Ольга Клауд
Это случилось 17 февраля

17 февраля

7:00

Женя кубарем катилась с горы и никак не могла остановиться. В глаза летели снежные хлопья, и было сложно разглядеть хоть какую-то опору, чтобы ухватиться и прекратить бесконечное падение. Жене казалось, гора похожа на величественный кавказский Эльбрус, не менее пяти тысяч метров над уровнем моря, и она скорее умрёт, чем долетит до подножия. Дыхание перехватило, кислорода не хватало. Хотелось кричать, но голос пропал, снова подвели слабые голосовые связки. Каждый раз от сильного стресса они превращали голос Евгении в писк полевой мыши. Ей почудилось, что внизу плещутся тёмные волны реки или моря. Ещё немного, и они поглотят Женю, накроют с головой, и тогда она уж точно не сможет продохнуть. И когда до смертельного падения в воду оставались доли секунды, какая-то невидимая сила потянула Женю вверх к небу, к солнцу, подальше от смертоносных волн. Она подняла глаза и увидела лицо юноши с диким взглядом и стиснутыми в тонкую линию губами. Женя слышала, как скрипят его зубы от невероятного напряжения, как крепкая рука сжимает её ладонь, пытаясь спасти от страшной смерти. А затем её оглушил голос, хриплый, старушечий, совсем не похожий на мужской баритон или тем более бас:

– Женя! Женя! Открывай глаза!

Подчинившись навязчивым звукам, Евгения открыла глаза, о чём сразу пожалела, потому что в лицо ударил настырный свет старой настольной лампы. Это зелёное чудовище, олицетворяющее исчадье ада, каждое утро включала бабушка, надеясь таким образом быстрее разбудить внучку засоню.

«Фух, это всего лишь сон. Я жива, здорова, никуда не упала и могу говорить. Наверно, могу. Нужно попробовать», – подумала Женя и схватилась рукой за горло, вспомнив, как во сне перехватило дыхание, и она на время лишилась речи.

– Бабуль, опять ты экзекуцию устраиваешь! Светишь лампой в лицо! Так на допросе следователи делают. Ты что, решила со мной поиграть в Глеба Жеглова и Володю Шарапова?! – звонко выкрикнула Женя и порадовалась вновь обретённому голосу.

– А как такую соню-засоню разбудить прикажешь? Я полчаса вокруг хожу, шаркаю ногами, скоро соседка снизу прибежит жаловаться!

– Не прибежит. У нас шумоизоляция хорошая – C этими словами Женя вскочила с кровати, заправила белый локон за ухо и потянувшись пошла в ванную комнату.

Шумоизоляция в квартире, где жила Женя с матерью и бабушкой, была замечательная. Их дом из бурого кирпича находился на 1-ой Новокузьминской улице и представлял собой старое унылое здание, типичное для сталинской эпохи. Сколько таких однотипных домов в Москве, и не пересчитать. Все с одинаково скрипучими паркетами, высокими потолками, толстыми стенами.

Женя умылась холодной водой, как всегда делала по утрам, почистила зубы, соорудила из волос что-то наподобие конского хвоста и заплела из него косу. Проделав необходимые утренние процедуры, она пошла на кухню, где её ждала бабушка с приготовленными для внучки бутербродом и кружкой индийского чая. Женя молча впилась зубами в хлеб с докторской колбасой.

– Женечка, может, кашку манную будешь? А то на одних бутербродах язву заработаешь.

– Фу, не напоминай! Я в детском саду манной каши наелась на семьдесят лет вперёд! Как вспомню эту липкую жижу с маленькими мерзкими комочками, так сразу начинает подташнивать.

– Тебя от всего тошнит, кроме колбасы. Вот мать вернётся из рейса, пожалуюсь на тебя. Совсем от рук отбилась!

– Жалуйся-жалуйся. Одной ябедой больше, другой меньше! – Женя отшвырнула от себя недоеденный бутерброд и с гордо поднятой головой вышла из кухни.

На пороге в комнату услышала недовольное ворчание бабушки:

– Это потому что отца у девки нет! Распустилась. Была бы мужская рука, не выкаблучивалась бы так. Я, значит, ябеда. Вот удумала, тоже мне!

Со вздохом Женя начала заправлять кровать стареньким цветастым покрывалом. Она неспроста назвала бабулю ябедой. Одна ябеда уже перешла ей дорогу. И как перешла! Так, что сегодня предстоит самый страшный день в жизни Евгении Камовой. После будет ясно, как дальше жить, и стоит ли жить вообще. О предстоящем событии Женя думала с ужасом, покрываясь холодной испариной, и начинала что-то нервно теребить в руках. Глупая привычка, от которой она не отучилась за восемнадцать лет. И сейчас Евгения в истеричном забвении расправила складки на мятом покрывале, затем одёрнула задравшийся край настенного ковра с ужаснейшим из всех возможных рисунков – оленем с толстой шеей и кривыми ножками. Убедившись, что в комнате если и не идеальный порядок, то близкий к нему, Женя кинула конспекты лекций в сумку, оделась потеплее и выбежала в подъезд, крикнув бабушке:

– Я в институт! Закрой за мной дверь!

Оказавшись на улице, Женя вдохнула морозный воздух и закуталась в шарф апельсинового цвета. Шарф она заставила связать бабулю прошлой зимой, несмотря на её протесты:

– Не должна нормальная девушка ходить в таких ярких вещах! Не должна выделяться на фоне других! Хорошие, скромные девушки одеваются неброско, не стараются обратить на себя внимания.

А Жене было всё равно, обращают на неё внимание или нет. Ей нравилось, что в потоке серых и чёрных одежд апельсиновый шарф сиял, как ослепительный солнечный свет, вызывая резь в глазах и улыбки на лицах случайных прохожих. Именно в этом шарфе Женю заметил Серёжа Петров. Из-за него и приключилась печальная история, похожая на эпизод чёрно-белого фильма о девушке-комсомолке, в одночасье из примера для подражания превратившейся в изгоя, которого обходят стороной даже двоечники, боятся, как больную холерой.

– Если я выживу сегодня, то уже никто и никогда не сможет меня победить, сломить, уничтожить, – бубня под нос эти странные слова, Женя вошла в двери станции метро «Рязанский проспект» и сразу достала из кармана пальто пятикопеечную монету, чтобы не задерживать людей возле турникета.

8:55

Семён спускался на самое дно метро – одну из наиболее глубоких станций Московского метрополитена «Авиамоторная». Её открыли в 1979 году, чуть более двух лет назад, и она ещё имела вид новенькой, не поломанной, не поцарапанной игрушки, притягательной для глаз москвичей и гостей столицы. У Сени захватывало дух от невероятной глубины, в которую он погружался, стоя на, казалось бы, непрочных металлических ступенях лестницы. Но в то же время он понимал, что в запланированном на сегодня деле неимоверная длина эскалатора должна сыграть на руку. Перепрыгнув через две ступени, не дожидаясь, пока доедет до конца, Семён наконец оказался на твёрдом гранитном полу. Он огляделся. Люди сновали, сливаясь в безликую серо-чёрную массу, между колоннами, покрытыми светлым мрамором. Сеня нырнул в людской поток и поплыл вместе с ним в противоположную от эскалатора сторону. Буквально врезавшись в стену с изображением парящего над землёй Икара, он выдохнул и застыл, обдумывая план действий. План выглядел довольно просто. В бестолковой утренней сутолоке Сеня должен вытащить из сумок случайных прохожих как можно больше кошельков. Вором-карманником он стал не так давно, поддавшись уговорам старого детдомовского товарища – Петьки. Друг уже несколько лет «работал» в метро и с необыкновенным восторгом рассказывал о своих приключениях.

– Не дрейфь! Всё будет путём! Главное, работать там, где самая толкучка, на Ждановской, например.

Семён на всю жизнь запомнил тот день, когда поехал на «Ждановскую» и там, как потом рассказывал Петька, «сдал экзамен» на профессионального вора. Станция метро «Ждановская» – конечная на Ждановско-Краспопресненской линии и самая перегруженная из всех станций московской подземки. Она служила перевалочным пунктом между остановками пригородных автобусов, приезжающих из ближайшего Подмосковья, и въездом в столицу. Ещё добавляли перца в и так непростую жизнь станции пригородные поезда, как назло останавливающиеся там же, где начиналось метро. И вот несколько людских потоков: от автобусных остановок, от железнодорожной станции – соединялись в один и превращались в смертоубийственную лаву, готовую снести всё на своём пути. В часы пик пустые поезда метро, только что покинувшие депо, заполнялись людьми под завязку. Можно было поджать ноги и ждать, когда обезумевшая, спешащая на работу толпа внесёт тебя в вагон.

В тот незабываемый день они с Петькой последними вклинились в вагон метро. Предварительно ими был разработан незамысловатый план действий. Петька должен был первым войти в поезд, за ним – какая-нибудь женщина, желательно, молодая, такие обычно парят в облаках и ничего не замечают вокруг, а за ней – Сеня. Действия Петра состояли в обычном напоре на ничего не подозревающую даму, чтобы она не могла ни рукой, ни ногой пошевелить, а Сене всего-навсего оставалось залезть к ней в сумочку и вытащить кошелёк. На следующей станции «Рязанский проспект» они должны были растолкать кучу народа и выскочить в противоположную дверь, потому что выход из вагона находился слева по ходу движения, как и на всех нормальных станциях, а не как на «Ждановской» – справа. Когда парни оказались на платформе, они кинулись бежать в сторону эскалатора. Перепрыгивая через две ступеньки, наконец вылетели на улицу.

– Всё путём? – отдышавшись, спросил Петька.

Сеня не мог говорить, он лишь кивнул головой подельнику и протянул бордовый кошелёк из кожзама.

– Нормуль. Четвертной есть! Хороший улов! Айда в кабак, отметим.

Но Сеня не пошёл тогда в кабак, сославшись на рези в животе. Он спустился обратно в метро и доехал до «Ждановской», а дальше ноги сами собой донесли его до общежития, где он жил в одной комнате с Петькой и другим парнем, с которым вместе работал на стройке. В общаге он долго не мог выйти из туалета. Сеню рвало, выворачивая наизнанку. Ему было мерзко, противно, а рвотные массы никак не могли остановиться, очищая желудок, превращаясь в светло-коричневый желчный сок…

Сегодня на станции «Авиамоторная» Семён решил заняться ставшим за несколько месяцев привычным делом. Губы непроизвольно зашептали молитву: «Отче наш». Сеня знал, что он страшный грешник, ему нет прощения, такие, как он, будут гореть в аду, но всё равно вера в Бога не угасала, а разгоралась всё ярче, и каждый раз, собираясь «на дело», он проговаривал про себя молитву. Подняв глаза, Сеня на секунду замер, увидев узоры, чем-то напоминающие сказочный ковёр-самолёт или огромный букет, составленный из сотен цветов. В них вместо пестиков были вмонтированы лампочки, которые делали потолок похожим на звёздное небо. Семён впервые оказался на «Авиамоторной», обычно он промышлял на конечных станциях, и поразился открывшейся взгляду необычной архитектуре.

– Глянь, какой потолок! – проговорил он будто невидимому собеседнику. – Придумают же такое!

Сеня вернулся к эскалатору, только сейчас заметив перед выходом в город композицию в виде лопасти самолётного винта. Ещё ни разу за восемнадцать лет Семёну Девяткину не приходилось летать на самолёте, и, скорее всего, никогда не придётся. Своё ближайшее будущее Сеня представлял на удивление ясно, без лишних иллюзий. Век воров-карманников недолог. Рано или поздно все они попадают в тюрьму, а когда выходят, начинается та же круговерть до следующей ходки. Выдохнув, Семён шагнул на ступень эскалатора и начал оглядываться по сторонам в поисках жертвы.

11:07

Не замечая людей вокруг, Женя машинально достала из кармана пальто монету, вставила в отверстие турникета и быстрым шагом прошла к эскалатору. В ушах, подобно ударам молота, звучали слова куратора группы второго курса факультета «Машиностроение» Московского энергетического института, куда Женя поступила без особых проблем полтора года назад.

– Поступок Евгении Камовой не имеет оправдания! Она запятнала репутацию комсомолки! Это вопиющий случай в славной истории Московского энергетического института – одного из лучших технических вузов нашей огромной страны! Я считаю, что такие, как Евгения, недостойны носить гордое звание комсомольца, и настаиваю на исключении студентки Камовой из ВЛКСМ, а в последствии из института.

Почему-то запомнились не горящие злобой глаза куратора Василия Ивановича и даже не хитрые лисьи глазки бывшей подруги Нины, а беспокойный, мечущийся взгляд Серёжи Петрова. Когда Женя, стоявшая лицом к однокурсникам рядом с куратором, вглядывалась в лица ребят, ища поддержки, ни один из них не смог посмотреть ей в глаза, но больше всех нервничал Сергей. Только недавно на виду у всей группы он приглашал Женю в кино, а она, невозможно смутившись, дала согласие. Но сегодня Серёжа испытывал отвратительно жгучее чувство стыда с примесью холодного, липкого страха. И не только от того, что понравившаяся девушка запятнала репутацию комсомолки, а от того, что о его симпатии знали все однокурсники, и он в их глазах становился соучастником преступления. Ведь никто не будет разбираться, прав ты или виноват, хороший ты или плохой человек, одно то, что твой друг – не комсомолец, запятнавший репутацию великого ВЛКСМ, накладывало тень и на твою жизнь, на твоё, возможно, безупречное прошлое и, как казалось ещё вчера, светлое будущее. Наверняка, каждый из ребят вспомнил пословицу: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Никого не будет волновать твоя золотая медаль в школе, зачётка с оценками отлично на всех страницах, выплаченные вовремя комсомольские взносы, всё это будет ничто по сравнению с тем неоспоримым фактом, что твой друг – враг СССР. Женя смотрела в бегающие, беспокойные глазки Серёжи и ясно читала его мысли. Он стыдился её, стыдился своих чувств, стыдился походу в кино на прошлой неделе, стыдился слов, которые говорил ей.

– Я отмщу им всем! Они ещё пожалеют! Они будут раскаиваться, что так поступили со мной! И ябеда Нинка, и Серёжа, и Василий Иванович ещё пожалеют о своих словах, – бубнила про себя Женя, медленно плывя вниз по бесконечному эскалатору на станции «Авиамоторная». – Все пожалеют! Я им покажу, на что способна Евгения Камова! Собираются на следующей неделе комсомольское собрание устроить, выгнать меня из ВЛКСМ и института. Что мама скажет?! – Женя непроизвольно закрыла рот рукой и всхлипнула. – Мама в рейсе. Она ничего не узнает. Не выгонят меня из комсомола! Не бывать этому!

И тут Женя почувствовала, как сумка в её руке дрогнула. Она, находясь под действием пугающих воспоминаний, не замечала людей, стоящих с ней рядом на эскалаторе. Час пик миновал, и в метро, как и всегда в дневное время, можно было спокойно передвигаться, не боясь наступить кому-нибудь на ногу или толкнуть в спину. Адреналин до сих пор будоражил кровь Жени, несмотря на то, что собрание закончилось. Она с необыкновенным проворством дёрнула сумку к себе и вместе с сумкой схватила вора за руку, который без стыда ковырялся в ней средь бела дня в метро.

– Помогите! Вор! – закричала Женя, видя, что до конца эскалатора остались считанные метры. Женщина-дежурная услышала её, выбежала из своей стеклянной будочки и приняла выжидающую позу, готовая накинуться на вора, как собака на кошку, чтобы разорвать в клочья.

Рука незнакомца начала выскальзывать из Жениной ладошки, и когда парень окончательно высвободился, она завопила на всё метро:

– Держите вора!

Вором оказался молодой человек в чёрной кроличьей шапке и в коротком пальтишке мышиного цвета. Он бросился бежать вниз по эскалатору, но увидев, какой цербер поджидает его у будки дежурного, тут же развернулся и с невероятной быстротой начал подниматься вверх, оттолкнув Женю и ещё парочку плавно плывущих вглубь метро пассажиров, пока его путь не преградил широкоплечий мужчина.

– Стоять! Попался, воришка! – забасил мужчина на всю станцию. – От меня не уйдёшь!

Как ни пытался парнишка вырваться из сильных рук ответственного гражданина, так и не смог отделаться от него. Спустившись вниз, мужчина подвёл нарушителя покоя к дежурной, а она схватила вора за другую, свободную руку. Женя следовала за своим спасителем, благоговейно заглядывая ему в глаза.

– Вор проклятый! – плевалась словами дежурная. – Я давно тебя приметила! Час за тобой наблюдаю! Повадилась шваль всякая на «Авиамоторную», спаса от вас нет!

– Что стоишь, рот разинула? Проверяй сумку! – прервал ругательный монолог спаситель, обратившись к Жене.

Она растерянно обводила взглядом троицу, никак не могла собраться с мыслями и понять, что от неё хотят. Слишком много пришлось пережить за сегодняшнее утро. Унижение во время собрания в институте никак не стиралось из памяти, и можно ли забыть такой позор! Так ещё и приключение с ограблением в метро убило оставшиеся, не тронутые гневной речью Василия Ивановича нервные клетки. Покопавшись в сумке, Женя нащупала кошелёк и первый раз за время погони посмотрела в глаза карманнику. Взгляд его тускло-серых глаз напоминал взгляд загнанного в угол зверя. Она сначала никак не могла понять, где уже видела точно такой же дикий взгляд и сжатые в тонкую нитку губы, а затем вспомнила! Такие же озлобленные глаза она сегодня видела во сне, только тот был настоящим героем, спасшим её от падения, а этот – мелким жуликом.

– Что молчишь? Кошелёк на месте или этот выродок успел стащить? – не унималась дежурная.

– Да, на месте, – почему-то шёпотом ответила Женя. – Все вещи на месте. Я ошиблась. Он ни в чём не виноват.

– Как не виноват? – напирал «ответственный гражданин». – Так он залезал к тебе в сумку или нет?

– Не залезал. Мне показалось. – Жене ужасно захотелось расплакаться прямо на широкой груди дежурной, но она лишь закусила губу и продолжила: – Прошу прошения у вас, молодой человек! Мне померещилось. Не знаю, как так получилось.

– А что же ты бежал тогда, если не виноват?

– Растерялся, когда она завопила на всё метро, вот и побежал. – Парень высвободился из стальных тисков рук Жениного спасителя.

– Вот дурында! Подняла на уши всё метро!

– Не всё, а только «Авиамоторную», – пробубнила Женя и поплелась к эскалатору, который поднимался наверх.

– Эх, только время потерял, – разочарованно махнул рукой несостоявшийся герой и с гордо поднятой головой пошёл к поездам.

Дежурная фыркнула, бочком влезла в свою маленькую будочку, усадила необъятную фигуру на стульчик и продолжила наблюдение за нерадивыми пассажирами с рабочего места. Парень-вор пошёл следом за Женей.

– Ты почему сказала, что я в сумку к тебе не залезал? А я залез к тебе в сумку и хотел украсть кошелёк! Но ты его положила не сверху, как все нормальные люди, а на дно сумки! Чуть-чуть не достал! – прошипел парнишка Женьке на ухо, когда поравнялся с ней.

– Знаю, что ты – вор, – ответила она, поражённая признанием незнакомца. – Пожалела тебя, дурака! Сколько тебе лет? Семнадцать? Восемнадцать? В тюрьму захотел? У тебя вся жизнь впереди, а ты хочешь её на тюрьму променять!

– Жалостливая нашлась! Да что ты вообще о моей жизни знаешь?! Может, в тюрьме мне лучше будет! Не надо думать, как на кусок хлеба заработать, не надо думать об отце, не надо думать о младшем брате! Мой отец как раз сейчас находится в местах не столь отдалённых. Может, тюрьма мне станет домом родным. Святая тоже мне нашлась! Заступница! Да плевать я хотел на таких, как ты! Живёте в своих тёплых норках, колбасу трескаете, не знаете, что такое голод, побои от воспитателей детдома, ни хрена вы не знаете о жизни! Тюрьмой меня пугать надумала!

Парнишка отвернулся от Жени и побежал по ступенькам наверх, а она, пылая от негодования, кинулась за ним, схватила за рукав пальто, так, что он остановился, обернулся и осоловело уставился на неё.

– Как ты смеешь меня оскорблять? Я тебя действительно спасла! И ты тоже ничего не знаешь обо мне, о моей жизни. – Женя замялась, а потом выпалила: – Меня из комсомола выгоняют! Думала, приеду домой, снотворного напьюсь и усну навсегда!

Он пристально посмотрел на Женю, а когда сошёл с эскалатора, остановился и вдруг рассмеялся. Юноша смеялся так по-детски, заразительно и наивно, что Женька не удержалась и рассмеялась вместе с ним. Так они и стояли в вестибюле метро, схватившись за животы от смеха и смахивая слёзы с раскрасневшихся щёк.

– Ой, умора! – хохотал парень. – Травиться собралась из-за комсомола! Нашла из-за чего! Комсомол про тебя завтра и не вспомнит, нужна ты ему была. Тоже мне горе выдумала. Спящая красавица!

– Может, пойдём в нашу студенческую столовку? А то очень есть захотелось, – ни с того ни с сего предложила Евгения незнакомцу, когда уже не осталось сил смеяться, и она наконец расслабилась. – У нас там вкуснющие котлеты по-киевски есть и картофельная пюрешка, пальчики оближешь!

– А не боишься, что я тебя опять постараюсь ограбить или что похуже сделаю? – взгляд юноши снова стал диким, а в голосе чувствовалась желчь.

– Не боюсь! – смело ответила Женька и направилась к выходу, парень последовал за ней. – А ты мне о жизни своей расскажешь во время обеда, об отце, о матери, о брате.

Она вдруг поняла, что ляпнула лишнего и тут же добавила:

– Если не хочешь о себе рассказывать, то меня послушаешь. Мне поделиться не с кем. Все от меня отвернулись, а матери и бабушке о своём позоре не могу рассказать.

– Ладно, пошли, спасительница, – снисходительно ответил воришка. – Только о себе ничего больше не скажу, а тебя выслушаю. Любите вы, девки, плакаться в жилетку.

11:55

Они сидели в столовой Московского энергетического института и уплетали котлеты по-киевски. Сеня снял шапку и пальто. С волосами огненно-рыжего цвета, как шкурка у лиса ранним летом, он казался ярким пятном среди заурядных блондинистых и брюнетистых шевелюр. А свитер у него был в тон Жениному шарфу, с такими же апельсиновыми полосками.

– Не наврала. И вправду котлетки – пальчики оближешь, – сказал он, отхлёбывая большими глотками компот из сухофруктов.

– А я никогда не вру! – задрав нос кверху и тщательно прожёвывая котлету, промычала Женя. – Вот сегодня только соврала. Испугалась, что тебя в тюрьму посадят.

– Пугливая какая, – цокнул языком Семён. – А зовут тебя как, спасительница?

– Женя Камова. А тебя?

– Сенькой с утра звали.

– Приятно познакомится, Сеня.

– А уж мне-то как приятно, – ухмыльнулся Семён. – Давай рассказывай свою душещипательную историю о плохой комсомолке Евгении Камовой.

– Будешь смеяться, ни слова больше не скажу! – Женя надула пухлые щёчки.

– Всё, не буду смеяться. Видишь я – сама серьёзность. Прошу вас, Евгения, начинайте. – Сеня выпрямил сутулую спину и поправил на носу несуществующие очки.

– Ты опять за своё! – Женя хотела продолжить дуться, но не выдержала и тихонько захихикала.

– Ладно тебе. Валяй. Я, правда, умею слушать. – И сейчас Женя поняла, что он не врёт.

– Началось всё с Серёжки Петрова.

– Если будешь мне любовные истории рассказывать, то пардон, я эту белиберду не хочу слушать. Думал, о серьёзных вещах поговорим.

– Никакая это не любовная история. То, что мы один раз поцеловались после кино, не в счёт. И не перебивай! – Женя смахнула со лба выбившуюся из причёски прядь и продолжила: – В Серёжку влюбилась моя подруга Нина. Да и как в него не влюбиться! Отличник, спортсмен, велоспортом занимается, высокий, красивый, голубоглазый…

– Какие вы все девки – дуры! Всегда клюёте на смазливые мордашки.

– И не дуры совсем! Я, между прочим, тоже отличница, как и Серёжа, и Нинка хорошо учится, без неудов. – Женя от волнения начала теребить и рвать на мелкие кусочки бумажную салфетку. – А сами-то хороши! Вы, мужчины, ни одной юбки не пропускаете! Отец мой такой был. Бросил нас с матерью, когда мне едва три года исполнилось, и уехал на север с новой женой. Говорят, там зарплата хорошая, а он мне до восемнадцати лет ни разу подарка не прислал, только алименты мать получала, а после восемнадцати, тютю на варкутю, и тех не стало. Ни разу не позвонил, не захотел встретиться со мной. От бабушки узнала, что у него там, на севере, сын родился. Зачем я ему теперь нужна?! Отцы сыновей любят. Бабушка сказала, хорошо, что хоть комнату он нам оставил, а то мог бы разделить. В нашей квартире ещё четыре года назад коммуналка была. В соседней комнате жил пожилой мужчина. Он тяжело болел. Рак лёгких. Старичок одинокий, ни детей, ни внуков. Вот мама и бабушка согласились за ним ухаживать. Он нам поэтому комнату в наследство оставил. Теперь все две комнаты наши. Маме некогда было за соседом ухаживать, она проводницей работает. В рейсах подолгу бывает, поэтому ходили за старичком мы с бабушкой.

– Молодцы! Квартирку отхватили. А я вот в общаге живу. В восемнадцатиметровой комнатёнке три человека. И не правда, что мужики сыновей любят. Мой батя никого не любил, только бутылку! – Сеня в сердцах махнул рукой. – Опять тебя перебил. Рассказывай дальше.

– Я нечаянно про отца начала говорить. Не хотела. – Женя немного смутилась. – О Серёже Петрове был разговор. Так вот Серёжка почему-то обратил внимание на меня, а не на Нину, хотя она как кошка вокруг него крутилась. И Нинка у нас – красавица, не то что я! Зеленоглазая, с толстыми косищами. А одевается как! Загляденье!

В этот момент Сеня обвёл взглядом слегка полноватую фигуру Жени, а она сразу заёрзала, начала поправлять шерстяную юбку, прикрывающую колени, и теребить пуговки на манжетах блузки.

– В общем, Серёжа с Ниной были бы отличной парой, а он ко мне подошёл после лекции и при всей группе пригласил в кино, а я, дура, согласилась. Видела, как Нинка зыркнула на меня глазищами, но всё равно пошла с ним в «Ударник». А когда он проводил меня до дома, то перед тем, как уйти, поцеловал.

– Так. Я просил – без подробностей. Меня меньше всего интересуют ваши женские штучки, поцелуйчики, охи, вздохи.

– Да больше ничего и не было! Не о чем рассказывать! Я на следующий день с Нинкой поделилась. Не удержалась и про поцелуй брякнула, а она сразу съёжилась так и холодно начала общаться со мной, будто не подруга я ей вовсе. Я переживала очень, пыталась с ней наладить отношения и по секрету поведала одну историю, а потом меня из-за этой истории из комсомола выгнали. То есть пока не выгнали, но собираются.

– Это уже интересней. Что же ты такого натворила? На пьяницу ты не похожа, – хохотнул Сеня, – на вора, убийцу – тоже. Так что же ты наделала, спасительница моя?

– Я ребёночка крестила, – залившись краской до белёсых корней волос, шёпотом поведала Женя. – Меня соседка попросила крёстной быть. У неё год назад дочка родилась. Хорошенькая, умненькая, болтает что-то на своём малышовом языке и всем улыбается. Вот меня и попросили крёстной у Любочки быть. Как я могла отказать? Тем более крестины проходили в строжайшем секрете. Батюшка на дом приходил. Настоящий, с бородищей седой и в чёрной рясе! Он Любочку в тазик посадил, своей ручищей три раза воду зачерпнул и малышке головку помочил. А она не плакала! Представляешь?! Будто ребёнок чувствовал, что-то хорошее с ней делают. Батюшка хвалил её. Приговаривал: «Крещается раба Божия Любовь во имя Отца, аминь. И Сына, аминь. И Святаго Духа, аминь». А потом улыбнулся ласково и сказал: «Любовь – большая молодец! Ни разу не заплакала!» И мне так радостно на душе стало. Пришла домой, а бабушка спрашивает: «Что такого случилось? Ты летаешь, как ласточка, земли под ногами не чувствуешь!» Я ей ничего не рассказала. Мама с бабушкой, если узнают, что я крестила Любочку, убьют! Но Нинке не удержалась и открыла секрет. Через день меня уже к себе в кабинет вызвал декан факультета, спросил, правда ли, что я крестила ребёнка, или нет. Хотел узнать, не наврала ли Нина, а я брякнула, мол, всё правда. Да, я крестила ребёнка. Тогда он нахмурил брови и сказал, моё дело будет обсуждаться на всеобщем комсомольском собрании, а перед этим на собрании группы с куратором. И сегодня состоялось это позорное собрание. Василий Иванович, наш куратор, унижал меня, как только можно, на глазах у всех ребят. Никто не вступился за меня! Ни один человечек! Ни Серёжа, ни Нина, ни другие однокурсники. Я почувствовала себя последним человеком на земле! Да что там человеком, червяком почувствовала, которого любой может раздавить подошвой башмака! Пока шла до метро, обдумывала план. Приду домой, бабушке ничего не скажу, а перед сном проглочу целый пузырёк маминого снотворного. Мама работает проводницей в поездах дальнего следования. Она часто пьёт снотворное. Из рейса возвращается домой и спать нормально не может, поэтому таблетки всегда по рукой. Когда бабушка утром проснётся, будет уже поздно, а я останусь комсомолкой! Не успеют исключить!

– Вот дурында! Самая настоящая дурында!

Семён смотрел, прищурившись, на блондинистую девицу с кристально-чистыми голубыми глазами. Пожалуй, он никогда не видел такого цвета. Даже с небом невозможно сравнить. Глаза у девчонки похожи на полевые незабудки, которые распускаются в конце мая, но радуют красотой совсем не долго, в июле их уже не встретишь. Так и глаза у Жени затянулись пеленой, поменяли цвет, превратившись в серо-голубые, и слёзы в любую минуту были готовы вырваться наружу, намочить щёчки с детской припухлостью и синюю ситцевую блузку, облегающую сбитую фигурку своей хозяйки. Сеня вдруг подумал, если девчонка разрыдается, единственным плюсом будет то, что тушь не потечёт, как обычно случается у его сверстниц. Косметики на лице девушки не было совсем, даже светлые волоски бровей и ресниц ни капли не подкрашены. Все девчонки, с которыми Семён знакомился на улице, щедро пользовались тушью, обязательно тенями бирюзовых и синих оттенков и, конечно, коралловой помадой. Женя – одна из немногих девушек на его пути, пренебрегающая всякими женскими штучками. Почему-то Сене стало жалко эту неудачницу-комсомолку, хотя все её проблемы несравнимы с его бедами, но он захотел поддержать Женю так же, как она поддержала его там, на станции метро «Авиамоторная».

– Ты с ума сошла?! Ну умрёшь ты и чего добьёшься этим?! Только того, что быстрее бабушку, а заодно и мать в могилу загонишь! Думаешь, тебя подружка-стукачка пожалеет или Серёженька ненаглядный?! Да они забудут о тебе на следующий день! И декан не вспомнит завтра уже, и препод, который собрание проводил. А вспомнят о тебе только мать и бабка. Хоть понимаешь, как тебе повезло?! У тебя семья есть! Хорошая семья. Пусть без отца, но всё равно хорошая. Мать работает, деньги зарабатывает, чтобы тебя прокормить, на ноги поставить. Бабушка пылинки, небось, сдувает, кормит, поит, убирается. Ты работала хоть раз в жизни? Знаешь, как деньги достаются?! Да не черта ты не знаешь!

– Я летом работала! – заикаясь, пролепетала Женя. – Мороженое продавала.

– Мороженое она продавала! – засмеялся на всю столовую Семён, не обращая внимания на повернувшиеся в его сторону головы студентов, осуждающих поведение рыжего невоспитанного чужака. – Много заработала? Рубль или два? Не смеши меня! Хочешь, расскажу про жизнь, от которой действительно вздёрнуться хочется или из окна выпрыгнуть? Не хотел рассказывать, но как такую бестолковку образумить.

Сеня опустил глаза и замолчал на время, видимо, готовясь к неприятному разговору, потом выдохнул и начал.

– Мы жили в коммуналке в центре Москвы, в пятнадцатиметровой комнате вчетвером. Мне было тринадцать, а Юрке – десять, когда батя спьяну мать убил. Он тогда стал часто прикладываться к бутылке, говорил, что мать ревнует. Постоянно её обзывал разными грязными словечками. Не буду при тебе их произносить, а то уши в трубочку свернутся или в обморок грохнешься. Ты барышня нежная! – И видя, что Женя не стала перебивать и спорить, продолжил: – В тот вечер батя был пьянее обычного. Он пришёл с работы подшофе и хотел было продолжить дома. С собой принёс чекушку «Русской». Мать пыталась отнять, но куда ей с батей тягаться! Он распил в одно лицо чекан, а потом начал мать поносить на чём свет стоит. Мол, её с соседом кто-то видел. Говорят, что она изменяет ему направо и налево. А мать у меня больно красивая была. Это я в батю пошёл, ни кожи, ни рожи, а вот братец мой – копия матушки. У них у обоих русые волосы, только у матери вились, а у Юрки – нет, и глаза такого цвета, что не передать словами. На мёд липовый похожи. На мать, правда, все мужики всегда пялились, а она ни-ни, работа-дом, дом-работа. Отец всё равно бесился от ревности.

В тот день мать устала слушать пьяную брань в свой адрес и начала у бати отнимать бутылку. Говорила ему: «С ума сошёл совсем от водки!» А он взбесился. Подошёл к ней, ударил по лицу. У неё из носа кровь потекла, и бутылка из рук выпала. Водка, что была на донышке, вылилась на пол. Отец совсем взбеленился, замахнулся снова, но не успел стукнуть мать, я подбежал, начал его оттаскивать. Он орал: «Уйди, щенок!» Меня толкнул так, что я к окну отлетел, прямо головой об батарею. Мать хотела ко мне подбежать, а он ещё сильнее разозлился, схватил пустую бутылку с пола и со всей силы ударил ею мамку. Попал прямо в висок.

Я лежал на полу и хорошо запомнил этот момент. Сейчас рассказываю, и будто замедленные кадры кино проносятся перед глазами. Страшного кино. Ноги у матери сразу подкосились, она рухнула на бок. Я ещё несколько минут сидел на полу. Не понял, что произошло. Батя тоже стоял, не шевелясь. Протрезвел даже. Потом в комнату ворвались соседи. Дверь была не заперта. Они крики и шум услышали, но поздно. Надо было раньше в комнату врываться и батю останавливать, а они все спрятались по углам и выжидали, убьёт, не убьёт, как крысы трусливые. Хорошо, Юрка ничего не видел. Он в это время был в гостях у одноклассника. А я видел всё. И лужу крови на полу, и стеклянные глаза матери. Они были уже не медового цвета, а тёмные, почти чёрные, и мне казалось, что это не моя мамка, а какая-то чужая женщина лежит на полу в странной позе и не двигается.

Сеня сглотнул, горло пересохло. Никому ещё он так подробно, в деталях, не рассказывал печальную историю своей семьи. Посмотрел на Женю и увидел, что по её щеке катится маленькая слезинка. Вдруг она встрепенулась и с невероятным порывом схватила его ладонь и сжала в своей. Семён на мгновенье опешил от проявления нежности и сочувствия от незнакомой девушки, но быстро пришёл в себя, вырвал руку и продолжил:

– Отцу дали всего восемь лет. Восемь лет за убийство жены и матери двух несовершеннолетних детей. Через три года выйдет на свободу. Будет жить и ни в чём себе не отказывать. Так же жрать, пить, возможно, ещё кого-нибудь убьёт. Если я раньше не доберусь до него. А я очень хочу добраться! Поговорить с ним с глазу на глаз. И пусть потом меня посадят. Мне всё равно! Только, чтобы отца больше не было на этой земле! Чтобы не было человека, который жизнь детей испоганил и жену на тот свет отправил. Я с этими мыслями засыпаю и просыпаюсь с ними!

– Сеня, разве так можно говорить?! Так даже думать нельзя! – У Жени от волнения задрожали губы. – Желать смерти отцу – это большой грех!

– Ты и впрямь святая! Её из комсомола собираются выгонять за веру в Бога, а она всё долдонит: «Грех, грех!» Где был Бог, когда батя мамку убивал?! Почему не остановил его?!

– Я всё равно верю в Бога! И он не виноват, что многие люди выбрали путь воровства, убийств, насилия. Он всех людей любит, даже заблудшие души.

– А я – не Бог. И всех людей не люблю, а многих ненавижу. И не только отца. Например, воспитатель детдома, куда мы попали с Юркой после смерти матери, Лев Константинович – такая мразь, каких на свете мало. Он меня мутузил почём зря. Один раз застал в туалете с сигаретой. Лёвушка начал орать: «Откуда сигареты взял?!» А дальше матом. Непереводимый русский фольклор. Тебе ни к чему знать, как в детдоме разговаривают. В общем, Лев Константинович понял, что я сигареты у него украл.

Да, я уже в детдоме научился воровать сигареты, но деньги – ни-ни. У нас нельзя было не воровать. Старшие ребята заставляли. Ко мне особо не приставали, считали больным на голову, потому что я один раз замахнулся на самого борзого осколком от бутылки, не знаю, чем всё бы закончилось, но кто-то настучал о предстоящей драке Лёвушке. Он прибежал в туалет, где обычно все разборки проходили. Мы огребли оба, и я, и тот пацан. После случая с осколком меня почти оставили в покое. Иногда только заставляли тырить сиги у кого-нибудь из преподов. А один раз клей своровал в мастерской. Я сам клей ни разу не нюхал, а старшие любили это дело. Заставляли младших клей воровать, а потом наливали в пакет и надевали на голову, так кайфовали. А я каждый раз надеялся, что эти уроды не успеют с головы пакет снять и сдохнут. Но увы, никто не умер, продолжали нюхать, курить, воровать.

И когда Лёвушка застал меня в туалете с его пачкой сигарет, то рассвирепел не на шутку. Он бил меня головой об стену. У меня из уха кровь пошла. Потом медсестре сказал, что сам упал на кафельный пол. Говорить правду ни про беспредел старших, ни про тварей-воспитателей было нельзя. Скажешь, значит, стукач, а со стукачами разговор короткий.

У Сени перехватило дыхание от долгого рассказа, и он замолчал на минуту, потом, крепко сжав стакан с компотом, так, что казалось, сейчас его раздавит, продолжил:

– А что они с девчонками делали? Рассказать? – Женя вдруг кивнула головой и с округлившимися глазами на побледневшем лице продолжала жадно слушать страшную в своей откровенности историю Сениного детства. – Наши девочки сами хороши, конечно. Некоторые из них выходили по вечерам на улицу и садились в машины к разным дядькам. За это получали кто деньги, кто подарки, кто еду. Я всё время думал, что этих мужиков дома жёны ждут и, возможно, дочери такого же возраста, как наши девочки. А им хоть бы хны. Как таких извращенцев земля держит?! Не все выходили на улицу. Были и те, кто к старшим ребятам в койку прыгали. Единицы, кто оставались до выхода из детдома непорочными. – Сеня опустил глаза и сжал зубы, потом с трудом выдавил из себя: – Была у нас одна девчонка – Галя…

Но не успел он окончить предложение, как его прервал мелодичный бархатный баритон.

12:30

Женя, заслушавшись Сеню, не заметила, как к их столику подошёл Серёжа Петров с компанией. Молодой человек никогда не прогуливался по территории института один, всё время с несколькими прихлебателями, которые в рот смотрели своему кумиру. В тот день компания Петрова состояла из трёх человек. Все высокие, спортивные, как и сам Сергей. Возможно, не такие красивые, как их предводитель, но в любом случае привлекающие к себе внимание всех девушек, находящихся в столовой.

– Привет, Камова! Давно не виделись. Что это ты лекции прогуливаешь? – Сергей перевёл взгляд с Жени на Семёна. – Понятно всё с тобой, Женечка.

– И что со мной понятно? – дрожащим голосом проговорила Женя.

Сергей без приглашения сел за стол рядом с Евгенией, а его друзья, перетащив стулья от соседнего пустого столика, расположились вокруг Семёна.

– Мало того, что ты опозорилась как комсомолка, так ещё позоришься как девушка. Вместо лекций проводишь время с парнями, похожими на дворовую шпану.

– Это Петров? – спросил Семён Женю, не глядя на Сергея.

– Да, – пропищала она и потупила взгляд.

– Тебя никто не приглашал за наш столик. – Сеня, наконец-то, удостоил вниманием Сергея и посмотрел на него тем самым взглядом дикого зверя, который Женя запомнила в метро, и у неё холодок побежал по коже. – Пошёл вон отсюда! И если ещё хоть одно поганое слово вылетит из твоего рта в адрес Жени, будешь иметь дело со мной.

Вокруг сразу утихли разговоры. Уши студентов выхватывали каждое резкое слово из речи рыжего мальчишки. В воздухе витал запах драки, который безошибочно чувствовали все ребята, находящиеся в столовой. Глаза и молодых людей, и девушек горели. Это был давний инстинкт, присущий игрокам. Когда, например, болеют за неизвестного боксёра, избивающего на ринге противника. И в зале кричат: «Давай! Бей!» Все чувствуют запах крови и ждут его. Неважно, что боксёра никто не знает и забудет о нём через несколько часов, но минуты азарта, выброса адреналина так нравятся людям, что они не жалеют того, кто истекает кровью, того, кто скоро будет лежать в нокауте, а кричат, подбадриваемые толпой: «Давай! Бей!» Наверно, так же первобытные люди охотились на мамонтов, подстрекаемые улюлюканьем себе подобных. Жажда крови всегда дурманила разум человека. И если в первобытные времена это была борьба за выживание, то в современном мире – это, как правило, развлечение на потеху зевакам. И в боксе – на потеху зрителям, и сейчас в столовой – на забаву студентам МЭИ, поедающих и хлеб, и зрелища в равных пропорциях.

– Что ты сказал? Повтори! – Ясные, чистые, как вода в роднике, глаза Серёжи начали наливаться кровью.

– Что слышал, – спокойно ответил Сеня, засунул в рот зубочистку, а руки скрестил на груди.

– Пойдём, выйдем на улицу, рыжий! – рычал Сергей, а его дружки нагло ухмылялись.

– Ребят, не надо! – взмолилась Женя, которая не замечала завистливых взглядов других студенток, ведь из-за неё сейчас будет драться красавец и любимец девушек – Серёжа Петров.

– Что ты переживаешь, Камова? У тебя вот какой рыцарь теперь есть! – первый раз за всё время разговора вставил слово Лёня – друг Сергея. – Хоть ростом он и не вышел, но тявкать умеет!

Вся троица рассмеялась, а Женя испуганно смотрела поочередно то на пышущего гневом Петрова, то на ухмыляющегося Лёньку, то на невысокого, ростом с неё, но невозмутимого Сеню.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.