Игорь Белладоннин
Идентификация лукраедки

И вышли жабы, и покрыли землю Египетскую.

Исх. 8:6

Морок, который рассеется,

Стоит лишь солнцу взойти.

Сигизмунд Декозлов, рифмоплёт,

«Ода гиене и ждущей её геенне»

Правда рождает неправду, неправда рождает правду.

Чжуан-цзы

Прозреть во чреве

Силы есть только на то, чтоб разлепить глаза, но оно того сто́ит. Да и не слеплять же их вновь, единожды разлепивши.

Вместо неба в алмазах – блин с ушами на фоне потолка с лампочкой. Нет, это даже не блин, это маленькая скуластая мордочка с беспокойными глазками. А вот теперь это уже и не мордочка, это выдающихся размеров рожа – новославянско-печенежская с древнемонгольско-половецким довеском, широкая, как евразийская степь. И снизу присобачено подобие туловища. Прям лукраедка какая-то.

Лукраедка наблюдательна, она заметила, что я проснулся. Не стоит недооценивать лукраедок!

«Очнулись?»

Она ещё не знает слова «проснулись». Не беда, научим.

– Проснулись. Про-сну-лись. Мы изволили проснуться. Бумагу. Дай-те по-жа-луй-ста лист бу-ма-ги. Мне надо записать, пока не забыл.

Пока я не забыл, как вы называетесь.

«Погодите с бумагой. Бумагу заслужить надо».

Это как? Может, встать на задние лапки? Рад бы, да вот правая нога не позволяет ввиду прикованности к оконной решётке.

Прикладывает к своему уху какую-то чёрную плитку. Это он так звонит – наверное, другой лукраедке. «Да, очнулся. Будет сделано. Будет сделано. До свидания, това… Такие люди к нам едут!»

Синхронно перевожу для всех желающих и не желающих с лукраедочьего, который осваиваю на лету: «Такие люди» – значит, «Такие лукраедки»! И следовательно, в данном месте лукраедок скоро прибудет, но где-то в менее везучем месте их из-за этого, увы, убудет.

«Тихо, решётку сломаете!»

Ну сломаю эту решётку, и что? Ещё пару лет накинете к моему и так уже, очевидно, пожизненному? Будет бесконечность плюс два! Да я сейчас вообще вам всё тут нафиг переломаю, вы во мне силы будите прямо былинные. Вы меня заводите. Меня от вас колбасит. Может, я влюбился! Неужто же в лукраедку? А в кого же ещё?

– Зачем на мне кандалы или как это называется? А цепочка эта зачем?

«Это браслет, сами просили. Уже забыли, что ли?»

Врёт как по писаному и знает, что я знаю, что он врёт как по писанному на телесуфлёре. Но не спорить же с лукраедкой. Не спорить же с любимым. Или с любимой? Лукраедка – это она или он? Ставлю на «оно».

– И чем я мотивировал такую странную просьбу?

«Ты чего, серьёзно, забыл? Или ты так прикалываешься? Ты же лунатик. Ты сам боялся упасть и разбиться. И мы за тебя боялись, ты нам как родной стал».

Это вторая, что ли, лукраедка там подаёт свой весомый голос? Точно, оно, и ведь тоже аппетитная лукраедка! Нам нужно больше лукраедок, аппетитных и разных! Жаль, меня на всех вас не хватит.

Упасть и разбиться на мелкие кусочки – конечно, я этого боюсь. Но ещё более меня тревожат возможные негативные последствия такого необдуманного – хоть и непредумышленного – деяния. Вот пойдёт лукраедка босиком по росе – нектар собирать, – и поранит об меня свои нежные щупальца.

– Я передумал. Снимайте цепь.

«Конечно. Сей момент! Уже бегу за ключами».

Лукраедкам весело – и я улыбаюсь, отныне – уговорили – я буду всегда улыбаться, вам не увидеть меня подавленным.

«Оправиться не желаете?»

Ещё как желаю. Пусть лукраедка подержит судно. А второй пусть мне что-нибудь подержит. Я люблю оправляться, когда вокруг собираются мои лучшие друзья – или я не монарх уже?

«Зубки почистить?»

Почистить, почистить. Пёрышки почистить, каждое пёрышко. И подмыться желаю. Я не могу общаться с такими людьми неподмытым. А вдруг до дела дойдёт?

«Ладно, давайте мы вас отомкнём пока, а вы сами оправитесь».

Не хотите судно держать – не надо. Я дважды такое не предлагаю.

– А где тут оправляльня?

«А вот же она! Забыли уже?»

И впрямь забыл. Это чем они меня так вырубили: таблетками или уколом, интересно? Скорее уколом, иначе с чего бы так под правой лопаткой саднило?

– Да, и крем какой-нибудь дайте. Нету – ну закажите к завтрему. До завтра мы с вами доскрипим, как думаете? Вот и чудненько. А то кожа очень сухая – вода у вас, что ли, такая?

«У вас полчаса на всё про всё. Через полчаса вы должны сидеть вот здесь выбритым, сытым и радостно улыбаться».

Раз должен, значит буду сидеть сытым, выбритым и накрашенным. И улыбаться, как ни в чём не бывало. Вот здесь – это значит в закутке – там, за ширмочкой. Там одно кресло – надо полагать, моё, так как оно соседствует всё с той же оконной решёткой, – противостоит четырём другим. Ведь я же не блудник какой-нибудь вавилонский – в постели клиентуру принимать. Между креслами – столик, на котором – ой-ля-ля! – благоухает мой завтрак. Ожил он, хавку почуяв! Условия просто сказочные по сравнению с тем, что сумела сохранить моя память, но лучше б не сохраняла.

А санузел, выходит, располагается ближе к выходу из моего номера – или что это, если не номер? Ну не кабинет же? Чтобы попасть туда, придётся каждый раз вызывать лукраедок, иначе цепь – а в ней всего метра полтора – не допустит несанкционированного доступа к облегчательному снаряду. Или к облегчительному снаряду? Вот же вопрос, достойный груды поломанных копий. А как лукраедки вызываются для профилактического разноса или разбора полётов? Ага, вон кнопочка у изголовья кровати. Живут они, очевидно, по соседству со мной, иначе вряд ли смогут оперативно откликнуться на мой ночной зов – зов одинокого, давно не доенного самца.

Первый опыт борьбы за шаманье дело

Я сижу – выбритый, но не накрашенный, – и улыбаюсь. На мне спортивный чёрно-белый костюмчик в полосочку, прикупленный впрок ещё года полтора назад, на воле, когда начали конкретно сгущаться тучи (и отчётливо запахло серой). Конечность моя снова стреножена – на всякий антилукраедочий случай.

За окном – рябина. Или калина. Ну или бузина. Ягода красновато-оранжевая, но не шиповник: тот, вроде, не растёт пока на деревьях. Всего несколько листьев сопровождают эту ягоду в неспокойном стоянии над моим окном – да и те уже жёлтые. Похоже на октябрь. Нет, вон ещё и зелёные есть, если вглядеться.

И всё-таки мы узнаем правду – надо только вспомнить, что было вчера. Если память не изменяет мне, если она ещё хранит мне старомодную верность, вчера было лето. А если изменяет – да ещё с каким-нибудь лукраедкой? Если с лукраедкой, то побалуется – и вернётся. Как можно выстраивать с лукраедкой сколь-нибудь серьёзные отношения? Значит, всё же сентябрь? Если в Москве, то сентябрь. А если мы в Сочи? Или в Ницце какой-нибудь? Или чёрт занёс меня в Куршевель?

Нет, это не Куршевель. И точно не Лондон. Это не Куршевель и не Лондон, и не Сардиния, и не Флорида. А других мест они просто не знают. Женева? Вена? Париж? Марбелья? Всё это мелковато для таких людей. А где ещё в таком количестве водятся такие люди? Ну, думай, думай!

Слишком много тут эндемичных, прямо-таки автохтонно эндемичных лукраедок, которым противопоказано пребывание за пределами их естественного ареала обитания. Поэтому считаем, что больше всех шансов пересечь ленточку первой пока имеет Москва. Питер чуть отстаёт. Но вот – внимание! – его нагоняет разумный компромисс между ними в виде Бологово! Да, это Бологое, даю свои кандалы на отсечение! Какой спурт!

Но уточним на всякий случай у Крокодайло – уж ему-то всё по долгу службы знать положено! Крокодайло, дружище, куда меня на этот раз занесло – туда же, небось, куда и в прошлый? И напомни-ка ты мне ещё, братец Крокодайло, кто я таков. Ладно, долго думаешь, я и без тебя знаю, вот это-то как раз я и без всяких там Крокодайл помню.

Ох я, гой еси – и не добрый я, да и уж не мо́лодец. Я – недобрый немо́лодец – не проникся, не свыкся, не внял ни намёкам как будто бы дружеским, ни советам угрюмо настойчивым, ни угрозам уж совсем недвусмысленным.

Итог закономерен: теперь придётся жить с цепочкой на ноге и парой лукраедок – злым и добрым – на шее – или бежать отсюда, что представляется задачей не тривиальной. Да, влип, Нострадамус новоявленный, по самый гиппокамп.

Но Ты, наделивший меня пророческим даром, ну хоть Ты напророчь мне что-нибудь про меня самого! Я решительно не вижу себя в послезавтрашних дне и ночи, через год, через десять лет, ну разве что через столетие – и то в виде памятника. Памятников. Памятников и мощей – по ракам да реликвариям. И сувениров, конечно.

– Что это там за звуки – там, на воле?

«Бордюр меняют».

– На поребрик, что ли? Хрустальный ставят, небось?

«Малахитовый».

«Да нет, гранитный вроде».

Нет у этого лукраедки в соображалке ни грамма поэзии – при всей его положительности, – и нет у него в воображалке ни грамма фантазии. И конечно, это не Бологое. Это южнее. Сан-Марьино?

– Дайте карандаш и бумагу.

«Не велено, можно пораниться».

– Дайте, под мою ответственность.

«Ваша ответственность, извините, конечно, не стоит и карандаша с бумагой».

Назовём его Вторым Лукраедкой, чтобы врагов запутать, хоть он и был мне предъявлен первым. А второго лукраедку – соответственно, Первым, да он и выглядит посолидней, повместительней, и блин его более правильной, более округлой формы. И да станут вторые первыми, а первые – вторыми, аминь.

«И о чём это вы всё пишете в этой своей маляве?»

Оп-па, значит, я уже что-то записывал!

– О том, что вижу там, за окном. Могу и о вас написать. Хотите?

Хотите в историю? Хотите попасть в историю? Или войти в историю? Ворваться с переднего, так сказать, – с поэтического – входа?

«Лучше не надо».

Как знаешь. У тебя был шанс, и ты его профукал. Ну ладно, не расстраивайся, да напишу я про тебя, я уж даже рифму придумал к слову «лукраедка»!

– Я не буду ни с кем говорить, пока не получу карандаш. Пока не увижу моих старых записей, карандаша и чистой бумаги.

«Сказано же – не велено. Ну что мы тут каждый раз залупаемся на одном и том же?»

Ух ты! Каждый раз! Значит, в наших отношениях присутствует регулярность? Значит, мы давно уже вместе? Значит, мы – крепкая, устоявшаяся пара? А вдруг мы уже надоели друг другу? Он-то мне точно ведь надоел. А уж не считает ли он себя моей единственной музой? Ха-ха! Как бы не так! Лукраедка-то Второй не менее вдохновляющ! А уж их куратор, который должен зваться Лукраедка Четвёртый, – это что-то, я вам скажу! У него лампасы шириною с Волгу! Ах, как они призывно сигналят: окунись же, да окунись же ты в нас с головой, только, смотри, не потеряй там от восторга эту самую голову!

«Да дай ты ему пока промокашку какую-нибудь. Во, дай ему салфетку».

«Не дам, пока всех не обслужит».

Пока не пропущу через себя – так точнее. Пока все они не пройдут сквозь меня навылет – через строй моих спутанных мыслей.

– Много их сегодня?

«Четверо – на подъезде, ещё семь или восемь должны подкатить позже».

– При всём уважении, мне столько не обслужить. Профсоюз прорицателей, чревовещателей и гадалок (ППЧГ) запрещает принимать более восьми пациентов в сутки.

Приятно видеть Лукраедку озадаченным:

«Это когда это вы успели в профсоюз вступить?»

– Когда надо было, тогда и успел.

«Ну и как теперь будем разруливать?»

Как заруливали, так и разруливайте. Я, что ли, всё должен думать за вас?

– Компенсируете взносы, которые я слал в их общак, в четверном размере. Тогда я, может быть, и рискну. Непоправимо надорванным в вашем обществе ментальным здоровьем. И если хотите, чтобы я и впредь ясновидел, не подмешивайте мне больше никаких таблеток, иначе услышите от меня только мычание, вот такое вот: «Мууууу!»

Дошло? Надеюсь. А Лукраедку Первого, оказывается, зовут Юрий Анатольевич Зуботыченко. Лукраедка Второй выбрал себе не менее забористое имечко: Николай! Иванович! Ханыгин!

Проведите, проведите его ко мне – этого лукраедку!

Ну вот и первая визитёрша. Красивая, особенно на фоне Первых Двух Лукраедок. Нет, контакт невозможен, я не интересую её. Урвать своё и скорее свалить – всё, что ей, прорицаю, нужно. Лукраедка ты та ещё. Ах, сколько же ты теряешь из-за своей неконтактности! Поверь, я теряю гораздо меньше.

«Он не прыгнет?»

«Не должен, у него прояснение».

«Если только вместе с решёткой».

Шутник он всё же – этот Лукраедка Первый. Представитель подвида лукраедок лукраедошутящих.

Говорят ещё, я кусаюсь, говорят ещё, что подвержен маниакально-депрессивному психозу. Кто говорит? Не важно. Есть кому говорить. Говорят те, кому положено говорить такое. Раз говорят, значит… значит… значит… Раз говорят, значит, брешут. У лукраедок «говорить» и «брехать» – синонимы.

У меня есть трое помощников – вот они не брешут, ну разве что фантазируют иногда – но убедительно фантазируют! Крокодайло отвечает за Россию и СНГ, Ник-Сон – за дальнее зарубежье, а к Польской Милиции я обращаюсь, когда первые двое помочь мне не в состоянии. На случай прослушки я говорю с ними на своём языке, который придумал в детстве и который только мы с ними и понимаем, хотя они вполне сносно – не хуже меня – владеют и русским. Но Крокодайло – тот ещё фрукт, давно уволил бы старого трутня, если б нашлась хоть какая замена. Польская Милиция тоже хороша: не приступит к делу, пока трижды не прочитает свою молитву «Это мы, Матка Боска¹! Наша вера неброска, но как пепел алмаза Посполитого жёстка! Но зато, Матка Боска, наше сердце – из воска, упаси ж нас от скверны, от чумы и от Босха!», – она такая – набожная и неспешная. Вот только чем ей Босх-то не угодил? Не хочется позировать такому мизантропу? Ну и не надо: уверен, что её пожелание адресат учтёт и спустит ей взамен Рафаэля или Мурильо – они как-то повеселее смотрели на мир. Зато Ник-Сон пашет практически за троих – не могу на него нарадоваться.

Надо переводить Крокодайло на повременно-премиальную систему и, конечно, вводить ему KPI. В общем, мне есть над чем поразмыслить, есть куда приложить мои менеджерские таланты.

Однако, сегодня Крокодайло – на его счастье – на месте, и с его помощью я оперативно, но сухо, по-деловому, удовлетворяю любопытство красивой дамы относительно её будущего и всем своим видом стараюсь дать ей понять, что больше ей здесь будут не рады.

Сопровождаемый Обоими Лукраедками, входит мой сегодняшний клиент №2. На блинах лукраедок – маска подобострастия плюс едва заметная тень усмешки. Я считываю это как сигнал о появлении клиента в меру важного, но из штатских.

«Выйдите».

Лукраедки послушно выходят.

Ему нет ещё и тридцати, взгляд разумный. Взгляд разумный, а будто не понимает, что здесь всё пишется, что я здесь не в последнюю очередь для пополнения неких важных досье. Те, Кому По Долгу Службы Положено, истолкуют ваши вопросы и наши ответы на них Так, Как Надо. И приобщат к вашему делу. И Когда Будет Нужно, используют В Интересах Родины. Ну или Малой Родины. Ну или Родного Землячества. Ну или – совсем уж редко – в личных интересах: такая эгоцентричность, надо думать, не поощряется.

Тридцати ещё нет – и уже лукраедка. А вдруг – нет? Проверим? А ну его.

Всё, видимо, понимает, говорит осторожно. Его интересует… Да то же, что и всех.

Крокодайло! Крокодайло! Ну эфиоп же твою прабабушку! – как вот так же в сердцах говаривал Александр Сергеевич. Опять не дозовёшься! Стоило только похвалить… Ник-Сон (ну не Господа же по таким пустякам отвлекать)! Ник-Сон, здравствуй, братец. Здравствуйте, шеф. Вопрос слышал? Вопрос понятен? Да чего уж понятнее. Вопросы их не страдают разнообразием. Тогда жду с ответом. Сколько времени у меня на ответ? Как обычно, когда меня начнёт раздирать смех и я не смогу уже больше закатывать глаза, пыхтеть и надувать щёки, продираясь через пространственно-временной континуум, ты должен появиться с решением. Разрешите исполнять? Вот солдафон. Выполняйте.

Без Ник-Сона мне бы трудно пришлось: не люблю демонстрировать всяким там ни за так весь арсенал своих гримас и ужимок. Но Ник-Сон не подводит и на этот раз: молодой лукраедка покидает меня довольным.

Вводят ещё одного лукраедку, постарше. Его можно даже назвать симпатичным.

«Скажите, что вам нужно для качественного предсказания?»

Ничего. У меня всё есть. Я всем доволен. Мне хорошо.

– Просто посмотреть вам в глаза.

Мне нужны вы. Я испытываю в вас потребность.

– Будет разговор. Очень высоко, на высоком уровне.

«Мне предложение сделают?»

Да, но не руки и не сердца. Да, от которого нельзя отделаться. Да, будут проблемы. Да, вы с ними справитесь.

«Как я должен реагировать – там, наверху? Что мне лучше сказать: “да” или “нет”?»

– Вы захотите сказать «нет». Но вы не сможете этого сделать. Наверху всегда надо говорить «да».

«Ясно, ясно», – бормочет симпатяга прокисшим голосом.

Что-то человеческое сохранилось ещё в этом лукраедке. Желание сказать «нет» – это так нормально, – и это станет критерием, позволяющим отделять нас от них. Более подробно с этим и с другими критериями можно будет ознакомиться в моём основополагающем, фундаментальном труде «Основы лукраедства». Или «Введение в лукраедство». Лукраедение – так станет называться наука о лукраедстве, и вряд ли эта наука будет точной: скорее, это будет нечто по линии неестествознания. Бумагу мне! Бумагу! И булавку! Булавка тоже нужна для дела: чтоб приколоть очередного лукраедку к позорному истории столбу, и потом его уже сушёненьким, в позе зародыша – или выставившим вперёд как бы для защиты свои задние и передние лапки, – переправить в мою коллекцию, в мою кунсткамеру, в моё собрание лукраедок! И именно что булавку – не на карандаш же их, тварей, накалывать!

Интересно, конечно, было бы подвергнуть лукраедку вскрытию, а того лучше – вивисекции, чтобы точно представлять себе, что и как там у него внутри расположено. Не факт, что он укомплектован хоть чем-нибудь кроме желудка, кишечника и жёлчного пузыря. Но как его вскрыть – такого всего из себя неприступного? Разве что ножкой кровати попробовать? А если вскрытие ничего любопытного не покажет? Да ещё товарищи, оставшиеся недовскрытыми, ввиду такой моей любознательности кипеш поднимут? Ну нет, не будут же они закрывать такую кормушку из-за одного вскрытого лукраедки! Чего, скажут, с него, с психа, взять? Сам, скажут, виноват, товарищ лукраедка, утратил бдительность, дал себя развести, позволил себя усыпить и вскрыть.

И ещё одну научную дисциплину мы начнём параллельно осваивать и описывать, назовём же её сопролюд – в честь людей, имеющих силы сопротивляться.

Лукраедки спешат на помощь

И начинаем мы новый день как раз с сопролюда.

– Сегодня не работаем.

«Как не работаем?»

– У меня шаббат.

«Ты разве еврей?»

– Я еврей по субботам.

«Но сегодня четверг».

– А для меня – суббота.

«Если не работаем, значит, и не едим».

«Ну разве это не логично?» – вклинивается в нашу вполне себе дружескую беседу Лукраедка Второй, то есть лукраедка логически мыслящий.

– А вы вот едите?

«А как же!»

– И как вы работаете?

«В смысле?»

– Что у вас за работа?

«Мы обеспечиваем твою безопасность».

Смысла в такой работе, очевидно, немного, как и во всей так называемой деятельности вида лукраедок в принципе. Если не считать смыслом подавление инакомыслия во всех инакомыслимых формах.

– Тогда давайте махнёмся ролями: я займусь вашей безопасностью, а вы будете предсказывать будущее.

«А что? Я бы махнулся», – ухмыляется лукраедка, косясь на другого – такого же развесёлого.

«Оп-па, подъехал первый клиент! – произносит Лукраедка Первый, получив, очевидно, сигнал от внешней охраны. – Человек серьёзный, ждать не привык».

Неужели в кои-то веки именно человек приехал?

– Ну так развлеките его: спойте или спляшите. Или стриптиз устройте.

Шутка про стриптиз почему-то не кажется лукраедке забавной, хотя товарищ его не может сдержать смешка.

«Короче, чего ты хочешь?»

– Власти, славы, денег и женщин. И талантов побольше – ещё больше, чем у меня сейчас есть. Можно не всё сразу, а постепенно, по очереди, если вам так будет удобнее.

Несмотря на умеренность моих требований, Лукраедка Первый явно демонстрирует конфронтационный настрой:

«Ну, что ещё придумаешь? Долго гадёнышствовать-то будем?»

Мне так понравилось это слово – гадёнышствовать, что я решил прописать его в своём ежедневном лексиконе. Однако, серьёзный и важный лукраедка ждёт от меня серьёзного и обстоятельного ответа на свой серьёзный и непростой вопрос.

– Любезнейший Юрий Анатольевич, вы, вероятно, интересуетесь, долго ли мы с вами будем поддерживать существование нашей убогой посудины, на которой один вкалывает, а пятеро стерегут и загребают всё заработанное этим одним пашущим?

Его взгляд, преисполненный боли, – сигнал, что мой выпад достиг самого лукраедочьего нутра.

«Ну зачем же вы так-то?»

– А вы зачем так?

Он поворачивается через левое плечо и через это же плечо бросает:

«Как бы пожалеть потом не пришлось!»

– Вот и я о том же.

Ещё неизвестно, кому больше жалеть придётся.

«Надо, надо, надо работать!» – просвещает меня Лукраедка Первый, когда я закидываю свободную ногу на стол, всё же обслуживши первых четырёх клиентов. Сегодня он на удивление не обидчив и готов делиться со мной и энергией, и знаниями, несмотря ни на какие мои враждебные происки.

– Всё, работалка перегрелась.

«Ладно, понимаю, ждём. А скажи по дружбе, когда мне майора дадут?»

Это такая типа проверка.

– Сначала надо получить капитана.

«Ну хорошо, – усмехается лукраедка. – А капитана когда дадут?»

– Скоро. Очень скоро. Когда Луна, влекомая Сатурном, зайдёт за Марс, затянутый Луной.

Этот лукраедка прекрасно опознаёт иронию и ответным ударом даёт понять, что его доброжелательностью злоупотреблять не стоит:

«Ну, значит, скоро. А что же это ваши родичи давненько не подавали ходатайств с просьбой вас навестить?»

Он не хуже меня знает, что те родичи, которые у меня есть, от меня отказались, хотя моя квартира и послужила им в этом некоторым утешением, а не отказывались от меня лишь те родичи, которых у меня нет. Он, который ещё даже не капитан! Невысоко же меня в этом доме ценят. Но мы же обкатываем сопролюд:

–Теперь вы – мои родичи, мне других не нужно. Так что подавайте ходатайство, и я его, скорее всего, удовлетворю.

А своим передайте, что я не стану работать, пока мне не будут здесь ассистировать по меньшей мере капитаны – и лучше, чтоб первого ранга.

И уже следующим утром в мою жизнь входит новый персонаж с погонялом Саблезубов Максим Сергеич, получающий ко многому обязывающее имя Лукраедки Третьего. Он входит строевым шагом, руки вытянуты строго по швам. Неужто прислушались к моему ворчанию и подогнали настоящего капитана? Я сразу записываю его в представители одного из самых симпатичных подвидов – в Лукраедки Служивые. Они не в меру исполнительны, в меру уважительны, более или менее работящи и потому практически человекоподобны.

«Позвольте доложить?»

А слабо́ представиться для начала? Или мы раньше всё же встречались?

– Валяйте.

Я, хоть и очень важная птица, мог бы выслушать твой – лукраедкин – доклад и вовсе без таких вот привычных тебе церемоний.

«За истекшие сутки пресечено четырнадцать попыток вашего похищения и два покушения на вашу жизнь!»

Ну не могут они без приписок! Без приписок – это уже будут не лукраедки. Вот, кстати, один из критериев, по которому их можно безошибочно определить – и мы только что его вывели чисто опытным путём!

– Вольно. Расслабьтесь и сядьте вот в это кресло. Я расскажу вам, сколько попыток вы пресечёте сегодня и завтра и когда вы, наконец, облажаетесь.

Чувствуется, ему не нравится слово «облажаетесь», ему непонятно это слово, а непонятное слово вызывает в нём сбой алгоритма.

Должно быть, он не встречал ранее этого слова, а если и встречал, то не придал значения, а если и придал, то некому было его значение прояснить, а это значение-то о-го-го какое! Симпатизируя данному лукраедке, даже допускаю, что он пытался выяснить значение этого слова в тех источниках, которым привык доверять: в телевизоре, в кроссворде, может даже на этикетке пивной бутылки, но не тут-то было! Ну ладно, это я, конечно, всё злобствую по обычному скудодушию своему, – а лучше б ты, Мудя, какой-нибудь синоним придумал, чтоб даже ребёнок понял твои замудрения!

– Ну хорошо, когда вы, наконец… обкакаетесь.

Они мне ещё припомнят эти словечки: они злопамятны.

День, как обычно, проходит за изучением всё новых разновидностей лукраедок. Научная работа, параллельная основной, изнуряет меня, и мне кажется, что я засну, едва коснувшись подушки.

Однако, не успел я ещё толком заснуть, как они опять сгрудились надо мной, словно оголодавшие упыри над чаном с жертвенной кровью.

«Когда родился Пушкин? Говори, сука!»

Он разве уже родился? Ах, братец, поторопился ты с этим в таком немилосердном краю.

– Знаю, но не скажу.

«Мы всё равно узнаем. Мы устроим вам перекрёстный допрос».

Блефуют: у них кишка тонка свести нас с Пушкиным для допроса, он обо мне последнее время и слышать не хочет – на его Наташку я, видите ли, чересчур плотоядно взглянул!

«Что больше: Коми или Бурятия?»

Я молчу. Знаю, но молчу. Пусть бьют, лишают сна, морят голодом. Всё равно не убьют: я им нужен не в виде чучела. Эти хитропопые вертухаи делают на мне свой не такой уж маленький бизнес. Я – их свечной заводец с практически бесплатным сырьём.

«День взятия Бастилии! Говори, паскуда!»

Когда Отелло написал «Шекспира»… Тоже могли бы спросить, но недотымкали. А у меня ведь было, что им ответить.

А потом ко мне снизошла Богородица – красивая как Рафаэлевская – и села у изголовья. За пятьсот лет она почти не изменилась, не постарела ни капли, и это доказывает, что Рафаэль живописал с натуры. Жаль, что он на меня не работает. На месте, скажем, Крокодайло он смотрелся бы очень даже. Ну, может, ещё надумает. Красивая как моя Машка, она что-то говорила мне, но ничего не было слышно. Или я не запомнил.

Эта цепь у нас скрепой зовётся

Утро приносит сюрприз: видимо, ночка и впрямь выдалась бурной.

– Зачем браслет на ноге, да ещё с цепочкой?

«Опять всё забыли? Ради вашей же безопасности. Чтоб не утащили».

– Есть такие желающие?

«Да сколько угодно. Не успеваем пресекать».

Что плохо лежит, то и тащат. А меня вот не тащат – потому что я лежу хорошо, правильно, по-научному, на цепочке… Но это сигнал. Мне дают понять, что я совершил что-то непотребное с лукраедочьей точки зрения. Осталось вспомнить, что же я такого наделал. И сообразить, как добиться большей раскованности.

– Ну днём-то меня вряд ли утащат? А даже если и утащат: мне же хуже будет. Разве ж возможно долго без вас прожить? Без вас как без воды, только ещё хуже. Давайте их снимем хотя бы до вечера – под мою ответственность.

«А вам напомнить, сколько раз вы злоупотребляли нашим доверием?»

Не проканало, зато я многое узнал про себя. Так вот кто я такой: человек, не оправдавший доверия лукраедок.

И снова ночь, и снова допрос, как будто бы им важно лишить меня сна: может, они думают, что так я буду предсказывать им более симпатичное будущее?

«Кто станет Главным Лукраедкой после Главного Лукраедки?»

А это не ваше лукраедочье дело!

– Главный Лукраедка Второй.

«По ходу, он нас не понимает».

«Давай спросим ещё раз, но по-другому: может, смысл вопроса от него ускользает? После Главного Лукраедки Главным Лукраедкой будет кто?»

Какие-то они прям отмороженные тут, как будто не боятся, что я вот сейчас возьму и наложу на них родовое проклятие. Может, думают, их цепь мне в этом помеха? Но у меня и в самом деле не получается им ничего такого непоправимого напророчить, не выходя за рамки профессиональной этики, и цепь здесь совершенно ни при чём.

– Господин Послевовин.

Ой, больно, когда тебя тычут в печень чем-то твёрдым и острым. Я их так возбудил ответом?

«А точнее?»

– Вовин жил, Вовин жив, Вовин будет жить! Он с нами навсегда, наш любимый Петропал Петропалыч, вы разве ещё не поняли?

Если не поняли – вот вам моя улыбка, пусть и не очень весёлая.

«На завтрак ты не заработал».

Вам же хуже будет: быстрее издохну – останетесь без хлебного места.

– Ну ладно, ладно, усовестили. Слушайте все! Вся подсматривающая и записывающая братия!

«Мы отключим камеру».

«Всё, что ты скажешь на этот раз, останется строго между нами».

– Следующим Вождём стану я, поэтому советую обращаться со мной хорошо: я злопамятный.

«Шутник вы, однако».

– Да, есть такой грех. А теперь кроме шуток. Российские учёные создали клон…

«Да слышали мы про этот клон!»

Если долго сидеть в шезлонге на террасе своего пентхауса в элитном московском небоскрёбе, мимо тебя, скорее рано, чем поздно, пролетит – в Рай, конечно, куда же ещё? – свежеоприходованная душонка твоего врага. Я знаю, кто придёт, когда Главный из Лукраедок отправится в лучший из миров, где нет и не будет гнусных рифмоплётов типа меня, – он попадёт в лукраедочий рай сразу на подобающее ему там тронное место. Да, я знаю, кто подхватит престол (увы, это буду не я – с вероятностью, как выразился Ник-Сон, highly, highly likely²): на фоне наследника даже наш нынешний покажется Голубем Мира, Светочем Прогресса и Образцом Нестяжательства. Но я не знаю, стоит ли разглашать вам имя преемника. Если вы успеете нейтрализовать его, пока он не набрал ещё силу – это одно, а если вы наперегонки понесётесь прикладываться к его заднице – это другое.

– Ну раз слышали, услышите и ещё кое-что. Но эта информация эксклюзивна. Не знаете такого слова? Эта информация исключительна. Я не могу ею делиться, будучи прикованным за ногу. Дайте бумагу, и я подготовлю список того, что должно измениться в условиях моего содержания. Не будет перемен – не будет и информации.

Пока только я провижу, куда норовит в очередной раз занести нас нелёгкая, и значит, только я пока и могу попытаться подставить ей ножку. Непросто будет вмешиваться в ход истории из моего нынешнего затейливого положения, но, не вмешавшись, не выяснить, что сильнее: проклятье, нависшее над этой землёй, или псих, прикованный за ногу к ней же.

И сделаю-ка я вот что, если никто не против. Выберу из двух более или менее адекватных лукраедок (должны ж там найтись такие!) из числа Приближённых К Телу одного и объявлю его настоящим тайным наследником. Если его тут же сожрут, останется второй – запасной – претендент из парочки адекватных, если же вознесут – то ход истории сменит направление со «всё ниже и ниже» на «помаленьку, но выше». Даже если этот лукраедка хоть на йоту менее лукраедист, чем нынешний Главный, даже если курс при нём хоть на румб сдвинется в сторону от камикадзе-курса на зельбстфернихьтунг³, которым мы несёмся сейчас полным ходом, это уже будет что-то.

А лучше не объявлю, а сделаю тоньше: проговорюсь. Наверняка они пишут всё, что я тут вещаю. Осталось только решить, что, когда и кому выкладывать в качестве судьбоносного озарения.

А ночью мне опять явилась Сикстина. Да, ко мне на приём, строевым шагом, разве что только честь отдавать не стала. Она была ещё прекраснее, чем тогда, прекраснее, чем, наверное, кто-либо из когда-либо рождённых, кроме Машки опять же. Она снова что-то говорила мне, и снова я ничего не слышал. Должно быть, слух мой слишком груб, чтоб различать её божественный голос, или, скорее, уши мои до сих пор забиты остатками пропагандистской лапши. Тогда она знаками, как глухонемому, продиктовала мне: ЛУКРАЕДКИ. А я и сам уже понял, кто захватил эту землю у народа-богон…, ан, нет, теперь – рогоносца, кто впился в неё словно упыри, оставляя взамен отсосанного и отгрызенного лишь терриконы помёта да гирлянды незаживающих язв.

Власть манит их как кошек валерьянка

Новый день принёс мне радость знакомства с новой порцией лукраедок. Если мы назовём самого первого из них Гнусовым, мы ошибёмся не сильно. Он пока даже не губер, он вицик – вице-губер по силовому блоку, он мало кому известен, но в нужный момент может быть извлечён из мешка рукой профессионального манипулятора и предъявлен потрясённой, неистово аплодирующей публике в качестве Того Самого, единственно необходимого, возможного и достаточного. И конечно, ему хочется знать, скоро ли произойдёт это столь долгожданное для всех событие, и нельзя ли его как-то ускорить. Такая тяга к знаниям не может не внушать мне дополнительного почтения.

Ну что, Крокодайло, давай, братец, подключайся, это по твоей части. Я и так уже половину твоих вопросов на Ник-Сона перекинул.

К счастью для всех присутствующих, Крокодайло сегодня в форме, да не просто в форме – в ударе! Пациент выходит от меня довольным, он сам чувствует, что идёт на поправку.

«Власть притягательна как член для членососов» – это именно про таких маньяков когда-то уже было мною прокаркано.

– Следующий!

Что ж они все ко мне-то прутся – в стране ясновидящих как мух на мусорном полигоне!

Этот следующий обдаёт меня своим горячим и нестерпимо кариесным дыханием.

Гниют сразу три зуба – ставлю я сходу диагноз. Гниёт также печень, гниют лёгкие и совсем почти сгнили мозги. Прогноз неутешительный, здесь и к Ник-Сону не ходи.

Силовик? Слабовик? Что-то среднее – посредник между двумя мирами.

Спрашивает меня шёпотом, прямо в ухо, так, что я даже отдёргиваюсь. Захихикать что ли, как от щекотки?

«Когда мне лучше к замзавотделом администрации Самого на приём записаться: до или после?»

– После, – уверенно отвечаю я, не прибегая к помощи моих бравых помощников: до того мне хочется побыстрее его спровадить. Но спровадить не просто так, а с заложенной в него бомбой.

– А потом вам стоит попробовать записаться знаете к кому?

И я по буквам произношу на редкость громкую – громовую почти – фамилию.

– Вам следует сделать на него ставку: именно он унаследует империю… ну хорошо, республику, если вы так любите словесные маскарады. Что такое маскарад? Это жалкое подобие маски-шоу для духовно неполноценных стран.

Удачнее гонца нельзя было и вообразить себе в самом распалённом воображении. Вот уж кто растрезвонит высочайшее имя по всем сусекам!

Итак, я запустил свой камешек. Посмотрим, сколько отскоков от бюрократической поверхности лукраедских донесений/резолюций/рапортов он совершит, прежде чем угодить в какой-нибудь из сановных лбов, – а хоть бы и в лоб высочайше назначенного мною преемника. Возможно, впрочем, камень угодит рикошетом и в мой лоб, если я к тому времени не успею его отсюда убрать.

Перерыв на обед. Я требую бумагу, и мне, наконец, приносят мой лист, исписанный мною не один уже раз. Но я нахожу места между строк и записываю туда всё, что узнал и придумал за последние дни. Я нахожу пробелы между словами и заполняю их новым смыслом.

Я знаю, что записи мои сразу же передаются в спецлабораторию для графологического и текстологического анализа. Ну и пусть их там раскладывают хоть на атомы – интересного вам, любознательные вы мои, времяпрепровождения!

А я тем временем решил каждое утро начинать с вдохновляющих на борьбу, на сопролюд, слов. До следующего утра ещё далеко, но я всё равно уполномочиваю себя заявить: «Всех лукраедок надо загнать в специальные лукранарии – бок о бок с серпентариями – при лучших зоопарках мира, предметно изучить и взять под государственную защиту как занесённый из далёкого космоса вымирающий вид, особо ценный для человечества!» – точно я один из Марков из Порциев из Катонов⁴ – точно я последний из них. Ха-ха, как я их приложил – и Катонов, и Лукраедок! И если я вдруг однажды забуду утром прорычать нечто подобное, пусть летописцы вычеркнут день грядущий – день бесцельный – из моей канонической биографии.

Весь покрытый золотом

На десерт ко мне запускают даму. Откуда она такая взялась? Весёлая, даже смешливая, в меру симпатичная…

И я начинаю её окармливание. Она должна выйти из меня прорицательно сытой и не испытывать потребности в предсказаниях в ближайшие двадцать четыре часа.

«Сколько вам дают за одно посещение? Ну это же бизнес для вас? Или только способ набрать компромат?»

Она не глупа.

– С таких, как вы, я не беру ничего, кроме счастливой улыбки.

Ну давай, не стесняйся, выкладывай свои вопросики – постараюсь тебя не разочаровать.

А пока мне приспичило совершить таинство дефекации. И можно, конечно, было бы потерпеть минут двадцать и исполнить обряд в комфортных условиях санузла, на время разомкнутым, но что-то, а вернее, кто-то своей смешливостью вдохновляет меня на смелый эксперимент. Таким образом я показываю ей, что у меня нет от неё секретов – значит, и она должна быть со мной предельно открытой. Она даже не то, чтобы морщится, а как-то вообще замирает, хохотушечка. Подержала бы лучше судно – не дай бог, перевернётся, и тогда мы оба пойдём ко дну!

– Ничего, ничего, вы мне не очень мешаете. А хотите реально помочь – позовите кого-нибудь из охраны.

Да они уже тут как тут – друзья, всегда готовые прийти на выручку в трудную минуту.

«Кстати, его дерьмо считается целебным, – усмехается Лукраедка Первый. – Если маску сделать с его дерьмом – кожа помолодеет лет на пять сразу».

«Чо, правда, что ли?» – вскидывается она.

Неужели купилась? Да нет, не должна, прикидывается.

«Двести евро за порцию».

«А сколько в порции?»

«Сколько бог в этот раз пошлёт».

Кормите меня лучше, сволочи, – и будет вам больше порций. Готов хоть всех землян осчастливить! Даёшь эксперимент с экскрементами?! Даю. Скороговорку. Держи.

«Я вам не наскучила своей болтовнёй?»

– Да нет, чирикайте, чирикайте, вы будете мне вместо птичек, которых меня лишили. А их, бедняжек, лишили меня: им ведь тоже не всё равно, перед кем чирикать.

Я просыпаюсь от горячего поцелуя в губы и сразу, даже во тьме, понимаю: это она. «Я спряталась, – шепчет Хохотушечка, – я дождалась, пока все уйдут».

– Приходи лучше завтра.

Сегодня я снова жду Богородицу, и мне бы не хотелось вас сталкивать лбами.

Назавтра она приходит на повторный приём, за новой порцией прорицаний и снадобья, но и вида не подаёт, что была со мной ночью. Боится Глаза, понимаю я.

Вот там Глаз – в потолке. Он, Глаз, за мной наблюдает, а я наблюдаю за ним. Интересно, видит ли он Ник-Сона, Польскую Милицию и прочих? Вряд ли. Их даже я не всегда вижу, обычно работаю с ними, так сказать, виртуально в голосовом режиме, хотя могу, при случае, и на ковёр вызвать.

Лукраедки взывают о помощи

Сегодня я буду апдейтом Распутина. Для вхождения в образ я не чищу зубы, не причёсываюсь, не бреюсь. Я плотоядно улыбаюсь, когда ко мне подкатывает очередное головозадое. Иди сюда, милая! Не бойсь, не бойсь. Ещё неизвестно, кто из нас должен больше бояться; если б ты могла видеть себя изнутри так, как я тебя вижу, ты бы просто обдристалась от ужаса и в придачу навсегда осталась заикой!

Но что-то у них опять там стряслось. Милую оперативно сменяет голубоглазый блондин, который органически смотрелся бы в эсэсовской форме, но нынешние лукраедки делают карьеру в другой конторе – и потому он носит синий костюм с маленьким таким значком на лацкане пиджака. Блондина интересует, что случилось с каким-то там Никаковским. Исчез Никаковский, исчез бесследно. Его похитили? Где его держат? Или он сам куда-то навострил лыжи?

А теперь уже я допрашиваю блондина. Мне надо понять, чем сгинувший так Родине/истории ценен. Он казначей региональных или отраслевых финпотоков? Особо ценный сексот? Двойной – тройной – четверной агент? Какие у него были мотивы исчезнуть?

Но расколоть обладателя значка – задачка не из простых. Никогда не знаешь, лжёт такой или нет. Обычно лжёт, но иногда и не лжёт, иначе всё было бы слишком просто. Ну и я тебе скажу полуправду, вернее, только правду, но далеко не всю, чтоб ты и впредь пребывал в тонусе.

Ой, какая же противная морда! Хотя, наверное, ему-то противным кажется как раз моё личико. Начинает с наезда, как это часто водится у таких морд.

«Ну вот что, Сигизмунд Батькович…»

– Зовите меня просто Мудя.

«Я одно не пойму: вы хиромант или астролог?»

Уязвить пытается.

– Я уникум.

«Уникум?»

– Один я такой. На сто сорок миллионов с хвостиком. А может, и на семь миллиардов или ярдов, как у вас там говорят, когда пилят по-крупному.

«Даже так?»

– Вот именно. В оставшиеся восемь минут я могу продолжить рассказывать о себе, а могу поделиться эксклюзивом о вас и о вашем будущем. Вам выбирать.

Я не поверил своим ушам: он выбрал себя! Он имел шанс заглянуть, хоть и на чуть-чуть, в бездну – в Меня, но его больше заинтересовала банальнейшая судьба зауряднейшего из лукраедок.

А этот какой-то прям весь из себя грозный и с ходу огорошивающий своей эрудированностью.

«Катрены не пишете? – спрашивает он сурово и продолжает допрос, даже не дав мне ответить. – Почему?»

Надо же – лукраедка, а знает такие слова! Или моего досье начитался?

– Отчего ж не писать? Пишу на заказ, тысяча евро – строчка.

Но он, похоже, не слышит меня.

«Учи́тесь! У нас так: кто не умеет – тот учится!»

У нас – это где? А где у нас умеют и любят допрашивать? Да ещё и поучать при этом? Славное, должно быть, местечко.

– А кто не учится – тот не ест. Поэтому я и хотел бы поучиться у вас. Сие возможно?

«Да что ж – учитесь, я не жадный», – хмыкает он – и сразу становится не таким уж и грозным.

А я могу его в ответ научить хокку писать – я ведь ещё тот хоккуист. Но пора звать помощников. Крокодайло, как обычно, не дозовёшься. Ник-Сон! Как будто мысли мои читаешь. Молодец, благодарность в личное дело!

Скажи-ка нам, Ник-Сон, любимец чертей, что станется с сим лукраедкой? Спасибо, мы так и чувствовали: ему идти от победы к победе!

Яркий тип этот Ник-Сон – в пунцово-пурпурной рубашоночке: любит одеваться как попугай.

Старые связи вдохновляют на новые прорицания

Утром опять позабыл отправить в эфир свою страшную, но вдохновляющую клятву-проклятие, ладно хоть сейчас вспомнил. Итак, что бы ещё придумать такого – впечатляюще антигуманного… лукраедки должны быть… засушены и наколоты на булавки, а потом под стекло засунуты и бетоном залиты, десятиметровым слоем бетона марки М1000, чтоб не прогрызть было!

К концу смены, несмотря на клятву, я ощущаю упадок сил, упадок духа и, более того, упадок веры в свои прогностические сверхспособности. И откуда мне прикажете черпать силы? А зачерпну-ка я их из своих подопечных: я их даром, что ли, подпитывал с детских лет?

Все ко мне! Разобраться по росту! Равняйсь на меня, смирно, вольно!

Вот они мои четыре молодца – все как на подбор, один другого круче!

Правофланговая Канадская Советская Социалистическая Республика (КССР сокращённо) присутствует в виде карты светло-зелёного цвета с городами, надписанными готическим шрифтом. В районе озера Виннипег у неё расположен рот, на месте Большого Невольничьего озера и Гудзонова залива – глаза – соответственно, маленький правый и большой левый. Вблизи островов Королевы Шарлотты прячется её правое ухо, под Ньюфаундлендом схоронено левое. Она всегда является на мой зов, отчеканив: «Йес, сэр!», – протрубив свой знаменитый гимн: «Оле́! Оле́! Оле́! Оле́! Канада! Во мгле!» – и вырубив в целях экономии электричество от Гренландии до Аляски, поэтому лишний раз я стараюсь её не дёргать.

Польская Милиция тоже выглядит грозно: бело-красный – под цвет флага – силуэт человека в форме, в фуражке и с автоматом. Человек в форме, как и польский орёл с герба, обращён влево, к Западу – но это, как я подозреваю, лишь экспортный вариант моего помощника, клон для внешнего, так сказать, употребления. Настоящая Польская Милиция обращена, конечно же, на Восток и чуть-чуть вовнутрь.

Главное в портрете Крокодайло – это огромный лоб, незаметно переходящий в лысину, но сзади он почти уравновешивается длинными слипшимися волосами. Лоб оттягивает внимание даже от внушительного носа героя с вывернутыми наружу ноздрями.

С Крокодайло приятно потрепаться, хоть у него и неважная дикция – зато картавит как настоящий вождь, – однако он очень тяжёл на подъём, особенно для вождя. Но главное достоинство Крокодайло – патриотизм. Крокодайло – патриот от мозговых извилин до мозолей на пятках: он не раз при мне хвастался, что даже носки у него – отечественного производства. На что этот язва Ник-Сон не преминул заметить, что производства-то они, может, и отечественного, но сделаны на буржуйских станках и из буржуйской ткани, да ещё и покрашены буржуйским красителем, а «патриот» и «идиот» вовсе не случайно так хорошо рифмуются – как минимум в некоторых, особо запущенных случаях.

Ник-Сон же – это… язва, как только что было сказано и не раз доказано, но у него есть и масса достоинств, среди которых трудно даже выделить главное – настолько это универсальный боец.

Почему именно они стали моими помощниками? Так получилось исторически. Я знаю каждого из них с детства, а с Крокодайло, мне кажется, я познакомился ещё до своего рождения.

Оп-па! А с вами мы уже тоже где-то встречались. И не раз, хотя и давненько.

– Как вас теперь называть? Ваше Превосходительство?

«Для тебя я просто Федя».

Однако, самодовольная улыбка показывает: ему не неприятен мой скромный подхалимаж. И я продолжаю.

– Хочется прям отдать вам честь, Федя, но это невозможно в связи с отсутствием у меня таковой.

«Все мы не без греха».

– Ваша, Федя, правда.

«Да она не моя, а… Ты знаешь, чья. Я, вот, последнее время много про тебя хорошего слышал. Времечко выдалось свободное – и дай, думаю, заеду к старому знакомому, а тут, оказывается, к тебе пока каким-то архаровцам на лапу не дашь – и не попадёшь без записи».

Такие, Федя, как мы с тобой, всегда считались паразитами на шее трудового чиновничества – поэтому, наверное, мы друг другу и нравились. Ты владел и руководил пучком безудержно размножавшихся стройкомпашек, а я, бывало, консультировал тебя и твоих топов о том, как грамотно минимизировать налоги.

– Те, кто говорят про меня хорошее, просто плохо меня знают. Столь же верно и обратное утверждение.

«Не думаю. Такой, говорят, крутой прорицатель стал, что куда там твоему Нострадамусу!»

– Ну вот и посмотрим лет через пятьсот-шестьсот, кто из нас с ним точнее окажется. Ладно, Федя, я понимаю: ваше время ограничено – ещё больше, чем прежде, – а я вас тут в наши тёрки с Нострадамусом погружаю. Давайте ваши вопросы, постараюсь помочь чем смогу по старой и доброй памяти.

Его вопросы были по части бизнеса – с такими мне всегда приятно работалось – как, уверен, и всей моей команде эльфов-проказников.

Но вечер встреч на этом не кончился. Кто эта сногсшибательная женщина? Такая чужая и недоступная и в то же время родная, как блудный кусок меня, вернувшийся из длительной эмиграции.

И по прошествии стольких лет (и скольких же – неужели семи?) они узнали друг друга.

– Здравствуй, Счастье Моё – Недосостоявшееся!

«Да, здравствуй, здравствуй».

Что значит твоё «да»?

Да, мы были знакомы – и нешапочно.

Да, время немилосердно ко многим, а тут выясняется, что и к тебе.

На твоём лице восхищение или жалость? И что, интересно, отражает моё лицо (если это можно назвать лицом)?

Ты соблазнительна в этом своём костюмчике. А я очень соблазнителен в своём нарочито полосатом?

Стала ли ты лукраедкой? Да, стала. Нет, не стала. Скоро узнаем. А может, ты всегда была лукраедкой? А может, ты стала ею автоматически после счастливейшего события твоей жизни – женитьбы на лукраедке? А может… Фу, Гизя, какой же ты любопытный, ты хочешь сразу узнать про неё прям всё, но не начать ли тебе с иного вопроса, волнующего тебя сейчас неизмеримо сильнее:

– Хранила ли ты мне верность все эти годы так же, как хранил её тебе я?

«Вот именно что так же».

Красивая и умная, всегда таких почему-то любил. И самое удивительное – обычно напарывался на ответку! Надеюсь, и в этот раз мы не поломаем традицию. А какие интересные у неё духи! Такие духи – хороший знак. В облачке такого аромата не зарулишь ко всякому там прикованному за ногу фрику. В облачке такого аромата зарулишь только к прикованному за ногу фрику, от которого тебе нужно нечто для тебя важное – не менее важное, чем эти духи.

– Так же активно?

«Ну как ты докатился до жизни такой?» – могла бы она хоть взглядом спросить.

«Вот видишь, чем я стал без тебя, – так же взглядом ответил бы я. – Но так больше не могло продолжаться, и это был осознанный выбор: хотелось увидеть тебя – хотя б и в последний раз, – нестерпимо, до рези в глазах, и я придумал способ заполучить тебя, заманить, наконец, в свою паутину. Так я сделался предсказателем и вершителем судеб мира сего – и всё это, повторяю, ради тебя».

Машка, конечно, не поверила бы ни единому моему слову, но ей всё равно было б приятно.

«Я как узнала про тебя, мне прям плохо стало».

Охотно верю, всё так и было.

Но потом тебе стало хорошо? Как быстро проскочила ты диапазон от «плохо» до «хорошо»? Думаю, что где-то между быстро и очень быстро.

Нет, не тебя так пылко я алкаю

А вот и то, ради чего ты проделала столь дальний путь в несколько (десятков?) машино-километров: можно ли твоему благоверному навестить меня завтра со своими вопросиками?

Недолго же ты хранила мужнину тайну: он понял, наконец, что не сможет дальше жить, не явив мне себя!

«Он называет тебя новым Нострадамусом».

То есть его потянуло на знаменитость? Ну что ж, я всё равно польщён желанием твоего мужа нанести мне визит, я считаю его выдающимся государственным деятелем нашего времени, нашим современным Карениным – если воздержаться от громких эпитетов. Почту за честь с ним посюсюкать о том, о сём, и обязательно испрошу у него разрешения подержаться за …, которым он тебя …, или с этими безобразными пережитками тёмного прошлого в вашей образцовой семье покончено? Ах, ну куда же ты? Ты разве забыла, что ни одно моё слово нельзя воспринимать серьёзно? Не волнуйся, я обслужу его честь по чести, а на вопрос: «Любит ли она меня?» отвечу недрогнувшим голосом: «Любила, любит и будет любить!» Его это вряд ли заинтересует? Хорошо, тогда заезжай ко мне сама после его визита, и я расскажу тебе, с кем ещё и когда ты ему изменишь.

– А пока поведай, что там вообще говорят про меня – почему я здесь оказался? Случайно? Намеренно? Донасмешничался? Досвязывался с жёнами серьёзных людей? Из-за квазилирических виршей, неинтересных даже и этим жёнам? Нет, выразимся сильнее: из-за нафиг никому не нужных натужно-лирических стишков графоманистого самоучки? Или истощил своими оптимизациями терпение налоговых пессимизаторов? Или кто-то верит всерьёз, что я подавал знаки инопла… иностранным разведкам, делая в парке махи руками?

«Всякое говорят. Многие верят официальной версии».

Хоть я и не стал тогда отрицать очевидное и признал себя на всякий случай финикийским шпионом, настоящей причиной моего задержания стали, наверное, всё-таки не упражнения на свежем воздухе, посредством которых я якобы подавал сигналы врагам, и даже не злонамеренный переход улицы в неположенном месте, и тем более не амуры с литературами и не предложение переименовать Красную площадь в Багровую, ну и заодно уж Кремль в Крымль, – а несколько довольно едких эпиграмм на Вождя и некоторых его приближённых под общей рубрикой «Упыри», опубликованных на иностранной – и поэтому вражеской – онлайн-площадке. Но всё оказалось гораздо запущеннее, чем мне казалось оттуда, с воли. Потребовалось очутиться в нынешнем моём узилище, чтобы осознать всю мою тогдашнюю брутофильскую наивность. Целительное, облагораживающее воздействие следственно-пенитенциарной системы сподвигло меня заклеймить содеянное мною как ошибку затянувшейся до неприличия молодости и, более того, пробудило спавшую до сей поры совесть, которая и приволокла меня за шкирку к мысли о том, что смена шила на мыло выглядит гораздо более плодотворным занятием, нежели замена старого лукраедки новым.

А ведь они – наши-то лукраедки, которых я упырями-то называл, – даже людей пока не кушают, в отличие, между прочим, от некоторых! Однако, отматывание срока моего едва только началось, а посему и исправление моё пока отнюдь не завершилось победой сил добра и здравого лукрасмысла над силами всемирной реакции и прочего пещерного русофобства – и мой запущенный недавно камушек прискорбное тому свидетельство.

– То есть всем всё по барабану, главное, что с собой не утянул. Пишут обо мне что-нибудь?

«Может, и пишут. Не знаю. Пишут, наверное».

– Тебе неинтересно?

«Интересно, но всё как-то… Мне неинтересны те, кто пишет – если пишет».

Ладно, вернёмся к тому, кто тебе интересен. Ты пыталась отговорить его от этой безнадёжной затеи, но он упрям. Да, твой муж – не такой зайка как я, и тебя теперь волнует, не опасно ли отправить его сюда с его дурацким вопросником, не опасно ли это для тебя лично, не вскроется ли при этом вся нешуточная нешапочность нашего знакомства? Не боись, мы своих не сдаём. Мы от них – так здесь принято – избавляемся. Но тебя я пока приберегу – на светлый день, на день нашей новой – и гораздо более романтической – встречи. И это уже не шутка.

– Слушай, а не твой ли, случаем, Замухрышкин помог упечь меня в места не столь, оказывается, от вас отдалённые?

«Не думаю, и он давно уже Форнарин, а не Замухрышкин, – я полагала, ты знаешь».

А почему я должен знать всех этих твоих бесчисленных мужиков – всех этих Форнариных, Замухрышкиных, Замухрышкиных, Форнариных? Как ты – прямо грудью за него встаёшь! Знать бы, каким местом ты вставала перед ним на мою защиту! А ведь он, наверное, удивлён, что я и здесь сумел выжить и даже немножко всплыть. Не думает она… А я вот наоборот – подумал: то, на что не был способен Замухрышкин, вполне по плечу свежеиспечённому Форнарину!

– А нескромный вопрос. Он знает? Про нас.

«Он, наверное, знает всё. Но когда это всё было?»

Твои тонкие губы налились… Чем? Гелем? Знанием? Силой? С такими губами ты должна была стать добрее. И чувственнее. Ещё чувственнее.

– Да и было ли? А ты его любишь?

Ещё более нескромный вопрос, или тебе так не кажется?

«Не знаю. Наверное».

Всё ты знаешь. Даже я знаю, что ты полюбила его ещё Замухрышкиным, тем более ты должна была его возлюбить, когда он взял твою фамилию и обернулся Форнариным. Он на тебе и женился ради твоей звучной фамилии, нет? Ну не ради же твоей красоты? Она его за имя полюбила, а он её за имя полюбил. Недурственно, недурственно получилось, надо будет не забыть потом перенести шедевр на листочки. И ещё я знаю, что ты не знаешь, что я знаю, как ты, скажем так, встречалась с … Впрочем, ладно, может, это и неправда. Хотя он сам намекал. Ну может, ему пригрезилось? Подключим Ник-Сона, пусть разведает, что там было на самом деле. Ник-Сон если и соврёт, то складно, и одно загляденье – нет, заслуша́нье – будет знакомиться с его аудиоотчётом. Она смотрит мимо меня: соскучилась по своему Замухрышкину? Или по …?

– Он лукраедка?

«Кто?»

Ты должна была спросить: «Что это?», а не «Кто?». Ладно, допустим ты не расслышала.

– Никто. Проехали.

Нет, Ник-Сона задействовать не будем – слишком много у него может скопиться чувствительной информации. Крокодайло не потянет – староват для такого деликатного дела, а остальные уж больно далеки от любовной тематики.

«Как ты это делаешь? Ну, пророчишь?»

– Хочешь выведать секреты и стать моим конкурентом? Изволь. Сам я ничего, естественно, не умею, но у меня есть полезные друзья: Крокодайло, Ник-Сон, Польская Милиция и недавно вновь вернувшаяся в наш беспорочный круг КССР. Я получаю запрос о предсказании и распределяю его по исполнителям. Так, например, Крокодайло лучше ворожит по внутрироссийским делам, Ник-Сон – дока в американских проблемах, Польская Милиция отвечает за европейское направление, а Канадская Советская Социалистическая Республика – за весь остальной мир. Я принимаю от них готовый прогноз и транслирую его заказчику – ну, с небольшими поправками, которые вношу по ходу питчинга, подстраиваясь под реакцию аудитории. Таким образом, я не более, чем эффективный менеджер, контролёр, координатор, но мне достаётся вся слава, все коврижки и вся любовь всех прекрасных и – реже – не очень прекрасных дам. Да и как не подарить свою любовь несчастному страдальцу – и при этом такому безмерно, небывало талантливому?

«Прям так и дарят».

– Обменивают на мои услуги. А кое-кто вот так прям и дарит.

Она отводит глаза. Смущена? Не верит?

– Тебя интересует, как это происходит технически? Дамы, прекрасные и не очень, просто договариваются с охраной, и та на время отключает видеонаблюдение и притормаживает со своей заботой.

Но внутренний голос вмешивается в мой рассказ и нудно талдычит, что я всегда, оказывается, любил только тебя, а не всяких там дам, прекрасных и разных. Где ж ты раньше-то был, дружок подзабытый, со своим тайным знанием?

Однако, расслабься, ответного чувства я от тебя не жду, это было бы непростительной наивностью с моей стороны. Я жажду любви от твоего мужа. Поведай же ему о моих чувствах к нему и проследи, чтобы с эпиляцией и со всем прочим у него всё было тип-топ – как у тебя в славные давние времена. Твой взгляд на дверь – такой непроизвольный – даёт понять, что мысленно ты уже там, на воле. Что ж, дело сделано, задание тобою исполнено на пять с жирным плюсом, и откровения мои не интересуют тебя уже ни в малейшей степени. Начнёшь прощаться?

«Я рада, что у тебя тут всё так замечательно. Я что-нибудь могу для тебя сделать?»

– А ты готова прям на всё?

«Ну, я готова на многое».

– Ты в школе проходила арифметику и даже закончила технический вуз. Давай так: если «всё» – это сто процентов, то твоё «многое» – это сколько?

Ты кончила технический вуз и даже работала ну типа как инженером – пару лет, если мне память не изменяет, но техника и схожие с ней премудрости так и остались для тебя неродными, что было ясно тебе даже лучше, чем кому-либо постороннему. Истинным же твоим призванием было незлонамеренное разбиение о свою неприступность сердец таких горемык, как я и все мои тогдашние конкуренты, как первый твой – ещё студенческий – мужчина, согласно легенде смытый из твоей жизни навсегда за появление в ней раз под утро в неподобающем виде, как, наконец, Замухрышкин – последняя, хотелось бы верить, по времени, но не по важности из твоих жертв.

«Многое – это многое».

Ответ вполне в твоём духе. И вот мы мнёмся, словно не в состоянии выговорить «пять процентов», «три процента», «один процент», «ноль целых и ноль в периоде». Но ведь всё равно же не ноль!

– В таком случае помни, что я ещё есть. Есть вообще – и в твоей жизни в особенности.

Это первое. А из более приземлённого, но не столь, разумеется, важного, мне нужны тренажёры на разные группы мышц, а то я совсем тут увяну – без тебя и без тренажёров. Особенно страдает одна важная мышца, она тут халтурит, ленится, но ты появилась – и она заработала, и как заработала! И хорошо б ты выхлопотала для меня телевизор. Я хочу, чтобы ты иногда появлялась в нём и – совсем уж иногда – спускалась из него ко мне. Поэтому фоторамка с твоею фоткой меня не устроит – не предлагай, из фоторамки ты так просто не выпрыгнешь: края помешают. А ещё мне нужна сан-вет-прозекторская, где я мог бы препарировать лукраедок, ибо у меня появилась гипотеза, какая – пока не скажу, а то разболтаете. И ещё…

«Я помню. Ну ладно, мне пора».

Ты обо мне помнишь… Так и я о тебе помню. Ещё б не помнить: на тебе практически кончилась моя личная жизнь, вместе с тобой ушла моя молодость. Какой же я был глупый тогда! И я ли это был вообще? Вроде я, так как помню всё тогдашнее яснее вчерашнего. Как и всякая женщина, ты бывала или казалась разной: временами красивой, временами – не очень. Когда ты была красивой, я, должно быть, любил тебя, когда не очень – любил, наверное, ещё больше.

«Да, и спасибо тебе ещё раз за то, что не погнал меня тогда из нашей… не лишил меня тогда… пристанища».

– Да брось, не смущай меня.

Тебе, псковитянке, оно было нужнее, чем мне – москвичу в бог знает каком поколении. Тем более, что мне было куда уходить – в собственную же двушку. А с тех пор в твоей жизни благодаря Замухрышкину появились хоромы не в пример роскошнее той каморки. Когда же ты окончательно выписалась из моей жизни – надо полагать, к Замухрышкину, – я почувствовал и разочарование, и облегчение, и боль – всё сразу и в равных примерно пропорциях.

«Ну тогда я пошла».

– Я вижу. Не смею препятствовать очередному меня-тобой-покиданию.

Ну хоть бы пообещала, что ещё заедет, хоть бы воздушный поцелуй, что ль, в меня послала…

А вот интересно, что ты расскажешь обо мне своему Замухрышкину. Скажешь, что этот-за-ногу-прикованный-псих теперь не может вызвать ничего, кроме жалости? Или так прямо и заявишь: «Осторожнее, Замухрышкин, ты втюришься в него, как втюрилась повторно и я»?

Добрый совет лучше двух недобрых

Я плохо спал и проснулся злым как лукраедка, оттеснённая от кормушки. Глаза мои долго не могли сфокусироваться: каждый из них смотрел на явленный мне антураж со своей точки зрения, и каждый был по-своему прав.

Визит Машки явно не пошёл мне на пользу: всю ночь я прокручивал вокруг точек бифуркации наш диалог и сочинял его возможные продолжения. А ещё, и тоже ночью, я с умопомрачительной ясностью осознал, что давно уже не был на воздухе, не получал витамина D и должен быть бледнее поганки; с такой ли измученной физиономией кадрить чужих жён и бывших любовниц?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Матка Боска – Богородица (польск.).

Вернуться

2

Highly, highly likely – весьма, весьма вероятно (англ.).

Вернуться

3

Зельбстфернихьтунг – die Selbstvernichtung, – самоуничтожение (нем.).

Вернуться

4

Марк Порций Катон Старший – древнеримский политик, особенно прославившийся своей фразой «Карфаген должен быть разрушен», которая вставлялась им во все произносимые в сенате речи.

Вернуться