Галина Одинцова
Письма прошедшего времени

Когда мне было 16, я думала,

что в 66 я буду совсем другая.

Мне 70 — и ничего…

Ничего не изменилось в моём характере.

Письмо 1. Про время

Здравствуйте, мои любимые из будущего. Добрый день, мои дорогие люди из из нынешнего времени. Близкие и не очень близкие, даже совсем незнакомые. Добрый день – а может быть, и добрый вечер. Ведь я не знаю, когда вы распечатаете моё очередное письмо. Я не могу угадать ваше настроение, а оно играет важную роль. В моих письмах, надеюсь, звучит правда – а правда не всегда радует. Она может и огорчать, открывать глаза на некоторые неприятные вещи. Поэтому простите меня, простите, простите…

Мои письма к вам – о времени. О том времени, в котором жила не только я и мои близкие, а миллионы людей. Ведь вся наша жизнь зависит от периода, в котором живём, и от людей, живущих рядом.

Близкие и неблизкие люди делали не только мою жизнь. Они определяли будущее, формируя характер целого поколения. Которого уже нет. Почти нет. Оно уходит.

В моих письмах вы прочтёте о давних событиях, которые живут в моих мыслях и уйдут вместе со мной.

Жизнь и время имеют ещё одно ценное свойство: они, рано или поздно, всё расставят по своим местам. Так получилось и в моей судьбе: всё нашло своё место. Только многое – слишком поздно.

Именно так мне захотелось начать свою книгу. Это роман, написанный самой жизнью. А письма из моего дневника, написанные поначалу как бы себе самой. Думая над ними, возвращалась туда, в прошлое. Вспоминала.

А воспоминания – вот они: словно пустые консервные банки. Катишь их впереди себя, катишь… Идти они не мешают, но отвлекают, путаются под ногами, дребезжат. Пытаешься набраться сил да закинуть их подальше, однако это не удаётся – снова они под ногами, снова гремят…

Письмо 2. Про воспоминания

Невозможно забыть полностью человека. Рано или поздно в памяти всплывут моменты с ним, и опять почувствуешь это режущее чувство внутри.

Л. Н. Толстой.

Яркие воспоминания из детства не покидают меня. Говорят: если человек ложится на диван и мечтает – он молод, а если начинает вспоминать – стареет.

Но для меня это утверждение не безусловно. Я вспоминаю, чтобы рассказать своим детям и внукам правду о людях, с которыми жила. Ни в одной из книг они не узнают такой правды, какую услышат из уст близкого человека. Эти картинки из моего прошлого пусть будут им интересны так же, как были бы интересны мне рассказы моих родителей, бабушек и дедушек об их прошлом. Но жаль, что я не смогла, не успела о многом их расспросить.

Сколько же счастливых минут из той, далёкой жизни, возникает перед глазами. Воспоминания проснулись, и словно зажили новой жизнью. Они стали ярче, теплее.

Мне лет пять . Отец подкладывает дрова в топку печи. Где это? В каком доме, в каком городе, посёлке? Не помню. Мы смотрим на огонь. Папа закрывает дверцу топки. Я сижу у него на коленях, он – на низком стульчике. На полу лежат щепочки.

Мне не хочется расставаться с пламенем. Мне хочется ещё смотреть на него.

– Можно, я эту щепочку просуну в дырочку дверки – и она загорится!

– Нет, – говорит отец, – не загорится.

– Давай поспорим, кто прав – ты или я?

«Кто прав». Это выражение я от кого-то услышала накануне, и мне оно очень понравилась. Я не понимаю толком, что значит «прав». Но мне хочется это слово услышать из уст отца. И щепочка загорелась! Я торжествую. Отец сказал:

– Ты права, дочка!

Помню этот эпизод, как дорогой и очень важный. Видимо, потому что таких моментов, когда я в семье у родителей была права, было очень мало. Практически никто не замечал и не слышал меня, ту девочку, о которой хочу рассказать в своих письмах. Каким бы ни было время, а ценности остаются неизменными.

Ведь так часто, воспитывая наших детей, мы забываем или не желаем думать об их чувствах, совсем забыв себя в их возрасте. Может, этим самым мы неизвестно кому мстим? Мстим за свои страдания, которые нам причинили в детстве наши родители? Или просто не осознаём, насколько мы бываем бесчувственны и безжалостны?

Посмотрим, что же выйдет из моих попыток заглянуть в прошлое.

Письмо 3. Про дорогу

Любая дорога, какой бы длинной она ни была, обязательно кончается. И у каждой дороги свой конец. Он может быть счастливым – по закону уикенда,или трагичным – по закону подлости. Но он чаще всего бывает неожиданным и предсказуемым. И закон бутерброда, иначе сказать, закон Мёрфи, почему-то не всегда срабатывает.

От неожиданности можно ожидать всего. Её невозможно предсказать, и она разнообразна в своих проявлениях. Именно вот эта непредсказуемая неожиданность обладает теми красками, которые делают нашу жизнь многоликой и нескучной.

Дальняя дорога начинается – нет, не со сбора чемоданов, это уже позже, намного позже. Она начинается с мысли: а не родиться ли мне в ТОТ мир? Неизвестный мне, но такой разноликий и непредсказуемый. Не обозначиться ли мне в нём, в ТОМ мире, вопреки всему и всем?

Я не знаю, так ли это всё происходит на самом деле. Знаю только, что однажды возникает новый человеческий эмбрион – один из многих миллиардов на этой планете. И вот, после долгих превращений в материнской утробе, новому человеку подходит очередь начать свою дорогу в этом беспощадном, разнообразном, непонятном мире.

В должный срок настала и моя очередь. Я не помню, со страхом или радостью я пришла сюда. Но путешествие моё началось в час ночи, в мае 1952 года. Народная примета гласит: родиться в мае – маяться всю жизнь. Ну-ну…

Письмо 4. Про Галку

«Характерные признаки птицы: чёрное с тёмно-серым оперение, блестящие крылья и хвост, относительно небольшой клюв, голубоватые глаза. Галка часто образует стаи, в том числе в сообществе ворон, грачей, скворцов и других общественных птиц. Каждая особь всегда держится вместе с партнёром или партнёршей, сохраняя супружескую верность в течение жизни. Её легко приручить. Гнездится парами или группами во всевозможных нишах, чаще расположенных в каменных частях строений…» Так написано в энциклопедии.

Удивительное совпадение! И про верность, и про стаи, и про приручаемость. Я прожила довольно длинную жизнь, и сейчас мне есть что с чем сравнить. Многому научилась, даже анализировать и делать выводы. Галка – это я. По сей день не пойму: предначертана моя жизнь судьбой – или я сама её так решила и так пережила?

Мама часто рассказывала, что при рождении у меня были чёрные волосы и синие глаза. Чубчик ниже бровей, и из-под него – внимательный насмешливый взгляд.

– Ну вылитая галка, – пробормотала акушерка, приняв меня. Завернула в пелёнку и унесла.

Через месяц мама понесла дочку регистрировать. Имя выбрала героическое – Зоя. В честь Зои Космодемьянской, девушки-партизанки, героя Великой Отечественной войны. Но и второе было в запасе – Виктория. Это имя мама где-то услышала случайно: в деревне-то такие Виктории? Там такого имени и не слыхивали в те годы. Но едва регистраторша, шумная весёлая женщина с полной грудью и широкими бедрами, глянула на ребёнка, она тут же рассмеялась:

– Ну галка и галка! Надо же – чёрная, глаза голубые, любопытная, всё ей интересно! Ишь, как глазищами-то водит, как будто понимает всё!

Мама даже рот не успела открыть, а в документе уже запись стояла – Галина. Отец – прочерк.

– Ну прочерк и прочерк! В военном городке у каждого второго ребёнка в строке «отец» – прочерк, – не умолкала регистраторша. – У матери есть фамилия, вот и дадим дитю фамилию матери.Без проблем! Вырастет – сама фамилию себе выберет. А может, и отец одумается да свою отдаст. Придёте тогда, перепишете документ. Нет проблем! Бланков на всех хватит. Печатают их исправно – только заполняй!..

Вот так Зоя-Виктория стала Галкой. Торопилась пышногрудая работница загса —вместо «Галина» написала «Гелина». Махнула рукой, исправлять не стала. Подавая свидетельство о рождении, сказала маме:

– На! Нынче по-разному дитёв называют. А Галка – она и есть Галка. Дай Бог ей здоровья. Поздравляю, мамочка! – И, вытолкав мамочку за дверь, пригласила следующую мамашу с новорождённым. В послевоенные годы дети сыпались один за одним, успевай только записывать.

Записав ребёнка на себя, мама тут же увезла меня к своей матери в глухую деревню. Боялась потерять работу – и мужчину. Любила его без ума. Он, молодой лейтенант, совсем не готов был стать отцом. Ему важнее были самолёты, друзья, вечеринки.

Но мама решила иначе. Она привыкла добиваться своего. И после Нового года сообщила моему отцу, что у них появится ещё один малыш. А ближе к весне бабушка вернула меня родителям, объяснив, что некогда нянчиться нынче.

– Корова отелилася, и огород трэба садыты, нэ до дитятки мэни! Та и шустра вона дуже, ваша дивка. На мисти нэ усыдыть!

Погостила бабушка три дня, оценила претендента в зятья. Ведь расписаны молодые по сей день не были. Это случилось только в январе 1954 года. И мама мамина переживала:

– Москаль – вин тоби, доча, на що? Хиба своих нэмае? Москаль – вин и е москаль!

Но не смогла отговорить дочку от столичного парня, как ни пыталась. Махнула рукой и уехала «до сэбэ», вытирая материнские слёзы кончиком штапельного платка.

Вот вкратце история моего рождения. Такая же, как и у многих в те послевоенные годы. Однако, переживая заново первые пройденные шаги, понимаешь, что это была жизнь только твоя. Единственная твоя! И в то же время она полностью зависела от страны – от той огромной, странной и непонятой до конца.

Письмо 5. Про истерики

«С виду тих, да характером лих». Это, наверное, сказано о таких людях, как я. Вообще-то ядолготерпеливая, но, накопив в себе негатив, могу взорваться. Ох, тут уже контроль над собой заканчивается. Позже и самой неловко от этого.

Вот вам и сказки о том, что всё начинается с детства. Всё начинается с рождения! С зачатия, с настроения родителей во время зачатия. Думаю, что это так. Доказать не смогу, не имею такого образования, но догадываюсь.

А детство моё получилось неспокойным и бурным.

Видимо, бегая в сосняке за деревней и поедая всякие разные корешки, травы, неспелые ягоды с косточками, испортила свой желудок. И вот однажды – мне было десять лет – мама повела меня в амбулаторию. Находилась эта медицинская точка в соседнем селе Сапроново, в семи километрах от нашей деревушки Алексеевки, где мы в очередной раз гостили. Идти предстояло пешком, и мама выбралату дорогу, что шла мимо кладбища.

– Так ближе, доча! Да и кого там бояться! Я вообще никогда никого не боюсь. И ты не бойся тоже. Ты же со мной. Давай руку! Тут идти-то всего пять километров! А по той дороге – целых семь. Вот так, быстрым шагом, мы и добежим с тобой! —

почти шёпотом уговаривала меня мамочка. Всю дорогу она крепко держала мою руку: сама, видимо, трусила ужасно. Трусила, когда проходили бугор с покосившимися крестами, а ещё больше боялась чего-то, когда кладбищенский бугор остался позади. Шла и оглядывалась. И мне было очень страшно! Мамин страх плавно перекочевал в клетки моего организма. Мама сжимала мою руку так крепко, что та вспотела.

– Ты врачей не бойся, детка. Вот сейчас придём, у тебя быстренько возьмут желудочный сок, и мы побежим домой.

И всю дорогу уговаривала меня не бояться ни кладбища, ни врачей, ни процедуры, которую предстоит перенести. Мои боли в желудке беспокоили маму. И она заранее договорилась, что сегодня у меня на голодный желудок наконец-то возьмут таинственный желудочный сок.

Мне нравилось сочетание слов – «желудочный сок». И очень хотелось испробовать его. Казалось, что это загадочное мероприятие будет приятным и сладким.

Но увы! Все мои ожидания рухнули в ту минуту, когда полотенце свернули жгутом и примотали руки к телу. Я открыла рот и заорала во всё своё лужёное горло. Тут же сбежались все работники медпункта, а посетители испугались страшно, думая, что меня уже режут заживо! Орать я умела классно, можно сказать, профессионально, широко разинув рот, чем и воспользовалась медсестра, сунув мне в горло рыжий резиновый шланг. Он вдобавок ещё и вонял чем-то неприятным, медицинским, вызывающим рвотный рефлекс. Я задохнулась не только от того, что мне перекрыли кислород, но и от возмущения, от безысходности, от того, что меня прижимала к себе толстая потная тётка в фартуке. Тётка была похожа на мясника. Я сразу же возненавидела её фартук из мерзкой, коричневой в бурых пятнах, клеёнки…

(Терпеть не могу насилия над собой с рождения. Никогда не сплю под одеялом. Спать под одеялом – это тоже своего рода насилие над телом. И переубедить меня невозможно).

Внутри меня что-то захрипело, и из шланга, как из чрева змеи, в стакан пошла пенистая жидкость. Взбунтовавшись всем своим существом, я умудрилась вырвать из полотенечных пут руку. Тут же выдернула из горла ненавистную трубку и отбросила её прочь, как будто ужалившую меня ядовитую змею. Как раз в это время кто-то открыл дверь кабинета – и рыжий вонючий шланг вылетел в коридор амбулатории. Прямо в очередь, толпившуюся у дверей. Пока все ахали, хватались за головы, приходили в себя от такой моей прыткости, я подскочила, растолкала мучителей и рванула из больницы домой, деревню.

И если в Сапроново мы с мамой шли из Алексеевки почти час, то обратно я пролетела это расстояние минут за двадцать, не больше. Пронеслась мимо пугающего могильными крестами кладбища, о котором в эти минуты даже и не вспомнила. Залетела домой, спряталась под кровать. Через какое-то времяв дом вбежала запыхавшаяся мама. Она звала меня, плакала, кричала, потом пробежала по всей деревне, опрашивая людей, не видел ли кто её, ненормальную дочь, сбежавшую от мучителей-врачей. Кто-то заметил мой вылет из леса в деревню, кто-то видел, как я влетела опрометью во двор. Вконец отчаявшись, мама снова помчалась домой.

Меня выдал Шарик, забежавший в дом с мамой. Умныйпёсиккинулся под кровать, стал лизать моё заплаканное лицо, повизгивая и извиваясь от радости. Мама вытащила строптивое дитя за ноги, долго обнимала, целовала, прижимала к себе, а дитя обливалось горькими слезами до тех пор, пока не уснуло…

Боже мой, какой же я была истеричной! В том же возрасте, примерно в 1962 году, мне удаляли гланды, теперь уже в Благовещенске. Мы приехали с мамой из деревни специально на эту процедуру. На мне было красивое шерстяное платье цвета морской волны, с матросским воротником, и на шее – белый газовый шарфик. Шарфик развивался по ветру. И я, гордая, нарядная, шла по улице мимо добротных домов с низкими полуподвальными окнами, рассматривала ажурные цветные ставни на высоких домах. Я любовалась Благовещенском: в деревне не было таких красивых домов. Ноги утопали в тополином пухе. Задыхаясь от счастья, я шла с мамой в областную детскую больницу. Больница мне очень понравилась. Огромное здание, похожее на дворец, покорило моё воображение. Врачи – ласковые и приветливые, в белых колпаках и халатах, словно волшебники. Они улыбались мне. Блаженство!

Я была доверчива и легко поверила в то, что обещали родители и доктора.

– Доченька, тётя посмотрит в ротик, помажет ваткой, и ты станешь здоровой. Будешь есть мороженное, сколько захочешь!

– И сахарную вату?

– И сахарную вату, обязательно!

И я поверила ещё больше! Потому что слаще мороженого и сахарной ваты ничего не ела. И мечтала съесть этих вкусностей пару бочек – примерно таких же, в которых засаливают на зиму огурцы. Эти бочки были выше меня. Да и надоели эти бесконечные ангины. Постоянные компрессы, полоскания, посиделки дома у окна, когда все катаются с горы и бегают по улице.

И вот предо мной воссела докторша во всем белом. И в клеенчатом фартуке. Этот фартук меня сразу же напряг:явспомнила, как у меня брали желудочный сок. Но тут меня отвлекло другое: на лбу врачихи была какая-то блестящая штуковина с дырочкой посредине. В этой штуковине я увидела своё испуганное отражение и от страха ещё больше вжалась в кресло. Докторша была ласковой-преласковой:

– Девочка, а как тебя зовут?

– Галя…

– А сколько тебе лет?

– Десять.

– О, ты уже большая, значит, будешь делать то, что я скажу. Открой ротик, я горлышко посмотрю.

И я, поддавшись этим лисьим уловкам докторши, доверилась и ей!

А она сунула мне в рот расширитель, теперь мой рот был доступен для жутких манипуляций, о которых я и мыслить не могла! Тут же медсестра привязала меня к креслу так, что нельзя было шелохнуться! Я задохнулась от неожиданности и возмущения. И бесконечно орала, пока шёл весь этот процесс удаления гланд. Моя кровь летела в эту красивую штуковину на лбу докторши, и меня это ещё больше пугало!

Докторша сказала, что таких придурочных детей она ещё не видела.

Я, истеричка, сидела связанная по рукам и ногам, привязанная накрепко к креслу. Видимо, мама успела им рассказать о моём умении сбегать из-под рук докторов. Во рту у меня, оперируемой, был этот гадкий расширитель. Он раздражал меня невыносимо, однако орать не мешал. Этот свой ор до сих пор проживает в недрах моего мозга, и время от времени я его слышу, когда вспоминаю это стрессовое событие. Бр-р-р… Но сбежать оттуда я бы, при всём желании, уже не смогла. Хотя у меня хватило бы ума рвануть из Благовещенска в Алексеевку – а это уже сто пятьдесят четыре километра, а не пять!

Мамочка в эти минуты сидела за дверью и тоже плакала.

Ночью была гроза. Здание больницы вздрагивало. Пронзительные электрические молнии ярко освещали больничную палату, туда меня определили после операции, и ливень шумел за окном. Моя душа трепетала, моё сердечко рвалось на части – так сильно я переживала за маму, не зная, что она ночует в городском Доме колхозника. Мне, ребёнку, мерещилось, что она прячется от дождя под деревом в больничном парке.

А примерно через год я попыталась догнать родителей, когда они из Москвы уехали рано утром в Ленинград в гости. Проснувшись, узнала об этом от московской бабушки. Зря, очень зря она сообщила мне эту новость, не зная про мой неуправляемый характер и про то, что я истеричная особа. А родители, видимо, не предупредили бабушку о моих способностях выкидывать всякие фортели. Через минуту, рыдая во всё горло, я неслась на электричку! Мы жили в это время в Ивантеевке, в тридцати минутах езды до Москвы. Поймали меня уже на перроне. Ещё минута, и я бы успела заскочить в вагон подошедшего электропоезда…

Письмо 6. Про малую родину

Я никогда не была на своей малой родине. То естьбыла, конечно, но меня увезли оттуда возрасте лет двух, или ещё раньше! Я всегда мечтала хоть одним глазом увидеть её, малую, единственную.

Как выехали однажды мои родители из воинской части, так больше и не вернулись в те края. Авиаэскадрилья располагалась на аэродроме «Хвалынка» в Приморском крае. От тех времён у отца осталась «Лётная книга». Берёг он её, как зеницу ока, а вот я, маленькая Галка, любила в ней каракули вырисовывать. Так и остались они в ней навечно. А книга хранится в семье. В ней записаны все полёты отца, прыжки с парашютом, дежурства.

И красивое название аэродрома «Хвалынка» часто звучало из уст отца.

Хвалынка… Как же отец тосковал по тем дням, как рассказывал о своей службе в лётном полку! Каждое слово помню. И Хвалынка представлялась мне удивительным краем, местом, которое можно только хвалить! А как же иначе? Ведь так и делал отец, хотя часто на глаза у него наворачивались слёзы, когда он вспоминал товарищей, погибших во время испытания самолётов, и свою неудавшуюся карьеру лётчика-испытателя, оборванную вопреки его собственному желанию.

Мама никак не реагировала на эти постоянные рассказы отца о годах службы в армии. Делала вид, что и не было ничего такого. Сказки какие-то! Отец, в свою очередь,не реагировал на её безразличие и отсутствие поддержки, продолжая рассказывать разные удивительные истории о службе в лётном полку. Он очень жалел, что его жизнь круто изменила верный маршрут. Ему было тяжело. Но тогда мы не понимали его. И не жалели.

– Мама, ну почему ты ничего не расскажешь! Ведь вы же с ним вместе, в одной части работали?

– Доча, что я тебе могу рассказать? Молодые офицеры, пили, гуляли. Ну, летали, конечно. Я в штабе работала, писарем. Почерк у меня красивый был, вот и приняли на работу. Карточки заполняла, грамоты подписывала, документы важные оформляла. Весь день на работе.

– Мама, а как вы познакомились?

– Ой, и не спрашивай! Жила на квартире у одной женщины. Хорошая такая женщина. А тут новый лётный состав прислали. Молодых лейтенантов. Вот и попался один в мои сети. Сам прилетел!

Мама, вспоминая этот сюжет из жизни, начинала смеяться, отмахивалась. Отец подхватывал обычно:

– Давай, давай рассказывай, как я тебя охмурял, цветочки-шоколадки носил! Долго, ох, как долго пришлось уговаривать. Никак не поддавалась. Бегала от меня, не подпускала. А потом влюбилась…

– Скажешь тоже, влюбилась! Не отбиться ж было от тебя! Проходу не давал! А уйти на другую квартиру невозможно. Некуда!

Мне нравилось, когда родители начинали спорить, вспоминая молодость, уже не замечая никого вокруг. Тут и о друзьях ушедших погорюют, и посмеются, вспомнив смешные случаи, и ругнутся, припомнив друг другу обиды. Главное – спросить их об этом в праздник, когда хорошее настроение и все рядом.

Происходили те события, о которых они вспоминали, в городе с красивым названием Спасск-Дальний. Мне очень нравится название этого городка. Нравится сочетание звуков в коротком слове: «Спа-с-ск». Звук «с» особенный. Его легко произнести шёпотом, но при этом губы обязательно должны быть в улыбке. И будучи совсем взрослой, можно сказать, уже очень взрослой, всегда с потаённой улыбкой, тёплой, спокойной и понятной только мне, вспоминаю разговоры отца и мамы о том первом времени их совместной жизни. Спасск. Спаситель – как же иначе можно понять значение этого замечательного слова. Спаситель Дальний. А ближний спаситель – Ангел – он всегда рядом.

Несколько раз, проезжая на поезде мимо станции Спасск-Дальний, всей душой желала выпорхнуть из вагона и умчаться туда, где прошла молодость родителей, где появилась и я – Галка-Зоя-Виктория. Но, увы, ничего этого ни разу не случилось. И только звучит в душе гимн дальневосточных партизан, выученный ещё в начальной школе, особенно любимый куплет, который пела с особым воодушевлением, гордостью и громкостью, не особо понимая его смысла:

И останутся, как сказка,

как манящие огни,

штурмовые ночи Спасска,

волочаевские дни…

Письмо 7. Про родителей

Как тут не вспомнить Льва Николаевича Толстого и его всем знакомую фразу: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Можно и пословицей продолжить: «Согласную семью и горе не берёт».

Родители мои были людьми особенными. Им и вместе было тесно, и друг без друга жить не могли. По сей день анализирую их отношения – и никак не могу понять, что держало их вместе почти шестьдесят лет и почему не жилось им мирно и спокойно, без стрессов. Никогда не уступали друг другу. Оба – со стальными нервами и характером, оба ценили только своё мнение. Ох, как же трудно было с ними. А в конце их жизни было ещё труднее – когда оба стали совсем неуправляемы.

Папа окончил Казанское военное лётное училище и начал службу на военном аэродроме «Украинка». А мама работала писарем в штабе. Вот там он и встретил свою украинку с польскими корнями по линии бабушки, с красивым гордым именем Екатерина и удивительно красивым каллиграфическим почерком. Полюбили друг друга молодые люди. И началась их неспокойная, полная и радостей, и горьких слёз, семейная жизнь. Лейтенанта Наумова перевели в Спасск-Дальний, и мама ринулась за ним как в омут! Ведь кроме своей деревни она была только в гарнизоне «Украинки». До этого нигде и никогда не бывала! А тут – молодой лейтенант, москвич, влюблён!

Мама никак не могла привыкнуть к полётам отца. А он был военным лётчиком-испытателем! Она боялась его полётов, и, можно сказать, вынудила уволиться из армии. В те годы в Советском Союзе началось сокращение Вооружённых сил. Резали по живому, сокращали не разбирая. Отца же не трогали: ценный кадр был. А сам он ни за что бы не уволился. Любил небо, полёты, форму. Всю жизнь проходил в рубашках защитного цвета, офицерских.

Мама уговаривала его, умоляла уйти из армии. Нет! Он был неумолим. Небо с детства было его единственной мечтой.

Тогда мама сгребла в охапку нас, детей, и – к командиру:

– Сокращайте, или я уеду. Один он не сможет. Сами знаете их, молодых. Заберу детей и уеду к матери в деревню. А он тут загуляет, сопьётся с горя. Неужели вам не жалко человека?

– Если таких увольнять, кто же в армии останется? Поймите, он кадровый офицер, лётчик-испытатель. Его Родина обучила этой профессии. Он молод, у него всё впереди – карьерный рост, квартира, зарплата…

– Вы рушите семью. Если я увезу детей, он не сможет летать. А я уеду завтра же!

Долго не шли на уступке маме, не хотели терять такого опытного лётчика. Но мама добилась своего. Обивала пороги начальства, шла напролом.

Пришёл приказ. Его фамилию включили в список на увольнение. Для отца это была полная неожиданность и непоправимая потеря. Отец страдал, но не мог не подчиниться воле упрямой жены. Я позже поняла: это он делал много раз в своей жизни, тем самым лишив нас, детей, более благополучной и комфортной жизни. Он не был приспособлен жить на гражданке, и вся его жизнь пошла наперекос.

Я часто слышала, как отец, выпив, горевал:

– Катя, это ты виновата! Ты меня превратила непонятно в кого. Я учился на лётчика-испытателя, с детства бредил небом – а ты меня сорвала. Зачем я поддался тебе, твоим истерикам! Надо было настоять на своём! Или совсем уйти! Сейчас бы уже командиром стал. А кто я сейчас? Кто?

Я часто задумывалась об этой уступке отца, анализируя прожитые годы, жизненные моменты, осуждала его за проявленнуюслабость. Сильный, образованный, окончивший сельскохозяйственный техникум, затем институт, умный, уважаемый в обществе, москвич, выросший в интеллигентной семье, – он в своей семье полностью принадлежал женщине из глухой деревни, без образования и светского воспитания. Красивой, земной, упрямой.

Мама была седьмым ребёнком в семье, не считая ещё пяти старших детей, умерших в детстве. Обладая сильным, упрямым характером, она всю жизнь изводила отца своей ревностью и подозрительностью. А он терпел. Я думаю, что в начале семейной жизни ему даже нравилось это. Они всегда были вместе, мама не отставала от отца ни на шаг, умудрялась даже неожиданно появляться на его работе, чтобы убедиться: а не погуливает ли там её муж.

Помню один такой случай, мне было тогда лет семь-восемь. Папа работал на угольной шахте крановщиком, и мама решила проверить, не умудряется ли он там ей изменять. Мы долго шли пешком по жаре, вдоль пыльной дороги, искали шахту, где он работал. Помню, как отца вызвали с подъёмного крана, и он, чумазый от угольной пыли, оправдывался перед начальством, пытаясь объяснить, почему его оторвала от работы жена. Я видела и понимала, как неловко ему это делать. А мама была довольна, что папин начальник теперь её знает и есть кому пожаловаться, если что…

А «если что» случались в нашей семье всё чаще. Отец никак не мог найти себя. Начал выпивать. Иногда сильно. Начинался скандал, и мы, дети, забивались под кровать и засыпали там под крики родителей, которым было уже не до нас.

Письмо 8. Про отца

Мой отец был удивительным человеком. Вот только жаль, что поздно я в нём разобралась, очень поздно поняла его. Практически за пару лет до его ухода в мир иной. Так уж складывались в семье отношения. Всё шло не так, всё наперекосяк. Потеряно время, не до конца признаны семейные ценности… Многие в конце жизни кусают локоть, разобравшись в чём-то. Но, увы, всё уже позади.

Мой отец был коммуникабельным, грамотным, умным человеком. Интеллигентом до мозга костей. Привычки, воспитанные в нём с детства, не покидали его всю жизнь. Но… он не смог и сотой доли этих навыков и привычек привить нам, детям, воспитанным на том, что «отец плохой», «отец не прав».

Как тяжело переносить на бумагу эти слова. Как трудно признавать свои ошибки. Как больно понимать ту правду, которая всплыла в конце его жизни, и теперь уже ничего не изменить. Остаётся только вспоминать – и каяться в том, что многого не понимал. Или не хотел понять.

Отец никогда и нигде не сидел, как в гостях. Особенно у родителей мамы, в глухой деревеньке. Он всем помогал, везде и во всём, но никогда не слышал слов благодарности. За ним наблюдали. Посмеивались. Не доверяли.

А подружки завидовали маме: вон какого мужика привезла – столичного, красивого, весёлого! За всё с удовольствием берётся – и в огород охотно идёт, и в поле, и на сенокос, и в лес по грибы. Лётчик, он и на тракторе научился работать. Гонял по деревне так, что гуси с гоготом разбегались в разные стороны, а свиньи из канав пулей вылетали, заслышав издалека рёв отцовского трактора «Беларусь». Он даже печки класть научился: по деревням-то печник нарасхват – везде востребован, всем нужен.

Папа умел находить контакт с людьми. Но своим в амурской деревне не стал. «Москаль», «столичный», «западник», «летун» – такие прозвища постоянно мелькали в разговорах сельчан. Я, десятилетняя девочка, видела всеобщее недоверие и пренебрежение к отцу. Мне было обидно, я не понимала, почему они так относятся к папе. Но что могла я, ребёнок, сделать, если и меня деревенские дети считали городской и не очень-то принимали в свои игры.

А папа очень старался. До сих пор со слезами на глазах вспоминаю, как он, заплатив водителям немалые по тем временам деньги, на машине возил отца мамы из глухой деревни за сотни километров в Благовещенск, чтобы показать докторам. И обещал вылечить старика. А над ним посмеивались и не верили ему.

– Москаль-то, москаль – смотрите, думает, что вылечат Марка!

– Всё понравиться хочет. Да не выйдет.

– Москаль, он и есть москаль. Летун-хвастун!

Я рыдала и кричала вслед деревенским сплетницам: «Мой папка сможет! Сможет! Он умный, сильный!» А они не обращали внимания на мой порыв и слёзы.

Студенткой я уже иначе смотрела на эту суету взрослых, уже умела оценивать человеческие отношения, и мне многое не нравилось. Мне был жаль всех: родителей матери, потому что они её родители, отца, потому что он мой папа, маму, потому что она видела, как унижается отец, а ей это нравилось. Ей это льстило.

Мама гордилась своим мужем перед жителями деревни, перед подругами, родителями. Гордилась как своейсобственностью. Неприкосновенной, дорогой и единственной на всю жизнь. Моя мама умела крепко держать в своих руках то, что считала принадлежащимтолько ей. И нас, детей, готова была всю жизнь держать за руки и не отпускать никуда. Что она, в общем-то, и делала. Её слепая любовь не знала границ. Я смогла вырваться из дома, но всю жизнь была привязана к маме невидимым канатом. А брат – тот ни минуты не мог без неё. Ни шагу не делал без её ведома и совета, даже женился только после её согласия.

Леониду Тимофеевичу, папе моему, нравилось на родине, в Москве. Ему нравилась цивилизация. Он любил театры, рестораны, кино. Любил просто бродить по Москве и любоваться архитектурой, любил в парках сидеть на лавочках и читать маме стихи. Он мечтал, чтобы его дети получили достойное столичное образование, чтобы дочка стала балериной и танцевала в Большом театре. Он был романтиком. А мама стояла на земле,никогда не витала в облаках. Она и сама готова была всю жизнь прожить рядом со своей мамой в деревне. Потому что таким же невидимым канатом была привязана к ней. Не пришлась ко двору в семье московской интеллигенции деревенская красавица. Да и не старалась прижиться там.

До последней минуты родители были со мной. Умирали на моих руках. Первым уходил отец. Я в эти дни была сама не своя. Понимала остро, до изнеможения: сколько же потеряно, не понято, не узнано! Сколько не сказано, не спрошено! Отчаяние такое – хоть на стену лезь. Да бесполезны сейчас эти запоздалые сетования.

Примерно за месяц до его ухода я дала отцу чистую тетрадь и ручку.

– Пиши. Всё что помнишь, пиши, рассказывай внукам своим о своей жизни. Ведь мы так мало общались. Оказывается, мы совсем ничего не знаем о тебе! О твоих прародителях, тётушках, дядьках.

– Да, пора, время пришло. О многом можно говорить. Даже не знаю, с чего начать.

– А начни с детства. С интересного случая. А остальное приложится, раскроется, словно весенний цветок. Помнишь, у вас в саду сирень цвела? И ты сфотографирован под этой сиренью. В Подмосковье, помнишь?

– Да, я помню всё!

Отец взял ручку, открыл тетрадь. И я ушла, не стала ему мешать. После его похорон открыла тетрадку, а на первой странице всего одно слово и запятая: «Однажды,..».

Папа не сдавался. Он знал, что уходит, но боролся до последней минуты. И отвечал на мои вопросы словно уже из далёкого далека. До последней секунды он старался жить!

В ночь перед этим я вызвала скорую помощь. Врачи, два парня, старались что-то сделать. А я, не знаю почему, сфотографировала их. После похорон увидела на фото нечто необъяснимое: над папой витало облако, очертаниями похожее на его фигуру. Показала дочке, и мы решили удалить это фото. Мне кажется, чтоэта мистическая странность ещё раз говорит о его жизненной силе. О силе духа. Перед самым уходом, в феврале, отец подал мне своё трико и попросил:

– Убери его в шкаф. Я летом в нём буду в огороде работать…

Письмо 9. Про маму

Мама была мастерицей на все руки! Она умела всё: шить, вязать, стряпать, рисовать. В архивах нашлись документы, в которых сказано, что маме, Кузьменко Екатерине Марковне, объявляется благодарность за подарок фронту – мешок связанных носков и мешок перчаток для солдат. А тогда ей было всего шестнадцать лет! По сей день храню мамины вязаные вещи, вышивки… Она была талантлива. Очень.

Тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год. Мне шесть лет, брату пять. Утром, сквозь сон, слышу, как отец, уходя на работу, говорит маме, что хочет пригласить друзей на своё тридцатилетие:

– Ты приготовь тут всё. Пирожков испеки, стол собери. Давно на тебя хотят посмотреть…

Мама нагрела бак воды, налила в ванночку алюминиевую. Накупала нас с братом по очереди и приказала:

– Сидите на кровати и не мешайте! К папке гости придут, готовиться буду!

Мы сидели на узкой солдатской кровати, листали потрёпанные книжки, дрались по разным причинам. А мама готовилась к приходу гостей.

Намочила пол, посыпала содой, затем ножиком выскребла его до белизны.

Натёрла картошку, отжала и слила в тарелку крахмал. В тазик с водой вылила кипяток с крахмалом и замочила там две белые простыни.

Накалила на печке утюг – и влажные простыни прогладила до глянца. Разложила одну простыню на полу, взяла химический карандаш, и, макая его в воду, нарисовала потрясающие ромашки. Получилась скатерть. С ромашками по краю.

Разрезала вторую простыню на квадраты и в уголке каждого квадрата нарисовала такие же ромашки. Получились салфетки.

Тесто уже вылезало из ведра. Мама быстро превратила его в пирожки с повидлом и засунула их в духовку.

Газетами протёрла два маленьких окошка. Полила цветущую герань, поставила горшок с цветком на середину стола.

Намотала на тряпичные полоски газетные валики и закрутила на них влажные волосы. Сняла свои розовые хлопковые трусики, простирнула их в ванночке и, положив в вафельное полотенце, плотно отжала, затем ещё раз и ещё, досуха, и, на ходу надев их, достала из духовки пирожки, выложила на большую тарелку горкой и накрыла белым полотенцем.

Надела чулки «со швом» из коричневого капрона. Встала в ванночку, в которой купала детей, тщательно промыла ноги в чулках – чтобы капрон хорошо их обтянул, вытерла досуха вафельным полотенцем, а полотенце простирнула и вынесла во двор, развесила на веревке.

Почистила картошку, поставила варить. Разделала селёдку, нарезала на мелкие кусочки, посыпала лучком и полила маслом. Нарезала хлеб, положила огурцы из банки.

Сняла самодельные «бигуди», нарисовала карандашом брови, и поставила на щеке чёрную «мушку». Это было очень модно. Надела платье сорокового размера, затянула широкий пояс, подложила в бюстгальтер кусочки ваты. Села ждать… И мы с братом тоже, наевшись пирожков, ждали затаив дыхание.

До конца жизни отец помнил и рассказывал, как восхищались его женой, – такой красоты и чистоты никто из его никогда не видывал и такой вкуснятины не пробовал!

О своих родителях я скажу ещё много слов в своих письмах. Не всегда хвалебных, иногда и горьких. Это жизнь…

Письмо 10. Про сумочку

Если смотреть поверхностно, свысока, не углубляясь в суть, то можно решить, что эта банальная история не заслуживает абсолютно никакого внимания. Подумаешь, ребёнок страдает. Да и кто бы из взрослых считался с детскими переживаниями? Не до того было, когда приходилось выживать, сводить концы с концами. Никто бы из них и не догадался задуматься, сколько уже шрамов на сердце маленького человечка. А ведь впереди у него целая жизнь. Надолго ли его хватит?

Когда мне исполнилось лет пять, мама подарила мне удивительную голубую лаковую сумочку. Германскую. С ней я не расставалась даже ложась спать. В пластиковом окошке находилась беленькая фигурка собачки. У собачки моргали глазки, а лапки и хвостик были на резинках. Она была как живая. Я могла часами её рассматривать и мечтать о таком замечательном друге.

В сумочке хранились самые дорогие вещички: например, стёклышки для «секретиков». Каждой девочке того времени знакома была эта забава – собирать цветные стёкла от бутылок и смотреть на мир через эти чудесные призмы. А мне очень нравилось рассматривать сквозь них облака. Пушистые лёгкие облака меняли цвет и форму, и я придумывала разные волшебные истории, которые разворачивались там, высоко на небе. Очень хотелось взлететь и путешествовать в этих сказочных историях, нестись вместе с облаками в удивительные страны, о которых так увлечённо рассказывал папа. Он читал вслух на ночь сказки разных народов, и мы мечтали побывать там, где жили герои этих необыкновенных приключений.

А сколько фантазии и творчества было в этих «секретиках»! Существовал особый ритуал сооружения тайника. И только избранные могли его увидеть. Всё самое ценное – пёрышки, пуговицы, фольга и тому подобное добро – хранилось в сумочке, чтобы превратиться в удивительный тайный мир, спрятанный от посторонних глаз в землю.

Фантики от конфет занимали в сумочке особое место. Они настолько были востребованы, что почти истёрлись. Я доставала цветные бумажки, раскладывала их на столе, проглаживала ладошкой и любовалась рисунками. Каждая картинка имела свою удивительную историю. Они были волшебными и со счастливым концом. Таких красивых фантиков нельзя было достать нигде, кроме как в Москве. Только там угощали вкуснейшими шоколадными конфетами «Мишка на севере», «Ну-ка отними», «Красный мак», «Красная шапочка», «Белочка»… Развернёшь на конфете цветной фантик, а под ним ещё одна обёртка – из фольги, так называемая «золотинка», хотя чаще она была серебристой. Уж они-то были настоящим сокровищем, эти сверкающие кусочки фольги! Из них можно было сделать платье для бумажной куклы, колечко себе на палец – да что угодно!

 В глубине сумочки хранилась тряпичная куколка с нарисованными огромными глазищами, которую сшила мама. Кукла жила среди этих сокровищ и была счастлива. Её руки-жгутики торчали в разные стороны, а нарисованные глаза с растопыренными ресницами удивлённо смотрели в этот мир.

Я никогда не расставалась с этой волшебной сумочкой. Даже ложась спать, укладывала её рядом с подушкой, предварительно проверив все свои сокровища и налюбовавшись собачкой в пластиковом окошке. Наша семья часто переезжала – то на новое место жительства, то в гости к родне. И в поезде, и в телеге, когда ехали на лошадях в деревню, я всегда прижимала сумочку к себе, как величайшую драгоценность.

И вот… она исчезла. Вместе со всем содержимым. Навсегда. Как же сильно переболела я эту потерю – с высокой температурой и бредом.

И только через несколько лет узнала: моя голубая лаковая сумочка была продана по дороге в деревню, потому что не на что было кормить в дальней дороге семью.

Письмо 11. Про яйца

Московская бабушка была интеллигенткой до глубины души. А нашей семье, помотавшейся по России из одного конца в другой, было не до традиций и жеманства. Отец мойпо привычке ещё придерживался каких-то правил, навыки воспитания в культурной семье не отпускали его, но детям их никто не прививал – не до того было.

А вот когда мы приезжали в Москву, нашу семью запирали в строгие рамки. Тут уж никуда не деться: салфеточки, вилочки, ножички. А у нас-то доме – какие там вилочки-ножички!Были две алюминиевые ложки на четверых, и ели ими по очереди – сначала дети, потом взрослые. Да и дома-то никакого, по сути, не было! Больше года не задерживались нигде. Отец, подвыпив, всегда говорил, что он цыганских кровей и на месте ему сидеть скучно. Мама не сопротивлялась, смиренно следовала за мужем, крепко держа нас, детей за руки. И так – всегда и везде.

На завтрак московская бабушка готовила яйца всмятку или «в мешочек». А табабушка, что в амурской деревне, набрав в курятнике полный фартук яиц, промывала их все сразу в ведре, очищая от навоза и перьев, опускала в большую кастрюлю, десятка два-три, заливала водой из колодца и варила яйца долго, до посинения. Никто эти яйца никогда не охлаждал. Чистились они всегда плохо. Дети, вечно голодные, давясь и обжигаясь, поглощали их чуть ли не со скорлупой. А детей всегда – полный двор. На лето съезжались в деревню внуки от многочисленных бабушкиных детей. И эту ораву надо было кормить. Хотя бы утром и вечером. Потому что днём никого не дозовёшься, не найдёшь: гоняют то по лесу, то на речку.

У московской бабушки всё не так. Она промывала яйца – по одному на человека – водой под краном. Протирала каждое салфеткой, предварительно проверив его на свежесть. Для этого в стеклянную пол-литровую банку наливала воды и по очереди опускала в неё сырые яйца. Если яйцо опускалось на дно – значит, свежее и его можно варить всмятку. Это была целая эпопея – бабушка варит яйца всмятку! Дождавшись, когда вода закипит, бабуля сыплет в неё ложку соли. Размешивает, ждёт повторного закипания. Затем каждое яйцо бережно, как что-то драгоценное, кладёт на столовую ложку и аккуратно погружает в кипящую воду. И такое проделывается с каждым яйцом. Затем бабушка ждёт, когда закипит вода. Как только начинается бурление, она переворачивает песочные часы и следит, как песок в них сыплется вниз.

Я стою рядом, наблюдаю за этим важным процессом варки яиц «в мешочек» или всмятку. Бабушка всё делает молча, не обращая на меня внимания. Внучка для неё ничего не значит. Стороннийобъект. Ребёнок от женщины, которая пришлась не ко двору. Я – есть, я – рядом, но на меня никто не тратит своих эмоций. Все эмоции достаются младшему брату. Он свой, он похож на отца. Ему все дифирамбы и восхищения.

Как только песочные часы отмеряют положенное время, горячая вода сливается и кастрюля с яйцами ставится под кран с холодной водой. На красивой тарелке яйца красуются в центре стола. Каждому подаётся блюдце, на блюдце специальная рюмочка-пашотница. Для меня это дико, но интересно. Яйцо кладётся в эту рюмочку острым концом вниз – иначе нельзя: с тупого конца яйцо разбивается легче и чистится легче тоже, и желток находится ближе к тупому концу. Бабушка за этим следит строго. Рядом с блюдцем – ножик и ложка. Ложечка по размеру меньше чайной, с расширенным концом. Надо ножиком разбить верхушку яйца или аккуратно срезать её, а скорлупу убрать и сложить на край блюдца.

Я часто получала подзатыльник за то, что не так ковыряю отверстие для ложечки. Скорлупа лопается, содержимое начинает сочиться через край пашотницы, жидкий желток предательски оказывается на скатерти. У меня всё не так! Руки тут же оказывается все в вязком желтке, потому что, пытаясь скрыть свои неловкие действии, я начинаю пальцами или языком ловить содержимое, медленно выползающее из недоваренного яйца, облизывать пальцы, размазывая эту субстанцию и по лицу. Меня гнали в ванную умываться, больно вытирали руки и лицо жёстким полотенцем, а потом, подталкивая в спину, отправляли снова за стол.

– Галя, разве так можно! Ты же девочка! Почему мать тебя не научила быть аккуратной. Вот как, скажи, с тобой можно пойти в гости?

– Я не хочу в гости. Я хочу быть дома.

– Нет, мы должны ходить в гости. Но для этого надо научиться правильно вести себя за столом.

Бабушка ежедневно воспитывала меня, ей не нравилось всё, что бы я ни делала. Мама терпеливо молчала, папа тоже. Они избегали конфликтов как могли.

– Галя, смотри, как правильно есть яйцо всмятку! Проделав дырочку… Видишь, какая дырочка у меня? Я сняла скорлупу только на макушке…

От слова «макушка» меня раздирал смех. Я стучала себя ложкой по своей макушке, за что получала снова подзатыльник от отца.

– Слушай бабушку и делай так, как она говорит. Не безобразничай!

Я ненавидела эти яйца. Мне хотелось взять яйцо, засунуть целиком в рот и разжевать!

– Леонид, не трогай девочку – я сама… Теперь, Галя, надо взять солонку, слегка присолить через дырочку внутренность яйца и ложечкой размешать!

Странной ложечкой с тупым концом я медленно месила белок с желтком, при этом разламывая бока яйца. Нечаянно, конечно, не нарочно же!

– Вот неуклюжая! Не получится из тебя барышни. Нет, не получится.

Я старалась как можно скорее съесть эту дурацкую бело-жёлтую жижу, тщательно очищая внутренние стенки скорлупы. И одним яйцом никогда не наедалась. Мне было непонятно, как это все молчат и не требуют у бабушки добавки.

В это время бабушка уже намазывала шоколадным маслом, тонким прозрачным слоем, кусочки ароматного батона и подавала каждому в руку. Мне хотелось, чтобы слой масла был толстым, чтобы можно было сначала съесть масло, а потом уже приступить к поглощению белого батона. Но масло так прочно вмазывалось в мякоть хлеба, что слизывать было уже нечего. Чайные фарфоровые, в зелёный горошек, чашки на блюдцах наполнялись горячим чаем. Можно было пить из блюдца: осторожно наклоняя чашку, наливать понемногу и не спеша, аккуратно отхлёбывать.

– Галя, ну кто же так пьёт чай! Не швыркай так громко, это некрасиво!.. Куда так дуешь? Брызги же летят во все стороны. Галя!..

Но мне было не до замечаний. Мне хотелось всего сразу и поскорее!

Никто не роптал, все выходили из-за стола, благодарили бабушку за завтрак. Меня заставляли произнести это нелюбимое слово – «спасибо». А я, практически голодная, выдавливала его сквозь слёзы. Мне хотелось есть!

Я очень хотела большой кусок белого батона с толстым слоем шоколадного масла. За это, высказанное вслух, снова получала подзатыльник и отправлялась в угол с игрушками. Среди игрушек была кукольная посуда. Её мне подарила бабушка. Посуда была настоящая, фарфоровая, разрисованная голубенькими незабудками. И пашотница была тоже. И я с удовольствием обучала кукол есть яйца всмятку, щедро раздавая им подзатыльники.

Письмо 12. Про оливье

Никогда в нашей семье не приветствовались салаты, кроме маминого, приготовленного из своих овощей, выращенных в огороде. Всю жизнь родители резали огурцы, колбасу, селёдку и прочие продукты в разные тарелки. Огурчики – значит огурчики. Селёдочка – значит с лучком и полита маслицем. Вот так ласково, с любовью и нежностью называли мама и отец каждый кусочек простого, доступного продукта. Остатки хлеба – на сухарики. Не на сухари – безобразные ломти засохшего хлеба, а на аккуратно порезанные кубики, засушенные до румянца в духовке. Сухарики обожали все. Любила их грызть и я. Даже на уроках.

– Заморишь червячка – смеялась мама, насыпая в карман школьного фартука жменьку румяных кубиков.

Мама частенько варила суп «чисто картофельный». Такое название ему придумал отец.

– О, сегодня мой любимый суп – чисто картофельный! – восклицал он, садясь за стол после рабочего дня. Я не понимала, сколько было горькой иронии в его радостном восклицании. Это сейчас, анализируя то время конца пятидесятых годов прошлого века, понимаю, как бедно мы жили. И тогда «чисто картофельный» суп был самым вкусным, горячим, ароматным. Мелкие кусочки картофеля плавали в желтоватом картофельном бульоне, а бульон был в меру солёным и насыщенным картофельным запахом, смешанным с запахом лаврового листа, который всю жизнь добавлялся родителями во все первые и вторые блюда.

В один из наших приездов в Москву – мне было тогда лет шесть-семь – бабушка накрыла стол. В центре стола стояла большая салатница с салатом оливье. Нет, тогда я не знала названия этому популярному салату. Но я хорошо запомнила его содержимое ещё и потому, что мама, дождавшись, когда бабушка выйдет из комнаты, громким шёпотом всем нам приказала салат не есть!

– Не вздумайте есть это! – восклицала она. – Мало ли что там понамешано! И какими руками эта гадость делалась!

Я рассматривала горку салата в своей тарелке, и мне очень-очень хотелось его съесть. Завораживал не столько запах этого кушанья, сколько зелёный горошек, который я видела впервые в жизни. Мне казалось, это ягоды – сочные, сладкие, тающие во рту. Но строгий взгляд мамы останавливал. Этот взгляд зорко следил за нами. У мамы со свекровью были сложные отношения, маме во всём виделся подвох – и она всем своим нутром стремилась предостеречь нас от опасности.

У бабушки была высокая кровать, белое покрывало с кружевами понизу спускалось до самого пола, и что там под кроватью – неизвестно! Но очень интересно. Меня туда манило, тянуло. Там была тайна. Дождавшись, когда в комнате никого не будет, я нырнула в эту завораживающую темноту…

Бабушка жила в коммунальной квартире. Длинный коридор и четыре комнаты. В большой общей кухне – четыре стола. Можно подходить только к своему столу и ни в коем случае к чужому. До сих пор, с болью в сердце, помню запах подъезда, квартиры, кухни, помню окна – огромные, сверкающие чистыми стёклами, и высоченные потолки с замысловатыми вензелями и рисунками. Это был мир, который должен был быть моим. Но он им не стал. Это уже другая история…

Итак, я под кроватью. Вдоль стены – коробки, ящички, свёртки. Бабушка работала в сфере торговли. Одаривала нашу семью одеждой, посудой, подарками на разные случаи жизни. Хорошо помню, как тяжелы были чемоданы, когда мы в очередной раз покидали Москву…

Обследовав подкроватное богатство, я подползаю к тазику, накрытому полотенцем. Приподнимаю его, а там – салат! Салат, который нам запретили есть. И в нём – зелёные ягоды! Которые я никогда не пробовала, но так желала их вкусить, разжевать, насладиться незнакомым вкусом.

Достав «ягодку», кладу её в рот, жую – и прихожу в состояние шока: ягодка солёная! Невкусная! Пришлось выплюнуть. Зато с удовольствием отведала кусочки колбасы. Я их тщательно выковыривала из салата до тех пор, пока меня не вытащили за ноги из-под кровати и не отпороли отцовским ремнём. За салат, в котором я копалась руками, за непослушание запрету – не есть эту «гадость», и за все грехи, нынешние и будущие.

Я стойко выдержала это наказание. Потому что никто меня не защитил, не пожалел. А слёзы, как известно, льются рекой тогда, когда кто-то прижмёт, защитит и пожалеет. В этот день меня осудили все. Но зато я впервые в жизни ела салат оливье под кроватью, руками, выбирая колбасу, которая для меня была такой же диковиной, как и зелёный горошек…

Письмо 13. Про пальто

В альбоме лежат фотографии. Они сделаны весной 1953 года. Мне год. Папа держит меня на руках, а мама – рядом. На фото мама в новом пальто. Отец купил его той же весной в Москве, в ГУМе, отстояв почти сутки в жестокой очереди. Отец много раз с восторгом рассказывал об этом. Особенно о том, как почти ввязался в драку со спекулянтами – те чуть не вырвали из рук добытую столь долгим стоянием вожделенную вещь.

Пальто было дорогое, сшитое из шерстяного сукна, а точнее – из лодена. Длинное,прямое, с подплечниками. Подплечники в то время вошли в моду, и такой силуэт очень шёл маме. Хорошо помню это пальто синего цвета. Тёмно-синего, почти чёрного. Ткань на ощупь плотная, но мягкая и ворсистая. Её приятно было поглаживать рукой снизу вверх. А когда сверху вниз – ткань сопротивлялась, ершилась и становилась темнее. На пальто пришиты большие пуговицы и очень украшают его.

Сшитое в классическом английском стиле, оно очень долго не выходило из моды. Мама любила его носить нараспашку. Она не любила никакого насилия одежды над собой, никаких застежек под горло и свитеров с высоким воротом. Была открыта для всех.

Почему я его так хорошо помню? Всё просто. Я росла – а мамино пальто оставалась одним и тем же. Всегда с ней и на ней. Во все сезоны.

Мама была аккуратной и умела беречь вещи. Это сейчас я знаю, что синий цвет очень сильно выгорает на солнце, а тогда…

В 1958 году наша семья в очередной раз переехала жить в Москву. Надеть было катастрофически нечего! Кроме этого пальто у мамы не было тёплых вещей. Я помню, как мама налила чернил в баночку от консервов, намотала ватку на карандаш, и мы красили пальто. А точнее – плечи: они были белёсыми. Мы водили ватой по ткани, а ткань с удовольствием впитывала чернила внутрь – и окрас получался полосатым. Мама плакала. И, глядя на неё, плакала я. Но мне нравилось то, что мы делаем. И я стала делать полоски не сверху вниз, как мама, а из стороны в сторону. Получалась клетка. Мама совсем отчаялась и отругала меня.

А утром она пошла устраиваться на работу и взяла меня с собой. Было холодно. Ткань на пальто уже высохла, и «рисунка» на плечах почти не было видно. Мама надела пальто. Мы торопились, мама нервничала, переживала, что её не примут. Но её приняли. Радостные, мы забежали в магазин, накупили сладостей: зефир, пастилу, вафельный торт. Настроение было прекрасным! Несмотря на то, что пошёл сильный дождь.

Когда пришли домой, мама сняла пальто и… о ужас! Белая блузка из тонкого шифона пропиталась чернилами. И по телу мамы текли чернильные ручьи.

Московская бабушка сильно ругалась:

– Как можно было до такого додуматься! Покрасить чернилами пальто! Где это видано!

–У нас в деревне все так делали…

– В деревне! Эх, деревня, деревня!

И замочила мамино пальто в ванне. Мама сидела над ванной и плакала. И я тоже плакала.

Пальто высохло через несколько дней. И стало выглядеть ещё ужаснее. На работу мама бегала в тёплом пиджаке, его она связала сама из настоящей овечьей деревенской шерсти.

На первомайских выходных мы распороли пальто. С изнанки ткань была как новая. Прекрасная ткань, цвет – тёмно-синий, почти чёрный, как ночное озеро. Мама его «перелицевала», перешила. Скопировала все строчки и обметала петли лучше, чем фабричная машина «оверлог». И носила его ещё лет пять.

А в то время, в начале шестидесятых, снова в моду вошёл мамин стиль. Английский. В таком же стиле одевались непревзойдённые красавицы того времени – актрисы Фэй Данауэй, Эди Седжвик, Миа Фэрроу. И моя мама. Она всю жизнь слыла модницей, не имея для этого достаточных средств и образования. Я помню взгляды мужчин, провожавшие маму. А отец – ревновал. Ревновал!..

Письмо 14. Про побег

Обосновавшись в Москве, мои родители устроились на работу, а нас с братом устроили в детский сад. Мы, дикие дети, бесконечно прицепленные к маме, были в шоке. Нас нарядили в одинаковую казённую одежду. На мне было серое платье, чулочки. Я чувствовала себя неловко. Мне было стыдно, как будто на меня напялили толстые трусы с начёсом. Именно такое было состояние. Я не могла шевелиться. Стояла, расставив ноги, и раскинув руки в стороны. Орала! Звала маму. Воспитательница никак не могла меня успокоить. Из соседней группы привели брата в чужой одежде. Нас посадили рядом. Так мы и сидели первые дня три, держась за руки, пока немного не привыкли к незнакомым людям и к одинаковой серой одежде. Но примерно через неделю наши страдания в детском саду закончились.

Мама очень гордилась моими косами. Заплетала с любовью, вплетала красивые банты и любовалась этой красотой. Все хвалили мои косы. Я стеснялась, опускала голову и ковыряла носком ноги пол или землю.

И вот, примерно через неделю, в садике случился карантин. И детей, не спрашивая родителей, увезли в инфекционную больницу. Скарлатина. Там моим косам пришёл конец. Сначала их беспощадно отрезали ножницами, затем меня, как и всех детей, машинкой постригли наголо.

Дети смотрели друг на друга и орали благим матом, не узнавая друг друга. Мы все поголовно были в белых широких рубашках, как привидения. Слёзы и сопли текли по нашим красным лицам. А нянечки бесцеремонно швыряли детей по кроватям и шлёпали по голым попкам.

Вечером мои родители постучали в окно. Показали жестами, как его открыть. Я долго тянула щеколду на окне. Кое-как справилась. Вытолкнула в окно сначала брата, потом вылезла сама. И мы сразу же поехали на вокзал. У меня была температура. Брат оказался здоров. Я помню, что все ладошки и моё тело было покрыто сыпью. Мама прятала меня под простынями. Мы ехали на восток. Я почти умирала. Мама закрывала меня своим телом, чтобы пассажиры не поняли, что я больна заразной болезнью. Но всё-таки тайное стало явным, и нас пообещали на большой стоянке сдать в милицию. К счастью, поезд остановился на минуту на станции с коротким названием «Ту», гдебыло всего два домика, и в одном из них жила мамина сестра Мария. Почти месяц мы прожили там, пока я не выздоровела.

Что это? Слепая родительская любовь? До сих пор не понимаю.

Письмо 15. Про дорожки

Как-то внезапно вспомнилось: дорожка! Мама вышивала дорожки. Интересно звучит: «дорожка»! Ушло это слово, не вяжется оно с современностью. Не на слуху. И неудобное слово какое-то. Дорожка… Белоснежное ажурное ришелье – или вышивка нитками мулине, крестиком или гладью, волшебной, сказочной, гладкой, как лента из атласа, вплетённая в мои косички.

Я любила смотреть, как мама вышивает. Под её пальцами рождались удивительные узоры, цветы, романтические сюжеты. Это была ювелирная работа. Я помогала маме подбирать нитки по цвету. А разноцветья в толстой «косе», сплетённой из великого множества ниток, было не перечесть! Мне нравилось вдевать ниточку в иголку, втыкать её в специально сшитую для иголок подушечку и ждать, когда же эта ниточка «зазвучит» в мамином исполнении.

Мама вышивала по ночам. Помню, как она, наклонившись над пяльцами, колдовала над очередным рисунком. Тусклый свет единственной лампочки, обрамлённой самодельным абажуром, скупо освещал её силуэт. Я любовалась мамой. Её рука, как птица, привязанная невидимой нитью, металась вверх-вниз, вверх-вниз. Иногда рука останавливалась и поправляла волосы, спадавшие на глаза. Изредка мама поднимала пяльцы ближе к свету и любовалась своей работой, поглаживая рисунок рукой. Я не сводила с мамы глаз, пока внезапно прилетевший сон не обрывал эту милую сердцу картину. И я проваливалась в бездну, ещё силясь открыть глаза и продолжать любоваться мамой.

Дорожки служили украшением в доме. Вышивки крепились булавками на плюшевый коврик или кнопками на стену. Это была картины. Произведения искусства, созданные своими руками в бессонные ночи.

Мама гордилась своими работами. Они делали наш дом ярким, уютным, сказочно красивым. Гости рассматривали дорожки, скатерти, полотенца, вышитые мамой. Хвалили, восхищались, а мама смущалась, краснела, отмахивалась от похвал и смеялась… Ей были приятны хвалебные речи.

Со временем нитки на вышивках выцвели, вещи износились, перестали быть модными и незаметно исчезли из нашей жизни.

Только память хранит то волшебство, которое никогда не повторится. И уйдёт уже навсегда вместе со мной.

Письмо 16. Про мясо

Странно, но первым моим прочитанным словом было слово «МЯСО». Мне было лет шесть. Жили мы тогда в Сибири, под городом Кемерово, в небольшом городке угольщиков с диковинным названием Анжеро-Судженск, или Анжерка, как его называли по-простому. Переехали туда из Райчихинска, Амурской области, не прожив там и года. Отец завербовался туда на работу – крановщиком на шахту.

Поселили нас в бараке. Тот район городка, где пришлось жить, весь состоял из низких, как будто присевших бараках, похожих на серые сараи и расположенных вдоль улицы, Каждый барак имел одну тяжёлую дверь и много подслеповатых маленьких окон. Окна, расчленённые на несколько частей деревянными рамами, упирались в завалинку. Было такое впечатление, что они утопают в ней или растут из неё: криво, несговорчиво, как придётся. Внутри барака – длинный коридор и большое количество разномастных дверей, обшарпанных и увешанных навесными замками. На многих дверях красовались заплатыизфанеры или картона, изрисованные детскими каракулями. За каждой дверью – небольшие комнаты с жильцами. А жильцы – разные, очень разные, очень…

Отец сутками был на работе. Приходил домой чёрный до такой степени, что первое время мы с братом его боялись и прятались под кроватью с провалившейся почти до пола железной сеткой. Но когда папа раздевался у порога и снимал рубашку, чёрными оставались только кисти рук и лицо. А на чёрном лице сверкали огромные глаза. Он был похож на негра, и это было очень страшно!

Со временем мы привыкли к этому необычному образу, смеялись над отцом и с удовольствием помогали маме его отмывать. Вода была приготовлена заранее из снега. Мама приносила вёдрами снег с улицы и растапливала в баке на печи. Отец садился в алюминиевую детскую ванну. Он в ней не умещался, коленки торчали до самых плеч. Широкие тёмно-синие сатиновые трусы до колен прилипали к худым ногам. Отец намыливал голову коричнево-серым хозяйственным мылом, которое имело неприятный запах, но зато пены давало много! Он фыркал, плотная, как вата, пена летела кусками в разные стороны, а мы с братом, смеясь, ловили её и размазывали себе по лицу. Громко галдели и хохотали, наперегонки черпали воду из бака серыми, хорошо помню, что помятыми, алюминиевыми кружками, и поливали ею голову отцу, а мама ругала нас за то, что много воды расходуем, ведь она в баке быстро кончалась. Это были очень счастливые минуты, которые я часто вспоминаю, вызывая из далёкого прошлого свои детские впечатления.

Всю неделю мама шила платья из очень красивого шифона, креп-жоржета и крепдешина. Ткани раскладывались на чистом полу, мама кроила детали платья и сшивала их вручную. Я, просыпаясь ночью, видела, как мама, низко склонившись над изделием, шьёт. Её профиль в тусклом свете лампы до сих пор стоит у меня перед глазами – и ниспадающая прядь волос, которую она то и дело торопливо закладывает за ухо, продолжая свою кропотливую работу.

А в субботу, часов в пять утра, нас с братом поднимали и вели на рынок. Родители никогда не оставляли нас одних, везде таскали за собой. Мама надевала одно из новых платьев, сшитых ею на неделе, и стояла в толпе, как манекен, крепко держа меня за руку. Так крепко, что у меня горела ладонь, я хотела её выдернуть, но мама не отпускала! У неё была очень маленькая, но сильная рука.

К ней подходили женщины и о чём-то спрашивали. Мама толкала меня в спину, чтобы я бежала к отцу. Отец спешно доставал из-за пазухи небольшой свёрток, и я, крепко прижав этот свёрток к себе, несла его маме.

Вот так мы продавали сшитые мамой платья. А зимой мама очередное красивое платье надевала под пальто, которое как бы невзначай расстёгивала, чтобы наряд видели. Маме было холодно, но она терпела. Платья продавались хорошо всегда.

Но внезапно могла образоваться облава. «Спекулянтов ловят!» – кричали люди. Многие пришли не продать, акупить что-то, но тоже бежали, чтобы не попасть под горячую руку в милицию. Мама тащила меня за руку так, что я спотыкалась, падала, получала подзатыльник, и опять мы бежали. Бежали с рынкавсе – в разные стороны, кто куда!

С отцом и братом мы встречались уже дома. Родители долго обсуждали событие утра, считали мятые рубли, распределяли, что на ткань, что на продукты, что на чёрный день.

Однажды зимой мы шли на рынок. Я отчётливо помню это утро. Отец – в шинели: он долгие годы ходил в шинели, не мог расстаться с ней после армии. Мама – в пальто из драпа. Пальто осеннее, тёмно-синего цвета. На голове у неё – пуховый платок. Мы все были в валенках и шли продавать мамины платья. Было ещё темно, раннее утро. Но люди уже двигались к рынку, похожие на чёрные тени, – шли молча, спешно, укутавшись в высокие воротники, поскрипывая снегом под подошвами. Пар клубился в морозном воздухе над людским потоком.

Вдруг я увидела впереди силуэт барака. Фонарь, качавшийся из стороны в сторону, освещал вывеску тёмного цвета. А на ней белыми толстыми буквами было написано «МЯСО».

– Мама, мясо, смотри, там мясо! – кричала я.

Чёрные тени, похожие на людей, оборачивались. Многие останавливались, смотрели в нашу сторону. Мама дёргала меня за руку, успокаивала, и спрашивала, откуда я знаю, что там мясо.

– Мама, там написано – мясо! Прочитай – мя-со!

– Леонид, Галя наша читать умеет! Она прочитала слово!

Этот миг очень значим для меня. До сих пор не пойму, умела я тогда читать или нет. Мясо в нашем доме было редким угощением, а мне его всегда очень хотелось. Может быть, я просто узнала вывеску, которую видела раньше. Но она по сей день перед моими глазами, освещённая качающимся фонарём, то появляющаяся, то исчезающая, но с чётким словом, написанным печатными белыми буквами – «МЯСО»…

А мясо я практически не ем. Видимо, привычка, заложенная в детские годы благодаря его частому отсутствию. Мясо у нас было только по праздникам.

Письмо 17. Про метель

 В комнате полумрак. Одинокая тусклая лампочка на длинном скрученном проводе спускается с потолка. Её матовая желтизна скупо освещает небольшую комнату. На улице день, но в крохотные оконца не льётся дневной свет. Сугробы – до самой крыши, так чтоокна полностью завалены снегом. Снег плотно прилегает к стёклам, горкой лежит и не тает между деревянными рамами, кое-где пробиваясь из щелей на узкий некрашеный подоконник.

В комнате холодно. Очень холодно. Воздух пахнет морозом, он живой, пробирает до слёз.

Мне шесть лет. Я лежу под тонким байковым одеялом в полоску. Поверх одеяла – моя шубка из цигейки. Рядом младший брат. Ему тоже холодно. Он жмётся ко мне своим худым телом и скулит, как щенок. Он хочет есть. Мама ещё не кормила нас. Она лежит в полумраке на такой же солдатской железной кровати у противоположной стены. Не шевелится. Глаза закрыты. И мне страшно. Потому что вместо глаз вижу чёрные круги, а очертания лица неясны и расплывчаты. Брат достал меня своим нудным нытьём, и я пинаю его ногой. Он отбивается и скулит ещё громче.

Мама зашевелилась. Я замираю, я вся дрожу. Не узнаю свою маму. Боюсь. Брат, чувствуя мою дрожь в теле, мой страх, затихает и укрывается одеялом с головой.

– Доченька, подойди…

Мне не знаком этот слабый голос, я знаю другую маму: хлопотливую, заботливую, ласковую.

– Доченька, иди ко мне!

– Нет! Я не пойду! – плачу я. – Я тебя боюсь. Ты не моя мама, ты чужая! Моя мама не такая!

Брат противно ноет под одеялом. Он дышит мне в спину. Мне становится жарко. И это меня ещё больше раздражает, просто бесит, и я луплю его по пальто, которое наброшено на одеяло с его стороны. Родители всегда укрывали нас на ночь верхней тёплой одеждой, потому что барак, в котором жили, не держал тепло.

– Доченька, подойди, это я, мама…

Из-под одеяла показалась худая рука и поманила меня к себе. Я закричала во всё горло и нырнула под одеяло к брату. Мы оба кричали во всю мочь, крепко обнявшись. Стало очень жарко – и мокро от слёз. Но никто нас не убивал и не трогал.

Я осторожно высунулась из-под укрытия. Мама сидела на кровати, спустив голые ноги. Она плакала – я видела её трясущиеся плечи. Я начала узнавать свою маму. Узнала привычный жест руки, поправляющей волосы, плечи, ноги.

– Мама! – закричала я, спрыгнула с кровати на ледяной пол и бросилась к ней.

– Валенки! Надень валенки, доченька, а то простынешь. Заболела я сильно. Папе ничего не сказала – он на шахту ушёл на сутки. Надо за хлебом пойти, а я встать не могу. Сходи, деточка моя?

Мама гладила меня по голове. Я чувствовала, как её рука, лёгкая, почти безжизненная, прикасается к моим волосам. Мама прикасалась губами к моим щекам, а губы её были сухими и холодными, глаза – чужими. Они глубоко провалились в глазницы и блестели непривычно, и холодно.

На мне моя шубка из цигейки, купленная «на вырост». Валенки подшиты, хотя правый на пятке уже протёрся. Снег забивался в эту дырку и морозил пятку, но я боялась сказать об этом отцу: уж очень быстро протёрла подошву, катаясь с горы. Шерстяной платок накинут на плечи, скрещён на груди и накрепко завязан сзади. Ненавижу этот платок: он сковывает движения, давит, мешает рукам. Ещё эта шапка! Наползает на глаза, а резинка сдавливает подбородок и ощущается узлом на макушке.

Я иду по длинному коридору барака, раскинув в стороны руки: из-за такого количества одежды они не прилегают к моему телу. А в ладошке крепко зажата денежка.

Коридор тёмный и длинный. За закрытыми дверьми кипит жизнь, оттуда слышатся плач детей, гармонь, песни и крики.

Я бегу в магазин. За хлебом. Впервые в жизни ухожу из дома одна.

Дверь из барака на улицу тяжёлая, открывается туго. Обычно мама с трудом открывает её и держит до тех пор, пока мы с братом не вывалимся за порог. Сегодня мамы нет рядом. Я, как могу, толкаю эту дверь всем телом, пинаю ногой, пытаюсь открыть, разбежавшись издалека. Неожиданно она открылась, и я вываливаюсь за порог, в снег. Полупьяный сосед с бутылкой в руке выругался, видимо, испугавшись.

Сильный ветер со снегом дует в лицо. Медленно продвигаюсь в сторону магазина. Путь к магазину не очень-то близкий. Да ещё предстоит забраться на высокую горку. Ветер беспощаден, то и дело сбивает меня с ног. Снежная метель не щадит. Я падаю, поднимаюсь, опять падаю, но двигаюсь вперёд. Вот и горка. В хорошую погоду мы всей семьёй катались с неё на санках, которые отец сделал сам. Санки были многоместными, полозья тонкими, чугунными, отлично скользили. И ещё на них была стальная спинка – ажурная, высокая, крепкая. Наши санки вызывали зависть у жильцов барака. Отец гордился своим изобретением.

Ветер не даёт забраться на вершину горы. Я ползу наверх, но, не достигнув цели, скатываюсь вниз. Ещё раз. Потом ещё много раз упорно лезу наверх. Варежки промокли и задубели от снега, рука, сжимающая денежку в варежке, онемела. Горячие слёзы от бессилия катятся по щекам, они жгут замёрзшие щёки, а я всё никак не могу забраться на эту крутую горку. Ветер сметает моё тело вниз раз за разом.

Вдруг чьи-то сильные руки подхватывают меня, несут и ставят на ноги уже наверху.

– Кто ж тебя из дома-то выпустил? – возмущённо прокричал незнакомый мужчина и пошёл прочь быстрыми шагами, нагнувшись и укрываясь от ветра поднятым большим воротником пальто.

Вваливаюсь в магазин, как снежный ком. Ни говорить, ни двигаться уже не могу. Продавщица выскочила из-за прилавка и стала меня трясти, как грушу, развязала платок, сняла шапку, растёрла своими горячими ладонями мои щёки.

– Кто ж тебя отправил-то из дому, горемычная? – приговаривала она. – Что ж за мать такая, что ребёнка выпустила в такую пургу!

– Мама заболела, – чуть слышно бормочу я. Меня клонит в сон от тепла и растираний. Продавщица силой раскрыла мои пальцы и извлекла из ладони рубль

–Зачем пришла-то?

– За хлебушком,– промямлила я.

Добрая женщина напоила меня горячим сладким чаем. Вытряхнула снег из валенок, обмотала обёрточной бумагой мои замершие ноги, натянула штанины с начёсом на обувки, снова укутала меня, крепко завязав платок сзади, достала из моего кармана сетку-авоську, положила в неё буханку душистого хлеба и привязала сетку к моей руке.

– Чтобы по дороге не потеряла. Пурга-то какая на дворе, ветрище-то так и воет… Ну, иди, детка, с Богом! – И выпроводила меня за дверь.

Теперь ветер дует в спину и подгоняет так, что приходится бежать. Падаю, поднимаюсь и бегу дальше. Кубарем скатываюсь с горы. Привязанная к руке сетка с буханкой хлеба бьёт то по голове, то по животу. Но я не чувствую боли. Понимаю, что уже осталась бы без хлеба, если бы не привязали сетку к руке. Сетка тащится за мной по снегу, а я, едва удерживаясь, чтобы не упасть, вприпрыжку несусь домой. Тяжёлая дверь не поддаётся. Ветер силой прижимает меня к ней. Обняв буханку, я через дырку в сетке грызу корочку хлеба вместе со снегом и бегущими градом слезами. Вдруг дверь открылась, и из неё вывалился тот же сосед, но уже очень пьяный. Обернувшись назад, он громко ругался в тёмный коридор. Я прошмыгнула под его рукой в барак и побежала к своей двери.

Мама по-прежнему лежит на кровати и не шевелится. Брат тихо сидит рядом с ней в своём зимнем пальто – голые ступни ножек торчат из-под полы. На голове у него меховая шапка, на шее шерстяной шарф. Подбегаю к брату, и мы пытаемся отвязать сетку от моей руки зубами. Кое-как справившись с крепким мокрым узлом, по очереди кусаем мокрый хлеб. Мама открыла глаза. Мы откусываем маленькие кусочки хлеба и суем ей в рот. Но мама не может есть, она выплёвывает их. А мы тихо плачем, и гладим её по голове, и целуем её ставшее таким незнакомым лицо.

– Пи-и-ить… – тихо шепчет мама.

Чайник на плите, и я не могу дотянуться до него. Ведро с водой стоит на стуле у дверей. Вода в ведре замёрзла. Железной кружкой пробиваю тонкую корку льда и зачерпываю ледяной воды. Алюминиевой ложкой набираю по капле воды из кружки и даю эти капли маме.

К вечеру заглянула соседка. Увидев нас, она запричитала и увела в свою тёплую комнату. Накормила жареной картошкой, напоила горячим кипятком с сахаром, уложила спать.

Утром пришёл с работы отец. Натопил комнату, сварил суп. Через несколько дней мама стала поправляться. И жизнь потекла своим чередом… Это был 1959 год.

И много лет мне снится, как я пытаюсь залезть на снежную гору, но, не достигнув вершины, скатываюсь вниз! Однако я упрямо лезу и лезу вверх, к своей цели…

Письмо 18. Про розу

Есть категория людей, с которыми постоянно что-то случается. В эту категорию я вхожу «как своя» – будто в ней родилась. Сколько себя помню, разные мелкие неприятности так и липли ко мне. Будучи уже взрослой и самостоятельной, я продолжала с завидным постоянством попадать в то место и в то время, где нарвусь на что-то непредвиденное. Судьба мне даже день для этих досадных мелочей выделила – пятницу. Именно в пятницу я попадала в разные истории, от которых приходилось страдать.

Все новые вещи, купленные с большим трудом и на «последние копейки», приходили в негодный вид в первые же дни их носки: чаще всего – в первую же пятницу. Я их рвала, абсолютно не желая этого. Попадала под дождь – и тут же что-то расползалось, красилось или расклеивалось. Падала в грязь, обязательно в новой кофточке или платье. Раздирала напрочь последние чулочки через минуту после того, как их надевала. С обувью мои проблемы никогда не кончались, да и по сей день не кончаются. Мне попадалась такая обувь, которая тут же расклеивалась, обдиралась, ломались каблуки и терялись шнурки. Я помню все свои сапоги, туфли, босоножки. Жизнь у них оказывалась недолгой. А я страдала. Помню все свои платья и пальто, купленные с любовью. Но всех их ждал плачевный конец. Уму непостижимо, как это всё случалось, но это происходило с завидной периодичностью и постоянством.

Я никогда не жила без проблем. Они толпились вокруг меня, ожидая своей очереди. Некоторые просто нагло, перебивая друг друга, наслаивались одна на другую! И приходилось их решать одновременно. Зато не приходилось скучать, бездействовать, некогда было валяться на кровати, дела неотложные находились всегда.

По сей день помню пальто. Цвета тёмно-вишнёвого, из мягкого драпа с цигейковым воротником. Подарок был сделан родителями к Новому году. Я его долго выпрашивала, но у них всё не хватало средств, чтобы купить мне обновку. Приходилось донашивать вытертую до основания шубку. Шубка стала совсем мала! Рукава были до такой степени коротки, что еле прикрывали локти. Пуговицы были перешиты на самый край – и пришлось делать «накидные» петли, потому что настоящие петли уже не доставали пуговиц. Длина шубки была чуть ниже пояса. И поэтому на меня напяливали две пары тёплых штанов с начёсом – чтобы компенсировать недостаточную длину этого предмета якобы зимней верхней одежды. Разве это шубка? Это курточка! Пиджачок! В ней уже стыдно «на людях» бывать. И я так ходила в школу. В первый класс! Мальчишки-забияки дразнили меня:

– Смотрите, голодранка-ободранка идёт. У неё шуба из драной кошки! Кошка сдохла, хвост облез…

Я неслась домой, захлёбываясь слезами, сбрасывала эту ненавистную вещь, топтала её ногами. И требовала пальто – как у всех!

И вот – пальто. Как у взрослой. Правда, на вырост – лет на пять. В те пятидесятые-шестидесятые годы всегда покупали одежду детям размера на три больше, потому что достаток был невелик. Экономили.

Итак, пальто куплено, рукава у него завёрнуты, пояском от маминого халата оно подвязано, чтобы короче было. И вот вам вещь – залюбуешься: добротная, дорогая, перед людьми показаться не стыдно!

Я с нетерпением ждала выхода в школу. И пусть все увидят, какое у меня замечательное пальто. Цвета спелой вишни, как говорила моя мама. Хотя я к тому времени никакой вишни и в глаза не видела, и вкуса её не знала, но звучало красиво – спелая вишня! Моё новое пальтишко висело на гвозде у дверей, рядом с маминым, заново перелицованным, пальто. И выглядело, как пальто взрослого человека. Я подходила к нему по несколько раз в день, трогала его и мечтала скорее-скорее надеть эту очень полюбившуюся мне вещь.

В то время наша семья жила в Сибири. И когда начинались метели, дети неделями не ходили в школу. Наконец ветер немного стих, выглянуло солнышко, и мама повела меня учиться. А после школы возвращалась домой уже без мамы, с одноклассниками-первоклассниками. Я гордо несла новое пальто на своём худеньком туловище, уткнувшись носом в ласковый воротник из полированной цигейки. От него исходил невообразимо и замечательно незнакомый мне запах чего-то неизвестного, как от желанной, ещё ни разу не попробованной конфеты. Мальчишки наконец-то от меня отстали, их больше не волновал мой внешний вид. А девочкам хотелось идти рядом со мной. Как же – у меня новое пальто! Цвета спелой вишни! А это значительно повышало мой статус. Я была горда и независима.

Снова началась метель, ветер усиливался. Он стал таким мощным, что пришлось под его натиском уже не прогуливаться, размахивая портфелем, а прятаться от этого ветра за домами, чтобы можно было ухватиться за что-то рукой при его сильных порывах. Я прижалась к завалинке деревянного барака, продолжая медленно двигаться вперёд. И, вдруг – о ужас! – почувствовала, что кто-то держит меня сзади! Оглянулась. Моё пальто зацепилось за гвоздь, торчащий из доски! Машинально дёргаюсь – и кусок ткани, оторванный, словно по линейке, под прямым углом, отваливается и повисает, как маленький флажок! Я оцепенела от неожиданности и нереальности увиденного. Мне не верилось, что это случилось! Я не могла поверить своим глазам, что моё пальто цвета спелой вишни, первый раз надетое, было ранено. И – дырка! Дырка, через которую была видна белая ватная подкладка, находилась на самом видном месте! Сбоку, под самым карманом. Кусок ткани трепался по ветру, как будто хотел оторваться и улететь, спасаясь от стыда.

Я так и села в сугроб. Мои ноги не двигались. Девочки ушли далеко вперёд, ветер усиливается. А я сижу, глотая горячие слёзы со снегом, задыхаясь от пронзительного ветра, и оплакиваю своё любимое пальто!

Вдруг кто-то сзади меня поднимает, забирает портфель. Мама! Мама… Я пытаюсь ей рассказать о своей беде, но мама тянет меня за руку вперёд, загораживая от ветра, а ветер уносит мои слова вместе со снегом, который валит уже так, что ничего не видно.

Дома мама долго отряхивает мне пальто, шапку, валенки веником, помогает раздеться. Растирает мои замёрзшие щёки тёплыми руками, целует, прижимает к себе. Я рыдаю и пытаюсь рассказать маме, что я не виновата, я не хотела… что теперь делать?..

– Только папе не говори, когда он придёт с работы. Ох и отругает он нас за эту дырку! – шепчет мне на ухо мама. – Сейчас я её зашью, пальтишко твоё будет, как новое…

Утром я рассматривала вышитую гладью на месте дырки розу! Как будто она всегда была здесь, на моём пальто, а я её почему-то не замечала. Роза с шипами и с зелёными листиками смело расположилась на подоле, и это было её законное место! Она распустилась, несмотря на снег и северный ветер, и роскошно цвела рядом с карманом, восхищая и радуя.

Пальто цвета спелой вишни с распустившейся в январе розой у кармана я носила три года. А когда оно совсем износилось, мама вырезала цветок. И он долго хранился в моих коробочках с девичьими секретиками.

Письмо 19. Про тряпичника

Как мы выживали в сибирском городке Анжеро-Судженске, я не понимаю! Та жизнь сейчас кажется нереальной, немыслимой. Даже прилагая все усилия, чтобы оживить в памяти подробности каких-то значимых событий, не могу вспомнить ничего хорошего. Нищета, скудная пища. А отец впоследствии, вспоминая нашу жизнь в Анжерке, всё это называл романтикой. И все верили ему! Он рассказывал об этих трудностях ярко, с удовольствием. Как красиво папа умел это делать! Только с открытым ртом можно было его слушать. Фантастика! А на самом деле ни о каких развлечениях, радостях, мороженых-пирожных мы и не помышляли. Потому что ничего о них не знали.

Игрушек тоже не было. Отец из чурочек сколотил брату машинку, и тот катал её весь день по полу, чего-то там фантазируя с ней и бормоча себе под нос диалоги, услышанные на улице. В тёплое время года улица для нас, детей, была спасением. А в жуткие морозы и в комнате барака было морозно, пахло снегом и ветром. Ветер гулял по комнате. Властвовал. Мама шила мне куклы из тряпок, набивала их серой ватой, а потом химическим карандашом усердно выводила черты лица. Куклы выглядели смешно: с растопыренными в разные стороны руками, вытаращенными на пол-лица глазами и торчащими в разные стороны нарисованными ресницами. Две точки – нос, фигурные губки… Химический карандаш, обильно смоченный слюной, расползался по белому материалу от старой простыни. Сшитая кукла казалась чумазой, но была очень родной и любимой. Каждая из кукол имела свой характер: одна – грустный, другая – весёлый. Всё зависело от черт лица, нарисованных мамой.

Как-то я взяла да и отрезала от подолов маминых платьев кусочки тканей, чтобы сшить куклам наряды. Отрезала наугад, сколько получится. Как только мама потом не вуалировала эти дыры – между делом похлёстывая меня отцовским ремешком, плача и кляня нищету постылую! Почти все платья она смогла искусно отремонтировать, а из одного, безнадёжно испорченного, сшила мне платье. Шила мамочка замечательно. Не помню, понимала ли я, за что меня бьют этим кожаным ремешком. Ведь я ничего плохого не хотела. Любила рукодельничать – как и мама моя, большая умница, рукодельница и фантазёрка.

Незамысловатые, простенькие игрушки можно было приобрести и у тряпичника. Невесть какие, но всё-таки! Мы собирали всякий мусор: кости, тряпки, верёвки, бумагу, бутылки, пробки. Этот хлам копили, чтобы позже сдать тряпичнику и получить взамен шарики, свистульки, ленточки, пуговицы. Даже пластмассовые пупсики бывали. Но за пупсика надо было отдать довольно много килограммов ненужных вещей. Иногда маме удавалось выменять на эти тряпки кусок ткани. Тогда она шила нам что-то новенькое.

Улицы и подворотни в городке были чисты: тряпичник брал всё! В яму выливались только помои – и эта яма всегда отвратительно воняла хлоркой, как и уличные туалеты за бараком. Тряпичники, в сущности говоря, собирали мусор. Всё собранное увозилось и сдавалось на переработку: на ткацкие фабрики, на бумажные для производства бумаги, в инвалидные артели для изготовления столярного клея, и так далее. Даже, как отец рассказывал, принимались пробки от бутылок – не нынешние пластиковые, а те, что из коры пробкового дерева, – их промывали и снова закупоривали ими бутылки с водкой.

Однажды мама укладывала нас с братом спать, да и уснула сама. Я незаметно выползла из-под её руки, села за стол и начала рисовать. Карандаш был один – химический. Я его тщательно облизывала и выводила на бумаге разные важные вещи. Тут мой взгляд упал на маму. Мама была модница. Её брови всегда были в идеальном порядке. Она их подрисовывала чёрным карандашом, который прятала от нас подальше. Эти же карандашом ставила на щеке мушку. Это было очень модно. Мне не понравилось, что в этот день мама не подвела брови, и мушки на её лице не было. И я исправила эту оплошность. Мама крепко спала и улыбалась во сне. А я радовалась, что маме нравится то, что я над ней вытворяю. Щедро смачивая слюной химический карандаш, тщательно вырисовывала маме брови. Да не просто обычные брови, тонкие, чуть заметные, а настоящие – широкие, изогнутые дугой! Над губой поставила жирную мушку – и залюбовалась своей работой.

Вдруг с улицы донёсся знакомый клич:

– Тряпки, кости, бумага! Налетай, налетай, наш товар выкупай!

– Мама, тряпичник приехал, побежали, а то всё расхватают!

Мама подскочила, спросонья схватила приготовленный мешок с разным барахлом и мусором, и мы понеслись во двор. Телегу уже обступила толпа. Тряпичник важно восседал на телеге рядом с огромным ящиком, а внутри ящика чего только не было! Он не спеша взвешивал ручными весами тряпьё, открывал этот ящик и так же не спеша, не обращая внимания на нетерпение покупателей, менял ненужный хлам на безделушки. Конь, размахивая хвостом, косился на вездесущих пацанов, переминался с ноги на ногу, фыркал. Не нравилась ему эта привычная работа – стоять без дела в шумной толпе. А толпа детей, снабжённая глиняными свистульками, его беспокоила: свист, гам, беготня!

Мама уже протискивалась к продавцу поближе, расталкивая неугомонных детей, как вдруг… начался хохот! И всем стало не до вожделенного товара! На маму показывали пальцами и громко смеялись. Все! Затем жестокая толпа заметила меня. И дети стали прыгать вокруг и тыкать пальцами мне в лицо. Мама схватила меня и потащила домой. Глянула в зеркало, схватилась за голову, затем за отцовский ремень. Я спряталась под кровать – как я успела под неё проскочить, не помню. Мама долго отмывала своё лицо. Кое-как вытащив меня за ноги из-под кровати, больно тёрла и мою мордаху. Ведь, смачивая химический карандаш, я вся измазалась фиолетовым: губы, щёки, даже нос…

Соседи долго посмеивались надо мной, припоминая мне, как мамку свою украсила. Вот такие тряпичные дела.

Письмо 20. Про какао

В пятидесятые-шестидесятые годы железнодорожные составы тащил паровоз. До Москвы от станции Белогорск поезд шёл почти полмесяца. Огромный чёрный локомотив еле тянул выгоны, натужно, громко пыхтя и шипя, выбрасывая из трубы клубы чёрного густого дыма. Дорога меня изматывала. Особенно было тяжело, когда вагон находился в начале состава. Уже на третий день я умирала от паровозного дыма, от копоти, угорала от запаха сажи. До сих пор помню этот изнуряющий горький запах. Не могла ни есть, ни пить. Спасало только какао! Густое, ароматное, пахнущее настоящим шоколадом.

– Какаó! Какаó! – кричала по утрам и вечерам толстая буфетчица из вагона-ресторана в белоснежном накрахмаленном переднике и кружевной диадемой на голове, катя перед собой по проходу тележку. – Кому какаó – пирожки?

– Мама, какао, какао несут! Доставай скорее кошелёк! И пирожки, пирожки! Мне два. Хочу два!

Я сгорала от нетерпения. Мне казалось, что всё происходит непозволительно медленно, и никто не понимает меня, не знает, как мне плохо.

Мне очень нравился огромный, начищенный до матового блеска алюминиевый чайник со спасительным сладким напитком. Буфетчица наливала какао в тонкие стаканы в подстаканниках. Поезд раскачивало из стороны в сторону, какао лениво плескалось, испуская ароматный дымок, и мне хотелось придержать его руками, чтобы оно случайно не выплеснулось! Я не могла оторвать глаз от этой красоты. Изнуряло долгое ожидание – пока оно остынет и можно уже насладиться этим напитком.

От буфетчицы всегда пахло жареными пирожками с капустой. Именно с капустой, потому что других начинок в пирожках до этой поры я не пробовала. А пирожки в корзине были как лапти: огромные, податливые, тающие во рту. Буфетчица натыкала их на двузубую вилку, сразу по два, совала в кусок газеты и подавала маме. Мама расплачивалась за вкусности, доставая деньги из маленького кошелька, который всегда хранился у неё за пазухой. И тут же бежала в туалет. Там мочила полотенце водой из-под крана. Долго тёрла наши чёрные руки, испачканные сажей, и больно очищала от чёрной жирной въедливой пыли лицо.

А мне не терпелось скорее, скорее глотнуть какао, эту молочную сладкую жидкость, и съесть кусочек вкусного тёплого пирожка, чтобы унять ноющую боль в желудке и тошноту от угара.

Сколько же было этих поездов! Не сосчитать…

Полжизни прошло в поездах. Что искали мои родители, куда постоянно ехали? До сих пор понять не могу. Все станции Великого Сибирского пути знаю наизусть. С самого раннего детства. Родители всегда знали, какими деликатесами какие станции славились. Где-то вкусные пирожки – такие продаются только на этой станции и только у этой бабушки. Где-то домашняя картошечка, солёные огурчики, котлетки, рыбка, где-то яблоки. Еды, взятой с собой, хватало на день-два. А в поезде постоянно был прекрасный аппетит.

Помню, в те времена, примерно до шестидесятых годов, во время получасовых стоянок поезда на больших станциях пассажиры бежали обедать в привокзальный ресторан. И мы бежали тоже – но лишь тогда, когда были деньги. Потратить деньги на комплексный за обед – для нашей семьи было непозволительно. Поэтому покупали обед на двоих, а ели вчетвером. Это я хорошо помню.

А мне так хотелось когда-нибудь съесть весь этот удивительно вкусный обед – там, в привокзальном ресторане, где белые скатерти и салфетки, где шустрые официантки подают на подносах еду, улыбаются и желают «приятного аппетита». Да, это было так! Именно так! Хотелось пододвинуть к себе полную тарелку с борщом, тарелку с нежным, тающим во рту картофельным пюре и котлетой с подливой, вкусной, пахнущей жареным хлебом, и стакан компота. И есть, есть! Ни с кем не делясь, не ломая котлету пополам, не оставляя ягоды в компоте для младшего брата. Мне всегда хотелось есть.

Письмо 21. Про бабушек

Я никогда не училась более года в одной школе. Никогда не имела близких школьных друзей и подруг. Не успевала заводить. А если и подружишься с кем-то – расставание эту дружбу обрывает на полуслове. Вначале пишем письма, а потом и письма заканчиваются: слишком частая смена адреса. Очень завидовала тем, кто все десять лет учился в одном классе. Ну, не десять, а хотя бы три! У меня такого не было никогда!

Я всегда была «новенькой». От того чувствовала себя скованно, долго всех сторонилась. И не всегда получалось раскрыть себя так, чтобы понравиться, подружиться.

Вокзалы, станции, поезда, вагоны – всё это мелькало перед глазами, как в калейдоскопе, путалось и не запоминалось. Основными, конечными были две точки – бабушка амурская и бабушка московская, соединившие невидимой нитью два узла в этом огромном пространстве. Семья по этой нити перемещалась туда и обратно, туда и обратно. Иногда застревая на год-полтора в какой-нибудь точке России, по пути на запад или на восток.

Бабушки никогда не встречались и никогда не интересовались друг другом. Были полюсами, которые не притягиваются, а с неимоверной силой отталкиваются друг от друга. Они были чужими по духу, по социальному положению, по отношению к окружающему миру, по отношению к внукам. Мы, их внуки, были от «чужих» половинок. И это мешало любить нас, особенно меня, так незабвенно и горячо, как любят внуков. Ведь московская бабушка никак не могла поверить, что её сынок, выпускник лётного училища смог, ещё не женившись, завести собственных детей. Московская бабушка Александра не понимала, зачем отец привёз из «глухомани», из краёв, где «медведи по улицам шастают» и в домах света нет, эту деревенскую девушку, да ещё с двумя детьми. Ладно, второго ребёнка примем – мальчик, вылитый отец, – а вот насчёт девочки надо подумать.

– Как же ты, сынок, попал в лапы этой хищнице из тайги? Ни образования, ни культуры… Где ты такую нашёл? – удивлялась она.

Интеллигентная, властная бабушка Александра долгие годы не признавала меня за свою внучку. Но увидела в правнучке черты лица сына – и раскаялась. Поздно.

В старости я часто её навещала. Она уже была совсем одна. И почти совсем не видела. Но не отчаивалась, держала себя гордо и независимо. Характер! Как-то рассказала о том, как дружила с сыном Николая Второго – цесаревичем Алексеем.

– Помню, бегаем, в салки играем. Царь Николай как идёт мимо, мы, ребятишки, выстроимся в ряд, головки опустим, он всех нас по головке-то и погладит. И Алёша с нами тут же. Всегда руки царя пахли одеколоном. Мне нравился этот запах. А сапоги его так всегда начищены, как зеркало! Себя видишь в отражении. Алёше нельзя было сильно двигаться, болел часто. Но он же ребёнок – заводной, весёлый. За ним постоянно присмотр был…

Мама моя боялась бабушки Александры, невзлюбила её сразу же. И приняла защитную позу. Держала нас, детей, близко к себе круглосуточно, в споры не вступала, на нервные выпады родственников отца не отвечала, плакала в уголке, старалась у них не есть, ела только то, в чём была уверена, что не отравят. Худела сильно. Тянула отца обратно «к своим», но ему нравилось здесь, на родине, в Москве. Он мечтал, что его дети вырастут, дочку, то есть меня, он отдаст заниматься балетом, и я буду танцевать в Большом театре. Самая заветная мечта его была – увидеть меня на сцене Большого театра. Любил «Лебединое озеро». Скрипку обожал, плакал, когда слушал скрипичную музыку. Но мама была неумолима. Эх!..

– Молодец, сынок. Достойную жену выбрал. Красавица, умница, а детей как обхаживает, – одобрил выбор сына его отец, мой московский дед. – И чистенькие, и аккуратные, и воспитанные. На мать не обращай внимания – ей никто не нравится. Характер у неё такой.

А вот повлиять на свою жену московский дед не мог. Ей не давали покоя мамин украинский говор, её украинские и польские корни, а ещё её забитость – и в то же время неумение соглашаться. Упрямство жены сына её бесило. А та никак не подчинилась воле свекрови, и это не прощалось.

Признала маму сестра бабушки, тётя Лена, пережившая оккупацию под Москвой в посёлке Красная Поляна*, а точнее – в деревне Пучки входившей в состав посёлка *. Во время войны в их доме обосновался немецкий штаб. Тётушка Елена рассказывала о тех днях, о том, что она пережила, пока немцы были в доме. Рыдала всей душой, вспоминая весь тот ужас. Немцы её не тронули, она с детства была горбатенькой и незаметной. Находились немцы в доме совсем не долго, но было страшно. Они спали в одеждах, ожидая наступления Красной Армии, а убегая, бросили всё своё имущество. Очень жаль, что обо всём было рассказано скупо, неохотно.

* Посёлок Красная Поляна вошёл в историю Великой Отечественной войны как самая ближняя точка к Москве, на которой были остановлены вражеские войска. Сейчас это микрорайон в составе города областного подчинения Лобня Московской области. Расположен в 39 км к северу от центра Москвы и в 20 км от МКАД (Википедия).

Всю жизнь баба Лена прожила одна в Подмосковье, в поместье, оставшемся от родителей. Сад с яблонями, вишней, красной смородиной, белой смородиной, черникой. Каких только ягод там не было! Скамеечки и тропинки по саду, кормушки для птиц на деревьях. В огромном доме всем хватало места. Чистота идеальная, всё строго расставлено по своим местам и никогда не перемещалось. Баба Лена строго следила за этим, аккуратистка, педантичная, спокойная до предела. Никому не мешала, восхищалась миром, как ребёнок, всех жалела и гладила детей по голове, как котят. Начитанная, грамотная, она знала много историй и сказок.

Я любила слушать её сладкий голос с удивительным московским акцентом. Пыталась подражать, избавиться от своего гэканья, но ничего не получалось. С этим надо было родиться и жить всю жизнь. Московский говор ни с каким другим не перепутаешь!

Ко всему баба Лена относилась с юмором. Когда в семье начинался раздор, она хихикала она в ладошку:

– Чего ругаются? Посмотрели бы на себя со стороны!

Я смотрела со стороны на эти «дебаты» глазами бабы Лены, и мне тоже становилось смешно. Мы сидели с ней на лавочке у дома в обнимку и наблюдали этоточередной переполох. Видимо, так Елена Сергеевна, мудрая старушка, защищала меня от страданий и переживаний за родителей. В конце жизни любила выпить. Каждый вечер по стопочке водочки. В поликлинике на учёте не стояла, ни разу ничем не болела, даже медицинской карточки у неё не было.

Амурская бабушка родилась в семье украинки и поляка. Высокая, статная, тёмная коса до пояса и синие-синие глаза. Слыла самой красивой девушкой в округе. Но замуж её выдали за маленького, юркого, вредного парнишку Марка. Не было парней, а девку пора пришла замуж отдавать! Бил Марк Елизавету. Справиться не мог, а вот щипал её от злости постоянно. Ревновал. До старости злился, что красавица ему досталась. Но и побаивался её. Не раз и он был бабушкой бит.

Бабушка Елизавета не понимала, что мама нашла в «москале». В деревне отца моего никак не могли принять за «своего». Мамины родственники смотрели на него, слегка отступив назад, не подпуская близко к своим душам. Они наблюдали за зятем, как за обезьяной, которая выделывается и так, и сяк, чтобы понравиться зрителям. А отец очень старался. Он называл бабушку «маткой», почему-то так было положено, а дедушку – батей. На что дед покрякивал, отмахивался, бубня что-то под нос: типа дескать, какой я тебе батя, своих сынов хватает.

И так продолжалось долгие годы. Бабушки не смогли развести моих родителей, смирились и со временем привыкли. А родители, ругаясь, разводясь бесчисленное количество раз, снова сходились, мотая нервы нам, своим детям, и прожили вместе почти шестьдесят лет. Никакие трудности и распри не смогли их развести. Так и получалось у них: и сам не гам, и другому не дам. Только в последние дни жизни отец, уже совсем слабый, признался, что всю жизнь прожил не так, как хотел. Мама сломала его. Как сорвала из армии, так всё и пошло кувырком…

Страдал. Плакал, вытирал старческие скупые слёзы. Впервые я видела слёзы отца. И мне было его впервые так жаль, ведь я никогда прежде не понимала его. Никогда не жалела: мама не позволяла этого делать. Она была сильнее отца.

Любви ни у тёщи, ни у свекрови так и не возникло к «чужакам». Но, независимо от отношений, к бабушке на Дальний Восток и к бабушке в Москву мы стабильно ездили через всю страну каждый год. Чередуя: одно лето – деревня, другое – столица.

Я часто думаю об этом периоде жизни. Очень хочется понять своих родителей, найти оправдание их поступкам и решениям, хочется понять бабушек, дедушек. Ведь это целая жизнь таких разных, но волею судьбы родных мне людей.

Каждый год был полон событий и новых открытий. Обе мои бабушки были абсолютно не похожи друг на друга, но каждая из них главенствовала в своём семействе. А вот дедушки – и там, и там – играли роли второго плана. Они были всегда рядом с главным героем – бабушкой, но нисколько не меняли ход действия событий. Их мнения никто не учитывал, хотя они и пытались где-то наладить атмосферу взаимоотношений в семье.

Мы росли. Менялось время, менялось и отношение ко мне. Я стала нужна обеим бабушкам. У них наступала старость, а значит, и одиночество. Только сейчас я остро понимаю, как они меня ждали. Они нуждались в любви, во внимании, в присутствии близкого человека. Независимо от того, что в моём детстве я так мало получила от них этого внимания, любви, заботы. И только мои родители сумели, несмотря ни на что, посеять в моей душе уважение и любовь к обеим, упрямо таская нас через всю страну то к одной, то к другой бабушке… Чего только не происходило в эти годы. И я копаюсь в дебрях своего сознания, пытаясь вытащить наружу подробности того времени, тех событий, которые, так или иначе, формировали мою будущую жизнь, мой характер, моё восприятие окружающего.

Меня не отпускает прошлое. Мне хочется понять, почему мои родители выбрали такой путь Абсолютно кочевой образ жизни. А мне так хотелось, чтобы у нас был дом, чтобы у меня была своя комната, шкаф с платьями и своим постельным бельём, как у одноклассниц, – но… увы!

Письмо 22. Про переселенцев

Это грустный рассказ, полный трагедий и потерь. Я с детства знала о переселении своих амурских родственников с Украины на Дальний Восток. Приходилось долго уговаривать бабушку Елизавету рассказать что-то о себе.

– Отвьяжися, николы мэни! Ось прыстала, як смола до пьят, не отшкрабаешь! Робиты ничого тоби? Тильки байки слухаты горазда! Що прыстала?

Но поддавалась уговорам. Доставала из сундука чистый белый платок, не спеша надевала его на голову, садилась на лавку, натруженные больные руки клала на стол ладонями вниз, спиной прижималась к белой стене. Закрывала глаза. И становилась бабушка похожей на статую. Замирала на несколько коротких минут. Морщины на её лице становились глубже, уголки губ опускались. Было такое впечатление, что она мысленно вызволяет из недр своей памяти ту информацию, которую я запросила. Затем оживала, открывала глаза, причмокивала губами, как бы набираясь сил для тяжёлых воспоминаний. Над головой тикают часы, напоминая о том, что время безвозвратно уносит назад все события, а бабушкин рассказ о своём детстве и молодости уплывает в прошлое всё дальше и дальше, унося каждое слово в далёкую неизвестность, где происходили эти события.

 Бабушка, тщательно перебирая, как мелкий бисер, воспоминания, складывая мозаику из множества фрагментов в одну картинку, смешивая русские и украинские слова, не спеша, не замечая своих слёз, лишь иногда смахивая их кончиком чистого платка, рассказывает о том, как жили на западе, страдали от голода, потому что кроме яблок в этот год ничего не уродилось. О том, как родители двинулись на восток, о страшных трудностях в этом долгом пути. О том, как за длинную многомесячную дорогу потеряла всех своих сестёр.

Первая сестричка, совсем малышка, выпала из окна поезда, когда состав медленно двигался мимо озера Байкал. Железнодорожные пути проходили так близко к урезу воды, что казалось – поезд плывёт вдоль берега. Ребёнок радовался, протягивал к воде ручонки. Не досмотрели за дитём, не успели поймать малышку. Поезд шёл дальше, а девочка так и осталась там, в холодной байкальской воде. И никто не смог помочь бедным родителям. Никто! Кричи не кричи, хоть все волосы вырви на голове – поезд движется без остановки, вагоны заперты снаружи. Словно скот везли. На станциях открывали, давая возможность кипятку набрать да в туалет сбегать. Рассказывала и о том, как убивалась в слезах её мать, но больше всех страдал отец – мой прадед Тарас. Я уже была наслышана о нём: моя мама, её братья и сёстры любили своего деда Тараса больше, чем бабушку.

Вторая сестра, подросток, упала с плота во время сплава по Амуру к месту распределения переселенцев. Присела с ведром, чтобы набрать воды. Ведро перетянуло девчушку, утащило за собой вниз. Так и унесло её течением. Течение быстрое, вода тёмная. Горе, такое горе! Бабушка замолкает. Глаза прикрыла, лицо осунулось, потемнело. Я молчу, прижавшись к ней.

Третья сестричка сгорела.

– Дуже красивою дивчинкою була, рукодильница, умелица! У бабушки появляется улыбка, глаза оживают! Она смеётся, вспоминая сестру. И продолжает свои горькие воспоминания.

Эта сестра любила плести из берёзовой коры разные поделки: браслеты, серёжки, бусы. И вот, уже прибыв на место, вечером пекли картошку в костре. Девочка доставала картофелину палочкой, берестяной браслет на руке её и вспыхнул. Девчонка испугалась, подскочила, с визгом побежала опрометью в лес, а пока стремительно неслась, пламя охватило её всю. Так и не спасли сестру. Гнались за ней – и догнали, когда она на землю упала. Но было уже поздно.

И помнит бабушка это пламя, уносящееся в глубину леса, помнит крики, погоню и онемевшие от страха ноги. Потому что даже привстать не смогла, чтобы бежать за сестрой…

Остался брат. С братом Сидором так и прожили всю жизнь бок о бок.

У бабушки Елизаветы и деда Марка было четырнадцать детей. Пятерых не стало маленькими, а из девяти выживших почти все дожили до глубокой старости.

Я слушаю, прижавшись к бабушке, и вижу картину как наяву: и поезд, и бурную реку, и лес, в котором сгинула её младшая сестра. Мы сидим в тишине ещё некоторое время, а часики на стене тикают и тикают, размеренно унося каждое слово и вздох в даль – в ту далёкую и непонятную даль, в которой осталось столько неизвестного и непонятного мне.

Письмо 23. Про прадеда

Я очень жалею, что так мало расспрашивала своих предков о прошлом. Об их молодости и детстве. Как же любила эти редкие и короткие моменты, когда бабушка находила несколько минут и предавалась воспоминаниям.

– Отца моего, а твоего, Галю, прадеда, – (бабушка Елизавета звук «г» произносила особенно, как бы выдыхая его, он был похож на смешанное сочетание звуков «г» и «х», и обращение ко мне звучало как «Гхалю»), – звали Тарас Васильевич Слатвинский…

И я слушала рассказ о своём прадеде. Он был могучего телосложения, косая сажень в плечах, громадного роста и непокорного нрава. Никогда никому не прислуживал и ни перед кем не пресмыкался. Был гордым и независимым. Работал у пана. Пан был крутого характера, никого не щадил, наказывал работников за любые проступки. А Тарас быстрее всех выполнял свою норму, получал свои заработанные двадцать копеек и уходил. Никогда не спорил, ни о чём не просил. Однако пан побаивался его и всё грозил проучить за независимость и упрямство.

Однажды в имение к пану приехал цирк-шапито. В труппе цирка был известный в те годы силач – негр Бамбула. Бамбула был важным и гордым. Он считал себя непобедимым, поднимал тяжести, крутил брёвна на одной руке, подкидывал гири, играл мышцами… Зрители, в том числе и работники пана, и сам пан, смотрели, открыв рот. Ахи и вздохи царили в зале. Вдруг Бамбула остановился, осмотрел зал и пригласил на арену любого, желающего побороться с ним. Зрители затихли и втянули головы в плечи. Тут пан и решил,что настал удобный момент.

– Ну, Тарас, что сидишь, как воды в рот набрал? – крикнул он. – Это ты со мной смелый, а здесь – трусишь, боишься? Ты ж у нас самый сильный, покажи себя, не опозорь своего пана!

Зрители начали подначивать Тараса, а Бамбула ходил по помосту и посмеивался, играя мышцами.

– Давай, давай, Тарас! – кричали зрители. – Положи на лопатки этого чёрного! Дай ему, дай ему под дых, пусть знает наших! Та-рас! Та-рас! Та-рас!

Не хотелось Тарасу связываться со знаменитым артистом-силачом. Но и смеяться над собой не позволил бы. Ну а пан очень хотел всем доказать, что он и сам не лыком шит, если такого работника имеет!

Бабушка вздохнула, поправила платочек на голове, прикрыла глаза, задумалась. Горела свеча, тени плясали на стене, а я уже там, в неведомом мне далеке, видела своего прадеда Тараса, огромного мужика с окладистой бородой, в длинной полотняной рубахе, подвязанной пояском. И силача негра, обмазанного с ног до головы жиром, в коротких трусах и практически безволосого. А бабушкина украинская речь, вперемешку с польскими и русскими словами, журчала, как тёплый летний ручеёк, унося меня в те далёкие годы.

Суть борьбы заключалась в том, что оба борца надевают на себя специальные пояса из толстой кожи, сходятся, берут крест-накрест друг друга за пояса и по очереди пытаются один другого бросить на помост. Бамбула сколько ни пытался сдвинуть Тараса с места – ничего не получилось, выдохся весь. Все попытки были холостыми, ни к чему не привели! Бамбула взбесился, пытался столкнуть Тараса, не соблюдая правил, но зрители начали шуметь! Подошла очередь Тараса. Он спокойно подошёл к силачу Бамбуле, взял его за пояс – и так тряхнул, что пояс лопнул и остался в руках Тараса, а силач Бамбула вообще улетел с помоста! Зрители пришли в восторг. Но и пан был рад, прямо раздулся от гордости. В награду Тарас получил от него… две папуши табака – две связки табачных листьев.

– Бабушка, а ты была там? Видела того Бамбулу?

– Ни, Галю, нэ бачила. Це батько мэни розповидав. Вин любыв ци истории. И мы ж любылы. Дуже любылы його слухаты.

Как я смеялась и радовалась победе Тараса! А бабушка с ласковой улыбкой глядела на свою любознательную внучку и гладила её по голове шершавой натруженной рукой.

– А расскажи, расскажи ещё что-нибудь, бабушка! Каким ещё был мой прадед?

И я слушала дальше. Уже здесь, на Дальнем Востоке, о Тарасе Васильевиче шла слава по всей округе как о знахаре. В Алексеевку шли люди со своими болезнями, и никому дед Тарас не отказывал Он умело правил грыжи, поправлял позвонки, снимал боли. К нему на лечение привозили даже лётчиков из Украинки, которые имели серьёзные травмы. Он и их ставил на ноги. А в знак благодарности ему оставляли мыло, продукты…

Вспоминая эти посиделки с бабушкой Елизаветой Тарасовной, я хочу верить, что главные черты характера Тараса Васильевича,такие как смелость, честность, упрямство, уважение и любовь к людям, в какой-то мере передались по наследству и мне, и моим детям, и внукам.

Письмо 24. Про Алексеевку

Деревня Алексеевка. Тогда, в детстве, мне казалось, что находится она на краю земли. Первоначально называлась Дуриловка. Основали её в 1909 году на юге нынешнего Мазановского района Амурской области переселенцы из западных губерний, но вскоре переименовали в честь наследника престола царевича Алексея.

Странное совпадение: московская бабушка Александра росла и дружила с цесаревичем Алексеем в детстве, а амурская бабушка Елизавета жила в деревне, названной в честь цесаревича Алексея! Это что? Кто там, свыше, так играет и распоряжается судьбами людей, связывает их, далёких и чужих во всём, такими странными фактами? Удивительно и необъяснимо.

Смутно вспоминаю тесную хатку-мазанку: окна маленькие, тусклые, из бычьего мочевого пузыря. Да-да! Отец мой всё удивлялся: как это? Как так? И вот именно его удивительные восклицания врезались в мою память. Помню, как я рассматривала эти мутные желтоватые оконца, через которые скупо пробивался дневной свет. Помню погремушки с горохом для младенцев, тоже из бычьего пузыря. Мячи, набитые соломой. О Господи, как давно я там была!

Вижу, как сейчас: бабушка месит ногами в корыте коровий навоз с соломой и глиной, затем мажет этим составом стены хаты, обитые по диагонали дранкой. Я кручусь возле корыта, пытаюсь вмешаться, помочь, но меня отгоняют. Я хватаю руками эту смесь и тоже растираю её по стене. Затем стены белят, и получается такая сказочная беленькая хатка. Залюбуешься!

Какой это был год? Не помню. Первая половина пятидесятых? Хорошо помню холодный земляной пол, чёрный, утоптанный до блеска. Посреди комнаты – стол, вдоль стен —лавки. Широкие. На них спали. Матрасы, набитые соломой или сеном, были колючими и пахучими. Под головой – мешок с гречкой или пшеницей. Однажды ночью проснулась от суеты: принесли новорождённого телёнка и положили его в угол комнаты. Утром он пытается встать на ножки. Я глажу его шёрстку, он прикасается ко мне влажным носом, и я визжу от восторга. Он писает. В разные стороны летят брызги. Они попадают мне на лицо, я верещу от восторга ещё громче. Меня никто не прогоняет, не ругает. Почему? Я не помню, почему и когда я была в том доме, без родителей, босиком на земляном полу. Именно босиком: я помню его атласную гладкость и нежность под ногами, его прохладу. А ведь в детстве именно холод нравится ногам. У меня было так! И по снегу босиком – ничего особенного. И валенки надевали на босу ногу. А если подошва у валенок протёрта до дыр, то снега – полные валенки. Ноги так и горят! Это – пока родители не знают, что пора подшивать обувку. А как заметят, что уже, по сути дела, босыми ногами по снегу бегаешь, могут и ремня хорошего поддать! Не церемонились. Чуть что – за ремень! Ох, боялась я его!

Помню тёплую печку. Я сверху наблюдаю за всем, что происходит в комнате. Сколько мне было тогда? Неужели я какое-то время воспитывалась бабушкой? Никто никогда мне не рассказывал об этом. Помню, помню эти маленькие мутные окна, из-за которых и днём в доме мрачно и темно.

А по вечерам бабушка читала Библию. Ставила на стол плошку, поджигала фитилёк, пропитанный жиром, и крошечное пламя скупо освещало небольшое пространство маленькой хатёнки. Мне нравилось наблюдать за живым огоньком, за чёрным дымком, вьющимся вверх от пламени. Я слушала монотонный бабушкин голос. Она водила пальцем по странице Библии и произносила слова по слогам, нараспев. Я мало что смыслила в том, о чём она читала. Задавала вопросы невпопад. Бабушка одёргивала меня. Теряла строчку, вновь искала место, где остановилась, смешно шевелила губами, разыскивая утерянное слово. Я, подперев кулачками голову, наблюдала за ней, сосредоточенной на чтении, в беленьком платочке, завязанным под подбородком… Переводила взгляд на огонёк фитилька в плошке, и в голове начинали роиться картинки… реальность удалялась, голос бабушки становился всё напевнее, протяжнее, тише…

Просыпалась я рано утром на печке, а в хате уже никого не было. Я прыгала на земляной пол, садилась за стол и пила ещё тёплое парное молоко из глиняной кружки, накрытой куском ароматного хлеба. Так начинался день.

Через несколько лет появился дом из брёвен. Он тоже был невелик – квадратов двадцать, не больше. Одна комнатка, в ней всё – и кухня, и спальня. Но пол уже из досок. Дед Марк постоянно скрёб их ножом, и пол становился белым, чистым, тёплым. В дом никто никогда не заходил в обуви. Вся обувь в сенцах или на крыльце. Днём дед детей не запускал в хату. Грозил своей осиновой палкой, сидя на завалинке с самокруткой. Та смешно торчала из бороды с усами, как из болотной кочки! Нам было интересно, мы спрашивали деда, зачем ему борода. А он всё поглаживал её да посмеивался над ребятнёй.

А детей на лето в деревню съезжалось много, в том числе и внуков деда Марка и бабушки Лизаветы. Мальчики и девочки разных возрастов, от разных сыновей и дочек, а у каждого – свой вредный характер. Вечно голодные, как саранча, всеядные, крикливые и драчливые. Дед Марко пытался уберечь от нашествия вечно голодного стада неуправляемых детей приготовленные на зиму запасы. На бочки с огурцами и арбузами клал неподъёмные камни, мешки с семечками и орехами зарывал в стоге сена, банки с вареньем засыпал в отсеках амбара душистой пшеницей. Что-то подвешивал к потолку в сенцах, что-то прятал в погребе, что-то на чердаке. Ходил – и всё той же осиновой палкой постоянно грозил своим многочисленным внукам. Издалека – потому что ему было не угнаться за этой оравой. Ходил кругами, чтобы не пропустить очередной налёт на охраняемый объект. Но силы его были малы против армии голопузых и необузданных детей. Вылазки за запретным плодом, который всегда слаще, происходили бесконечно. Идетям попадало уже не от деда, а от родителей.

А в основном родителям было не до детей. Они помогали старикам по хозяйству, на сенокосе, в поле, собирали грибы-ягоды. А хозяйство в то время было большим: свиньи, коровы, козы, бараны, конь, куры, утки, гуси, кошки, собаки… И все просили есть, пить, требовали ухода, выгула, стрижек и много чего ещё. Как со всем этим управлялись бабушка и дедушка – непонятно! Но это было тогда в порядке вещей.

Мне нравились летние каникулы в деревне. Здесь я чувствовала себя в своей тарелке. Никто не мешал моей независимости. Я, упрямая и строптивая, как козочка, была никому практически не нужна. Все были заняты делами. А моя вредность оставалась без должного внимания. Так и носилась я с ней, как своенравная птица галка.

Мы всей беспризорной толпой убегали за сосняк на речку и могли там существовать весь день. По дороге на речку надо было преодолеть огромную лужу. Её называли Байкал. Байкал – это экзамен на смелость, выносливость, решительность. Если первый раз получилось пройти его, то дальше уже не страшно. Если замешкался, струсил, увяз в тине – всё пропало. Толпа галопом уносилась к реке, не дожидаясь «слабака». Пощады не было!

Слабому не место в деревенском коллективе. Однако я не сразу преодолела это препятствие: рыдала, падала в мутную воду, вязла. Но потом сообразила: бежать надо, быстро бежать! Как все! Почти лететь над коварным болотцем, не высыхающим даже в жару.

Ели мы всё подряд – корешки каких-то цветов, побеги трав и сосны, ягоды и листья. Вечером баба Елизавета наливала в корыто ледяной воды из колодца, заставляла всех мыть ноги. Это было самое нелюбимое занятие за весь день! Наевшись до отвала яичницы с салом и хлебом, падали на прохладные одеяла, постеленные на пол в чистом доме и укрытые ситцевыми цветными простынями, – и тут же засыпали мёртвым сном. А утром на столе в летней кухне, под белым вышитым рушником, нас уже ждала трёхлитровая банка парного молока и каравай горячего хлеба. Мы жадно рвали на куски свежий ароматный хлеб, запивали его густым молоком и громко смеялись над образовавшимися молочными усами, показывая друг на друга пальцем.

По сей день помню все запахи тех летних дней. И понимаю, сколько любви, терпения было в сердце и душе бабушки Лизы и деда Марка. Иногда я отбивалась от общего стада ребятни, обидевшись непонятно на что и за что. Бродила по двору среди кур и гусей и придумывая новый план вливания в коллектив. Мой характер, упрямый и настырный, брал надо мной верх. И я училась уже с детства его обуздывать.

В деревне была всего одна улица из тридцати домов, а ещё колхозный свинарник, молочная ферма, конюшня, контора, зерновой двор… Тогда в селе было всё! И все жители села были при деле. Никто не бездельничал, не роптал на жизнь, не искал виноватых. Вся надежда была только на себя.

– Як потопав, так и полопав,– говорила бабушка, приучая и детей к посильному труду. В колхозе колхозники работали за трудодни. А получали за работу не только деньги, но и натуральный продукт от колхоза: комбикорм для животных, уголь, дрова. До 1966 года действовала такая форма оплаты. Часто среди взрослых шли разговоры взрослых про эти трудодни. Споры, рассуждения. Трудодням вёлся строгий учёт. Смешно сейчас – а тогда не до смеха было, всё серьёзно! У бабушки была специальная книжечка, в которой все они были записаны. Мне книжечка так понравилась, что я её выкрала и изрисовала. За что была строго наказана.

Жизнь взрослых на селе казалась чем-то сказочным, нужным, высоким и значимым. Дети тоже ни минуты не сидели без дела и не знали, что бывает такое состояние, как скука. Куда только ребятня не совали свой нос! Со свинарника таскали соевый жмых, комбикорм, предназначенный для корма свиней, и ели его так, как будто это был самый элитный шоколад. На ферме доярки угощали ватагу ребятишек сливками. Мы подставляли свой ненасытный рот под сепаратор и ловили тонкие струйки этой густой вкусной жидкости. Конюхи катали нас на лошадях, а мы любили подкладывать в кормушки коням свежее пахнущее летним лугом сено. Поглядывали в щель амбара за жеребцом, которого приводили из района для осеменения лошадей. Он казался нам исполином! И мы визжали от страха, разбегаясь в разные стороны, когда жеребец поворачивал голову в нашу сторону и смотрел своими огромными чёрными масляными глазами. Фантазии зашкаливали, когда мы делились своими впечатлениями об увиденном в сарае!

Будучи взрослой, я часто вспоминала эти дни, проведённые с двоюродными братьями и сёстрами. Но жизнь распорядилась так, что во взрослой жизни мы не общались и почти никогда не встречались. И не переписывались. Жизнь раскидала по миру это многочисленное собрание родственников так, что все стали чужими друг другу. И стремления встретиться, собраться ни у кого не возникало. Кроме одного двоюродного брата, Бориса Вершинина, который мне стал ближе родного, хотя мы и не видимся годами. Да и мало уже кто остался на этом свете. Все живы только в том, далёком времени, о котором часто думаю и скучаю.

Письмо 25. Про хлеб

Помню, как однажды я проснулась от сочного потрескивания дров в печке. Отодвинула уголок ситцевой занавески, прикрывающей широкую лежанку на тёплой печи, стала наблюдать за бабушкой Елизаветой. Вот она поправляет белый платок на голове, надевает поверх цветного фартука беленький и начинает замешивать тесто для хлеба. Но прежде чем замесить его, тщательно просеивает муку через сито.

– Нехай надышится, наберется свежего воздуха, нагуляется на свободе, – ласково приговаривая, постукивает ладошкой по бортику сита из берёзовой коры. Наливает густую закваску из глиняного горшка, подливает тёплой воды и заводит опару.

– Як опара подыметься, запузыриться, тут уж треба постараться, – всегда говорит бабуля. – Тесто треба вымешивать до тех пор, поки хребет нэ заломить и три пота с тэбэ нэ сойдэ!

И вымешивает его, читая молитву, и снова месит, месит, месит, стряхивая уголком платка капельки пота со лба.

Накрывает квашню вышитым полотенцем и оставляет её в покое. Никто не должен мешать тесту оживать, подходить. Никто не должен даже рядом топтаться. Никаких сквозняков и хлопанья дверью. Всё делается тихо, молча, как будто в доме кто-то отдыхает после тяжкой работы.

Проходит время – и снова бабушка хлопочет у квашни. Снова она – в белом переднике с карманом на груди и с полотенцем на плече. Что-то нашёптывая, обминает пышное тесто, упрямо вылезающее из деревянной квашни. Квашня, кадка, или ласково – дежа… С ней обращались почтительно, уважительно, осторожно. Её берегли. Она никогда не мылась водой, а после теста бабушка тщательно выскребала её ножом. После выпечки в ней хранился хлеб, накрытый белым полотенцем. И запах у дежи был удивительно тёплый, хлебный, родной, незабываемый по сей день.

Наконец-то тесто, всхлипывая и недовольно шипя, выпуская прозрачные пузыри, укладывается в широкой кадке. Бабушка собирает остатки теста с правой руки, кладёт в рот, жуёт, прикрыв глаза, одобрительно кивает головой. Что-то тихо бормоча себе под нос, накрывает будущий хлеб полотенцем, моет руки в ведре.

Здесь ничего не пропадает зря. И вода, в которой бабуля ополоснула руки, пойдёт не на улицу, а в корм свиньям. Они уже верещат в своём загоне во дворе, ожидая, когда их будут кормить. В алюминиевом баке, в котором всегда готовится пища для животных, бабушка большой деревянной толкушкой толчёт картошку, разбавляя её водой из ведра.

Тихо скрипит дверь. Дед, ночевавший на сеновале, заходит в дом. Дедуля малоразговорчив, всегда угрюм, любит с цигаркой посидеть на завалинке, глядя куда-то вдаль. Не говоря ни слова, берёт ведро с едой для свиней. Уходит, не до конца затворив за собой дверь. Он знает: по субботам бабушка ставит тесто на хлеб, поэтому дверью хлопать нельзя. Никаких резких звуков и громких разговоров. Тесто не любит шума.

Тут же в щель просовывается шустрая головка курицы с гребешком набок. Оценив обстановку, она, поочерёдно поднимая лапки высоко вверх, сжимая длинные пальчики с острыми коготками в кулачок, чтобы смягчить свою поступь и сделать её неслышной, направляется к столу. Бабушка разгребает в печи жар, ухватом ловко подхватывает чугуны и засовывает их в раскалённое жерло. Она стоит спиной к столу. Искоса поглядывая на бабушку, курица спешно собирает невидимые крошки с пола. Её многочисленные подружки следуют за ней, совсем не обращая внимания на хозяйку. Самая смелая несушка уже на столе, где лежит ломоть хлеба. Торопливо отрывает от него куски, тряся головой и придерживая ломоть длинными когтистыми пальчиками лапы, как собака. Крошки хлеба летят в разные стороны. Курица давится, спешит. А вокруг стола уже толкотня, назревает драка между осмелевшими курами.

– Старый дурень! Опять дверь оставил нараспашку, пранцюватый! Кыш, кыш, кыш! – шёпотом ругается бабуля, машет полотенцем, выгоняя наглых кур из хаты. Меня раздирает смех. Но я терплю, чтобы не получить тумаков этим же полотенцем за то, что была с курами заодно.

И через минуту бабушкин голос уже с улицы

– Цыпа, цыпа, цыпа…

Тем временем непослушное тесто вновь «подрастает». И ему уже не хватает места в кадке. Его распирает так, что оно начинает сползать по стенкам деревянной посудины. А бабуля уже тут как тут. Ловко подхватив податливую массу, вытаскивает её из квашни на стол. Отрывает небольшие куски, подбивает их, посыпая мукой из мешка. Наблюдаю за бабушкой. Она не замечает этого, ей некогда смотреть по сторонам. И вот уже на столе выстроились круглые булки. Бабушка поглаживает рукой каждую бережно, ласково. И без остановки что-то шепчет, шепчет…

Перекрестив заготовки, накрывает их широким рушником. Чистит ножиком квашню, крошки бросает в бак с едой для животных. Веником из полыни сметает невидимый мусор в совок, стряхивает его в топку. Вокруг чистота и порядок —ни одного лишнего предмета, ни одной лишней вещи. Ухватом бабушка достаёт из печи чугуны. Снова кочергой поправляет жар в печи, отодвигает его подальше. Бросает горстку муки на горячий под. Если мука загорается, значит, рано ещё хлебушек в печь ставить, сгорит. Кладёт на широкую лопату капустные листья, посыпает их мукой и аккуратно выкладывает подросшие буханки. И так, по очереди, все они отправляются в печь. И через некоторое время в доме пахнет свежим хлебом! Горячим хлебом. Вкусным. Настоящим хлебом. Этот аромат никуда не денется из памяти. Он живёт в каждой клеточке моего организма.

Бабушка ни минуты не сидела, я не видела, когда она ела. Видимо, и ломоть хлеба на столе, который клевала шустрая несушка, был приготовлен для завтрака «на ходу», но пути к другим делам и хлопотам. У бабушки одно дело плавно переходило в другое, дополняло первое, продолжало его. Она делала всё сама, своими руками. И так, на ногах, целый день – у плиты, в огороде, во дворе, возле многочисленных животин, которые узнавали бабушку по голосу, по шагам, по запаху. Время рядом с ней было густым, долгим, ароматным, имело свой неповторимый запах, атмосферу, ауру тепла и покоя.

Сейчас такого времени нет. Оно чаще всего пустое, короткое, холодное, безвкусное… Его наполнили неживые предметы, ставшими такими необходимыми,– телефоны, компьютеры, кофе-машины, хлебопечки и прочие «руки», которые отняли у нас наши собственные руки, тёплые и умелые. Но иногда я стараюсь вернуть мизерные кусочки той далёкой атмосферы в свой дом, беру большую кастрюлю, сею туда муку, замешиваю тесто на опаре, пеку пироги. И в доме оживает воздух, он наполняется невидимой аурой любви, счастья и ностальгии по далеко ушедшему детству, в котором все были живы, здоровы и счастливы…

Письмо 26. Про вареники

Какое замечательное слово – вареники. Мягкое, нежное, тёплое. Я помню первую встречу с варениками – именно встречу, незабываемую, яркую. Они лежали в огромном сером алюминиевом тазу, крепко прижавшись друг к другу: влажные, блестящие, толстопузые, с творогом. Деревенская бабушка Елизавета вытряхнула из глиняной крынки густую сметану, постучала ладошкой по пузатым бокам горшка, чтобы убедиться, что этот жирный ком выскочил весь, обтёрла указательным пальцем края посудины иоблизала его, сочно причмокивая. Подошла тётка Мария. И женщины, взяв с двух сторон тазик, начали его трясти. Тряска продолжалась с минуту. Вареники подпрыгивали вверх, пританцовывая в воздухе, и возвращались в таз, щедро укутанные кремовой густой сметаной. И тут же таз с этой красотой занял почётное место в центре длинного стола.

На столе в алюминиевых и глиняных мисках красовались разные угощения – солёные огурцы, помидоры, квашеная капуста, тушёная картошка с огромными кусками свинины. На деревянных досках – сало, нарезанное крупными шматами и густо посыпанное чесноком. Но меня больше всего волновал таз и его содержимое. Не успела я наглотаться слюны, как в комнату внесли ещё один тазик. Бабушка зачерпнула черпаком из бидона, стоявшего на полу, топлёного масла и шмякнула его в новую порцию вареников.

– Це с капустой и картохой. Усё уместе! Кому що достанэться.

Потрясла тазик так, что вареники кувыркались в нём как угорелые! И разлеглись в этом масляном изобилии, блестя и изливая удивительный аромат. Но это было не всё! Тётка Мария вошла с большой кастрюлей, а в ней, в этой кастрюле, были те же вареники с картохой и капустой, но залитые топлёным салом. И гора шкварок, загорелых, ещё шипящих, возвышалась, словно шапка из бараньей шкуры, кучерявая и плотная.

– Варэники, – восхищённо прошептал отец. И я повторила вслед за ним это волшебное слово. Отец никогда, до знакомства с тёщей, не ел вареников. Москвич, выросший на гречке и щах, не представлял себе, что может быть такое изобилие вкусной еды, ни разу не пробованной им. И он млел… Я видела его блаженное выражение лица и застывшую от удивления улыбку. И мне не терпелось поскорее начать поедание этих неизвестных на вкус вещей.

И вот все уселись за стол. Никто не торопился начинать трапезу. Сначала тосты – взрослые любят долго говорить, держа стакан в руке. А я подпрыгивала от нетерпения, но мама сдерживала мои порывы, дёргая меня то за косу, то за руку. Ей хотелось показать, какие мы городские и интеллигентные. Ведь папа у нас – военный лётчик, для деревни – герой!

После тостов все потянулись за закусками. Я схватила огромный вареник в руку. Он, скользкий, горячий, ароматный, не влезал весь в рот, а я запихивала его одной рукой, а вторая уже тянулась за следующим, с другой начинкой. Я, десятилетняя городская девочка, после дальней дороги из Москвы в Амурскую область наплевала на все правила приличия, давилась, получала подзатыльники, но ела, ела, ела…

Мне очень нравится лепить вареники. Смотреть по телевизору хороший фильм, и заниматься этим незамысловатым делом, раскатывая лепёшки и заворачивая в них разные начинки. И первое знакомство с этим деликатесом обязательно всплывёт в памяти. И в сотый раз я рассказываю близким, как объелась варениками, впервые увидев их. Но нисколько не разлюбила это блюдо. Наоборот!

Письмо 27. Про блины

С утра сегодня жарила блины. Или пекла? Как правильно, не знаю. Первый блин получился. И я его по кусочку, по кусочку съела, пока жарился второй. Мама говорила, что первый блин надо отдать хозяину в доме.

Но, пока хозяин спал и не ведал, какой ждёт его сюрприз, я воспользовалась моментом. Люблю тишину, когда вожусь с тестом. Этому меня бабушка Елизавета научила. Рецептов знаю несметное количество. От бабушки, от мамы, от подружек, из собственной фантазии. Но далеко моим блины до тех, бабушкиных. Настоящих, ароматных. До сих пор помню эти послевкусия и запахи.

Бабуля блины пекла разные: они у неё и на опаре, и на горячем молоке, и на воде выходили бесподобно вкусными. Но самое главное, они были абсолютно другими. Не такими, как нынче у меня. Как бы я ни старалась, никогда не получаются те блины, блины из детства.

Я любовалась, как бабушка просеивала муку через огромное сито с бортами из берёзовой коры. Она потряхивала его из стороны в сторону, подбивала бока сита натруженной ладонью, чтобы быстрее шло дело, а мука, насыщаясь кислородом, не торопилась, она не спеша и мягко ложилась в большой таз, постепенно образуя снежную горку.

В моей голове рождались всевозможные картины, фантастические фигуры, образы. Мне хотелось тут же погрузиться в эту нежную мучную пучину и … Но бабушка не церемонилась со мной и не давала моим фантазиям развиться до логического конца. Шлёпала меня по рукам и отгоняла от стола:

– Це що за неслухняная дитина, поди, поди отсель!

Пока мука горкой отлёживалась в тазу, бабушка разбивала в чашку десяток промытых от помёта и перьев свежих яиц, разбивала упругие янтарные желтки деревянной лопаткой, щедро солила и разбавляла молоком из глиняного кувшина. Как же это было ловко и красиво! Я нетерпеливо ёрзала на скамейке, так хотелось делать то же, что и бабушка. Мне казалось, что я всё это проделаю быстрее и лучше! Но бабушка была неумолима. Никакие просьбы не действовали на неё. Делала углубление в муке и выливала туда эту яично-молочную смесь. Лопаткой замешивала густое тесто. Мне разрешала наконец-то пошевелить этой лопаткой в густой неподатливой массе. Начиналось самое важное: не спеша, маленькими порциями она вливала кипящее молоко в тесто, быстро размешивая его. Тесто становилось жидким, бабушка поднимала лопатку вверх и тонкой струйкой сливала его с лопатки, убеждаясь, что именно таким по консистенции оно должно быть. Накрывала таз полотенцем и выгоняла меня на улицу.

– Тесту трэба покой! Поди, трошки погуляй, Галю.

Брожу, глотая слюну, вокруг летней кухни, сколоченной из неотёсанных досок, в ожидании, когда начнётся самое главное. Знала, что бабушка мне первой даст отведать на вкус и соль блин. Но не первый. Первый – нельзя.

И вот бабуля берёт в руки тяжеленную чугунную сковороду, ставит её на плиту. Подбрасывает в топку печи дровишки. Наливает большим ковшом в умывальник колодезной воды, моет руки, вытирает вышитым рушником. Он висит рядом с умывальником на гвозде. И каждое утро бабушка меняет его на свежий, абсолютно чистый рушник. Ох, как мне не нравилось это полотенце по утрам! Как не хотелось умываться ледяной водой! Но деваться некуда, строгая бабуля в эти минуты всегда была рядом.

И вот процесс пошёл: бабушка Елизавета отрезает шмат сала, натыкает его на вилку и смазывает раскалённое дно сковородки этим куском. Натирает изнутри её бока, не обращая внимания на недовольное шкворчание и дым. Наливает отдохнувшее, разомлевшее тесто и вертит сковороду так, чтобы оно разлилось по всей поверхности тонким слоем, ставит в печь на горячий под и через минуту переворачивает подпёкшийся блин. И тут же он из раскалённой сковороды ложится на большое глиняное блюдо. С тяжёлой сковородой бабуля управляется легко и ловко. А румяные блины аккуратно укладываются стопкой на блюдо. Первый блин мне никогда не достаётся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.