые надписи, но хочется лишь плакать".

Когда мы вернулись домой, моя горничная уже взволнованно ждала и, по всей видимости, осталась весьма довольна цветами и лентами для котильона, которые я привезла с собой, хотя раз или два я поймала её обеспокоенный взгляд, будто она знала, что мне больно, но не осмелилась сказать, что заметила это! В ту ночь я не плакала, а лежала очень тихо, уставившись в потолок и под утро наблюдая, как солнечный свет, проникающий сквозь щели в шторах, рисует там крошечные узоры. Когда пришло время вставать, я поняла, что маленькой Эры больше нет, и она никогда не вернётся, так как новая повзрослевшая Эра прочно заняла её место. Таким выдался мой первый бал.

Вскоре Петя женился, а через два года развёлся. Затем как-то раз пришёл навестить меня – когда я уже была замужем, – выкурил семнадцать сигарет и внезапно предложил сбежать с ним, на что я ответила отказом, имея к тому времени двух маленьких детей. Потом он снова женился, а теперь он мёртв. "Пусть земля ему будет пухом!"

Помолвка

После того бала я посетила множество других – четырнадцать в общей сложности, вплоть до самого дня моей помолвки. И хотя я была ещё слишком молода и впечатлительна, однако после того, как Петя ушёл из моей жизни, я больше не испытала ничего похожего на чувства к нему, и лишь одному юноше удалось на какое-то время вызвать во мне интерес. Он меня забавлял и нравился сильнее, чем все остальные. Вероятно, это могло бы перерасти в нечто большее, но мы с ним почти не виделись, и в итоге еле осязаемое "нечто" быстро улетучилось, не оставив сколь-либо значимого впечатления¹⁵.

Кроме того, радостный, беззаботный дух жизни, наполнявший меня до того первого бала, сменился более рассудительным настроем, и очень скоро мне наскучило танцевать, и я упрашивала Маззи увезти меня куда угодно, например, в Италию, где мы могли бы просто бродить вместе, или же позволить мне продолжать занятия с Профессором, Мадемуазель Бертой и другими учителями. Однако Маззи имела на меня иные виды, и не успела я оглянуться, как обручилась с графом Александром Фёдоровичем Келлером, офицером лейб-гвардии Кавалергардского полка и сослуживцем моего брата Мики. Я встречала его на нескольких балах и хотя замечала, что нравлюсь ему, однако никогда не задумывалась об этом всерьёз.

Только когда Маззи стала достаточно часто и весьма одобрительно отзываться о нём, я поняла, что его ухаживания были неспроста, и что она находит его достойным кандидатом на мою руку. Она всегда испытывала к нему добрые чувства, потому что его отец, генерал Фёдор Келлер, приходился ей очень близким другом, начиная с детских лет и на протяжении всей жизни, пока не пал на русско-японской войне, а потому она твёрдо верила, что его единственный сын – столь же рыцарственный и благородный мужчина. Маленькой девочкой я довольно хорошо знала старшего Келлера, поскольку он частенько наведывался в наш дом в Петербурге, а также навещал в Троицком. Я ему определённо нравилась и очень хорошо помню тот день, когда он, глядя на меня, искренне спросил Маззи: "Разве не было бы здорово, если бы когда-нибудь она вышла замуж за моего Сашеньку?" – на что та с улыбкой отвечала: "Это и в самом деле было бы замечательно!" Поэтому, когда я появилась в свете и молодой Келлер заинтересовался мной, Маззи была очень довольна и только смеялась, снисходительно покачивая головой, если кто-то говорил ей, что тот ведёт разгульный образ жизни. Её ответом было: "Кто в юности 'сеет свой дикий овёс'¹⁶, тот в зрелости станет отличным мужем".

Однажды вечером в доме графини Шуваловой – совсем недалеко, через три здания от нашего – на небольшом приёме, куда мы были званы вместе с братом, граф Келлер, сидя наедине со мной на софе в маленькой круглой гостиной, сделал мне предложение. Слегка испуганная, чуточку взволнованная, втайне довольная случившимся, я ответила скромно, поблагодарив "за оказанную честь", как учила поступать в таких обстоятельствах Маззи, добавив, однако, что не могу выйти за него, поскольку не испытываю любви, но желала бы непременно остаться лучшими друзьями. Сделав это, я вскорости попросила Мики отвести меня домой, поскольку ощутила себя по-настоящему взрослой и мне не терпелось сообщить обо всём Маззи.

"О чём это вы шептались с Келлером?" – спросил Мики, пока мы шли по улице. "Послушай, – продолжил он, не дождавшись ответа, – я не хочу, чтобы ты уделяла ему внимание, потому что это не тот мужчина, с кем стоит связывать свою судьбу, понимаешь меня?"

"Ничего не хочу слышать!" – грубо парировала я, взбегая по лестнице в комнату матери, где та, уже лёжа в постели, с нетерпением ожидала моего возвращения.

"Маззи, Маззи, граф Келлер только что сделал мне предложение!" – вскричала я, обнимая её.

Мягко отстранившись, она испытующе воззрилась на моё раскрасневшееся лицо.

"Хорошо, и что же ты ему ответила?" – последовал её вопрос.

"Ну, я поблагодарила его за оказанную честь и объяснила, что не могу выйти замуж без любви!" – торжествующе провозгласила я, уверенная, что удостоюсь похвалы за столь безупречное поведение.

Но вместо этого она покачала головой и сказала: "Почему ты так поступила, Малышка? Он весьма милый юноша, который очень любит тебя и стал бы тебе замечательным мужем. Вспомни, что он сын моего дорогого старого друга Тео и, вне всяких сомнений, такой же прекрасный человек, каким был его отец. Позволь мне позвонить ему и объяснить, что твой ответ был слишком поспешным, и ничего ещё не потеряно! Кроме того, у меня есть секрет, которым я должна с тобой поделиться, – продолжила она, – но пообещай, что сохранишь его при себе: в этом году у меня случались странные боли в сердце, и я боюсь умереть, не будучи уверенной, что ты счастлива замужем. Это одна из основных причин, почему я желаю выдать тебя за того, кто непременно будет любить и заботиться о тебе, когда меня не станет". Этот довод оказался наиболее действенным, хотя и совершенно меня расстроил, и я, рыдая, тут же заявила, что Маззи может позвонить Келлеру в любой момент, когда ей будет удобно. И на следующее же утро их телефонный разговор состоялся, после чего граф сразу приехал, держа в руках огромный букет роз и большую коробку конфет.

С того раза мы стали видеться каждый день, и, прежде чем я осознала происходящее, помолвка совершилась: мои губы сами прошептали "да", когда он протянул мне изумительное обручальное кольцо с рубином и необъятную корзину цветов – традиционное подношение будущего супруга. И уже в полдень по такому случаю в нашей гостиной состоялся торжественный молебен "Тебе Бога хвалим", а затем начался абсолютно новый этап моей жизни. Мне преподнесли множество украшений: дивную бриллиантовую брошь от Маззи; золотой браслет с алмазным кулоном в виде якоря от будущего мужа, а также жемчужные обручи, цепочку из уральских драгоценных камней, несколько предметов мебели эпохи Людовика XVI для гостиной, редкие гравюры и фарфор; крупные бриллиантовые серьги от его матери и прочие разнообразные подарки от членов обеих семей и друзей.

Мои ближайшие родственники (за исключением Маззи) были совершенно не в восторге от грядущей свадьбы, утверждая, что наши с Александром Келлером вкусы и образ жизни слишком разнятся – он предпочитает весёлое общество, в то время как я воспитана в строгой и одновременно любящей домашней атмосфере, – но их соображения, к тому же доносимые не слишком тактично, достигли об-ратной цели, не убедив меня, а только вызвав упрямое несогласие и даже сблизив с будущим мужем.

Вскоре после помолвки я была назначена фрейлиной императрицы (сей титул даровали девушкам, принадлежавшим к определённым семействам) и пожалована соответствующим знаком отличия – золотым вензелем, усыпанным бриллиантами, или "шифром", как его обычно называли. Затем, пока готовилось моё приданое к свадьбе, назначенной на конец августа, мы отбыли на всё лето в Троицкое. Именно там я неожиданно испугалась и, не сказав никому ни слова, написала Александру письмо, где умоляла разорвать нашу помолвку. Но вследствие того, что он не уделял корреспонденции должного внимания и частенько хранил полученные письма нераспечатанными в течение многих дней или даже недель, то та же участь постигла и моё послание, случайно обнаружившееся уже после свадьбы в кармане его пальто!

Фотография фрейлинского шифра с двойным вензелем вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны и действующей императрицы Александры Фёдоровны

Фотография Ирины Скарятиной и Александра Келлера после их помолвки

Замужество

Поскольку Келлер был офицером лейб-гвардии Кавалергардского полка, то именно в его полковой церкви и состоялось торжественно и пышно наше венчание.

Я так отчётливо помню каждую деталь того дня. С самого утра мне стало казаться, что время летит слишком быстро, и я постоянно бросала тревожные взгляды на стрелки массивных бронзовых часов в стиле ампир, мысленно пытаясь сдержать их бег. Сидящая молча, с распущенными волосами, ледяными пальцами и мелкой дрожью, пробегавшей по спине, и одетая в красную трикотажную матросскую блузку и короткую тёмно-синюю юбочку, я, должно быть, выглядела, как испуганный ребёнок, потому что в какой-то момент ко мне подошла тётя Лиза Куракина, которая, обняв меня и пустив слезу, прошептала: "Ох, ты же ещё совершеннейшее дитя – слишком юна, чтобы стать женой!"

После обеда, во время которого я не смогла проглотить ни кусочка, Маззи мягко произнесла: "Всё, пора одеваться, Дорогая, пойдём", – и повела меня в свою комнату, где на кровати уже были разложены мои свадебные наряды. Согласно русскому обычаю, который она пожелала исполнить сама, Маззи искупала меня, облачив затем через голову в прекрасное бельё из тончайшего батиста, расшитое дивным рисунком из флёрдоранжа и отделанное валансьенскими кружевами. Белый шёлковый пояс, белая шёлковая кружевная нижняя юбка, белые шёлковые чулки – вещь за вещью она вручала их мне, целуя и благословляя каждую и помогая одеваться. Затем, опять же согласно обычаю, мой маленький племянник сунул золотую монету в мою туфлю, а служанка, занимавшаяся моей причёской, прошептала особую молитву, пока с помощью нескольких подружек невесты устраивала поверх волос венок из флёрдоранжа. Моё свадебное платье (конечно же, тоже из изумительно мягкого белого шёлка) с V-образным декольте и огромным шлейфом было столь тяжёлым, что потребовалось пять человек – сама главная модистка и четыре её помощницы, – дабы, подняв его, водрузить на меня сверху. Затем Маззи, дополнив наряд пышной вуалью, приколола мне на левое плечо фрейлинский шифр и повесила на шею свой заключительный свадебный подарок – роскошное ожерелье из двадцати бриллиантов. Полученный от неё носовой платок, который мне следовало держать в руках, раньше принадлежал моей бабушке, княгине Лобановой, и был исключительно красив, имея герб Паскевичей, вышитый в одном углу, и бабушкину монограмму – в другом. У меня до сих пор хранится тот платок, чудесным образом спасённый моей горничной во время революции вместе с кружевным придворным платьем, набором золотых, серебряных и финифтяных безделушек, расписанными вручную старинными веерами, украшенным вышивкой бельём и прочими реликвиями, позже вывезенными для меня из России моими друзьями.

Когда церемония одевания завершилась, меня отвели в гостиную, где благословили золотой святой иконой – сначала Генерал и Маззи, а следом мои крёстные родители: дядя Николай и княгиня Ирина Паскевич. Вскоре после благословения прибыл шафер, князь "Тока" Гагарин, с букетом белых роз, который был преподнесён мне с традиционными словами: "Жених в церкви". Это означало, что нам пора выезжать, и я вышла из дома, направляясь к ландо в сопровождении отца и крёстной матери и с вышагивающим впереди нас маленьким племянником со святым образом в руках.

На подъезде к церкви Кавалергардского полка я увидела большую толпу, стоявшую вдоль улицы и ожидавшую нашего прибытия, а когда, выходя из экипажа, оступилась, то вокруг послышалось оханье, а затем кто-то отчётливо произнёс: "Ах, какой плохой знак! Коли споткнулась, так не быть ей счастливой женой". С этими словами, звеневшими в моих ушах, я и проследовала в вестибюль, где полковые офицеры уже стояли, выстроившись по обе стороны и образуя почётный караул.

Когда я проходила мимо Мики, тот стянул с меня лёгкую накидку, прошептав: "Ты же не собираешься венчаться в плаще, Водочмока?" – чем заставил слегка хихикнуть, но через секунду вновь захотелось плакать, стоило мне под руку с отцом вступить под своды храма.

По окончании обряда мы – на сей раз находясь в экипаже лишь вдвоём с мужем – отправились к дому, дабы принять поздравления гостей. Там сэр Артур Николсон, английский посол, с таким пылом сжал мою ладонь, что вдавил в плоть обручальное кольцо, заставив палец кровоточить. После изрядно утомившего меня бесконечного свадебного ужина мы, переодевшись в дорогу, в тот же вечер отбыли в рязанское имение Келлеров, где должен был протекать наш медовый месяц.

На следующий день мы прибыли поездом в Зарайск, где нас уже ждали тройки, чтобы отвезти в усадьбу мужа под названием "Сенницы". Наш путь составил чуть более двадцати вёрст, но пришлось несколько раз останавливаться для приёма подарков от деревенских жителей: кур и петухов, яиц и шитых рушников. Поскольку в нашем фаэтоне не было для них места, то всё складывалось в экипаж моей горничной, следовавший за нашим, и та была вынуждена, к великому неудовольствию, проделать бо́льшую часть пути в компании кучи кудахчущих птиц. Будучи весьма чопорной, элегантной и модно одевавшейся особой, моя Татьяна была совершенно выведена из себя столь затруднительным положением и корчила такие сердитые гримасы бедным пернатым, что я всю дорогу не могла удержаться от смеха, взрываясь всякий раз, когда нас останавливали, дабы произнести ещё больше приветственных речей и вручить всё новые и новые подношения, которые быстро заполняли её ландо.

Добравшись наконец до цели, мы были встречены толпой работников и слуг поместья, и маленькая девочка, Алиса Обрехт, дочь управляющего, прочла стихотворение, после протянув мне с реверансом украшенный лентами букет. Всё было бы хорошо, если бы в этот самый момент не подкатила слегка отставшая от нас Татьяна, а я, мельком взглянув на её возмущённое лицо, снова не зашлась диким хохотом, к всеобщему огорчённому удивлению. Схватив букет, промямлив несколько бессвязных благодарственных слов и поцеловав маленькую девочку в макушку, я взлетела по ступенькам в дом с таким видом, который сложно было бы назвать благородным и свадебным, и там, упав в первое же кресло, смеялась, и смеялась, и смеялась. Напряжение последних дней с кульминацией в виде церемоний, речей, птиц, яиц и реверансов оказалось слишком велико для меня, и я, отбросив новоприобретённое достоинство замужней дамы, на несколько кратких минут вновь стала самой собой – той девочкой, что готова рассмеяться по малейшему поводу.

Вечером после ужина был устроен фейерверк, который, волшебно отражаясь в водах трёх прудов рядом с домом, представлял поистине потрясающее зрелище.

Сенницы были живописным местом, однако не могли сравниться красотой с Троицким и не имели того же очарования. Здание усадьбы из красного кирпича и белого камня было построено совсем недавно на месте полностью разрушенного старого. И хотя его окружал парк с чередой замечательных аллей, однако те три пруда у подножия холма, на котором оно стояло, обладали для меня наибольшей привлекательностью. Проведя в имении без малого четыре недели – вплоть до окончания медового месяца, – мы вернулись в Петербург.

Там для нас уже была приготовлена большая и красивая квартира в одном из новых домов на Потёмкинской улице, удобно расположенном рядом с местом службы мужа. В ту зиму я почти не выходила в свет, проводя бо́льшую часть времени дома и продолжая учиться и читать. Именно тогда я прочла "Антропогению" Геккеля, "Жизнь Парацельса", "Божественную комедию" Данте, "Историю Александра I" и ряд книг по астрономии и оккультизму. Несмотря на мои занятия литературой, к которым я относилась со всей серьёзностью, я всё ещё была совсем юной девушкой и, оставаясь в одиночестве, обычно распускала волосы и надевала старые ученические платья. Во многих отношениях я и была ребёнком, особенно в те часы, которые проводила со своими старыми учителями, часто заходившими навестить меня, с кем я могла с грустью повспоминать былые времена. Иногда мы притворялись, что снова проводим урок, но получалась уж слишком невесёлая игра, которая быстро сошла на нет. Самое большое удовольствие я находила в том, чтобы прокатить их в своей открытой коляске, запряжённой двумя превосходными вороными лошадьми, с величавым кучером и лакеем на козлах. Мы часами кружили по городу, и такое общение со старыми друзьями делало меня абсолютно счастливой.

Однажды я спряталась под роялем в гостиной – что-то сильно расстроило меня и заставило, сидя там, горько плакать – и ещё больше огорчилась, когда старый седовласый дворецкий застал меня в таком неприглядном виде, забывшую про чувство собственного достоинства.

"Не беда, Ваше Сиятельство, – ласково сказал он, протягивая мне руку помощи, пока я выползала оттуда на четвереньках. – Не плачьте, это жизнь!"

И по сей день я благодарна ему за те простые, человечные слова – ведь в тот момент это был не дворецкий, обращавшийся к своей юной графине, а пожилой и добрый человек, пытавшийся утешить испуганного ребёнка.

Моему мужу совершенно не нравился подаренный мне в девичестве бультерьер Джохансон, и тот сразу невзлюбил его в ответ, поэтому мне пришлось оставить пса в родительском доме. Почти каждый день Джохансон, будучи выпущен на улицу, прибегал ко мне в гости, и швейцар, запустив его в лифт, отвозил наверх, как заправского посетителя. Мой любимец неизменно объявлялся, когда муж отсутствовал, и проводил со мной несколько часов после обеда, но наотрез отказывался оставаться к ужину, всегда прощаясь в одно и то же время и настаивая, чтобы его выпустили. Тогда я, обнимая и целуя пса, сама спускалась с ним вниз. Однажды, когда Джохансон, по обыкновению, возник в парадной дома, новый швейцар прогнал его метлой. Должно быть, такое отношение ужасно задело чувства бедняги, поскольку после этого события он исчез, и мы его больше никогда не видели.

Следующим летом у меня родился сын, а через два года – дочь. Однако брак не сложился, и моя родня была совершенно права, изначально считая, что наши жизненные принципы и устремления являлись слишком разными. Таким образом, после четырёх лет супружества – отчаянно несчастливых лет, с моей точки зрения, – и со смертью моего маленького сына в качестве кульминации, которая чуть не убила меня, мы решили расстаться.

Трагедия, случившаяся с сыном, особенно ярко встаёт перед глазами – неизменно тягостное видение, причиняющее страдания мелкими уколами острой боли, хотя всё произошло много лет назад.

Я в Троицком, в своей старой детской, и уже не ребёнок, а очень молодая замужняя женщина с двумя собственными детьми. Младшая, моя маленькая дочурка Мария, спит у меня на коленях. Завёрнутая в пушистое розовое одеяльце, с круглыми розовыми щёчками и мягкими золотистыми локонами, она похожа на куклу. Я называю её "Шуи́нки", потому что ей очень нравится моя сказка о воображаемых птичках, которых я отгоняю, хлопая в ладоши и восклицая: "Шу". Она всегда слушает внимательно и серьёзно, пока я не дохожу до этого очаровательного "шу", и тогда начинает радостно смеяться и булькать, а я, крепко обняв её, шепчу ей на ухо: "Ох, Шуи́нки, ты моя собственная маленькая птичка!"

На полу у моих ног играет сыночек. Все по-прежнему называют его Малышом, но я зову его Джинго, поскольку история Киплинга о "жёлтом псе Динго" – его любимая, и мне приходится рассказывать её снова и снова.

"И бежал Динго, жёлтый пёс Динго, становясь всё голоднее и голоднее и скалясь, как лошадиный хомут", – рассеянно бормочу я, и сынок, следя за моими губами, старательно повторяет всё слово в слово. Только у него получается "Джинго" вместо "Динго", и потому я начинаю его так называть.

Его няня категорически не одобряет это прозвище и упрекает меня всякий раз, когда я его произношу. "Вот так идея назвать благословенного ангела собакой, да ещё желтой собакой!" – ворчит она. Но он и я, мы понимаем, что это значит; это наша общая тайна, личная шутка, и нам она нравится.

Внезапно я замечаю, что его щёки раскраснелись, а взгляд голубых глаз, всегда таких ярких и сияющих, словно "звёздные сапфиры", стал тяжёлым и тёмным. Я быстро кладу спящую дочку в кроватку и сажаю Джинго к себе на колени.

"Что случилось, Дорогой, ты не заболел?" – с тревогой спрашиваю я, трогая его лоб. Тот горяч, обжигающе горяч, и тогда я понимаю, что у меня на руках совершенно больной ребенок. Я ошеломлена. Всё произошло мгновенно! Всего несколько минут назад он был в полном порядке, смеялся, играл и буквально пышал здоровьем. Теперь же поражён болезнью, будто молнией. Но нужно что-то делать, и быстро. Трясущимися руками я укладываю его в постель и тут же телеграфирую доктору, который находится в ста двадцати верстах (впервые у нас в доме нет врача); выношу из комнаты всю ненужную мебель, имея ужасное предчувствие, что это не будет обычным недугом; опускаю шторы, а после устраиваюсь в старом кресле моей няни рядом с его кроваткой – той самой кроваткой, в которой спала в детстве, – и начинаю самое мучительное бдение из всех бдений на свете – бдение матери у постели умирающего ребёнка. Следуют три дня и три ночи кошмара. Доктор приезжает и уезжает, говоря, что опасности нет, и беспокоиться не о чем. Затем он возвращается снова и заявляет, что это дифтерия … срочно требуется сыворотка, но у него с собой её нет. Специальный посыльный спешно отправляется в Орёл, расположенный в ста двадцати верстах, чтобы доставить сыворотку, но из-за ноябрьской распутицы и редко ходящих поездов ему требуется двенадцать часов, чтобы добраться туда и обратно. Наконец он вносит сыворотку всего за десять минут до того, как ребёнок умирает.

Мучение за мучением, эти три дня и три ночи наполнены часами и минутами абсолютной муки. Генерал на цыпочках грузно крадётся в детскую и из неё, каждый раз принося что-нибудь сакральное, чтобы спасти своего маленького внука. Сначала это особо почитаемая икона, затем чудотворный крест с фрагментами мощей мученика, и наконец он приводит деревенского батюшку, несущего Святые Дары. В изножье кроватки стоит Маззи и смотрит на меня глазами, полными скорби. Дважды она срывается, всплеснув руками: "Я не могу видеть, как страдает моя девочка!" – начинает надрывно плакать, и её быстро выводят из комнаты.

Наш старый Профессор тоже там, и моя горничная, и Нана, и все пожилые слуги, знающие меня с самого рождения. Детская, кажется, полна людей. Ребёнок задыхается, кислородных подушек нет, и я дышу ему в рот, чтобы хоть немного помочь. Чьи-то руки пытаются оттащить меня, голоса кричат: "Что ты делаешь, разве ты не знаешь, что эта инфекция смертельна?"

Но я отталкиваю эти руки. "Инфекция? – кричу я отчаянно. – Что это значит? Кого это волнует? Разве вы не видите, что мой ребенок задыхается?"

Затем следуют минуты временного облегчения, когда внезапно голубые глаза широко открываются и пристально смотрят на меня, и улыбка разрывает пересохшие губы, заставляя их кровоточить, и детский голос, звучащий незнакомо из-за дифтерии, шепчет: "Расскажи о Джинго" или "Спой песню про шесть пенсов". И из какого-то неведомого, удивительного источника я черпаю силы, чтобы рассказать о Динго, жёлтом псе Динго, который мчится вечно голодный, щерясь, как совок для угля. И я пою песню про шесть пенсов, пока улыбка не исчезает, глаза не закрываются от боли, не начинается смертельное удушье, и мне вновь приходится дышать ему в рот, чтобы помочь пережить агонию.

"И бежал Динго, жёлтый пёс Динго, голодный до чрезвычайности, скалясь, как крысоловка" … "Пой песню про шесть пенсов, кармашек, полный ржи" … и "Дыши, дыши, дыши в этот задыхающийся ротик" – это всё, что я знаю, всё, что я могу сделать, и всё, о чём я могу думать в эти последние часы. Вдруг сыночек снова открывает глаза, садится в своей кроватке, потягивается: "Ой, хорошо, хорошо!" – радостно смеётся и падает навзничь.

Руки, которые время от времени пытались оттащить меня, теперь крепко сжимают со всех сторон. Голоса твердят, словно невероятный хор в кошмарном сне: "Всё кончено, пойдём, пойдём".

"Всё кончено? Что кончено? – нетерпеливо вопрошаю я. – Я не понимаю!" И вдруг понимаю. В отчаянии я бросаюсь на колени, и последнее, что я помню, – это вкус крема для обуви на моих губах, когда я бешено целую блестящие чёрные ботинки врача. "Спасите, о, молю, спасите моего ребёнка!" – слышу я свой рыдающий голос и проваливаюсь в пустоту. Я тоже заболеваю дифтерией и впадаю в многодневное милосердное забытье.

Развод Мэри

Алексей Белов-Скарятин

В то же самое время, когда в жизни Эры настал романтический период, связанный с ухаживаниями со стороны графа Александра Фёдоровича Келлера, последующей помолвкой и женитьбой, в семье её самой старшей сестры Мэри разворачивались диаметрально противоположные процессы – их брак с бароном Николаем Александровичем Врангелем, продержавшийся более двенадцати лет, трещал по швам.

Узнать о деталях происходившего удалось из собранного Врангелем портфеля личных документов, хранящегося ныне в Российском государственном историческом архиве (РГИА). Судя по всему, барон был человеком аккуратным и скрупулёзным – общее количество дел в реестре превышает сотню, и десятую часть из них составляют бумаги, так или иначе связанные с событиями, приведшими в итоге к разводу. Там присутствует и переписка с Мэри, Генералом, Маззи, а также родной сестрой (причём не только письма, полученные бароном от них, но и черновики его собственных посланий с многочисленными исправлениями); и отчёты о дознаниях, предпринятых петербургской сыскной полицией и духовной консисторией в связи с обвинением Мэри в её неоднократных супружеских изменах (дополненные любовным посланием Мэри к объекту её страсти); и расписки, доверенности, описи имущества Мэри, передававшегося обратно её родителям после развода; и прочие документы, включая биографические выписки и паспортную книжку Мэри с пометками об изменениях её статуса.

Как упоминалось в предыдущем романе "Миры Эры. Книга Первая. Старая Россия", венчание Марии Скарятиной с Николаем Врангелем состоялось в православном храме Дрездена в июне 1894-го года (во время двухлетнего путешествия всего семейства Скарятиных за границу для лечения странной хвори, приключившейся с правой рукой тогда ещё совсем маленькой Эры). И к 1906-му году они уже были родителями пятерых детей: трёх дочерей – Марии, Веры и Ксении – и двух сыновей – Владимира и Георгия. Последний, самый младший, появился на свет в сентябре 1903-го – года, который знаменит грандиозным костюмированным балом, состоявшимся в начале февраля в Зимнем дворце. На основе снимков, сделанных по окончании бала лучшими фотографами Санкт-Петербурга, десять лет спустя – к 300-летию дома Романовых – были отпечатаны игральные карты "Русский стиль", и, по мнению некоторых исследователей, прототипом пиковой дамы выступила именно Мария Врангель (Скарятина), ведь только у неё на балу был высокий кокошник как раз той формы, которую мы видим у знакомой всем карточной фигуры из популярной колоды, дошедшей до наших дней.

Фотография Мэри в образе боярыни на балу 1903-го года

Нет ничего удивительного в том, что Мэри была удостоена чести принять участие в столь великосветском празднестве, поскольку её супруг к тому времени уже несколько лет как служил при канцелярии императрицы Марии Фёдоровны и был делопроизводителем управления делами великого князя Михаила Александровича, позже став и его личным адъютантом, а значит и входил в ближний круг императорской семьи. Однако, несмотря на положение в обществе и большое количество отпрысков, любовь по каким-то причинам постепенно покидала их дом. Возможно, виной тому стала полнота Мэри, проявившаяся вследствие рождения стольких детей (даже на фотографии с бала можно с лёгкостью различить её достаточно пышные фор-мы), из-за которой та могла потерять привлекательность в глазах мужа. Как отмечала Ирина в своих воспоминаниях: "В целом только мужская часть семьи ела действительно много, а моя мама, сёстры и остальные женщины довольствовались малым и (за исключением моей сестры Мэри) никогда не полнели; даже напротив, у моей мамы и Ольги были прекрасные фигуры, которые они всегда поддерживали в идеальном состоянии". А возможно, постоянное пребывание барона при Дворе и разнообразные столичные удовольствия (тогда как жена с детьми практически безвылазно находилась в имении Врангелей "Терпилицы") охладили его чувства к ней. Это косвенно подтверждается и словами из письма Генерала, отправленного Врангелю весной 1907-го года, уже после вскрывшихся измен Мэри, в котором тот, как может, пытается предотвратить развод: "Я нисколько не оправдываю поступок Мэри, но напомню слова нашего Спасителя: 'Тот, кто без греха, пусть бросит ей первый камень'. А насчёт твоей безгрешности в отношении неё я сильно сомневаюсь. Вспомни про то, как ты вошёл в нашу семью. А затем какую жизнь ты устроил своей жене? Держишь её взаперти, в деревне, лишённую всяких развлечений. Разве это нормальная жизнь? Ну да это дело твоей совести; относясь с беспощадной строгостью к жене, ты считаешь себя безгрешным".

Как бы то ни было, но к осени 1906-го года в отношениях супругов возникла глубокая трещина. Свидетельством тому являются показания полицейского стражника при имении "Терпилицы" (из крестьян Минской губернии и уезда Першайской волости села Доры) Викентия Михайловича Трембицкого, полученные от него сыскной полицией: "Супругов баронов Врангель знаю хорошо, о поведении Марии Владимировны ничего не знаю, она же часто обижалась и плакала за свою жизнь, говоря, что несёт тяжёлый жизненный крест, муж барон Врангель её не любит, и что ушла бы от него, но жаль покинуть детей; когда уезжала из имения, то очень плакала; живя в имении, она для всех была добра и благодетельница для бедных, жизнь же её была не особенно хороша: барон дома не находился и если приезжал, то уезжала баронесса; расходы на содержание семейства и прислуги были возложены на баронессу, так как барон не помогал; в виду тревожного времени баронесса, боясь жить в имении, хотела уехать в Санкт-Петербург, но барон не пускал; в имении, кроме площадной брани, ничего не слышала".

Итак, достаточно ещё молодая по тем временам 32-летняя женщина, переживающая тяжкий период своей жизни, подпадает под чары некоего Дмитрия Бажунова, поступившего на службу в имение в качестве дворника, а позже и лакея, "для которого была отведена комната при передней для охранения баронессы в ночное время", – явно беспринципного жиголо. Об этом недвусмысленно говорят отзывы о Бажунове из большинства свидетельских показаний:

• Спрошенная крестьянка Петербургской губернии Лужского уезда Турской волости деревни Горки, Мария Григорьевна Григорьева, ранее служившая у госпожи Врангель горничной, подтвердила, что "между служащими стали носиться слухи, что Бажунов находится в связи с баронессой и пользуется особым её расположением", что "когда осенью 1906-го года Бажунов приезжал в Петербург навещать Жукову, у которой проживает Григорьева, то он в её присутствии говорил, что он в связи с Врангель, и что она в его власти", а также, что он "помещался в квартире баронессы и ему отведена была лучшая комната, обстановка этой комнаты была роскошная, баронесса накупала дворнику разных вещей и одела его с ног до головы".

• Спрошенная жена крестьянина Петербургской губернии Лужского уезда, Дарья Семёновна Жукова, проживающая по Малой Охте в Проходной улице №14, кв.2 (квартирная хозяйка Григорьевой) объяснила, что "крестник её Дмитрий Бажунов, бывший лакей Врангель, бывая у неё в конце прошлого года, говорил ей в присутствии Григорьевой, что он находится в любовной связи с баронессой Врангель, что она его очень любит и делает всё, что он пожелает; он пользуется её полным доверием и по поручению Врангель ездил в Петербург закладывать её вещи".

• Спрошенная девица Ковенской губернии Новоалександровского уезда Понедельской волости деревни Ойдзяны, Эмилия Иосифовна Каунетис, утверждала, что "у Бажунова находилось дамское на меху пальто, дамские золотые часы и браслет; Бажунов в присутствии баронессы зазывал к себе татар и продавал пальто дамское за 45 рублей, но продано ли оно – она не знает; Бажунов говорил ей, что эта дама его сестра, а потом объяснил, что это была Врангель".

• Упоминавшийся выше Викентий Михайлович Трембицкий, рассказал, что "1-го октября 1906-го года, в день Покрова, в деревне Колпицы Петергофского уезда был местный праздник, на котором был Дмитрий Бажунов, а также и он, стражник Трембицкий, и соседние крестьяне из деревни Рогатино – Иван Евдокимов и другие; на замечание их, что Бажунов тратит много денег, тот ответил, что ему деньги нипочём, так как он любовник госпожи Врангель и та исполнит все его требования и ни в чём ему не откажет; бывший дворник при имении Терпилицы Анисим рассказывал стражнику, что после увольненья Бажунова тот несколько раз приезжал к баронессе в имение, оставался до позднего вечера у неё и вывозил оттуда какие-то узлы".

Также в подавляющем большинстве показаний свидетели дают детали, не оставляющие никаких сомнений в интимном характере отношений между Мэри и её работником: "Я почти каждый день видела, как баронесса часов в 11 вечера отправлялась в комнату дворника и проводила там час и два. Отношения между баронессой и дворником были такие, какие обыкновенно бывают у людей близких. Сама баронесса и дворник не скрывали своей близости, и в доме связь их не составляла секрета" или "Во время его проживания (на съёмной квартире – А.Б.-С.) баронесса Врангель три раза ночевала у него, и спали на одной кровати … Когда она приходила, то приносила с собой в корзинах угощение, и когда оставалась с ним, то запиралась на ключ … Оставаясь у него ночевать, она приходила часов в 6 вечера и уходила на другой день около 12 часов дня" или "Видела баронессу и Бажунова целующимися и вообще я уверена, что они жили как муж и жена".

В конечном итоге амурная связь с многократными альковными свиданиями, имевшими место то в Терпилицах, то на нескольких съёмных квартирах либо в близлежащем к имению посёлке Волосово, либо в Санкт-Петербурге, продлилась около трёх месяцев, практически до середины декабря 1906-го года. Однако уже с конца ноября между любовниками начинают происходить ссоры, выливающиеся сначала в то, что Мэри оповещает супруга, что "была обнаружена накануне кража разных вещей, при чём было высказано косвенное подозрение на бывшего конюха, крестьянина Дмитрия Бажунова", а тот незамедлительно запрашивает расследование случившегося силами петербургской сыскной полиции, затем она лично вместе с Бажуновым приходит к следователю, делая заявление о том, что пропавшие вещи находятся у неё, и умоляя оставить запрос мужа без движения, и, в завершение размолвки, изменяет уже самому Бажунову с его родным братом. Согласно поведанному дознавателю Дарьей Семёновной Жуковой, крёстной матерью Бажунова, тот "говорил, что у него с баронессой было недоразумение и неприятности из-за того, что брат тоже с ней в связи, о чём знает его сестра Евдокия Бажунова, горничная в Терпилицах, ныне проживающая на родине". Эдакие сведения в собранных свидетельских показаниях заставляют начальника сыскной полиции Филиппова в своём донесении о результатах разбирательства начертать следующий вердикт: "Баронесса Врангель – женщина безусловно ненормальная, безвольная и страдает эротоманией".

В течение всех трёх месяцев адюльтера, особенно когда один из любовников отлучался на какое-то время, они держали связь через доверенное лицо – прачку имения "Терпилицы", Хильму Ивановну Каукас (которую Мэри в шутку прозвала "тёщей"). И когда после всего происшедшего Мэри, разлучив с детьми, "ссылают" в Орловскую губернию, причём не в родное Троицкое (где родители, похоже, не были готовы принять опозорившую себя дочь), а в имение мужа её сестры Ольги, Георгия Беннигсена, в Карачевском уезде, она пишет оттуда Хильме для передачи своему возлюбленному проникновенное письмо, текст которого мне хотелось бы привести полностью: "Митя дорогой мой, жизнь моя, разлучили нас с тобой злые люди и погубили меня и тебя. Не нахожу я себе нигде покоя, тоска такая, что хоть руки на себя наложить, плачу и страдаю по тебе. Как вспомню всю нашу любовь, какой ты для меня хороший был, так горькими слезами обливаюсь. Митя, не брось меня, вспомни все твои клятвы, как ты мой образ целовал и клялся до гроба меня любить. Не женись, Митя, подожди меня! Я свою клятву свято буду хранить, тебя одного любить до гроба, и никогда тебя не забуду. Любила я тебя страшно, люблю и век буду любить. Никто меня от тебя не оторвёт теперь, в разлуке ещё горячее буду любить. Митя, зачем ты отдал мои письма и фотографии? Меня бы зарезали, я бы не отдала никому на свете твои письма, для меня твои письма – святая память, и все твои вещи я люблю и целую, ложась спать, точно ты около меня стоишь, твоё милое лицо со мною днём и ночью. Очень мне было горько и больно, что тебя обидели, мой бедный, дорогой Митя. Век не прощу тем злым людям, которые нас сгубили. Ну, дорогой мой, будем молить Бога. Он нас не оставит и соединит нас опять. Только ты не брось меня и не забудь. Митя дорогой, не скучай, не пей водку. Если можешь, пиши тёще нашей доброй Хильме, а она мне напишет о тебе. Митя, жди меня, дорогой, я тебя никогда не брошу, и как развод будет, я хочу быть твоей женой. Не забывай свою Мульку, которая день и ночь только о своём Мите думает. Дурак твой брат уехал, не знаю куда. Всё просил, чтобы его взять с собой, ну, ему меня теперь век не видать. Он всю нашу жизнь сгубил, негодяй. Митя дорогой, приезжай ко мне когда-нибудь на праздниках. Адрес: Риго-Орловская ж.д., ст. Хотынец, им. Богородское. Надо ехать на Москву, Орёл, с Орла по Риго-Орловской ж.д. Ну, пока прощай ненадолго, дорогой мой, целую, обнимаю тебя. Храни тебя Бог, и не забывай, жди всегда свою Мулю. Твоя до гроба". Однако послание не доходит до адресата, а оказывается в архиве барона. Участь быть перехваченным постигает и письмо Бажунова, желающего отыскать Мэри, но его оригинала нет в портфеле Врангеля, а это означает, по всей видимости, что он был уничтожен, хотя в рапорте сыскной полиции сохранились слова всё того же Викентия Михайловича Трембицкого, объяснившего, что "он получил с почты письмо, адресованное на имя прачки госпожи Врангель, Хильмы Ивановны Каукас; письмо это было вскрыто, а прочитав его он узнал, что оно писано Дмитрием Бажуновым для передачи госпоже Врангель, которой в то время в Терпилицах не было; в письме этом Бажунов упрекает Врангель, что она разорвала его фотографию, что она позабыла его и изменила ему, отдавшись брату его Михаилу, и что не позволяла ему, Бажунову, жениться, и просит прачку прислать адрес баронессы, если её нет в Терпилицах; это письмо стражник не передал прачке". На этом и закончились навсегда любовные взаимоотношения баронессы и дворника.

Чуть позже Генерал отправляет Мэри на многомесячное пребывание за границей, в Германии, на водах. А сам пытается, как уже было сказано выше, взывать к совести Николая Александровича и даже слегка угрожать. Вот ещё одна цитата из его весеннего письма Врангелю: "Любезный друг, жена мне сказала, что ты затеял, или намерен это сделать, процесс о разводе с Мэри, хотя знаешь мой взгляд на этот вопрос, значит, ты категорически идёшь против моего желания. Это вынуждает меня, во избежание неприятных разговоров, писать тебе … Не знаю, подумаешь ли ты о будущности бедных детей, которых ты с твоими родителями собираешься спасать? Поэтому считаю долгом тебя предупредить, что со дня развода дети твои становятся нам чужими и лишаются с нашей стороны всякой материальной поддержки, а после нас – и той части состояния, которая пришлась бы на их долю (последнее предложение подчёркнуто красным карандашом, похоже, самим Врангелем – А.Б.-С.)". Как стало ясно из более поздних документов в архиве барона, то были лишь угрозы, не имевшие под собой реальных намерений, – его дети так и продолжали быть желанными гостями в Троицком, проводя долгие месяцы у своих дедушки и бабушки. Да и в послании Маззи, адресованном Врангелю и написанном ею исключительно на французском, сквозит лёгкое удивление от слов мужа и присутствует явное подтверждение взятых на себя обязательств, но при этом звучат и весьма ценные советы: "Дорогой Ника, письмо (от Генерала – А.Б.-С.), которое Вы получили после моего отъезда, стало для меня неожиданностью. Я не нахожу слов, но то, что я обещала Вам в связи с моим посмертным завещанием, касающимся детей, я сделаю … однако и Вы должны выполнить своё обещание отправить младших к их матери на 2 ½ года. Что же касается образования старших, то от него совершенно невозможно отказаться, зная г-жу З. и моего кузена Л. Они оба были бы шокированы, если бы Вы или кто-то из Вашей семьи поднял этот вопрос. Вам не стоит забывать, как до́лжно поступать с людьми, и что, задав такой вопрос моей Тёте (Ирине Паскевич, которая взяла на себя связанные с этим расходы – А.Б.-С.), Вы устроите величайшее испытание для наших друзей. У меня есть идеи и способы понять её реакцию, но нужно подождать окончания развода, и я верю, что она отнесётся к детям с душой, но при условии, что до этого момента с Вашей стороны не будет ни намёка на какие-то требования, ни малейшего неуважения".

Пишет ему и Мэри, очевидно искренне раскаявшаяся в содеянном и страшно скучающая по детям. Из её писем на французском, посланных из водной лечебницы "Райнау" в немецком городке Бендорф-на-Рейне в январе-феврале 1907-го года, мы узнаём не только о сильнейших переживаниях, испытываемых ею ("… мне больше не верят, когда я говорю, что страдаю, что действительно сожалею о том, что натворила, что плачу и плачу здесь каждый день, и пусть Бог избавит вас всех от подобных страданий!"), и желании проинформировать мужа обо всех особенностях характеров их отпрысков, чтобы как-то помочь ему с их воспитанием ("… я боюсь за Веру и Володю: первая ленива, а второй слишком неусидчив и невнимателен … Володя привык принимать ванны каждую неделю – два раза летом и один зимой … ему нужно давать много молока, но не позволять ни вина, ни пива … да хранит Бог нашу маленькую Ксению и дарует ей здоровье и счастье в жизни. Ника, дорогой, устрой ей 25-го числа небольшой пир … малышке будет уже 5 лет. Как летит время!"), но и о том, что она пребывает не на обычном лечении водами, а в санаторном отделении для нервнобольных: "… Знал бы ты, как нелегко находиться здесь, среди всех этих больных и полубезумных – можно и самой сойти с ума! Я должна каждый день 'благодарить' Маму за все те ужасы, которые она написала про меня доктору (сразу всплывает в памяти вердикт начальника сыскной полиции Филиппова, которым, по всей видимости, руководствовалась Маззи – А.Б.-С.). У меня нет ни копейки денег на руках, и если мне понадобится кусок мыла или какая-нибудь мелочь, я должна пойти и попросить у доктора несколько монет. Как ты думаешь, приятно ли такое положение? Или если есть возможность 'унизить меня, оскорбить' перед всеми здесь, то вы так и делаете? И вот после 12-ти лет моей независимости, после 4-х лет, в течение которых я управляла всем домом за свой счёт, со мной обращаются как с последней воровкой, как с сумасшедшей, знающей, что у неё нет ни гроша за душой. Почему Папа не присылает мне мои деньги? Думает ли он, что я сразу убегу отсюда? Можете быть совершенно уверены: если вы будете действовать со мной честно, и ты сдержишь обещание прислать ко мне детей, то я не уйду из санатория. Я буду спокойно ждать и терпеть это адское существование, только бы получить твоё прощение и вновь увидеть наших малышей!"

В надежде на скорое свидание с мужем и детьми Мэри предаётся мечтаниям о том, как и где это может произойти: "Ты обещал мне прислать их через три месяца, и вот прошло уже два. Погода превосходная, похоже, в мае будет очень солнечно, давайте будем загорать. Рейн такой красивый, я вижу его из своих окон … Можем остаться здесь или отправиться с малышами в Шварцвальд. Говорят, там очень хорошо жить, и воздух такой приятный. В Хёксте ужасно – вокруг фабрики, и воздух такой тяжёлый, такой нездоровый". Однако время бежит, и надежда тает. Поэтому в середине апреля тон её послания уже становится похож на крик отчаяния: "Дорогой мой милый Ника, вчера была здесь M-elle Schell, и меня как громом поразило известие о продаже Терпилиц. Ты, может быть, не поверишь, но это известие так меня опечалило, что я хожу, как во сне, плачу всё время, и так мне тяжело, что и сказать не могу! Ника, подумай о детях, не продавай нашего милого, старого гнезда, где мы оба провели столько счастливых часов, где родились наши дети, где каждый уголок так мил! Вспомни всю нашу жизнь, Ника дорогой, не продавай Терпилиц, я умоляю тебя! Я знаю и помню, как ты всегда говорил, что ты так любишь это имение, почти так же, как меня и детей, и что тебя убьёт этот удар, если придётся из имения выезжать навсегда! Так и меня теперь эта мысль так гнетёт, так мне тяжело, что без горьких слёз я не могу думать об этом! Я думаю о тебе день и ночь, люблю тебя и скучаю по тебе. Ника мой, скоро наступит праздник Святой Пасхи, все его проводят счастливо, в семейном кругу! Только мы с тобой в тяжёлой разлуке! Вспомни обо мне в эту Великую ночь, когда Христос воскрес из мёртвых, вспомни, что я одна здесь мучаюсь и раскаиваюсь; согрешила я перед тобой, мой дорогой, но я скорблю и сожалею о своём поступке и умоляю тебя, со слезами, ради детей, прости меня! Прости меня, отдай мне детей и не бросай меня, Ника дорогой мой (и Врангель снова подчёркивает красным карандашом отрывки последних двух предложений – А.Б.-С.)". Есть и другое её послание, прямо перед самым разрывом: "И всё-таки на душе такая тоска по родине, по детям, ничего не мило! Неужели мне ещё долго надо здесь томиться? Ника, прости меня, прости меня, ради детей, ради тех 12 лет, что я прожила с тобой! Я всё надеюсь, что увижу тебя, что ты сам привезёшь ко мне наших детей. Я не могу больше жить здесь одна, без семьи, оставленная всеми! Какая бы я ни была, но ты не можешь никогда мне бросить этот камень, что я была плохой матерью".

Однако, несмотря на многочисленные раздумья, подтверждаемые карандашными подчёркиваниями, Врангель остаётся непреклонным и в начале июня 1907-го года пишет своей сестре Ольге фон Ланге, находящейся тогда, так же как и Мэри, в Германии, следующее: "Зная доброту Твоего сердца и спокойное, беспристрастное отношение к вопросам жизни, обращаюсь к Тебе с просьбой сделать жене моей (с ведома её родителей) следующее предложение в надежде, что она выслушает Тебя спокойно и отнесётся без предубеждения к Тебе, от которой она кроме любви и участия ничего не видала.

Грустные события последней осени, известные тебе, не нуждаются в освещении. Всё происшедшее тогда побудило родителей моей жены, в согласии со мною, удалить её немедленно в Rheinau. Проведённое затем обстоятельное расследование длинным рядом совершенно неопровержимых и определённых свидетельских показаний (запись коих я препровождаю тебе для сведения) установило факт многократного нарушения женой моей супружеской верности. После долгих мучительных дум, обнаруженное этим расследованием поведение моей жены привело меня к заключению, что совместная жизнь наша, возвращение её когда-либо под мой кров стали совершенно немыслимы. Полагаю, что, по спокойном размышлении, она сама поймёт это. Из такого положения единственным выходом является развод …

Осуждать здесь образ действий моей жены я нисколько не желаю; возвращение к выяснению тех или других бывших событий считаю совершенно излишним и посему решительно отклоняю всякие с нею объяснения о минувшем. Итак, единственным выходом из созданного женой моей положения является законный развод. Но развод этот может состояться двояким путём:

1) При согласии моей жены, при признании ею нарушения верности и подписи ею нужных документов, заготовленных поверенным, развод сводится к чисто формальной, весьма несложной и непродолжительной процедуре. Устраняется необходимость в приведении многочисленных свидетелей и в подробном, длинном и тяжёлом судебном разбирательстве. Дело кончится быстро и без огласки, и никто, кроме отцов Консистории, об истинных причинах развода знать не будет. Свету же всё может быть объяснено несходством характеров, нервной болезнью и т. п. – причинами, не позорящими никого.

2) При несогласии же моей жены подписать упомянутое признание и согласие на развод происходит всё противоположное: потянется чрезвычайно длительный судебный процесс, со множеством свидетелей, при котором позорящей её огласки избежать невозможно, тем более, что вся переписка по сему делу, в силу существующих законов, должна вестись через Министерство Иностранных Дел и местные германские установления. Одним словом, долгое, совершенно излишнее мучение и позор для всех: прежде всего для неё самой, для нашей семьи, и главное, для несчастных детей, мать которых будет покрыта позором навсегда.

Не может быть сомнения в том, который из этих двух путей надлежит избрать. Решение это всецело в руках моей жены. Но даже в случае отказа ею избрать первый путь и подписать своё признание, несмотря на глубокое сострадание к ней, я буду вынужден вступить на второй путь, и достижение развода всё равно не подлежит ни малейшему сомнению, так как свидетели готовы подтвердить свои показания под присягой. Я вполне понимаю, как тяжело подписать признание своей вины, и сердце моё содрогается от боли при мысли о несчастной, сгубившей самовольно свою и мою жизнь. Но да будет ей утешением мысль, что таким поступком она хотя отчасти искупит свою вину перед Богом и детьми и снимет с детей то пятно, которое неминуемо ляжет на них, если позор матери станет достоянием гласности благодаря её упорству и длинному судебному процессу. Вкратце мое предложение сводится к тому, чтобы жена моя подписала препровождаемые при сём, заготовленные поверенным и нужные для развода документы (признание виновности, доверенность и пр.). Подпись её должна быть засвидетельствована на трёх из них в твоём и её присутствии в русском консульстве во Франкфурте. При этом считаю нужным сказать, что нотариусы и консулы обязаны служебной присягой содержание таких документов держать в тайне.

Вот, дорогая сестра, то предложение, которое я Тебя уполномочиваю сделать моей жене, поручая Тебе, в случае её согласия, проводить её в консульство и получить от неё все эти документы, а равно и оставшееся у неё удостоверение о личности (выданное Управлением Делами Вел. Князя Михаила Александровича), подлежащее возврату ввиду его срочности. Решение вопроса о детях я ставлю в полную зависимость от согласия или несогласия ею принять моё предложение и, в случае её согласия, сделаю всё возможное, чтобы прийти навстречу чувствам матери, насколько то допустимо требованиями воспитания и, главное, образования детей. Находящееся у меня её имущество будет передано мною её отцу, для чего прилагается к сему для подписи доверенность жены моей на имя В. В. Скарятина." А на следующий же день вслед столь обстоятельному посланию летит другое, покороче: "Вопрос о детях естественно является самой тяжёлой стороною этого грустного дела. Что касается трёх старших, то всеми, видевшими их в последнее время, установлено, что они совершенно счастливы в новой среде, с которой вполне сжились; воспитание их находится в твёрдых, умелых и опытных руках. Воспитатели их не согласны на долгие отлучки детей из поля их влияния. Ломать же столь успешно начатое дело было бы безумием, а посему продолжительное пребывание детей у кого-либо из родителей в предвидимом будущем немыслимо. По этим причинам вопрос о 3-х старших пока отпадает. Что же касается 2-х младших, то, в случае исполнения моей женою всех предлагаемых ей условий, я не премину по решении нашего дела выслать их к ней, пока условия воспитания и образования не потребуют их удаления. При этом я ставлю, однако, условием, чтобы мне было предоставлено право послать с ними бонну или воспитательницу, которая должна оставаться при них; женою моею должно быть подписано о том и другом прилагаемое обязательство. При отказе же моей жены, о посылке к ней детей речи быть не может".

Совершенно очевидно, что встреча сестры Врангеля Ольги и Мэри состоялась и та, взвесив все "за" и "против", согласилась на выставленные условия, поскольку в архиве барона присутствует полный набор затребованных им заявлений, расписок и т. п. за её подписью, датирующихся 20-ми числами июня. Дело было тут же передано в петербургскую духовную консисторию, а через одиннадцать месяцев, в конце мая 1908-го года, был издан указ Святейшего правительствующего синода о расторжении брака "с дозволением ей, Марии Врангель, вступить в новое супружество по выполнению ею епитимии".

Не дожидаясь фактического завершения дела о разводе, Николай Александрович в октябре 1907-го года инициирует процесс передачи имущества бывшей супруги её отцу, на что Генерал почти через месяц разражается довольно язвительным письмом, написанным в совершенно ином стиле, чем полугодом ранее, – сухом и официальном: "Милостивый Государь Барон Николай Александрович, если я не отвечал на Ваше письмо от 18-го октября, то потому, что я считал всякую приёмку от Вас вещей и пр., принадлежащего моей дочери, совершенно лишней и пустой формальностью. Какая может быть приёмка, раз Вы заручились заранее подписками, расписками и пр., которые Ваша семья вынудила мою дочь подписать, обещав от Вашего имени, что когда она эти бумаги подпишет, Вы ей пришлёте тотчас младших детей; обещание, которому она имела глупость поверить, и которое, будь сказано между строк, Вы не сдержали, т.к. сколько мне известно, детей и не думали послать к матери. Жена посылает свою бывшую девушку принять сундук с вещами, который должен быть ей отправлен; что касается остального её имущества, всё, что мало-мальски было ценного, Вами заложено, так как же его принимать? Часть мебели же продадена, остальное сдадено в склад, ввиду возможного возвращения дочери сюда, т.к. она писала мне и просила взять её из санаториуса, и я, если дети младшие и будут к ней посланы, не считаю возможным держать её одну за границей, т.к. не имею на то права, закон на её стороне. Примите уверения в совершенном моём почтении. P.S. Вместо девушки, для приёмки сундука, посылается наш буфетчик, Жуков". И Маззи полностью поддерживает Генерала, пытаясь урезонить бывшего зятя: "До тех пор, пока у неё есть надежда, что к ней, бедняжке, привезут малышей, это с большим трудом, но удержит её рядом с M-elle Schell, и она будет ждать окончания развода … Вам, так же как и нам, хорошо известно, что наши законы во многом созданы на основе иностранных … и по закону случай Мэри не считается болезнью, а это даёт ей полную свободу. Поэтому в тот день, когда она убедится, что нет смысла надеяться на приезд детей, никакая человеческая сила не удержит её. Должно быть, она общалась с людьми, познакомившими её с правами … Пока Вы ещё можете это сделать". Из сохранившихся документов непонятно, состоялась ли в конце концов в России или за границей встреча Мэри с младшими детьми, однако абсолютно ясно, что такие претензии не могли не задеть самолюбия барона, и он приложил все усилия, чтобы выкупить часть из того, что было заложено, либо же детально расписать все приходы и расходы средств, бывших в ведении Мэри за все 12 лет их супружества, дабы показать, какие суммы из денег, вырученных от заложенных вещей, шли на покрытие её недостач. В итоге 18-го января 1908-го года имущество согласно окончательно согласованной описи из 47-ми пунктов со множеством подпунктов на 9-ти листах было под расписку передано Генералу.

Что касается имения "Терпилицы", то Николай Александрович внял мольбам Мэри и не стал его продавать в те годы. Однако это всё-таки случилось позже, 16-го мая 1914-го года, когда родовое гнездо Врангелей перешло в руки греческого подданного, Амвросия Павловича Петрококино. Через полгода, в ноябре, барон составляет подробнейшее духовное завещание на 8-ми листах, включавшее движимое (автомобили фабрик Опель и Лоррен-Дитрих, четыре экипажа, повозка и бричка, четыре верховых и три упряжных лошади) и недвижимое (квартира в Риге, закладная на дом в Петрограде и несколько участков на черноморском побережье в районе Туапсе) имущество, всякие ценные вещи, денежные вклады, акции и процентные бумаги в различных банках и долговые расписки, и распоряжается: "все семейные портреты и документы, фамильное серебро, коллекцию оружия – завещаю сыну моему Владимиру и при этом выражаю пожелание, чтобы этим предметам была составлена опись и чтобы сын мой, в свою очередь, предоставил их после своей смерти его старшему сыну, если таковой у него будет, и затем переходили бы вообще к нисходящему его мужскому потомству по старшинству, а если такового не будет, то к старшему сыну моего сына Георгия в том же порядке … Всё остальное моё имущество (после конвертации части его в наличные деньги и оценки остального на момент смерти, а также уплаты долгов – А.Б.-С.) завещаю разделить на семь равных частей, из коих по две седьмых завещаю каждому из моих сыновей и по одной седьмой части каждой из моих дочерей". При этом продумано и ограничение, призванное уберечь детей от мотовства: "На вырученные от продажи ценных бумаг и имения деньги и на все наличные деньги приобрести по усмотрению опекунов государственные бумаги (русские или иностранные) и поместить вкладами в Государственный Банк (русский или иностранный) на имя каждого из моих детей с тем непременным условием, чтобы до возраста тридцати лет каждый из моих детей мог пользоваться лишь процентами с капитала, а с достижением тридцати лет получил бы капитал на руки". А ещё присутствует духовное напутствие: "Сыновьям моим завещаю крепко держаться принадлежности к Эстляндскому дворянству и прошу сыновей осуществить по возможности последнее моё пожелание: по получении, при достижении тридцатилетнего возраста, на руки капитала приобрести каждому сыну имение в пределах Эстляндской губернии, из которого сделать майоратное владение для своего мужского потомства. К ним же, сыновьям и дочерям моим, обращаюсь с просьбой не вступать в брак без согласия Госпожи Марии Ивановны фон Грюневальдт (та была назначена Врангелем в паре с бароном Львом Константиновичем Корфом опекуншей над детьми до достижения ими семнадцатилетнего возраста, а в случае смерти одного из них заместителем должен был стать барон Георгий Михайлович Врангель – А.Б.-С.) и поддерживать друг друга в жизни".

Как нетрудно догадаться, свершившаяся вскоре революция поставила крест на всех планах Николая Александровича Врангеля. К тому же за несколько месяцев до наступления судьбоносного 1917-го года и практически ровно через 10 лет после начала любовной интрижки его жены с дворником история имела неожиданное продолжение в лице их самой старшей дочери, носившей так же, как и мать, имя Мария (да и в семье её тоже называли Мери, но, как видно из приведённой далее переписки, через "е" вместо "э"). В ту пору девушке уже стукнул 21 год, но она ещё не встретила своего суженого, а сердце требовало любви, что вполне закономерно вылилось в события, которые в своём письме Врангелю от 15-го августа 1916-го года описала Маззи (как водится, на французском, так как, похоже, она использовала исключительно этот язык при составлении своих посланий): "Барон! Как бы мне ни было неприятно писать об этом, я считаю своим долгом известить Вас о случившемся.

Пока мы были одни (в Троицком – А.Б.-С.), у нас с Верой и Мери всё шло хорошо, но когда приехал сын Олли (средней дочери Скарятиных, Ольги Беннигсен – А.Б.-С.) со своим репетитором – молодым поляком, 'беженцем' (написано по-русски – А.Б.-С.), учившимся до войны на втором курсе университета Варшавы, – Мери завела с ним тайный роман. Им удавалось обманывать и меня, и моих дочерей. После того, как Олли уехала с сыном и юношей домой (в имение мужа Богородицкое – А.Б.-С.) с 20-го июля по 7-е августа, вскрылись самые скандальные подробности. Из письма Мери молодому человеку Олли узнала про весь ужас их поведения. Письмо начиналось такой фразой: 'Я чувствую себя матерью'.

Олли решила без промедления забрать у меня обеих сестёр. Вы знаете, что я энергична, когда того требуют обстоятельства. Я затолкала Мери в постель, где продержала её три дня до самого отъезда. Она рассказала мне, что её заветное желание – выйти за этого джентльмена замуж, что она любит его и т.д. и т.п. (ещё одной причиной держать её в постели было то, что она не могла самостоятельно справиться с недомоганием, но, по крайней мере, выяснилось, что кошмара материнства не существует!) Я задала Мери хорошую трёпку и отправила под присмотром Веры и моей старой горничной в дом г-жи Ивковой неподалёку от Або.

Я думала поговорить с Вами обо всём этом после моего возвращения в город в конце октября, однако, опасаясь её безрассудства, могущего привести к огласке, решилась написать.

Его зовут 'Генрих Петрович Боровой' (написано по-русски – А.Б.-С.), сын учителя гимназии, 'мещанин' (написано по-русски – А.Б.-С.), очень бедный, Олли взяла его по объявлению в качестве репетитора для своего сына и в течение десяти месяцев была им довольна. Когда она привезла его сюда, то ей и в голову не могло прийти, что он злоупотребит её доверием.

Ивковы ничего не знают, и я не предупредила Мери, что напишу Вам, однако сказала, что поговорю с Вами, когда вернусь. Поверьте, я искренне сочувствую Вам. При любой возможности держите младших детей при себе, либо же с кем-то, кому доверяете, Мери же заставьте усердно трудиться в 'Общине' (написано по-русски – А.Б.-С.), будьте с ней суровы – в данном случае поможет только работа. Надеюсь, что Вы не сердитесь на меня за откровенность, и прошу принять выражение моих лучших чувств. Вы должны понять, как я страдаю, что эта история приключилась со мной и Олли!

P.S. 'Борового' (написано по-русски – А.Б.-С.) выгнали из дома Олли, и он сейчас в Одессе".

В это время Врангель находится в действующей армии, так как вновь состоит при великом князе Михаиле Александровиче, назначенном в ту пору командиром 2-го кавалерийского корпуса в составе 7-ой армии, воевавшей на Юго-Западном фронте. Но к началу сентября он вместе с великим князем приезжает в имение того в селе Брасово Севского уезда Орловской губернии, откуда сразу же шлёт письмо Ольге, черновик которого с множественными правками сохранился в архиве: "Многоуважаемая Графиня (Беннигсен), полученное от Марии Михайловны известие о дочери поразило меня как громом. Глубоко сожалею, что всё это случилось у Вас. Считаю, что на мне лежит долг отделить навсегда Мери от других детей. О проживании с ними в будущем не может быть речи. Находил бы самым честным исходом – брак – несмотря на ужас положения. Благоволите, прошу Вас, переслать мне письмо Мери к нему, по которому всё открылось, а также сообщить имя, отчество и адрес его, а также Ваше впечатление: существовали ли намерения брака, и что Вы знаете о его семье и личности".

Так как Брасово расположено сравнительно недалеко от Карачева, то Ольга на следующий же день шлёт барону телеграмму следующего содержания: "Уезжаю скоро Петроград приглашаю Вас приехать сюда завтра автомобиле прямое сообщение шоссе от Карачева 25 вёрст Богородицкое от шоссе 3 версты", – на что получает очень быстрый ответ: "Сожалению принужден сегодня выехать Петроград точка Благоволите телеграфировать мне Галерная 30 когда предполагаете быть там обожду Вас". Таким образом, возможность скорейшей личной встречи и обстоятельного обсуждения ситуации отпадает, и поэтому Ольга, вынужденная задержаться в Богородицком, через месяц пишет Николаю Александровичу письмо: "Многоуважаемый Барон. Я очень сожалею, что Вам не удалось приехать сюда, но по приезду в Петроград протелефонирую Вам, я, должно быть, там буду 15-го октября.

Не могу переслать Вам письма Мери, т.к. в порыве негодования и отвращения я его уничтожила, так же как и второе одинакового содержания, которое пришло на имя молодого человека уже после его отъезда отсюда. Но у меня сохранились 1) письмо Мери какой-то княжне Трубецкой (о которой Вам бы не мешало навести справки!), которой она сообщает о своём изгнании из Троицкого, о 'нём', о том, что 'всё открылось', и выражает предположение, что и Вы от неё откажетесь, когда узнаете обо всём, и 2) письмо Борового мне, в котором он выражает готовность жениться, дабы спасти М. 'от гибели', и просит не губить 'новую жизнь, зародившуюся от его порыва', как видите, оба письма достаточно красноречивы.

Я считаю, что Вы совершенно правы в намерении отделить М. от других детей, для которых её общество и пример могут быть лишь пагубны. Моё впечатление о ней резюмируется в трёх словах: 'Она хуже матери'. (как тут не вспомнить поговорку про 'яблоко от яблоньки …' и не удивиться схожести матери и дочери в их сильнейшей жажде любви, являвшейся, вполне возможно, следствием их недолюбленности в детстве, ведь обе были старшими детьми в семье, да ещё и, вот совпадение, названными одним и тем же именем – А.Б.-С.) Насчёт Борового я могу Вам сообщить следующее: год назад я его взяла репетитором к сыну, считала его (до приезда М., когда он совершенно испортился!) воспитанным, но недалёким, пустым и с огромным самомнением. Не думаю, чтобы он был способен на серьёзную работу. Об семье его знаю лишь то, что они 'мещанского происхождения', отец учитель в каких-то Варшавских школах, по-видимому, зарабатывает очень немного, а семья состоит из 5-ти человек детей, кроме матери. Сейчас он (Генрих Петрович Боровой, Одесса, Княжеская 24, кв. 17) живёт у сестры, народной учительницы, замужем за учителем гимназии. Она даёт ему 30р. в месяц, это всё, что у него есть, так что, думаю, о браке сейчас помышлять нечего. При свидании я сообщу Вам всё, что знаю, и мы с Вами обдумаем, что можно сделать, хотя трудно придумать какой-либо выход. В Мери я не вижу ни одной черты, дающей нам надежду на будущее, это ужасная натура, и её необходимо немедленно отделить от Веры!

Мне Вас от души жаль, т.к. я вполне понимаю всю тяжесть Вашего положения! Примите уверение в моём уважении.

P.S. Ира мне уступает на зиму свою квартиру – Сергиевская 42, и мы будем там одни с сыном".

Как и обещано, Ольга вместе со своим письмом пересылает барону два сохранившихся у неё чужих, насыщающих картину эмоциональными красками и дающих возможность побольше узнать о самих влю¬блённых через строки, написанные их собственной рукой.

Вот что успела набросать Мери некоей княжне Трубецкой, сделав по пути из Троицкого остановку в Орле: "Дорогая Наташа. Сижу на вокзале и пишу Тебе частью, чтобы заполнить время до отхода нашего поезда. Стряслась большая беда: моё письмо к нему попало в руки тёти, она написала бабушке, и та выгнала меня – теперь я под строжайшим конвоем еду в Финляндию к Ивковым. Мой адрес пока: Або, Курорт Надендаль, Эспланадная 15, Н. А. Ивковой для меня. Я не смогу, может быть, отослать это письмо, когда буду в Питере – бабушка запретила мне опускать письма, посылать телеграммы и даже говорить по телефону с кем бы то ни было. Милая, я так надеюсь, что Ты ещё не отослала ему моё письмо – его уже нет там, вероятно, и мне ужасно неприятно, если письмо будут читать чужие люди. Там вещи, которые их вовсе не касаются. Вся моя жизнь изменится, мои родственники навсегда отказались от меня; то же сделает и папа, когда узнает всё от бабушки. Думают послать меня к матери – этому я была бы, конечно, очень рада, но моё сердце чует недоброе. Я ничего ровно не знаю о Генрихе – может быть, он пойдёт на войну, и я так и не узнаю об этом. В его руках моя достойная судьба, т.к. меня больше никто не хочет знать. Пока папа ещё не узнал, я возвращаюсь к Ивковым. Его положение ещё хуже моего: он беженец, у него ни гроша, и, вероятно, теперь будет призван на военную службу. Я решительно не имею понятия, куда он поехал. Может быть, он будет искать меня в Петрограде и, если случайно знает Твой адрес, обратится к тебе. Пускай он скажет, что намерен делать, и куда ему можно писать, а Ты, милая, дай ему адрес и напиши уже мне – мне так страшно худо сейчас; я нуждаюсь в поддержке. Кроме того, я чувствую себя совершенно больной и, признаться, ничего больше не понимаю. Как только приеду, пойду к доктору, чтобы наконец узнать, в чём дело. Если возможно, поступлю в Общину, к Тебе, если Ты примешь меня, всеми выгнанную девицу. Может быть, и Ты отвернёшься от меня. Тогда я поеду в Одессу – там живёт его сестра. Но в данную минуту я ничего сделать не могу; и приходится мне преспокойно ехать под конвоем к Ивковым. Слава Богу, что, по крайней мере, выбралась из Троицкого. Что я перенесла за это последнее время! Не вини меня, Наташа, кажется, это любовь навсегда. Я готова отдать жизнь за него, сделать всё, что он потребует. Продам всё, что у меня есть, буду работать – всё для него. Если меня пошлют к матери, мне легче будет оттуда писать ему. Может быть, меня попытаются запереть в деревню – тогда я удираю перед тем. Ты видишь, очень приятные перспективы. Буду ждать с большим, большим нетерпением Твоего ответа. А вдруг тебя нет в Общине! Ты ни разу не писала мне, приятель мой маленький; может быть, забыла Твою Муську – мои письма тебя только удивят. Ну, буду ждать! Помоги мне, пожалуйста. Целую крепко, крепко. P.S. Если когда-нибудь будут приставать, скажи, что ничего о нём … (на листочке больше не осталось места – А.Б.-С.)".

Генрих же, будучи у сестры в Одессе, отправляет Ольге следующее: "Мне страшно тяжело за оскорбление, нанесённое Вам и Вашей семье. Вы меня прощаете, но от этого мне ещё хуже, потому что я чувствую себя недостойным Вашего прощения, недостойным даже того, чтобы меня презирать. Умоляю Вас только об одном: не убивайте той новой жизни, которая может быть результатом моего порыва, и в которой находится весь смысл моего будущего. В противном случае я погибну навсегда, я стану сорной травой, язвой на человечестве. Отчаяние и совесть замучают меня. Я не могу также допустить нравственной гибели М., которую я люблю и буду любить не так, как Вы судите об этом, а с полным сознанием и верой в светлое, хорошее будущее. Быть одним из тех мерзавцев, которые её губили, я не могу, потому что попрать свой нравственный закон – сверх моих сил.

Все Ваши предположения были бы справедливы, если бы она осталась в той же гнилой обстановке, как раньше, будучи брошенной на произвол судьбы. Но нам предстоит жизнь в условиях, гораздо более благоприятных, где честным трудом надо пробивать себе дорогу. Атмосфера, в которую я её введу, в корне изменит её взгляды, исправит недостатки и даст должное направление хорошим началам, которые, несомненно, есть в каждом человеке.

Я вступлю в новую жизнь с полной энергией и с глубокой верой в благоприятный исход её. Если бы я даже знал заранее, что всё будет так, как Вы предсказываете, даже это сознание не поколебало бы моего решения, которое основано на трёх святых началах: любви, чести и долге.

Ещё одно: не говорите, пожалуйста, Вашему отцу о том, что случилось: у него достаточно своих неприятностей".

Есть в архиве Николая Александровича ещё одно послание от Ольги (так, похоже, и не сумевшей отбыть из Богородицкого в Петроград в озвученные ею ранее сроки) от 24-го октября: "Многоуважаемый Барон. Во-первых, получила письмо Тёти Паскевич, как я и ожидала, страшно чёрствое, в котором она торопится 'официально отказаться от вмешательства в сумасбродное увлечение …' (цитата в письме приведена на французском – А.Б.-С.) и говорит: 'Два года назад, по просьбе вашей матери и их отца, я согласилась оплатить расходы на образование юных девушек, и в этом году я прекращаю исполнять материальные обязательства, поскольку, видимо, нравственное воспитание не имело значения!' (прямая речь тоже приведена на французском; из неё становится ясно, что в переписке с бароном почти 10-летней давности Маззи была совершенно права, считая, что после его развода с Мэри Ирина Паскевич 'отнесётся к детям с душой' – А.Б.-С.) Любопытно было бы справиться у M-elle Grünwaldt (как я уже объяснял в комментарии к завещанию барона, она являлась опекуншей над детьми до достижения ими 17-летнего возраста – А.Б.-С.), говорила ли ей Тётя про обеспечение девочек по окончании их воспитания? Она уверяет, что Grünwaldt им неоднократно повторяла, что они будут обеспечены, и им работать не придётся. Какие у неё были данные то говорить? (здесь же становится очевидно, что Врангель не посвящал Скарятиных в детали своего завещания – А.Б.-С.)

От Борового ответа нет ещё. Прилагаю письмо, присланное мне из Троицкого Мамой; оно интересно, как доказательство 'поведения' (написано по-французски – А.Б.-С.) Мери, и, как Вы увидите по стилю и орфографии, круг, в котором она находила свои флирты, был очень низкого калибра! Поверьте мне, надо Веру отдать в строгие руки года на два, перевоспитать и с корнем вырвать все понятия и привычки, в которых она выросла. (последнее предложение вступает в серьёзное противоречие со словами Николая Александровича из письма своей сестре в июне 1907-го года, в которых он выражал абсолютную уверенность в том, что воспитание трёх его старших детей 'находится в твёрдых, умелых и опытных руках' – А.Б.-С.) Примите уверение в моём уважении".

Стоит признать, что любому, кто увидел бы записку некоего Отто, приложенную к этому письму, было бы весьма трудно не согласиться с Ольгой в её жёсткой оценке упомянутого "круга". Чего только стоят "перлы" вроде "однообразной жизне", или "утешаться вспоминаниями", или "десциплинарный батальон" и наконец "со всего серца", а также отсутствие в коротком тексте из всего нескольких предложений десятка обязательных запятых!

Как бы то ни было, вся история про Мэри-мать и Мери-дочь с "благими" действиями её участников по отделению "опозорившихся" от "безгрешных" и в особенности последнее письмо Ольги в качестве её достойного финального аккорда видятся крайне показательными с точки зрения подтверждения замечательной пословицы: "Человек предполагает, а Бог располагает". Тем не менее барон, как всегда, идёт до конца и ещё до получения этого письма в срочном порядке улаживает все необходимые формальности для заключения союза между Генрихом Боровым и своей дочерью:

• 8-го октября Мери подаёт на имя петроградского градоначальника прошение о разрешении ей перейти из православного вероисповедания в римско-католическое.

• 10-го октября Николай Александрович даёт ей нотариально заверенное разрешение на вступление в брак с Генрихом, как представителем другой религии.

• 12-го октября в метрическую книгу Пантелеймоновской церкви Петрограда вносится запись о бракосочетании (из которой следует, что Генрих старше Мери на 2 года), причём поручителями выступают: "По женихе: Лейб-Гвардии Гренадёрского полка, Прапорщик Георгий Евгеньевич Советов и крестьянин Рязанской губернии, Зарайского уезда, Григорьевской волости и села, Иван Осипов Житов. По невесте: Петроградский мещанин Николай Феодорович Внуков и Сын Чиновника Борис Петрович Попов" (очень похоже, что обряда, как такового, не было, никто из родственников не присутствовал, а брак был засвидетельствован совершенно случайными прихожанами храма).

• 15-го октября Генрих пишет новоявленному тестю расписку: "Я нижеподписавшийся сим обязуюсь обвенчаться с моей женой Марией Николаевной по католическому обряду до истечения трёхмесячного срока". А Мери добавляет к ней свою: "Триста рублей (300 рбл) от отца моего Барона Николая Александровича Врангель получила за мой рояль".

• Совершенно очевидно, что передача упомянутых расписок от молодожёнов тестю происходит в тот же день, 15-го октября, не лично, а через его вторую супругу Елизавету Фёдоровну, урождённую баронессу Гойнинген-Гюне, поскольку в ответ та (согласно короткой записке, имеющейся в архиве барона) объявляет им следующие его условия: "1) Чтобы на мою помощь никогда ни в чём не рассчитывали и никогда ко мне не обращались. 2) Чтобы М. не приезжала в Петроград и в Эстляндию. 3) Чтобы М. не писала несовершеннолетним братьям и Ксении и не пыталась их видеть".

Что было дальше с супружеской парой – покрыто завесой тайны, а вот брак самого барона с его второй женой, которая была младше него на целых 23 года, распался в том же 1916-ом, просуществовав крайне недолго. Хочется привести лишь несколько коротких отрывков из его письма Елизавете Фёдоровне с объяснением необходимости развода, ярко иллюстрирующих непростое моральное состояние Николая Александровича: "… С первых дней нашей супружеской жизни последняя была отравляема вмешательством в неё третьего лица – Твоей матери. Не успев помешать нашему браку, она с первых же дней после свадьбы задалась целью довести нас до развода … Униженный домашним адом, оскорбляемый ежедневно твоими выходками и безграничным властолюбием, я более не в силах переносить такую жизнь. Пройдя через тяжёлую, полную горя жизнь, в моих летах, с расшатанными в последние месяцы нервами, с совершенно подорванным здоровьем, я не нахожу больше в себе силы духовной и физической вести ежедневную борьбу с существом, мною горячо любимым и теперь под чужим влиянием превратившимся в злейшего мне врага … Стать бессловесным рабом Твоим и, следовательно, и Твоей матери, отрешиться в глазах моих детей от всякого достоинства, от самых элементарных прав главы семейства, отрешиться от всяких прав на личную жизнь, как ты этого хочешь, – я не могу … Охотно признаю, что Ты несравненно сильнее и устойчивее меня характером … и ни за что не войдёшь в рамки жены, установленные законами Божескими и человеческими. Я же уступил, в чём мог, и теперь остановился на краю пропасти". При ознакомлении с деталями жизни этого человека, а также с тем фактом, что его супруга послужила прообразом карточной Пиковой Дамы, мне на ум невольно пришла ассоциация с повестью Пушкина и её главным героем Германном, повторяющим снова и снова: "Тройка, семёрка, туз! Тройка, семёрка, дама!" Ведь именно три года, разделённые десятилетиями и заканчивающиеся на цифру 7, стали роковыми в судьбе барона: 1907-ой разрушил его брак по вине "коварной дамы" – его жены Мэри; 1917-ый отнял всё имущество и замыслы, с ним связанные; а 1927-ой забрал и самоё жизнь, ведь именно тогда Николай Врангель решился на самоубийство, находясь в эмиграции в Риме.

Что же насчёт Мэри, то спустя время после развода она вышла замуж за некоего Иоганна Берриша, так, похоже, и оставшись жить в Германии. И я, к моему великому сожалению, пока ничего больше не знаю о её дальнейшей судьбе. Однако кое-что знаю о потомственной линии, пошедшей от их с Врангелем старшего сына Владимира. Тот, повоевав в составе Добровольческого Балтийского полка против красных в 1918-1919-ом годах, осел в Ревеле (ныне Таллинн) и женился на дочери местного пастора, Анне Мари Томсон. У них родилось трое детей, старший из которых, Александр Клаус, погиб 19-летним в 1943-ем в боях с советскими войсками под Киевом, а младший, Ханс Олаф, попав в 1944-ом в ряды Гитлерюгенд, выжил, хотя и был ранен при штурме Берлина Красной армией, позднее став в ФРГ известным журналистом и политиком от партии ХДС. Средняя же дочь, Анне Лизелотте, вышла замуж за голландского подданного, Йохана Хенри Бернинка, и у них родилась девочка, названная Карин, которая много позже наткнулась в интернете на сведения о моих генеалогических поисках, вышла на связь, и вот уже четвёртый год мы поддерживаем общение, обмениваясь друг с другом данными о родословных находках, – мы же шестиюродные брат и сестра по роду Скарятиных. Именно Карин Бернинк указала мне на архив своего прадеда, барона Врангеля.

Страничка из письма Мэри любовнику Бажунову

Источник оригинала: РГИА. Источник электронной копии: ЭЧЗ ПБ

РГАЭ (ЦГАНХ). Ф. 920. Оп. 1. Ед. хр. 41. Л. 6.

URL: http://readingroom.main.prlib.ru/item.aspx?id_node=n57338380&mode=full

(дата обращения: 16.03.2022). Режим доступа: для авторизир. пользователей.

Страничка из письма Мэри мужу, барону Врангелю

Источник оригинала: РГИА. Источник электронной копии: ЭЧЗ ПБ

РГАЭ (ЦГАНХ). Ф. 920. Оп. 1. Ед. хр. 68. Л. 5.

URL: http://readingroom.main.prlib.ru/item.aspx?id_node=n57342403&mode=full

(дата обращения: 16.03.2022). Режим доступа: для авторизир. пользователей.

Страничка из письма Генерала зятю, барону Врангелю

Источник оригинала: РГИА. Источник электронной копии: ЭЧЗ ПБ

РГАЭ (ЦГАНХ). Ф. 920. Оп. 1. Ед. хр. 72. Л. 9.

URL: http://readingroom.main.prlib.ru/item.aspx?id_node=n57342587&mode=full

(дата обращения: 16.03.2022). Режим доступа: для авторизир. пользователей.

Страничка из письма Маззи зятю, барону Врангелю

Источник оригинала: РГИА. Источник электронной копии: ЭЧЗ ПБ

РГАЭ (ЦГАНХ). Ф. 920. Оп. 1. Ед. хр. 73. Л. 5.

URL: http://readingroom.main.prlib.ru/item.aspx?id_node=n57342627&mode=full

(дата обращения: 16.03.2022). Режим доступа: для авторизир. пользователей.

Странички из черновика письма барона Врангеля Ольге

Источник оригинала: РГИА. Источник электронной копии: ЭЧЗ ПБ

РГАЭ (ЦГАНХ). Ф. 920. Оп. 1. Ед. хр. 58. Л. 6-7.

URL: http://readingroom.main.prlib.ru/item.aspx?id_node=n57342070&mode=full

(дата обращения: 16.03.2022). Режим доступа: для авторизир. пользователей.

Страничка из письма Ольги барону Врангелю

Источник оригинала: РГИА. Источник электронной копии: ЭЧЗ ПБ

РГАЭ (ЦГАНХ). Ф. 920. Оп. 1. Ед. хр. 64. Л. 6.

URL: http://readingroom.main.prlib.ru/item.aspx?id_node=n57342245&mode=full

(дата обращения: 16.03.2022). Режим доступа: для авторизир. пользователей.

Страничка из письма Генриха Борового Ольге

Источник оригинала: РГИА. Источник электронной копии: ЭЧЗ ПБ

РГАЭ (ЦГАНХ). Ф. 920. Оп. 1. Ед. хр. 64. Л. 14.

URL: http://readingroom.main.prlib.ru/item.aspx?id_node=n5734224&mode=full

(дата обращения: 16.03.2022). Режим доступа: для авторизир. пользователей.

Страничка из письма Мери княжне Трубецкой

Источник оригинала: РГИА. Источник электронной копии: ЭЧЗ ПБ

РГАЭ (ЦГАНХ). Ф. 920. Оп. 1. Ед. хр. 64. Л. 18.

URL: http://readingroom.main.prlib.ru/item.aspx?id_node=n5734224&mode=full

(дата обращения: 16.03.2022). Режим доступа: для авторизир. пользователей.

Война

Ирина Скарятина – от первого лица

Когда наш с Келлером развод был окончательно оформлен, удалось достичь договорённости о том, какие именно месяцы в году моя маленькая дочь будет проводить со мной, а какие – со своей бабушкой по отцу, графиней Марией Александровной Келлер, урождённой княжной Шаховской. И так вышло, что как раз во время их пребывания на юге России в стране разразилась революция, от которой пришлось спешно бежать на корабле, благополучно доставившем их во Францию. В течение пяти долгих лет я не знала, жива моя дочь или нет, поскольку все средства связи были разорваны большевиками, и только в ноябре 1922-го года, чудом выехав из советской России и добравшись до Англии, я получила наконец сведения, что с малышкой всё в порядке и бабушка хорошо о ней заботится, являясь одной из немногих российских подданых, кому удалось сохранить часть своего имущества, купив ещё до революции виллу в Каннах. Поскольку в день моего отъезда из России у меня не было ничего, кроме пятидесяти долларов, выданных петроградским отделением "Американской администрации по оказанию помощи", – суммы, сократившейся за время моего путешествия до пугающего остатка в два или три доллара и без какой-либо возможности раздобыть дополнительные деньги, кроме как заработав их в Лондоне, где было неимоверно трудно найти работу в те дни, – и поскольку моя бывшая свекровь была сравнительно состоятельной, а значит, способной, в отличие от меня, обеспечить внучке необходимый комфорт и образование, я приняла решение полностью оставить свою девочку на её попечении, отказавшись даже от тех месяцев, когда, согласно прежней договорённости, она принадлежала мне. Я чётко осознавала, что данная жертва с моей стороны была самым лучшим и добрым, что я могла для неё сделать, ведь меня ожидала жизнь, полная тяжёлого труда и бедности, которую я ни в коем случае не имела права разделить с ней.

Однако рассказ о дочери завёл меня слишком далеко вперёд, и я должна вернуться ко времени, предшествовавшему Мировой войне. Я жила тогда с родителями в Троицком, хотя у меня и была своя квартира в Петрограде, где я проводила зимы. В те спокойные ещё годы мы с Маззи часто ездили за границу, в основном по Италии, пытаясь забыть трагедию, через которую мне пришлось пройти. Сердце моей бедной матери буквально разрывалось при мысли о том, что она подтолкнула меня к замужеству, оказавшемуся столь несчастливым, и мы очень тесно сблизились – общее горе довело наше общение до невероятного уровня интимности. Когда же я опять появлялась в Петрограде, то неизменно вращалась в кругу весёлой, уже состоявшей в супружеских отношениях молодёжи, пытаясь забыться, но не преуспевая в этом. Танцы, катание на роликовых коньках, званые обеды, поездки на тройках к цыганам, хождение по театрам – постоянное движение, постоянное стремление испытать какие-то новые эмоции, призванные затмить прошлое. Однако такая жизнь не могла удовлетворить меня, и я приезжала домой более нервной и несчастной, чем когда отправлялась "веселиться". Я совершенно не представляю, как сложилась бы моя судьба – вполне возможно, я бы вскоре снова вышла замуж – как вдруг, безо всякого предупреждения, с ясного неба грянул небывалой силы гром – Мировая война!

Моя очень близкая американская подруга Этель Палмер (ныне миссис Ширли Морган из Принстона) и её брат Карлтон Палмер только что отбыли после посещения нас в Троицком, а я, убедившись, что они благополучно добрались до Петрограда, вернулась к тихому пребыванию в деревне, и тут пришло известие, что началась война и полк моего брата должен в очень скором времени отправиться на фронт. Итак, мы с Маззи в спешке помчались в Петроград, прибыв как раз вовремя, чтобы проводить Мики. Мне не дано забыть то раннее утро на Шпалерной, где выстроились эскадроны Кавалергардского полка, готовые к отправке. На них было так приятно смотреть, они были так полны жизни, так храбро рвались в путь – только для того, чтобы вскоре вернуться назад мёртвыми или искалеченными!

Через пару дней я присоединилась к Красному Кресту, приступив с самых азов к подготовке в качестве военной медсестры: отмывала полы, разжигала кухонные плиты, выполняла всю наиболее грязную работу, которую нам поручали намеренно, дабы посмотреть, выдержим ли мы. Вначале нас было около трёхсот, однако лишь девяносто две смогли продержаться до конца – настолько суровыми и бескомпромиссными были требования. Но мне стало так интересно, что как только моя короткая военная подготовка закончилась и экзамены были благополучно пройдены, я перешла на курсы повышения квалификации сестринского дела, а затем и на стандартное врачебное обучение. В течение восьми лет я училась, сдавала экзамены и работала в главном петроградском госпитале, а также в Варшаве и на фронте, где была награждена за самоотверженность в боевых условиях. Все эти годы я обитала при госпитале, отказавшись от своей прекрасной квартиры, прислуги, красивой одежды и всего прочего, поскольку душой и сердцем принадлежала работе. Родителей мне удавалось увидеть только в редкое свободное время, если представлялась возможность забежать и провести с ними часок. Когда разразилась революция, я находилась в госпитале, трудясь и периодически делая записи в дневнике согласно привычке, выработанной с семилетнего возраста. Все мои дневники так и остались в России (если не были кем-то найдены и уничтожены) – все, кроме "Дневника Революции", который был сохранён и передан горничной моей матери Татьяной доктору Голдеру, доставившему его мне, когда я уже была в Лондоне. У дневника отсутствует начало, и первая запись в том блокноте, который удалось вывезти, датируется 20-ым февраля 1917 года.

Часть Вторая. Дневник Революции

Фотография демонстрации в Петрограде (июль 1917-го года)

Февраль 1917-го

Ирина Скарятина – от первого лица

Понедельник, 20 февраля (5 марта)¹⁷

Сегодня утром в диспансер доставили молодую женщину в состоянии крайнего истощения. Она упала на улице в обморок, простояв перед этим всю ночь в "хлебной очереди" и боясь потерять своё место, если отойдёт отдохнуть хотя бы ненадолго, ведь дома её ждали двое голодных малышей, которым она не могла дать ни кусочка хлеба, пока не разживётся им в пекарне. Её бедное пальто было изношено, и она, судя по всему, ужасно замёрзла … И неудивительно, ведь на улице жуткий холод и дует резкий ветер, от которого у меня чуть не перехватило дыхание, когда я бежала через двор госпиталя в хирургическое отделение. Бедняки в диспансере горько жалуются на лишения, которые им приходится терпеть. Все они твердят одно и то же: дров мало и они до́роги, хлеба не хватает, а эти невыносимые очереди за ним страшно изматывают. Действительно просто чудовищно видеть перед каждой пекарней бесконечную цепочку людей, топающих ногами и размахивающих руками в тщетной попытке согреться. Некоторые из них смеются и шутят, но в основном преобладают печальные и встревоженные лица, на которых безошибочно угадываются признаки слабости и голода. Трагизм такого положения дел заключается в том, что ситуация, похоже, становится всё хуже и хуже без каких-либо перспектив на возможное облегчение. По причине всех этих напастей рабочие начинают приходить в сильное беспокойство, и сегодня на Путиловском заводе и других фабриках произошли стачки.

Вторник, 21 февраля (6 марта)

Сегодня днём, по пути домой, стоило мне выйти из госпиталя, как я увидела несчастную дворняжку, умирающую от голода и холода. Её кости выпирали самым ужасным образом, а что касается её глаз, то тоска в них не поддаётся описанию! Прямо рядом с тем местом, где лежала собачонка, находилась продуктовая лавка – так что я сразу бросилась туда, купила большую сосиску и уже собиралась накормить бедняжку, как внезапно такие прохожие, что являются завсегдатаями больничных районов, стали останавливаться, пялясь на нас и громко ворча: "Гляньте-ка, как она кормит собаку, когда добрые христиане пухнут с голоду. Ох уж эти праздные богачки!" На мне не было сестринского наряда, и, вероятно, моя шубка из котикового меха навела их на мысль, что я несомненно "праздная богачка". К моему отвращению, вокруг меня быстро собралась небольшая толпа, а комментарии стали настолько враждебными, что я поспешила ретироваться, держа дворняжку подмышкой одной руки и сосиску – в другой. По счастью, я была недалеко от конюшни, где мой бывший пациент Степан, кучер дрожек, держит своих лошадей, и, слава Богу, он сам оказался на месте, так что я смогла беспрепятственно оставить новоявленную подружку на его попечение. Он поместил её в один из пустых денников, где та сразу же свернулась калачиком на мягкой соломе, млея от чувства насыщения. Я рассказала Степану, что произошло и сколь враждебно была настроена толпа, и тот тяжело покачал головой. "Больше так не делайте, Сестричка, – сказал он. – Это слишком опасно. Помните, что в наши дни много оголодавших людей, и их очень злит, когда они видят, что кто-то кормит животных". Он, конечно же, прав, но тем не менее то был ужасный эпизод. Ничего подобного со мной раньше не случалось, и это доказывает, что среди бедных растёт чувство ненависти, готовое вспыхнуть от одной спички. Дух волнений среди рабочих тоже, по всей видимости, постоянно растёт, поскольку сегодня на фабриках случилось ещё больше беспорядков.

Сейчас я на ночном дежурстве. В палатах тихо. Даже Ваня спокойно спит после операции. Однако случай со столбняком меня тревожит. Всё-таки это довольно большая ответственность – следить за отделением в такую ночь.

Среда, 22 февраля (7 марта)

Сегодня днём я была свободна и отправилась с Маззи на два часа во Дворец¹⁸, чтобы помочь делать хирургические повязки. После суровой работы в госпитале всё это казалось детской забавой, но зато дало мне необходимую передышку и явно пошло на пользу. Маззи сияла. Бедняжка, она была бы так счастлива, если бы я бросила госпиталь и работала во Дворце с другими придворными дамами. Я знаю, что мои врачебные курсы сильно огорчают её, и всё же одновременно она весьма гордится мной за то, что я прошла их и успешно сдала экзамены. Она откупила мне на завтра ложу в театре. Я пойду и возьму с собой нескольких своих сокурсников.

Четверг, 23 февраля (8 марта)

Итак, я не смогу пойти в театр! Сестра-хозяйка только что прислала за мной и велела прибыть в операционную к восьми часам вечера, поскольку сегодня моя очередь ассистировать профессору Д. Предстоит ампутировать правую ногу Ивана Мартынова, а также руку Василия Туманова – сегодня утром в смотровой она и впрямь выглядела ужасно! Мне жаль лишаться сегодняшнего театра ("Психея" Юрия Беляева с великолепным актёрским составом), но я бы ни за что не пропустила операцию, так как честно пообещала Ивану и Василию, что буду рядом, если их решат прооперировать, в любое время дня и ночи, даже не в свою смену. Проведя так много времени в заботе о них, я, естественно, очень беспокоюсь, особенно за Ивана, такого терпеливого, доброго и трогательного. Я никогда не забуду письмо, которое он упросил меня написать сегодня своей жене, будто заранее зная, что должно произойти. И я никогда не привыкну ко всем этим страданиям, сколько бы ни длилась война. Вот уже скоро три года, как я вижу это днём и ночью, и всё же каждый случай причиняет мне такую же боль, как в первый раз, делая совершенно несчастной. Это неправда, что со временем человек ожесточается и становится равнодушным, потому что я знаю, что большинство моих сокурсников переживает так же, как я. Однако я научилась не плакать – хотя бы одно достижение. Как же ужасно я рыдала поначалу.

Я думаю отдать свои билеты в театр Сестре Вере, и та сможет пригласить кого пожелает.

Пятница, 24 февраля (9 марта)

Захватывающие дела творятся. Сегодня утром за завтраком в трапезной я спросила Сестру Веру про театр и была поражена, услышав, что она так и не попала туда из-за уличных беспорядков. Она и ещё пять девушек, выйдя в 6 вечера из госпиталя и направившись к трамвайной линии, вдруг услышали невдалеке выстрелы, и полицейский крикнул им, чтобы они поворачивали назад, так как совершенно небезопасно разгуливать по Невскому проспекту, где собрались толпы рабочих, поющих революционные песни и требующих "хлеба и мира". Пострадал ли кто-нибудь, девушки не знали, но один из врачей поведал мне, что сегодня больше беспорядков и что казаки убили много бунтовщиков. На всех фабриках всеобщая забастовка, и не вышло ни одной газеты. Сестра Наталья только что позвонила, сказав, что не может выбраться с Васильевского острова из-за баррикад на мостах. Вот так дела! … А я здесь даже не и подозревала, что происходит нечто необычное! Прошлой ночью в госпитале было абсолютно тихо, и после окончания операций я сразу пошла спать, никого не встретив и не услышав ничего странного!

Все напряжены, санитары и прислуга собираются группами и возбужденно перешёптываются. Солдаты очень заинтересованы, но не высказывают никаких мнений. Наши "красные" Сёстры имеют торжествующий вид, а Сестра-хозяйка – весьма суровый.

Маззи позвонила, что приедет, но я убедила её остаться дома. Она говорит, что ей нужно сообщить мне много новостей. Я пообещала позже забежать к ней. В своём сестринском облачении я буду в большей безопасности.

Суббота, 25 февраля (10 марта)

Забастовки и бесчинства продолжаются. Бунтовщики врываются в пекарни и забирают весь хлеб, который могут найти. Появились красные знамёна с различными революционными надписями, и под аккомпанемент выстрелов слышится "Марсельеза". Повсюду возбуждённо снуют люди, распространяя сенсационные слухи. "Говорят", что огромное число раненых и довольно много убитых. Моральный дух в госпитале не слишком хорош. Прислуга и санитары суетятся вокруг пациентов, приводя тех в возбуждение. Все солдаты сердиты, а некоторые и вовсе дерзки. Но они не выражают себя открыто, поскольку не уверены, что услышанное является правдой. Сегодня на вечерне наш старый Отец Пафнутий вещал о любви, терпении и послушании, но без особого успеха. Солдаты, судя по всему, были совершенно не настроены внимать подобным мыслям и выглядели как большие угрюмые мальчики, не желающие слушать утомительных проповедей. Кроме этого, я заметила, что во время молитв за императора и царскую семью они не крестились, как положено, но зато демонстрировали большую набожность каждый раз, когда молитвы касались армии и их самих. Однако Павел очень тронул меня этим вечером. Когда я подошла к его постели, он прошептал: "Не бойся, Сестричка, мы никому не дадим тебя в обиду". Но когда я спросила, что он имеет в виду, то ответа не последовало. Кажется, будто какие-то странные подземные потоки текут по таинственным каналам, а воздух просто искрит напряжением. Только что позвонила Маззи, сказав, что на их улице всё спокойно. Завтра в полдень она пришлёт за мной автомобиль.

Воскресенье, 26 февраля (11 марта)

После утренней службы в госпитальном храме я поехала домой в автомобиле. На пересечении с Потёмкинской нам пришлось остановиться из-за огромной кучи народа, маршировавшей с красными флагами и транспарантами, гласящими "Долой правительство" и "Долой войну". Процессия, похоже, направлялась к Невскому и двигалась достаточно резво, как вдруг какая-то женщина, заметив автомобиль, отделилась от толпы и, вскочив на подножку и грозя шофёру кулаком, стала орать: "Холоп, низкий прислужник, давай-ка вылезай оттуда и присоединяйся к нам! Пусть она топает пешком!" Бедный Иван был так напуган, что даже его уши побелели. Затем ещё две женщины забрались на подножку, выкрикивая грязные оскорбления в мой адрес. На минуту я подумала, что сейчас они откроют дверь и выволокут меня, но тут какой-то мужчина одёрнул их: "Оставьте её в покое – это же сестра милосердия" (к счастью, я была в сестринском наряде), – и те, послав мне пару завершающих воплей, послушались и помчались вслед за процессией. После этого мы смогли тронуться дальше, и через пять минут я была дома в безопасности. Иван признался, что был в ужасе от того, что могло со мной случиться.

Генерал рассказал, что губернатором Петрограда издан приказ, запрещающий любые собрания и предупреждающий граждан, что войскам поручено применять "крайние меры" в случае неповиновения. А это означает, что стоит ожидать очень много стрельбы, поскольку толпы бунтовщиков с каждым часом становятся всё больше и больше. Наш старый Пётр (дворецкий) только что вернулся из магазина с ворохом жутких историй. Он поведал, что своими глазами видел, как был застрелен полицейский и ранено много протестующих, а также что народ со страшной скоростью стекается на Невский. Совершенно очевидно, что ни у кого нет ни малейшего намерения подчиняться приказам военного губернатора. Ходят слухи, что Волынский гвардейский полк взбунтовался и отказывается открывать огонь по людям, но пока это не подтвердилось. Конечно, всё выглядит довольно плохо. С тех пор, как умер Распутин, у всех нас было ощущение, что мы сидим на вулкане, а сейчас мне кажется, что вулкан начал извергаться.

Понедельник, 27 февраля (12 марта)

Катастрофа! Дума распущена, Родзянко получил в полночь приказ от императора. О, как ужасно, что это случилось в такое время. Будучи свободной от дежурства, я утром снова помчалась повидаться с родителями, чтобы узнать все новости. Обстановка вокруг казалась мирной, хотя трамваи не ходили и улицы были необычайно пусты. Но как раз в тот миг, когда я дошла до центра "Таврического сада", справа от меня застрочил пулемёт, и тут же другой ответил слева, так что я оказалась между двух огней. Единственное, что оставалось делать, – это бежать, и я, разумеется, помчалась так быстро, как только позволяли мне мои ноги. Я так ни разу и не остановилась, пока не добралась до дома, ввалившись туда полумёртвой от одышки и испуга. Родители, стоя у эркерного окна, видели, как я бегу. Маззи, конечно же, услышала пулемётные очереди и чуть не умерла от страха, наблюдая за моим спринтом в столь опасной ситуации. Оба были так взволнованы, что их бедные старые руки тряслись, творя надо мной частые крестные знамения, а после они очень долго обнимали меня, и ругали, и плакали. Они не позволили мне идти назад пешком, а отправили в госпиталь в автомобиле, хотя, конечно, ехать было гораздо опаснее. Однако нам удалось благополучно добраться до госпиталя, и, чтобы защитить Ивана на обратном пути, я нацепила ему на руку повязку со знаком Красного Креста. В своей комнате я нашла записку от Настиньки¹⁹. Она уехала в Крым к сестре, так как та сильно больна.

Вечером того же дня

События развиваются с неимоверной быстротой: Дума отказалась распускаться и начала заседание, открыто не подчинившись приказу императора; солдаты Волынского полка убили множество своих офицеров и присоединились к революционерам; толпа открыла тюрьмы, освободив всех заключённых. Ряд правительственных зданий охвачен пламенем. Революционеры сжигают уголовные и политические архивные дела, чтобы уничтожить все записи о своих преступлениях, танцуя и улюлюкая в диком ликовании при виде огня, поглощающего уличающие их документы. В городе царит полный хаос – на улицах возводятся баррикады, повсюду гремят выстрелы, и суматоха стоит неописуемая. Полиция палит по толпе с чердаков и крыш, где устроены скрытые пулемётные гнёзда. Это, конечно, приводит бунтовщиков в ярость, и они охотятся на полицейских, называя тех "фараонами" и предателями. Выглянув в окно, я только что увидела, как произошло ужасное. Полицейский, преследуемый воющей толпой из сотен обезумевших людей, промчался по нашей улице с дикими от ужаса глазами, скача, как загнанный заяц. Когда толпа почти настигла его, он внезапно бросился в открытую дверь жилого дома напротив госпиталя, но это не охладило преследователей. Те гнались за ним вверх по лестнице (так мне сказали позже), и хотя он стучал во все двери, пока поднимался, ни одна из них не открылась, чтобы спасти его. Наконец он добрался до самой верхней площадки, где попал в ловушку, был схвачен и разорван на куски. Его бедное, сильно изуродованное тело наши санитары на носилках принесли в часовню госпитального морга. Всё это произошло за несколько минут и вызвало у меня тошноту и дрожь во всём теле.

В полночь того же дня

Все улицы вокруг госпиталя погружены во тьму – нигде ни огонька, но в этой мгле можно различить тысячи бесшумно скользящих человеческих фигур. Ни стрельбы, ни пения, ни криков – ни звука, кроме шарканья множества ног.

Последние новости заключаются в том, что Дума пытается организовать "Временное правительство" и что Родзянко, её председатель, телеграфировал императору, чтобы сообщить, насколько серьёзна ситуация. Гарнизон города восстаёт. Полк за полком арестовывает своих офицеров, присоединяясь к Революции; ведь это именно Революция – в этом нет никаких сомнений.

Наш диспансер будет работать всю ночь в качестве "Пункта скорой помощи" для раненых. Я должна заступать на дежурство в 4 утра, так что мне лучше пойти спать прямо сейчас, хотя я знаю, что не смогу сомкнуть глаз.

Вторник, 28 февраля (13 марта)

За время моего дежурства доставили пятерых раненых, но никто из них серьёзно не пострадал. После перевязки все они покинули диспансер, и койки скорой помощи остались пустыми.

Заходила Маззи, сильно огорчив меня этим. Я умоляла её не покидать дом, но она всё же пришла, накинув на голову шаль вместо шляпы и нацепив старое пальто Татьяны. Одетая таким образом, она сохраняла полную уверенность, что останется незамеченной, и была сильно возбуждена своим приключением. Однако честно пообещала мне больше такого не вытворять.

Стрельба ещё продолжается, но, вероятно, скоро все полицейские будут перебиты. Огромные бронированные грузовики с красными флагами носятся взад-вперёд по улице. На некоторых из них стоят пулемёты, которые постоянно постреливают. Сомнений нет – Петроград полностью в руках революционеров. Почти все наши санитары исчезли, а несколько близких к выздоровлению солдат гордо покинули госпиталь, не спросив разрешения. Прислуга ведёт себя нагло, и многие из работников отказываются выполнять свои обязанности, тем не менее всё ещё подчиняясь (вероятно, в силу привычки) распоряжениям, отданным лично Сестрой-хозяйкой. В операционной сегодня очень холодно, и повар не приготовил никакого ужина. Похоже, Революция пришла и сюда тоже.

Отречение и комитеты

Среда, 1 марта (14 марта)

Сегодня утром прошли три операции: из руки солдата-татарина, только что прибывшего с фронта, были извлечены пули, Степану Мордкину ампутировали пальцы, а маленькому еврею Исааку – ногу. Татарин оказался необычайно храбрым. Его прооперировали без какой-либо анестезии (из-за его слабого сердца), и он даже не дёрнулся, а только тихо стонал через равные промежутки времени, и пот струился по его лицу. Он язычник, и на его прикроватной тумбочке стоит маленький деревянный идол, которому он молится с большим усердием. В нём так много спокойного достоинства, что другим пациентам и в голову не приходит высмеивать его божка – он, кажется, наоборот, каким-то образом вызывает у них уважение, что очень необычно.

Революция всё ещё в самом разгаре, и уже куча офицеров убита солдатами. Генерал ни в коем случае не должен выходить из дому. Он, столь глухой и потому имеющий манеру высказывать своё мнение во весь голос, сразу бы погиб. Кроме того, он просто не желает отказываться от генеральского мундира, показаться в котором на улице было бы фатально.

Офицеры, находящиеся в госпитале, очень нервничают. Они не покидают палату и в основном курят молча. Санитары (некоторые вернулись прошлой ночью) весьма дерзки с ними, хотя сегодня ведут себя чуть более сносно.

Революционная Дума образовала "Временный комитет" с Родзянко во главе, но в то же время в комнате №13 Таврического дворца возник таинственный "Совет рабочих и солдатских депутатов", который, судя по всему, изначально с огромным недоверием относится к этому Временному комитету, следит за каждым его шагом и постоянно кричит о "Республике и мире". В конце концов казаки тоже восстали и перешли на сторону Революции, как и великий князь Кирилл, прошествовавший к Таврическому дворцу во главе гвардейской морской пехоты. Говорят, император направляется в Царское Село, но где он сейчас, никто не знает. Было много арестов, среди них Протопопов, Штюрмер, фактически почти все бывшие министры, митрополит Питирим и многие другие. Все они содержатся в Таврическом дворце.

В полдень я пошла туда пешком. Толпы людей окружали дворец: солдаты, рабочие, граждане всех мастей, – все были дико возбуждены, а само место напоминало муравейник. Подойдя к крыльцу, я увидела, как человек довольно безумного вида обращался с балкона с речью к народу. Он кричал, что население должно доверять новому правительству, но в то же время следить за каждым его шагом. Я бы сказала, замечательный способ "доверять" кому-либо! Толпа внимательно слушала его, и ей, по всей видимости, больше всего понравилась та часть, где он говорил о "слежке за правительством". Солдат, стоявший рядом со мной, повторял снова и снова: "Да, это правда, всё верно!" По другую сторону от меня примостилась молодая женщина, казавшаяся откровенно скучающей, а потому периодически и громко зевавшая, при этом каждый раз осеняя свой рот крестным знамением. Иногда она выкрикивала то, что кричали остальные, но без какой-либо убеждённости или видимого интереса. Наконец, задолго до того, как речь была завершена, она стала проталкиваться локтями сквозь толпу, бормоча: "Хватит с меня, я устала". Её место тут же занял коренастый молоденький солдатик, непрерывно сплёвывавший шелуху от семечек и во всё горло выкрикивавший тонким, дрожащим голосом череду более или менее бессмысленных замечаний, не касавшихся ничего конкретного. Было очевидно, что он слушал себя гораздо внимательнее, чем оратора, и, судя по всему, получал огромное удовольствие от собственных высказываний. Когда я уходила, тихий, приличного вида старик решился заговорить со мной доверительным шёпотом. Так как в наши дни все, кажется, разговаривают друг с другом, независимо от того, знакомы они или нет, я прислушалась к тому, что он шептал. Со слезами на глазах он сообщил, что ходят твёрдые слухи о принуждении императора к отречению от престола и что лично он считает это единственным способом спасти жизни членов царской семьи, если только войска на фронте не проявят верность, не пойдут быстрым маршем на Петроград и не подавят Революцию. "Что Вы обо всём этом думаете?" – печально спросил он. "Совершенно ничего, – поспешила ответить я. – Я слишком растеряна, чтобы что-то понимать в эти дни", – и быстро ушла. В конце концов он мог бы оказаться провокатором, так как в городе, вероятно, их пруд пруди, и всегда разумнее промолчать. Поворачивая за угол, я услышала, как кто-то окликнул меня по имени, и, оглянувшись, увидела спешащую ко мне Сестру Наталью. "И что, Боже правый, ты здесь делаешь? – воскликнула она. – Знаешь же, что тебе не пристало гулять одной в такое время. Ну-ка быстро возвращайся в госпиталь и оставайся там, где тебе самое место!" Но я не из тех, кого можно застращать. "Я собираюсь увидеть эту Революцию своими глазами и услышать всё, что о ней говорят, своими ушами", – твёрдо ответила я, хотя вполне ожидала, что об этом может быть доложено Сестре-хозяйке. Но тут неожиданно она расхохоталась и, хлопнув меня по спине, вскричала: "Молодец! Мне жуть как нравятся отважные девушки. Но всё же позволь отныне быть твоим компаньоном, и мы вместе изучим эту Революцию. Я старше тебя, опытнее, и у меня гораздо более мудрая голова на плечах. Ну как, согласна?" "Согласна", – искренне ответила я. Она ужасно хорошая и нравится мне. Впрочем, действительно интереснее наблюдать за происходящим с кем-то ещё, а не в одиночестве. Вечером я на дежурстве, но завтра мы пойдём и продолжим знакомство с этой Революцией.

Четверг, 2 марта (15 марта)

Скорость, с которой происходят события, напоминает просмотр киноленты. Императору, направлявшемуся из Могилёва в Царское и сделавшему остановку в Дне, говорят, что его поезд не может следовать дальше на север, так как линия находится в руках революционеров. Поэтому он приказывает повернуть на Москву, но, узнав, что Москва тоже охвачена Революцией, в итоге принимает решение ехать в Псков, где находится генерал Рузский, надеясь, вероятно, что Рузский со своей армией встанет на его защиту. Однако Рузский, связавшись, по всей видимости, с Родзянко, генералом Алексеевым и другими командующими войсками, после представления императору заявляет тому, что единственный оставшийся выход из ситуации – это отречение, поскольку таково желание Временного комитета. Если он отречётся в пользу Алексея, то кто будет регентом? Великий князь Михаил? Разумеется, не императрица! Всё это настолько невероятно, что у меня создаётся ощущение не яви, а сна. Не ждёт ли нас всех в скором времени гильотина? Кто знает, где, однажды начавшись, остановится Революция! Буквально каждый час приносит новые известия, и они сменяют друг друга столь быстро, что я едва успеваю их записывать, поскольку занята и работой в госпитале, и "изучением Революции" в свободное от работы время. А ведь нужно ещё и забегать к родителям. Определённо, моё нынешнее существование уж слишком переполнено событиями. Только услышишь нечто новое и начинаешь потихоньку к этому привыкать, как дела принимают совершенно неожиданный оборот. Мне кажется, что скоро я не смогу связно излагать свои мысли о происходящем. Как бы то ни было, я забыла упомянуть "Приказ дня" для всей армии, названный "Приказом №1", что был издан вчера Советом и составлен человеком по фамилии Соколов, приходящимся, как говорят, сыном священнику церкви Зимнего дворца Отцу Соколову. Какая ирония, если это правда! Данный "Приказ", адресованный всем войскам, является самым деморализующим из когда-либо созданных документов, который полностью разрушит дисциплину, если ему станут подчиняться. Он упраздняет все звания и полномочия и оставляет судьбу офицерского состава целиком на милость солдат и их исполнительных комитетов. Я также слышала, что в Кронштадте творится немыслимое – там матросы арестовывают всех своих командиров поголовно и убивают тех после ужасных пыток. Однако никто пока не знает всей правды об этом.

Пятница, 3 марта (16 марта)

Свершилось! Император отрёкся от престола в пользу своего брата, так как не желает разлучаться с Алексеем. Это произошло вчера в Пскове после прибытия депутатов Думы Гучкова и Шульгина и их беседы с ним. Но великий князь Михаил тоже отрёкся. Говорят, Керенский заставил его сделать это вопреки желанию Родзянко и Львова. Ко всему прочему закончил своё существование Временный комитет, поскольку наконец-то было сформировано "Временное правительство", которое и будет управлять страной до созыва Учредительного собрания.

Суббота, 4 марта (17 марта)

Я непрестанно думаю об императоре. Преследуемый всеми, одинокий, напуганный, униженный и обиженный. Он, конечно, испил чашу горечи до дна. Что с ним станется теперь? Разрешат ли ему и его семье остаться в России или дозволят уехать за границу? Маззи слышала, что императрица была ошеломлена, когда великий князь Павел поведал ей об отречении, и отказывалась верить в это, пока сам император не донёс ей горестную весть. Она одна с детьми, и двое из них всё ещё болеют корью.

Солдаты в палате для выздоравливающих выглядят весьма взволнованными; они слышали о том, что гарнизон Петрограда не будет отправлен на фронт в награду за "спасение Революции". Это абсурдное словосочетание – "спасение Революции" – нынче используется ато́р етраве́р²⁰, как говорят французы. Например, один из санитаров заявил, что кухарку следует уволить, так как она отказывается покидать кухню и присоединяться к уличному шествию, дабы "спасти Революцию", а горничная Дуня известила, что у неё сегодня нет времени готовить ванны для Сестёр, поскольку ей необходимо поучаствовать в митинге во имя "спасения Революции". "Спасём Революцию!" – кричат и солдаты из броневиков, с грохотом проносящихся мимо, и уличные ораторы на каждом углу, и, безусловно, любой, кто пытается высказаться по поводу Революции, имя им легион. Повсюду говорится так много глупостей, что от них "уши вянут", как элегантно называет это мой брат. Сейчас все спорят о предстоящем "Учредительном собрании", и как же спотыкаются языки необразованной братии об эти два предательских слова!

Внизу, в фойе для прислуги, сегодня прошёл митинг (или, как они это произносят, "митинка") для санитаров и горничных. Горничная Поля позже рассказала мне все детали. Она поведала, что был избран "исполнительный комитет" и что она стала-таки его членом – бедная старая глупая Поля, не умеющая ни читать, ни писать! Сто́рожа выбрали Председателем, привратника – его Заместителем, а Петра, помощника повара, – Секретарём. Он, вне всяких сомнений, сможет готовить замечательные "протоколы заседаний", если судить по тому, каковы составленные им ранее списки предметов, необходимых на кухне. Я спросила Полю, что они делали там так долго (ведь встреча длилась несколько часов), но она, похоже, не очень-то в этом разобралась. "Всё болтали и болтали, – попыталась объяснить она довольно неопределённо. – А потом потребовалось какое-то время, чтобы выбрать всех членов Комитета. Все хотели участвовать в нём, и случилось довольно много ссор и даже драк".

Председатель Комитета уже начал утверждать свою власть, фланируя по госпиталю в залихватски заломленной фуражке, тогда как его Заместитель позволяет себе курить свои мерзкие сигары прямо в помещении, швыряя окурки на пол с вызывающе-независимым видом. Сестра-хозяйка ходит мимо с высоко поднятой головой и, кажется, не замечает этих первых попыток намеренной дерзости.

Моя комната находится прямо над фойе для прислуги, и там опять поднялся страшный гул голосов. Видимо, ещё один митинг!

Позже в тот же день

Это не митинг, а какой-то несусветный галдёж! Ради всего святого, что же всё это значит? Голоса звучат угрожающе, и один, в частности, возвышаясь над всеми, кажется, снова и снова кричит одно и то же: "Долой" … кого-то или что-то – я никак не могу разобрать это последнее слово! На кого они теперь охотятся? Не на императора – тот уже "повержен". Не на Думу же? Я бы удивилась. Эти вопли кажутся мне зловещими. Люди там явно очень возбуждены, агрессивны и неимоверно злы. Ощущаю себя, будто посреди улицы перед лицом надвигающейся толпы, находящейся в худшем своём состоянии "массовой истерии". Бесполезно пытаться заснуть. Пойду-ка я посижу немного в одной из тихих палат, пока всё не закончится!

Воскресенье, 5 марта (18 марта)

Этим утром Поля подробно рассказала мне о последнем собрании. Она, бедняжка, выглядела очень расстроенной и сообщила, что считает своим долгом предупредить нас о том, что может случиться. Проработав в госпитале двадцать лет, она, естественно, очень привязана к Сестре-хозяйке и к остальным Сёстрам, поэтому вчерашние переживания сделали её совершенно больной. Она вошла в мою комнату белая как полотно, с распухшим носом и красными глазами. "Поля, Боже правый, что произошло?" – воскликнула я, на что та отчаянно замахала на меня руками. "Тссс! Тихо-тихо!" – прошептала она, а затем открыла дверь, чтобы убедиться, что никто не подслушивает, и внимательно оглядела коридор в обоих направлениях. "Слава Богу, они не следят за мной!" – пробормотала она и, осторожно закрыв дверь и заперев её, на цыпочках подошла ко мне. "Вот какое дело, – прошептала она мне в самое ухо. – Комитет … Вы слышали, какой шум они подняли прошлой ночью?" Я молча кивнула. "Итак, – продолжила она, – Комитет порешил избавиться от Сестры-хозяйки, Главного Врача и Старшего Хирурга. Они написали бумагу – резо-резо, что-то в этом роде". "Резолюцию?" – предположила я. "Да, именно так, революцию, такое слово … хотя нет … ну, неважно. Сторож, этот пёс шелудивый," (тут она сплюнула) "привратник, чёрт бы его побрал, и я (!?) да простит меня Господь, мы идём в штаб-квартиру Красного Креста требовать, чтобы они арестовали Сестру-хозяйку и врачей и вышвырнули их из госпиталя. И подумать только – зачем-то им понадобилось выбрать меня

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Незадолго до революции Ирина развелась со своим первым мужем, графом Александром Фёдоровичем Келлером.

Вернуться

2

Имеется в виду принятый в те времена способ сигнализации с использованием станционного колокола. С третьим звонком поезд отправлялся.

Вернуться

3

Для тех, кто не читал роман "Миры Эры. Книга Первая. Старая Россия": Наной все в семье Скарятиных называли английскую няню Ирины, мисс Дженнингс.

Вернуться

4

Для тех, кто не читал роман "Миры Эры. Книга Первая. Старая Россия": Докой все в семье Скарятиных называли семейного доктора, Иосифа Адамовича Круковича, поляка по происхождению.

Вернуться

5

Так Ирина называла свою мать, Марию Михайловну, урождённую княжну Лобанову-Ростовскую.

Вернуться

6

Рабиндранат Тагор – известный индийский писатель, поэт, композитор, художник и общественный деятель.

Вернуться

7

Аделаида Энн Проктер – британская поэтесса и филантроп.

Вернуться

8

Так Ирина называла своего отца, Владимира Владимировича Скарятина.

Вернуться

9

Для тех, кто не читал роман "Миры Эры. Книга Первая. Старая Россия": Профессором все в семье Скарятиных называли семейного учителя, Николая Алексеевича Максимо́вича.

Вернуться

10

Подразумеваются стихи 5 и 6 главы 7 книги Екклесиаста: "Лучше слушать обличения от мудрого, нежели слушать песни глупых; потому что смех глупых то же, что треск тернового хвороста под котлом. И это – суета!"

Вернуться

11

Подразумевается экономический спад в Англии во второй половине XIX века, наступивший после слишком быстрого промышленного развития в начале викторианской эпохи – периода правления королевы Виктории (с 1837 по 1901 год).

Вернуться

12

Вторая по старшинству из четырёх детей в семье Скарятиных (на 9 лет старше Ирины), в ту пору уже бывшая замужем за графом Георгием Павловичем Беннигсеном.

Вернуться

13

Во дворец Паскевичей, родственников Ирины по материнской линии, детально описанный в романе "Миры Эры. Книга Первая. Старая Россия".

Вернуться

14

Петя звал Ирину "Тётушкой", поскольку после знакомства они обнаружили, что их семьи были определённым образом связаны родственными узами, и получалось так, что она приходилась ему сколько-то-юродной тётей.

Вернуться

15

Скорее всего, речь идёт о молодом кавалергарде Сергее Михайловиче (Серже) Кантакузине, позже женившемся на кузине Ирины, Марии Александровне (Мэй) Околичани. О нём и о взаимоотношениях, сложившихся в этом недолгом "любовном треугольнике", упоминается в "Саге о Кантакузиных-Сперанских", написанной его сыном, князем Михаилом Сергеевичем Кантакузиным, графом Сперанским.

Вернуться

16

Совершает глупые и сумасбродные поступки, поддерживает внебрачные сексуальные отношения.

Вернуться

17

Двойные даты даны, чтобы избежать путаницы между юлианским календарем или календарем "старого стиля", официально использовавшимся в России на момент написания этого дневника, и григорианским календарем или календарем "нового стиля", который тогда уже был принят большинством других стран. Переход на григорианский календарь в Советской России был осуществлён согласно декрету Совнаркома в 1918-ом году, когда после 31-го января сразу следовало 14-ое февраля. Первая дата указана по юлианскому календарю, а вторая (в скобках) – по григорианскому.

Вернуться

18

В Зимнем дворце в течение двух лет, с октября 1915-го по октябрь 1917-го, существовал госпиталь для нижних чинов – большой хирургический лазарет на тысячу мест, организованный по решению императора Николая II и его семьи. Он занимал все парадные залы Дворца, кроме Георгиевского.

Вернуться

19

Графиня Анастасия Гендрикова, фрейлина императрицы Александры, последовавшая за ней в ссылку и там убитая большевиками в 1918-ом году. С детства была ближайшей подругой Ирины.

Вернуться

20

Французское "à tort et à travers" – "без разбору".

Вернуться