Zak Dummy
Исповедь грешника. Том 1. Гордыня

Я искренне не понимаю вас

Бог мёртв. Я был одним из тех, кто топтался на его могиле.

Но что же сейчас?

Лёгкое землетрясение, знаменует возродившееся божество, если его так можно назвать. Существует ли вообще божество, имеющее форму цилиндра и состоящее в основном из жира? Да и божественное на то и божественное, что обычный человек не может даже увидеть его.

Он способен лишь верить в его существование.

Я же чувствую, как он копает землю под ногами, да и мне как-то приходилось его трогать. Мерзость ещё та.

Подбородок вновь дёрнулся к символам, парящим сбоку.

«И почему я не удивлён?»

– Аа-аа, а жизнь ведь ещё та сука.

Кандалы. Они уже давно покрылись ржавчиной и больно натирают запястья, но тюремщицы ещё те садистки. Им бы не помешало проявить хотя бы проблеск фальшивого сострадания, которым обычно одаривают недовольных клиентов консультанты.

Ну мне даже такой чести не уделили после часа избиений.

Я бы не отказался поспать на тёплой постели или там поесть, что-то кроме воды с заплесневелым хлебом.

Весь рот кровоточит от него, будто бы лезвие лизал.

«Рацион как в старые добрые времена»

– Шевелись, Комефем!

Разъярённый толчок в спину, той кто иногда присоединялся к ежедневной проверки прочности металлических ботинок на моих костях.

– Оп-п-п-п. Чуть не упал.

«Ну я связан цепями, да и ещё чертовски красив несмотря на амбре из-за рта и вони источающее месяцами немытое тело, как тут удержаться? Прибавь длинные сальные волосы и неправильно сросшиеся после переломов кости. Не мужчина, а мечта»

Понимаю этих садисток. Я и сам не прочь переспать с собой, чем иногда и занимался, но им та нельзя. Я же всё-таки заключённый. Запретный плод, что только добавляет огонь в печь их и без того воспылавших чресл.

«Прямо-таки чувствую себя графом Монте-Кристо. Меня тоже выкинут в океан? Требую Фетум Крап. Как раз повидаю Альмадера. Давно не виделся с этим засранцем»

Обернулся. Прищурив глаза, успел отвыкнуть от света подземных ламп. Рот приоткрылся, тревожа засохшие губы, а после с грохотом захлопнул челюсть. Челюсть лишь недавно вкушавшую плоть.

Хотя, как недавно. Сколько я провёл в темнице?

Зрачки прыгнули вверх, подбадривая вспомнить выцарапанные ногтями цифры в темнице.

«Двести пятьдесят один. О боже. А такое чувство, что прошла вечность»

Лицо дамочки покрылось мурашками страха, что приятно порадовало.

«Что за тупая хлеборезка? Будь она хоть самой последней бабой на земле, у меня бы зубы даже не зачесались»

– Буу.

Приметив напряжение на лицах трёх сопровождающих, я развернулся, двигая культяпками в сторону места где приступит в силу приговор.

Я напоследок опять взглянул на символы, которые вижу только я.

«Что бог не справился?»

––

Комната, которую можно охарактеризовать лишь, одним словом. Стерильная, вот что первое приходит на ум.

Стоит только перешагнуть порог, как тебя встречает запах моющих средств, отдающих этиловым спиртом.

Лишь студия. Хотя я видал времена, когда в крохотной хибарке помещалась целая семья, но для этого времени в такой халупе, хоть и хорошо обставленной, с трудом способен разместиться человек.

Хоть и дороговизна коллекционной газовой зажигалки из чистого золота, что весит в рамке так и намекает, типичным мужским намёком, кувалдой прямо в лицо, что её хозяин может позволить себе гораздо больше, чем крохотная квартирка на отшибе города.

В районе, где только по пути сюда я стал свидетелем трёх нарушений морали, что сейчас называют законом.

«Ну или он просто плебей»

– Да, вот так.

Голос парня, нет скорей уже мужчины. Рядом с кроватью, идеально заправленной. И складки не найти на пахнущей свежими фиалками постели. Стоило только оторвать нос, как любопытство устремилось к закрытому балкону. Не обратил особого внимания на гибрид рабочего и игрового места, как это распространено у тех, кто связан с картиночным ремеслом.

Стоило только её открыть, как в стерильное помещение, способное конкурировать с медицинской палатой сразу рванул сигаретный дым.

Сквозь пепельный цвет проглядывается силуэт, сидящего мужчины напротив вида, способного захватить внимание.

Полуразрушенные девятиэтажные дома, покрытые плесенью, прекрасно контрастируют размером со ржавыми гаражами, коих слава тебе господь не настолько хорошо видно с пятнадцатого этажа.

Закат. Уставшее солнце, что словно пчёлка весь день порхала по небу, даря свет всем и каждому, так прекрасно погружается в красный омут, в свою колыбель, чтобы на утро повторить этот бесконечный цикл снова.

«Счастливо отдохнуть господин Хорс»

Так можно было восхититься заходящим солнцем, если бы не ряд старых, встретивших ещё девственность Сталина, зданий, не загородили всё его великолепие.

Упрощая сказанное, идеальное решение для решившегося на самоубийство. Точно не заставит передумать. Даже задуматься.

И вот всё же усилия господина Хорса, позволили нескольким лучам преодолеть барьер из сыпящегося бетона, чтобы только достигнуть сосредоточенный лик парня, подчеркнув худые скулы.

Голубые глаза, со взглядом доктора, взирают на мольберт, копирующий тот же самый вид, после созерцания которого только мышь не пожелала повеситься, и то только потому, что нашла место получше, в холодильнике.

Только вот… Как бы сказать? Говорят, что художники видят мир по-другому. Это как раз про этого парня, потеребившего клипсу на ухе грязными от карандашного грифеля пальцами.

– Им грустно.

Проговорил парень, посмотрев на картину глазами, в которых на мгновение закралась боль.

Он провёл взглядом по идеально простроенной перспективе зданий, с хорошо переданным тонном и материалом. Добавить в картину красок, никто бы и не увидел разницы от вида, открывающего с балкона.

Картина способная встать вровень с творениями мастеров того времени, когда я последний раз спускался сюда. Тогда ещё люди обыденно сжигали друг друга во имя бога. Хотя их и никто не просил.

Конечно, если взирающий достаточно открыт, чтобы не замечать непонятно откуда взявшиеся лица у зданий, искажённые болью, или достаточно терпим дрянной карикатуре кожаного монстра, выползающего из господина Хорса.

Глубоко выдохнув, парень аккуратно, будто бы боясь сломать систему, положил на соседний стеклянный столик испачканный карандаш прямо в окружение канцелярского ножа, маленького куска ткани, набора других карандашей, пистолета и плюшевой игрушки. Вытащив из кармана пачку сигарет, постучал по ней указательным пальцем. Открыл, вытащил сигарету, закурил, пока нога укладывалась на другую.

– Марта, включи музыку.

Выдохнув облако дыма, он мягко произнёс в пустоту. Удивительно, но пустота ответила, заполнив пространство звуком скрипки.

Минута, пять, десять. За это время новых затяжек не произошло, а взгляд парня так и не дёрнулся с картины, но и дураку понятно, что он её не видит.

– Пиу-пиу-пиу.

Заполненную атмосферу выступления скрипача, остановил неприятный звук прямоугольной коробочки, названной людьми телефоном.

– Всё, пиздуй работать, Ушлёпок.

Не понятно откуда взявшийся голос женщины, ударил по ушам.

– Да-да. Понял, принял, отлизал, Марта.

Потянувшись, устало ответил парень, сняв с чёлки резинку. Волосы полностью покрыли лоб доходя до глаз.

– Молодец, не пришлось и половником бить.

Снова женский голос, раздался из идеально чистой комнаты, но я не чувствую душу ещё одного человека. Даже больше скажу. В этом здании нет ни души. Он единственный житель, который сейчас тут.

– Марта, включи компьютер.

Пройдя кожаное кресло, называемое игровым, не забыв прихватить пистолет, парень осторожно будто бы боясь чего-то коснуться, зашёл в ванную.

Ровно пять минут и тридцать секунд прошло прежде, чем она открылась вновь и из неё точно выбежал парень, на манер льва, гоняющегося за антилопой.

В два шага он оказался у рабочего места, с беспорядком в волосах, но удивительно как они аккуратны в своём беспорядке.

– Семнадцать пятьдесят пять.

Протарабанив чистыми руками по столу, он коробочкой по меньше включил десятку томно мигающих ламп размером с женский ноготок, прежде чем нажатой кнопкой заставить другую коробочку журчать.

«Как много у людей коробочек стало. Так-так если верить базе это системный блок»

– Ушлёпок, стрим запустится через пять минут. Подготовь хлеборезку свою.

Загадка раскрыта, как в этой крохотной избе смогла незаметно спрятаться женщина.

Она настолько мелкая, что способна вместиться в круглой коробочке чёрного цвета на рабочем столе.

– Завались.

Улыбаясь ответил парень, закинув ноги на стол.

– Пошёл к черту.

– Я тоже тебя люблю.

Губы расширились сильнее.

– А. Точно.

В это мгновение улыбка стёрлась с лица. Рукой, что едва-едва подрагивает, он достал из кармана тот самый пистолет и положил его рядом с женщиной, пославшей его. Как метод решения конфликта с противоположным полом многие бы не одобрили. Хотя, судя по коробочке ей не привыкать.

– Хух. Да уж. Наконец.

Левый уголок губ дёрнулся, вспотевшая рука оставила влажный след на тёмном столе.

– Что наконец?

– Завали ебало.

Резкий и даже несколько раздражённый ответ обидел миниатюрную девушку. Она замигала красным и замолкла.

– Спокойнее, спокойнее.

Веки прикрыли бегающие глаза, голова откинулась назад, а указательный палец начал выбивать ритм.

Глаза перестали бегать, а стук сердца, который кажись молотом проходился по рёбрам, затих.

Мертвенная обстановка в квартирке, так присущая больничным палатам вновь воцарилась.

К сожалению, только на минуту. Как только системный блок издал звук, с которым обычно два боксёра начинают танец потной страсти на ринге перед толпой извращенцев, он резко открыл глаза.

– Зззздарова, вишенки!

Хлопок, издавшийся от страстного поцелуя двух его бледных ладоней прямо у микрофона, заставил диаграмму в боковой части экрана взреветь.

Хотя одна из рук не до конца бледная. На ней уже затёршая картина песочных часов. Как только хлопок прогремел, отбиваясь от бетонных стен мёртвого здания, парень продолжил говорить. Он говорил, говорил не затыкаясь.

Даже не понятно, когда он умудрялся дышать.

Один раз он так увлёкся, видимо, подметив на экране цифру и озвучив её с такой радостью, что упал вместе со стулом.

– Пххх. Цель достигнута.

Крехтя он поднялся, опираясь о шкаф, в который стукнулся. На мгновение взгляд его дёрнулся к верху шкафа, где, стоит лишь картонная коробка. Заглянув внутрь можно увидеть огромную стопку, аккуратно сложенную, состоящую из одних рисунков. Детских и неуклюжих.

Тут и домик, и семья, и солнце. Можно было бы подумать, что парень сентиментальный, что хранит русинки с детства, но бумага выглядит новой. Ей не дашь и пары лет.

– Т-т-т. Ну что бывает.

Потирая голову, он улыбнулся.

Боковое отделение на экране будто взорвалось. Один текст начал смещать другой. И все как на подбор: «Ха-ха», «Ну он как всегда», «Не больно?».

Но парень не обратил на это внимание. Он дёрнул плечом будто бы отталкивая чью-то руку.

Его взгляд чем-то даже кажется пустым, смотрит на цифру, которая то падает то, поднимается.

– Сто тысяч. Новый рекорд.

Стоило ему озвучить, как боковое окно ещё раз взорвалось, но уже поздравлениями.

– Спасибо.

Потерянный голос отбился по пустым стенам комнаты. Ещё раз дёрнул плечом, но уже агрессивнее.

«Кто это там?»

Приглядевшись я подметил нечто полупрозрачное позади него, то что не видно человеческому взгляду.

«Интересно»

В руке парня появилась сигарета уже извергающая дым.

– Да.

Тихо, почти про себя.

Откинув голову, он выкурил пол сигареты одной затяжкой, а после изверг целое облако дыма.

– Знаете.

Спокойная интонация, смотря в пространство, совсем непохожая на того весёлого и жизнерадостного человека, веселившегося целый час.

Сев поудобнее на стуле, он выпрямился.

– Я хочу вам всем сказать. Всем тем, кто поддерживал меня все эти годы. Кто смотрел меня ещё в пору экспериментов. С херовой камерой, с подачей, о которой сейчас даже вспоминать стыдно.

Он сглотнул.

– Те, кто делился своим МНЕНИЕ, кто ПОМОГАЛ мне стать ЛУЧШЕ.

На некоторых словах он сделал явный акцент, твёрдый и агрессивный. Можно даже подумать, что он не благодарит, а высмеивает.

– Я…

Снова затяжка, после чего он потушил бычок о чистый стол.

– Ненавижу вас всех.

Спокойно смотря в экран, произнёс, но видно по взгляду, что он сдерживается.

– Да, вас всех.

Голос дрогнул, отдавая хрипотцой.

– Борцов за социальную свободу, пх-х. Тех, кто если понадобятся обсмеют человека за его безобидные желания или же поцелуют обувь чёрного и отвесят пощёчину белому, чтобы с какого-то чёрта назваться толерантными.

– Феминистки, которые с пенной у рта будут требовать, чтобы их не называли бабами, а сами будут говорить какие мужики убийцы и насильники и как им нужно отрезать причиндалы. Они будут требовать, чтобы их ценили только за внутренний мир, а не по внешности. И будут обижаться на то, что не получиться не обращаться внимание на здоровое колесо в носу или небритые части тела, которые они заботливо окунут в зелёнку. Нет это ведь нормально, как и нормально ненавидеть мужчину только потому что он мужчина.

Воздух в лёгких закончился. Он сделал вдох, прежде чем продолжить.

– Защитники лгтб, которые скорей свою малолетнюю дочь подставят под педофила, чем примут, что это отклонение и будут трубить об этом во всех новостях. Смотрите все! Мы отдали свою дочь педофилу! Я хороший человек, непредвзятый. Им легче сказать своему ребёнку или даже лучше чужому, что он может отрезать или пришить член, нежели просто объяснить основы биологии. Нет, ведь прослыть непродвинутым и боже упаси консерватором куда страшнее, чем сломать жизнь собственному ребёнку. Беззащитному созданию, которого привели в этот мир отчаяния даже не спросив.

Тут он издал смешок, пропитанный грустью, а его взгляд почему-то упал, словно вспоминая, что-то из жизни.

– Вы же и в правду ломаете так жизни совсем беззащитным существам. Детям, которые смотрят на вас как на пример для подражания, как на единственно верный путеводитель по жизни.

Стерев с глаз несуществующие слёзы, он вновь продолжил.

– Ограниченные, нет тупые люди, которые прочитав одну популярную книжку будут считать себя чуть ли не элитой. Хотя в особо тяжёлых случаях таким даже книгу читать не надо. Хватит лишь цитатки, чтобы пихать её куда не попадя.

Плечо дёрнулось ещё и ещё раз. Грудь начала вздыматься, а губы подрагивать от злости.

– Я не понимаю. Искренне не понимаю вас всех.

Аккуратно подстриженные ногти начали энергично проходить по длинным волосам превратив те в что-то напоминающее гнездо.

– Не понимаю.

Лёгкая пауза, боковое окно заполнилось таким количеством быстро меняющего текста, что уже нельзя разобрать хоть что-то.

– Вы все ненавидите бедность, вы все смотря на голодных детей, просящих милостыню, говорите, что виноваты олигархи, виноват капитализм, виновато государство. Говорите вы, проходя их, чтобы зайти в магазин брендовой одежды или же там фаст-фуда, чтобы после жаловаться, что ваши задницы слишком толстые для купленных штанов.

Приподнявшись и вызывающе пичкая в экран зад, он шлёпнул себя пару раз.

– Вы даже продолжите эту полемику, где будете обсирать неправильное устройство мира, но уже и забудете того, ради кого вообще начали всё это! Вы переключитесь на себя! На себя любимых и несчастных. О том какие вы бедные. Ведь у вас появилось пару лишних килограмм, которые легче оправдать, начав очередное движение, чем подвигать задницей. Примите меня таким какой я есть, ведь я не собираюсь стараться. Что? То есть чтобы вы приняли меня, я должен принять вас? Чушь.

Снова смешок, но уже высокомерный. Словно он видит в этой коробочки, называемой экраном, всех тех, кто сейчас созерцает его акт откровения.

– Не можете позволить себе очередную рубашку, телефон или игровой компьютер? Это всё государство со своими налогами и чиновниками, крадущими бюджет, это капитализм, который не считается с вашими чувствами. И бизнесмены, ну куда же без них. Они ведь так мало платят вам за то, что вы просиживаете свои жирные задницы у них на рабочем месте. Вы презираете монополию и корпорации, но с радостью закажите, что-нибудь на том же Озоне. Ведь там дешевле. Да и у них доставка на час быстрее, да и ещё они в соц-сетях лайкнули флаг радуги.

Агрессивность сменилось грустью, веки слегка прижались, сдерживая слёзы.

– Я искренне вас не понимаю. Вы будете успокаивать себя, что деньги не важны, главное счастье, главное какой я, но убьёте за копейку, а за доллар продадитесь сами. Внешность неважна, главное, что внутри, скажет жирная баба, при том, что внутри пуста, ну а если такой особе помашет смазливый мальчишка, так она наставит рога тому, кто повёлся на её речи о важном и неважном.

Поджав губы и дёрнув плечом ещё раз, он продолжил.

– Я искренне не понимаю мужчин, говорящих, что все женщины шлюхи. Что всем им нужно только одно – деньги, а на внутренний мир плевать, хотя сами только и смотря что на жопу и лицо. Они будут с пенной у рта доказывать, что женщина не должна иметь больше одного партнёра за всю жизнь хотя сами не прочь закинуть палку в одну другую сотню дырок. И при этом они не считаю это странным, оправдываясь ничтожным знанием биологии и теории эволюции.

– Я искренне не понимаю женщин, говорящих, что деньги у мужчины не главное, имеет значение лишь чтобы он был заботлив и добр, но говорят это обычно те, кто не прочь поскакать на дряхлом члене за новую модель яблочного телефона или же они будут наставлять рога тому самому доброму парню, с полной его противоположностью. Не с добрыми, с теми, кто будет считать их пустым местом или же вагиной на ножках, чтобы после плакаться друг другу о том, что настоящих мужчин нет.

Дёрнул плечом ещё раз, но настолько быстро и агрессивно, что чуть не упал.

– Я искренне всех вас не понимаю. Всё общество, врущее друг другу и самим себе, чтобы только оправдаться. Общество лицемер…

Не договорив, он резко с агрессией обернулся. Кулаки его сжались от злости.

– Да ты заебала! Я же блять сказал тебе прекратить!

Крик, ударился о стенку шкафа и рикошетом вернулся к нему.

– Вот ведь.

Лицо на мгновение озарилось испугом, но лишь на мгновение, а после оно сменилось облегчением. По этой перемене уже можно понять, о чём он подумал.

«А какая теперь вообще разница?»

Выдохнув с облегчением, он сел, хотя неловкое очертание слабой улыбки осталось на губах.

– Вы общество лицемеров. Я знаю вы не виноваты. Во всём виновата культура и человеческая природа. Вы лицемеры и я лицемер, но знаете мне от этого совсем не легче… Я просто задолбался видеть подобное. Задолбался понимать, что я такой же, как и вы. Хотя с самого начала я лишь хотел… Неважно.

Рука, мёртво-лежащая на столе, потянулась к пистолету.

– Я просто устал.

Схватив тяжёлый пистолет, он поднёс его к виску.

– Хватит с меня лицемерия.

Палец упал на спусковой крючок.

Боковое окно вновь залилось текстом. На удивление даже в этой ситуации большинство слов похожи друг на друга. «Не выстрелит, кишка тонка», «Не стреляй!», «Это точно мой любимый стример?», «Что с ним?».

– Прощайте.

Минута тишины, готовой вот-вот принять в себя шум и чью-то жизнь, но ничего не произошло. Палец ударяет мягко по пусковому крючку. В комнате кромешная тишина, а боковое окно всё продолжает выплёвывать однотипные предложения. «Что с ним не так?», «Белый мужик беситься. Ну же стреляй. Не сможешь», «Мне даже интересно», «Что со всеми вами не так? Не видите он уже на грани?» «Он что обдолбался?», «Мерзость. Отписка. Я думала ты не такой».

– Наебал! Вы что и правда думали, что я сделаю это?

Весёлое выражение вновь залезло на лицо, но так неестественно, будто бы паразит. Боковое окно вновь отрыгнуло текст: «Я так и знал», «Ну это же он», «Пф, лучше выстрелил грёбанный сексист», «Что? Передумал? Смелости не хватило?)», «Я знал», «Хух, а я уже испугалась», «Да я тоже струхнул, почему-то я был уверен, что он выстрелит», «Да, ты как всегда», «Не выстрелишь», «Я был прав».

– Да в нём отродясь патронов не было. Вот смот…

Выстрел, грохот упавшего тела, вместе с креслом. Алые брызги испачкали белоснежный шкаф, ручейки крови растеклись по полу, а глаза, потерявшие жизнь, продолжили смотреть в экран.

«Интересный экземпляр, но самоубийство… Грустно. Со своим та послужным списком ты бы вполне мог»

Пролистав белоснежные листы книги жизни, я хотел пожалеть глупца, но уже где-то в середине начали проглядываться чернота. Она меркнет на фоне тысячи белоснежных страниц, но и только.

«А вот это уже многое меняет»

Шум пера, чёркающего по пергаменту, оказался последним, что услышали эти стены сегодня, а боковое окно экрана начало проливать слёзы:

«Это постанова». «Не верю». «Эййй! Что произошло?». «Он что выстрелил?».

Боковое окно недолго рыдала, ведь вскоре экран поглотила тьма.

Длань господня

Язык дёргается от кислого привкуса. Точно свинец облизнул.

– Грешная ***** душа виновна.

Голос старика, пробился через пелену. Я подумал о чём-то древнем, скрученном и твёрдом.

Дерево, прожившее века у каменистого обрыва. Она успела зачерстветь, озлобиться, но не сломаться.

– Протестую! Душа…..

Ударил голос с другой стороны. Такой громкий и энергичный. Он прогремел, словно только для контраста, пышущий жаром жизни.

Петушок только успевший пройти половое созревание. Он готов покорять, разрушать, убивать, брать силой для того, чтобы получить желаемое.

Он чувствует себя избранным, кичась красным гребешком.

«Где я?»

Глаза не могут открыться. Руки желают подняться к векам, но их что-то сдерживает.

– Самоубийство велико…

Голоса повышаются до звона в ушах, чтобы мгновенно затихнуть до неслышного шёпота.

– Но…

Оппоненты продолжают перекидываться словесными подачами.

Я слушал приглушённые отрывки ещё долго. Прогремел стук молотка похожий на судейский.

– Неидеально, конечно, но для первого дела неплохо.

Впервые за долгое время, я воспринял всю фразу. Видимо его обладатель подошёл вплотную.

– Радуйся душа ******

Слишком тихо. Нет, я услышал и даже разобрал, но такое ощущение будто мозг отказался воспринимать.

– Ну что дружок. По крайне мере лучше, чем ад. Паршивое местечко скажу тебе. Постоянно жарко. Уверен, деревом ты бы не захотел там расти.

Тело рухнуло на пол от толчка в грудь.

– Мммггмм.

Детский стон, облизнул уши. Слипшиеся глаза смогли открыться, но всё размыто. Не разобрать.

– Хрван!

Резко, словно пилой по перепонкам резанули. Что-то болезненно сжало меня.

– Больно, чёрт подери!

Я взорвавшись от злости, оттолкнул, того кто набросился на меня. Ноги подпрыгнули. Сердце забилось, мышцы напряглись, руки рефлекторно поднялись, защищая голову.

Веки быстро заморгали, пытаясь стереть пелену.

– Хрван.

Глаза начали видеть, но ещё не так хорошо, как нужно. Первым, что я разглядел оказались глаза. Глаза от цвета, которых заскрипели зубы.

– Хрван, ыт отдвру.

Ещё пару морганий и испуганное лицо оказалось передо мной.

«Девочка?»

Сердце испуганно сжалось, глаза быстро забегали.

«Где её родители? Блядь мне ещё не хватало педофилом прослыть»

Только я собрался осмотреться, как в голову рубящим ударом прилетела боль. Ноги подкосились, и я упал.

Глаза пульсируют, мир кружиться, не позволяя подняться. К горлу подступила жидкость горького привкуса. Мгновение и она вырвалась наружу.

– Гха-бха-гагга.

Только я перестал рвать, как глаза захлопнулись.

– Ижика ааа.

Веки вновь открылись. Вновь детское лицо.

– Т-т-ы.

Губы едва двигаются, а тело не могу прочувствовать до конца. Особенно конечности. Да и голова. На ней словно целая команда барабанщиков сыграла.

– Ижика ааа.

Маленький ротик открылся и закрылся. Моих губ коснулось что-то мягкое и мокрое. Попало в рот. Противное на вкус, но я сглотнул. Нет сил выплёвывать.

– Деце-деце.

Девочка довольно улыбнулась и так мило, что стало не по себе, будто бы что-то холодное и твёрдое сдавило лёгкие.

«Что за девчонка?»

Снова что-то мокрое попало в рот. Сглотнул.

Глаза, налитые свинцом, закрылись вновь, как только она закончила, но перед этим показалось, что я услышал чьи-то стоны.

––

– Мама, мама!

Крик ребёнка вот-вот готового расплакаться. Открыв хрупкой рукой размытую от слёз дверь, он переступил порог.

Завидев женщину, пьющую чай за столом, он замер, почувствовав вину от одного лишь её взгляда. Взгляда замученной женщины.

Она лишь на мгновение присела в тщетной надежде побыть со своими мыслями.

– Влад!

Завидев в руке красный комок, она в бешенстве ударила по столу кружкой. Белоснежную скатерть залил зелёный чай. То, что она, помешанная на чистоте, ненавидит.

– Ты опять!

Потекли слёзы, сдерживаемые ребёнком во время бега. Он лишь всхлипывал, когда взгляд падал на руку и продолжая двигать ножками, подбадривал себя, тем, что мама поможет.

– Но.

Дрожа губами, он прикрыл тяжело дышащее существо в руке, другой. Взгляд же не отрывается от разъярённой матери, угрожающе нависшей над ним. Он уже понял, что будет, когда придёт отец. А до этого ребёнок просидит несколько часов в углу.

Он понял это ещё с того самого момента, как увидел кошку. Черную, с оторванным ухом и одним глазом. Жёлтым и полным голода.

Острые клыки впившиеся в кожу мышки, не обращая внимание на густую серую шёрстку, окропляя её в красный, не дали пройти мимо.

– Я же тебе говорила!

Схватив сильно за локоть, вместо, где больней всего, очевидно, что специально, она дёрнула крохотное тельце к себе, желая забрать мышку. Но мальчик не отдал. Несмотря на крики и замахнувшуюся для удара руку.

– Ей больно. Больно. Мама! Помоги ей.

Тут обняв мышку, повернувшись к матери спиной, мальчик почувствовал дыхание. Хриплое. Оно затихает.

«Умирает»

– Помоги ей.

Мальчик упал на колени и разрыдался. Прося лишь об одном.

– Помоги ей, пожалуйста, мама!

––

Когда я очнулся мне стало заметно лучше. Зрение прояснилось. Хотя трудно сказать, хорошо ли это.

Ведь первое, что увидели глаза это проржавевшие решётки.

«А?»

Нащупав холодный пол и растерев пыль на подушечках пальцев, попытался подняться, но в голову иглой вонзилась боль.

«Что так больно та?»

Голову сдавило, словно в тесках. Нащупав нечто напоминающее шершавую ткань, краем пальца зацепил шапку.

– Хрван.

И вновь девочка перед глазами. Теперь вижу не только лицо, но и крохотное тело, упакованное в мешок. Её рыжие волосы напоминают гнездо. Кажется, что если долго на них смотреть вылетит парочка воробьёв.

«Что это у неё на голове?»

Прищурившись, подметил два отростка.

– Хрван, ыт омар?

Беспокойные глаза цвета серой бляди приблизились ко мне. К горлу подступил комок. Не сглотнуть.

«Что она несёт? Что за язык?»

Приподнял голову в попытках уйти от этих больших глаз. Не по себе от них. Они словно видят нечто белое и непорочное.

«Тюрьма?»

Первое, что пришло на ум, стоило взгляду скользнуть по помещению.

– Хр арь дер.

Я почему-то подумал, что в этом грязном помещении только я и она. Всё сжалось внутри, когда прохрипел другой голос. Голос мужчины, явно усталого.

«Мент? Опять ловушка?»

Я уже начал закипать от злости, когда взгляд пригвоздился … К мужчине?

«Волк?»

Лицо всё в пепельных волосах. Нет, это не мужчина, отказавшийся от бритвы, не моряк после плаванья и даже не женщина, желающая показать растительностью на лице, независимость. Нет. Его лицо всё в волосах. Только лишь жёлтые глаза отогнали их от себя.

«Какого?»

Я люблю животных. Даже больше. Не будет преувеличением сказать, что животные именно из-за отсутствия сознания превосходят людей. Своей прозрачностью и отсутствием лицемерия.

Даже с таким мнением, оказаться контуженным в неизвестной тюрьме и с волком, смотрящем на меня, как на еду, заставил мой обруч чести сжаться до предела. Зуб даю на отсечение, что сейчас обруч способен перекусить и прут стали.

Руки забегали по полу, ища чем бы отбиться, пока глаза следят за псом. Он следит, не отрываясь. Я же опустил взгляд.

«Лучше были бы менты. С ними та можно договориться, а вот с этим как? Полаять? Нет, шрам на филейных частях до сих пор напоминает о прошлой неудаче»

Перед глазами всплыл образ девочки.

«Блядь»

Я обнял девочку и закрыл собой, отдав на растерзание спину.

«Если это всё постанова то, буду этаким спасителем, если ловушка – педофилом, у которого отожмут деньги шантажом, если это обычная собака то, с тридцатью уколами от бешенства в живот. Ну что сказать я побывал во всех перечисленных ситуациях и нормально»

Прошло десять секунд, двадцать, но ничего не произошло. Ни лая, ни звука, быстро сокращающих расстояние, лап. Ничего.

«Хмм»

Закрыл плечом горло. Обернулся. Волк, или существо похожее на него улеглось спать. Я только сейчас смог оценить не только его морду, но и тело.

На нём такой же тканевый мешок грязно-зелёного цвета, а на спине проглядывается какой-то символ, похожий на репродукцию китайского символа.

– Гх-гха-ха.

Примагнитил взгляд чей-то кашель.

«Сколько же их тут?»

Ещё физиономии, словно из цирка уродцев.

Их десяток. Лежат на полу, уподобившись животным. Кто спит, а кто с безжизненным взглядом взирает в потолок.

«Это какой-то цирк?»

– Хрван?

Девчонка издала испуганный писк. Только сейчас вспомнив о ней, разжал руки, но прежде подметил, что у неё из волос что-то торчит и глаза до странности серые, словно прошли через фотошоп.

– Тсссс.

В голову опять ударила боль, а слабость тараканьими ножками взобралась по ступням.

«Что за блядство происходит? Это постанова? Меня разыгрывают?»

От слабости и пульсирующей боли уже совсем не осталось сил, даже двинуться. Удивительно как вообще я могу дышать.

«Это же постанова, так почему он так смотрит?»

Я раньше не замечал, но оказывается всё это время сидел оперевшись о стену, напротив мужчины.

Обычного, если не брать в расчёт странные линзы, делающих его глаза кошачьими и массивные клыки.

«И до этого повидал фриков. Что только стоит полностью забитый чел. И руки, и туловище, и ноги, и лицо. И всё это в стилистике пони. Блядь, сорок лет мужику.

Или баба, накачавшая сиськи десятого размера в какой-то палёной клиники. Потом ходила сгорбленной, но недолго.

У неё оказалась инфекция, после которой ей вообще отрезали грудь»

Поэтому внешний вид не удивляет.

– Мгххх.

Стон боли вместе со вздохом покинул чьи-то губы.

Нет, проблема не в глазах, цвета которых не разглядеть отсюда. Я не понимаю, что в них не так, но почему они заставляют сердце сжаться.

Словно стальными перчатками сжали так, что острые концы впились в мягкий пульсирующий орган, с каждым биением проникая всё глубже.

«Блядство»

Прикусив нижнюю губу, я уже хотел подняться, но перед глазами засветился красный свет.

–«Испытание души *****. Начало

Грех. Гордыня.»

Символы русские выцарапались в воздухе, пылая и уподобляясь огню, чтобы через секунду потухнуть»

«Голограмма?»

Я хотел поднять руку, дотронуться до символов пока они не исчезли, но рука не слушается.

–“ Гордыня людская будет унижена, гордость всякого грешника смирена”

Невидимая рука начертила предложение в воздухе.

«Это что из библии? Давай ещё сказани, что-то про добропорядочность и любовь к господу как моя грёбанная мамаша!»

Сглотнув подступивший комок, рука напрягла бицепс в тщетных попытках опереться.

–“Вкуси хлеба, плод труда человека”

Только слова исчезли, как желудок издал рёв голодного животного. Глаза заметались в поиске того самого хлеба, прежде чем разум до конца переработал информацию.

«Что происходит? Где я вообще? Что за блядство? Как я вообще сюда попал? Неужели опять решил проветрить голову и по ней кто-то приложился?»

Не успел я обдумать одно, как правая рука засветилась.

Сердце в беспокойстве начало выбивать ритм. Опять красный. Болезненно передвинув голову, я увидел, что светится контур татуировки на самой ладони. Песочные часы.

«Я что перебил татуировку?»

Моя первая татуировка. Песочные часы, выглядит иначе. Та потёртая тату, сделанная на коленке одним новичком за тысячу, теперь выглядит словно её бил профессионал минимум за двадцатку.

Видна и хорошая текстура деревянной оправы, в которую обрамлены два полукруглых сосуда, а внутри белый песок.

«Так стоп, какого она вообще светится? Я что-то принял? Не помню. Я рисовал картину, а после…»

И вновь сознание тщетно пытающееся собраться отвлёк песок. Он начал сыпаться в нижнюю колбу, меняя цвет на чёрный. Последняя ниточка терпения оборвалась.

Я ещё могу принять незнакомое место похожее на обезьянник, я достаточно много фриков повидал, чтобы не пугаться ещё парочки, я даже могу объяснить символы и новую татушку, но не это.

– Да какого дьявола!

Поднялся, точно тело запустили из катапульты и треснул открытой ладонью по стене.

– Фууух.

Злость испарилась, оставив после себя стук беспокойного сердца.

– Точ инс?

– Туженйы.

Два голоса, слабых и приглушённых. Обернувшись, заметил ещё два незнакомых лица, переговаривающихся о чём-то, смотря на меня.

«Что за язык?»

– Что вылупились?

Слабо процедив сквозь зубы, сказал, но они лишь недоумевая скорчили странные лица. Я уже не стал даже обращать внимание на залитые красным белки у одного и синим у другого.

– Уууу епох харин.

Ещё один голос совсем в другом углу. Оборачиваясь, понял, что в помещении размером три на три метра развалилось чуть больше десяти человек в одинаковых мешковатых прикидах.

И все как на подбор. Кто с ушами, кто с клыками, даже с клювами парочку подметил, пока не добрался к источнику, к парню в углу. Примерно лет восемнадцать. Лисьи уши, маленький клык, робко выглядывающий из-за ухмылки.

Его рука пальцем выбивает ритм о решётку. Когда я на него посмотрел, он на мгновение перестал дрыгать пальцем. Выдержал взгляд и продолжил.

– Охоло?

Спросил он, недовольно дёрнув острым подбородком.

– По-русски говори падла?!

Ударив ногой о пол, я повернулся. Кулаки сжались. По костяшкам, что-то потекло.

– Очт печелит?

Выпячив губу и круговым движением поджав плечи, он поднялся, приблизившись ко мне.

– Ты что мать твою такой здоровый? А!

Я аж сглотнул, голос дрогнул, стоило понять, что этот парень на полтора, а то и две головы выше меня. Пришлось приподнять голову. И всё для того, чтобы увидеть его высокомерное лицо.

«Чёртов молокосос. Сколько в нём? Я ведь метр восемьдесят, что за дылда?»

– Ошрак.

Мы с десяток секунд смотрели друг на друга, пока он не обернулся к решётке.

– Ижив.

Сказал он с улыбкой, после чего толкнул меня. Слабо, но меня аж сбило с ног. Лишь упав, я услышал довольно отчётливо звон металла.

– Ижив, трыйбы!

Громко проговорил женский голос ударив рукояткой… Меча?

«Замени меч на розовое дилдо, я бы не удивился. Плотность абсурда на квадратный метр и так уже превысил все возможные значения»

Девушка вся в металлических доспехах отворила решётку стопкой ключей, вошла походкой, в которой прямо-таки пованивает уверенность. Оглядела всех высокомерным взглядом. Её глаза остановились на мне, и она цокнула.

“Ты что блядина?”

– Ижив.

Она вывалила из потёртого тканевого мешка какие-то камни. Только они оказались слишком уж лёгкими. Почти не издали звуков падения.

Опустошив мешок, в котором только мусор хранить, она положила руки на талию, да так обыденно. Там видимо уже специальные вмятины появились.

– Жельдере.

Её губы даже не успели сомкнуться, как вся толпа выстроилась в ряд к этой куче.

Даже девочка. Хотя она и встала первой, но те, кто постарше и побольше её просто вытолкали в конец очереди без особых церемоний. Первым же оказался тот самый двухметровый переросток.

Не было предела удивлению, когда я со стороны сравнил его рост с другими. Он оказался не самым высоким. Даже больше. Его рост средний.

Самым же дылдлявым, оказался тот недоделанный в костюме побитой дворняги, которого я по ошибки принял за побитую дворнягу.

Под пристальным взглядом самопровозглашённой королевы со сплошной бровью, каждый поднимал по камню, да и при этом смотрел на него так, будто это какое-то золото и выходил из очереди.

«И что вы собираетесь с ними делать? Огонь высекать?»

Девочка же в конце очереди с улыбкой и пылающими глазами, чуть ли не прыгает, смотря на кучу.

Взгляд вновь метнулся в угол. К тому парню, получившему первый камень. Он же, смотря на меня с победоносной улыбкой и наполеоновской уверенностью, укусил его. У меня аж зубы заныли.

«Чего блять?»

Откусил, пару раз проживал и сглотнул. Я аж заморгал.

Я посмотрел на других. Все уплетают за обе щёки камни. Пока я удивлялся крепости их зубов уже столпотворение рассосалось и очередь достигла девочки, а из кучки осталось лишь два камня.

– Хрвану.

Сказав это, она показала на меня. Миссис сплошная бровь поджала губы, будто готовясь сплюнуть и ударила камень в мою сторону.

Ударившись об мою ногу, он остановился. Приглядевшись к нему получше, я понял, что эта чёрная хрень, не камень, а заплесневелый хлеб.

Лишь от вида его зажурчало в животе, а кишки схватило судорогой.

«Это что?»

Я посмотрел на миссис сплошная бровь, чтобы убедиться в умозаключениях, но она уже вышла из камеры, закрыв решётку.

Взгляд вновь упал на испечённый камень.

«Ты что блядина предлагаешь мне это жрать?»

Живот вновь завыл, а слюна заполнила рот.

– Аммм, хрван. Онос.

Улыбающаяся девочка в припрыжку достигла меня, села, копируя, мою позу и начала рекламировать геноцид кишечника радостной улыбкой и миленькими поглаживаниями собственного животика.

От вида измождённой грязной девчонки в лохмотьях, что так радуется углю в худеньких руках, мне стало неприятно.

– Издеваешься?

Сказал я больше в шутливой форме, но это ввергли её в ступор.

«Она реально не понимает меня? Или просто хорошая актриса?»

Встал. Неуверенно и покачиваясь, я протянул ей мерзкий даже на ощупь хлеб.

– Угандошь кого-нибудь этим.

Она с не понимаем приняла его, я же потянулся.

«Надо привести мысли в порядок. Последнее, что я помню, как рисовал картину. Сейчас же я тут»

Ощупал голову, дотронулся до знакомых бинтов и… каким-то наростам.

«Идут прямо в череп, что за…»

Недавнее спокойствие вновь улетучилось.

«Что они сделали? Что это за похеротина? Фуу они шевелятся»

Схватив один из наростов, я попытался вырвать его, но острая боль, только уложила меня на колени.

– Блядство.

Сердце бешено стучится, словно нервный сосед в дверь, когда включили музыку чуть громче обычного.

«Что за херня? Что это за херня? Что они сделали со мной?»

Скрип зубов подстегнул глаза забегать по виновникам.

– Хрван.

Ощупывая непонятные наросты, я учуял запах плесени. Перед глазами возникла сама квинтэссенция диареи. Булка в форме камня. Крохотная и такая бледная ручонка девочки протянула её.

– Амм-амм.

– Не хочу.

Процедив сквозь зубы, отодвинул её руку, но она вновь приблизила её.

– Хрван, Ам-амм.

Показав костлявым пальчиком в крохотный ротик, она довольно улыбнулась, поглаживая живот, спрятанный за пыльным мешком.

– Сказал же, не буду!

Комок подступил к горлу, крик оказался гораздо громче, чем я рассчитывал, девочка аж вздрогнула и встала в ступор, но и этого видимо показалось моей блядской натуре мало.

Рука, она прост ударила по искренне протянутому подаянию. И судя по чистым большим глазам, что заполнились слезами, вправду искренне.

Лишь когда девочка, не проронив и слова убежала, я понял какую глупость, совершил.

«Твою мать»

Руки, которые только сейчас показались меньше, чем были, прикрыли усталое лицо. Сердце начало стучать по ушам, а грудь гнить от чувства вины.

«Накричать на ребёнка. До такого ты ещё не опускался»

Поджав губы, посмотрел куда, отлетел хлеб, но его уже и след простыл. Я заметил взгляды на себе. Они не источают презрения, что я так поступил с бедной девочкой. Нет. Это скорей взгляды, направленные на странного и даже может сумасшедшего. Чьи действия они не понимают.

Периферийным зрением подметил, что один вылупился на меня сл злорадной улыбкой, быстро поедая хлеб. Его улыбка такая мерзкая, а глаза прямо светятся радостью. Про жёлтые зубы же промолчу.

«Вот он где. Ну счастливой диареи. Надеюсь, ты меня вспомнишь, когда… Кстати, а куда они все побегут, как только их прихватит?»

Только я начал обдумывать круговорот пищи в темнице, как.

– «Грех – разрушитель судьбы, грех – природа дьявола. Единственное лекарство от греха – перерождение»

Вновь красный цвет осветил лицо.

– «Грех глубок, да падёт грешник перед дланью господня»

«Я уже устал разбираться. Хочу просто поспать»

Рука поднялась потереть один из заспанных глаз, а когда я хотел опустить её, она не послушалась.

– А?

Не двигается, рука онемела, я её не чувствую. Попытался второй рукой опустить. Не поддаётся. Словно каменная статуя.

Кисть онемевшей руки вдруг приблизилась к правому глазу.

«Эй, это не смешно. Что за чертовщина?»

Голова откинулась назад вместе с телом, но руке плевать, она продолжает сокращать расстояние.

– Прекрати.

Проговорили губы шёпотом, но рука эгоистично продолжила марш.

– Я сказал прекрати!

Шёпот перескочил на крик, свободная рука начала избивать её, но пальцы уже коснулись глаза.

– Помо-ги! А-аааааа!

Пальцы острой болью вошли в глазницу. Последнее, что я увидел это круговые отпечатки на указательном пальце. Все в пыли. Затем тьма, сопровождаемая криком агонии и теплом, обдавшем холодное лицо.

Почему?

– Хва-хгра-ха.

Тяжело дыша, всё ещё продолжая всхлипывать, я чувствую, как в ладони, скользящей от крови, хлюпает глазное яблоко.

«Мой глаз. Блядь, блядь, глаз»

Глазница продолжает болеть, напоминая о произошедшем, губы подрагиваю, всё ещё чувствуя боль, а уши звенят от того крика, заполнившего помещение.

«Что происходит?»

Только я понял, что хочу сказать, как зубы впились в губы. Лишь лёгкий стон позволено им издать.

Посмотрел на сплющенное глазное яблоко, покрытое засохшей кровью.

– «Дар господня, язык познающий каждую из тварей, не достойна душа грешника»

«Издеваетесь?»

От злости прикусил губу. Рот окрасился привкусом металла. Холодные руки дрожат, всё кроме блядской надписи в воздухе размыто, но я ощущаю на коже, покрывшейся мурашками, как все смотрят на меня. Десятки глаз.

«Что зырыте?»

Боль заставила память вернуться. Я вспомнил последний стрим, вспомнил что, прострелил башку. Я и правду нажал, я помню ту мгновенную боль. Я точно умер.

«Я ведь прекратил всё это, так почему я до сих пор жив? Почему чувствую боль?»

Уронил голову в поджатые к груди ноги.

«Где я вообще? Что происходит, что это за надписи?»

Боль первое время мешала провалиться в сон, как и громкие разговоры сокамерников. Такое чувство, что они говорят шёпотом, но прямо над ухом. Да и запах крови свербит в носу. Ресницы дёргаются, не давая крови обездвижить их.

Комок в горле мешает дышать. Видимо из-за недостатка воздуха я и отключился.

– Хрван, хрван

Тот же детский голос, но уже кажущийся криком, ударил в голову на манер включённых колонок.

– Чего?

Тело, словно свинцом налилось. Я уже давно не хотел есть сразу после пробуждения, но сейчас кишки словно в морской узел связались. Или же я просто путаю голод с чувством рвоты.

Девочка что-то пролепетала быстро и с каким-то испугом, бросая взгляд в толпу у решётки. Они все смотрят на меня. Опять. Все взгляды пригвоздились ко мне. В толпе я увидел мисс Монобровь.

«Да сбрей уже эту блядскую перегородку»

Я уже хотел проговорить в слух, как глазница взвыл от боли. Я бы не удивился, завидев в нём гвоздь.

Интуитивно я понял, что они ждут меня. Поборов желание показать им всем средний палец и вновь завалиться спать, я встал, не без помощи девочки.

Каждое движение отдаётся в голову.

«Блядство. Мне помогает ребёнок»

Я только заметил, что девочка, которой по лицу не дашь и десяти, ненамного ниже меня. Или я уже брежу. Всё вокруг то и дело размывается, а рот готов выблевать ужин.

«Всё же рвота»

Голова идёт кругом, а боль мешает соображать.

– Халь де зан.

Моно-бровь отдала приказ, держа скрещенные руки у груди. Все последовали за ней.

Вышли в коридор, который так же, как и темница не отличается особой чистотой. Везде пыль, хотя в защиту можно сказать, что нигде нет мусора или посторонних вещей. Лишь каменные стены и решётки в отверстия, которых проникает свет, но явно несолнечный.

Ковыляя, всё что я смог разглядеть или запомнить, так это лампы.

«Керосиновая лампа? Серьёзно? Воняет»

Поднялся по ступенькам на верхний этаж.

Словами не передать насколько болезненным оказался этот путь. Ноги буквально волочились по шершавому полу, издавая режущий звук. Словно шум старого телевизора, не поймавшего сигнал, врубили на полную громкость.

Аж зубы сводит.

Девочка всё это время помогающая идти ни сказал и слова, она то и дело кидала на меня взгляд, но стоило посмотреть в ответ замыленными глазами, как она отвела его.

«Я не вижу глазом»

– Пх

Поднявшись ещё раз по ступенькам, моим, точней моему глазу открылось огромное помещение, заполненное людьми. Пещера с потолками, укрытыми тьмой. Все стены будто бы огромные светлячки облепили. В середину, где установлен каменный плацдарм всё продолжают стекаться силуэты.

«Матерь божья»

Я говорил себе, что повидал достаточно фриков и это так. Что только стоят встречи с подписчиками. И я даже замечал такую закономерность, что чем фриковатее человек, тем сильнее его симпатия ко мне.

Это напомнило, что я со школы ещё привлекал людей со странностями, но сейчас я вижу целый оркестр фриковости, где каждый фриковей другого.

От этого собрания существ, которым, чтобы заглянуть в лицо нужно задирать голову, у меня аж сердце упало в пятки.

Я только проковылял между толпой полупрозрачных людей, которым дохожу максимум до груди. Они что-то обсуждают между собой. В нос ударил запах сырости, словно нырнул в болото. Сквозь их грязно-зеленоватые тела, можно увидеть плавающие остатки еды.

Я аж остановил на них взгляд, но тут плечом ударился о что-то очень твёрдое. Круглые глыбы на мелких ножках, похожие на цыплячьи.

Они вместо разговоров стукаются друг о друга.

Я не успел осознать, как уже стою вокруг десятка разных существ. Целое амбре неприятных запахов с разных сторон бьют в нос, заставляя зубы выть.

По началу меня укачивало, но стоило начать дышать ртом, как всё прекратилось, но вот только беда не приходит одна.

Вереница громких звуков, словно стрелы, выпущенные из арбалета, начали вонзаться в уши.

Но и они вскоре затихли, стоило силуэту выйти на плацдарм. Я оказался в первых рядах, так что хорошо его, точнее её разглядел. Даже одним глазом.

«Глаз. Он ведь на месте? Просто какое-то воспаление. Максимум. Я не мог вырвать его. Просто не мог»

Короткая причёска ежиком, чёрные волосы и взгляд. Не разглядеть цвет её глаз, но взгляд суровый. Я сглотнул от одной лишь мысли, что окажусь под ним.

Её тела невидно за массивными доспехами, но широко поставленные ноги и руки, властно играющие на талии, многое говорят о её внутреннем стрежне.

– Эндалс, ду рель халать!

Последние перешёптывания затихли, стоило строгому, строже только сталь, голосу прокатиться по залу, который размером с футбольный стадион.

«Что за громкий голос»

Соединив руки у живота таким образом, чтобы получился треугольник, она закрыла глаза. Так же поступили и другие. Даже маленькая девочка, стоящая возле, а у кого нет рук, просто наклонились.

Я последовал их примеру, дёргая щекой. Это успокаивает боль.

«Теперь ещё и секта?»

– Дах ма….

Закончив речь, которую я совсем не понял, она повернулась спиной и лишь тогда я увидел наскальный рисунок. Даже странно как не разглядел, но раньше.

«Червь?»

На скале идеально прямой и ровной, словно холст художника, нарисован отвратительный рисунок червя. Отвратительный не в плане, что это мерзко. Нет. В этом случае я бы похлопал.

Отвратительный в плане исполнения. Детсадовец по локоть в краске и то бы лучше написал.

Ни правильных пропорций, ни объёма, да даже точку схода потеряли, про анатомию и композицию я вообще молчу.

«Руки бы оторвать тому, кто это написал»

Просто кривые овалы, соединённые в один элемент. Лишь смотря на него меня корёжит изнутри. Хочется взять карандаш со стёркой и исправить всё это безобразие.

Бабенция на плацдарме ещё некоторое время разливалась речами, прежде чем толпа зашевелилась. Моя группа тоже. Когда Монобровь направилась в один из отверстий в скале я последовал за ней.

«Ну наконец-то, я думал, что уже не выдержу. Как только попаду обратно в темницу, лягу спать… А я разве отсюда пришёл?»

И вновь ступеньки, ну хорошо, что в этот раз пришлось спускаться, но блядь как же долго. В этот раз каждый лестничный проём показался в разы длиннее.

«А разве мы не возвращаемся?»

Так я подумал, когда мы прошли уже третий проём. В уши проник металлический лязг.

– Мальде рика де мор.

Остановившись в зале, из которого ведут три пещеры, Моно-бровь отдала тому самому парню из угла указания, и он пулей рванул в левый проход.

– Ыт с мих.

Ту она начала показывать пальцем на двух и говорить одно и тоже. Когда очередь дошла до меня, она с особым презрением показал и на девочку.

По её указке толпа из десяти человек разделилась на пять групп.

«Значит я с ней»

Я посмотрел на девочку, и она почему-то виновато улыбнулась. Сердце завыло от этой улыбки, даже сильнее чем от боли.

Вот уже и пуля вернулась, держа в руках вываливающий инвентарь золото-копателя. Тут и помятые вёдра и кирки. Вывалив всё перед группой, он повторил заход. Все молча дождались пока он привёз тачку, заполненную кирками. Тяжёлыми на вид.

– Ачал.

Стоило Моно-брови дважды хлопнуть как все взяли по одной кирки и последовали за ней в передний проход.

Девочка тоже не осталась в стороне. Она даже не смогла поднять кирку. Ей пришлось волочить орудие труда. Понятно почему. Я и сам с трудом смог поднять кирку размером почти с меня.

«Только не говорите, что сейчас я должен махать ей?»

Пройдя через пещеру, я увидел других существ, махающих кирками. Их острые части, успевшие за долгие годы проржаветь, падают на зелёные глыбы раскалывая их на кусочки.

Ноги подкосились от одной мысли, что в таком состоянии придётся заниматься подобным. Я даже сомневаюсь, что смогу нормально поднять эту кирку, а про размахивать вообще молчу.

Нас отвели на пустой участок, который размером в два раза превышает общий метраж моей студии. Повсюду синие кристаллы. Они освещают каждую неровность каждый камешек, каждый изгиб стены.

И видимо это привлекает насекомых, которых в то же мгновение, как они выпячивают коричневые головы из маленьких отверстий в стене, отпугивает шум.

Девочка подошла, словно по привычки в угол и надув щёки, пыжась подняла кирку. Не сказать, что она ударила по цветному камню, нет скорей уронила на него кирку. Откололся маленький кусочек размером с ноготок.

Пару раз моргнув, он потух

А столько счастья в лице, будто бы она раскрошила камень, как это сделали другие за это же время.

Она, быстро передвигая маленькими ножками, бережно принесла эту кроху к тачке, стоящей посередине.

«Я сейчас расплачусь»

И в самом деле усталость уже не так заботит. Про глаз, из-за которого я вижу лишь половину от обычного, успел позабыться на этот промежуток. То, как она, надрывая пупок раздобыла этот камешек и то, как обрадовалась, хотя за это время другие успели сделать чуть ли не в сотню раз больше, чем она, можно восхищаться ещё долго.

Судя по недовольным взглядам Моноброви и остальных, она тащит их вниз.

«Видимо у команды есть определённая норма»

Сжав кирку, я, волоча ноги, подошёл к другому камню возле неё. Замахнулся так, что боль ударила в глаз. Напряг вялые мышцы, напоминающие тряпки. Соприкоснувшись, остриё соскользнула в бок.

«Лучший в худшем исполнении теперь я»

Руки не смогли удержать, и кирка отлетела в сторону. От резкого движения корпуса, боль скакнула в голову, уложив меня на колени.

«Блядство»

Я даже и того маленького камешка не отколол. Осталась лишь царапина. Вернув кирку под презрительные взгляды озлобленных рабочих, повторил, уже ударяя ровно. Вышло. Откололся кусок размером с мизинец.

Ещё раз пять и я уже устал. Голова разболелась, живот скрутило, ноги подкашиваются, про глаз то и дело стреляющий адской болью, не стоит и говорить.

«Бесит»

И этот звук кирок, усталых вздохов, нервные перешёптывания. Всё это только подливает масла в огонь. Да и то, что, я не вижу половину от обычного, играет на нервах.

«Почему они все такие громкие?»

Я вообще не понимаю зачем, продолжаю работать киркой. Для чего? Зачем? Как я тут оказался? Но за свою жизнь я понял истину. Если что-то не понимаешь, повторяй за другими. Избежишь многих проблем.

«Ничего, я ведь проработал год разгружая фуры с грыжей в спине. Подумаешь кирка»

Не могу сказать точно сколько прошло времени. Тут нет солнца, его заменило нечто похожее на керосиновые лампы, а часы обычная колба в дальнем углу возле входа. Она размером с меня и чем-то напоминает песочные часы. Тоже состоит из двух широких частей и тонким проходом посередине, только вместо песка, там непонятная синяя жидкость, стекающая вниз каплями.

И если она отмеряет, когда этот ад закончится, то я готов хоть сейчас проломить себе божку киркой.

«Не прошло и одной десятой части?»

Зубы заскрипели от злости, но сделать ничего не могу. Сбежать слишком опасно, повсюду огромные монстры, да и я не понимаю, где нахожусь. От одной лишь мысли руки покрываются холодным потом.

«Блядское блядство»

Плюнув на всё, продолжил работу.

«Ладно, просто разрушу этот камень, тогда и посмотрю сколько останется»

Я решил использовать принцип разделяй и властвуй. Как я понял, смогу полностью разломить его где-то за одну сотню хороших ударов.

«Один, два….»

Вот так я и взмахивал. Ни одного лишнего движения. Чем больше движений, тем сильнее боль. Лишь взмахи и счёт. Один определённый скрипт, один удар, один вдох, один выдох, один результат в виде камня, размер которого варьируется.

Я не собирал камни, это бы сбило концентрацию, я сосредоточился лишь на звуках кирки.

Все звуки постепенно начали затихать, прямо как тогда, когда я беру в руки карандаш. Чувствую пульсирующую боль в глазу, но она не моя. Сейчас не моя. О ней не нужно думать.

Ноги ноют. Хочу просто присесть.

А руки и голова вся в тумане, но сейчас это только помогает. Можно спрятаться за этим туманом от всего внешнего.

Удар, удар, удар.

«Стрим, которого я так ждал, выстрел, странное место с людьми. Глаз… я вырвал себе глаз. Выдрал блядский глаз. Мать твою, что вообще происходит?»

Боль вернулась, кирка вновь отскочила от камня. Вдох, выдох, и я опять потерялся в тумане.

«Я в чистилище или же аду? Все такие большие, даже ребёнок, странные монстры.

Какие-то надписи. Новая татуировка»

Раз за разом я прокручивал эти мысли. Смотрел на произошедшее недавно под разными углами, словно наблюдатель.

«Да, я всего лишь наблюдатель. Пока лишь наблюдатель. Да, я смотрю фильм, погружаясь в него и даже сочувствуя героям, но я не они. Я лишь наблюдатель»

Циклично, постоянно возвращаясь к началу. Я и не заметил, как раскрошил очередной камень.

«Отлично. Пособираю всё и возьмусь за другой»

Обернувшись, чтобы приметить тачку, я унюхал мерзкий запах гнилого мяса. Глаза успели обработать лишь чёрный силуэт. Кожа покрылась мурашками от тёплого воздуха, ударившего в лицо.

Лишь моргнув, я разглядел сморщенное лицо и улыбку, покрытую водянистыми волдырями, в которых что-то двигается.

И зубы жёлтые, по которым стекает зелёная слюна.

Онемев от холодного страха, я вдохнул желтоватым воздух, который выдохнула бездонная пасть.

Ещё раз моргнул. Два жёлтых глаза, налитые кровью и окруженные морщинами, моргнули в ответ.

– Хрха.

Существо, подражая мне замерло, улыбнувшись ещё сильнее и издав адский смешок, от которого пробрало до самых костей.

А огромные уши, похожие на слоновьи, будто бы способны услышать, как замерло моё сердце.

Червь

Только я собрался отпрыгнуть назад, как уродливое лицо разорвало, выскочившим из-за лба металлом.

– Адель! Ыт ишьтсе!

Покрытое морщинами тёмно-жёлтое лицо монстра рухнуло на землю, источая из проломленной головы кровь. Ступня Моно-брови превратила голову в кашу, лишь наступив.

Взгляд забегал с её разъярённого лица к трупу и обратно.

– Ишел!

Взяв за шкиряк, словно провинившуюся псину, она бросила меня. Я и в правду подлетел, тело словно из пушки выстрелили. Руки рефлекторно прикрыли лицо. Я думал, что сейчас моё красивое лицо жарко поцелуется с выступающими камнями, оставив на них автограф кровью, но меня вовремя поймал.

Тот самый парень.

– Берлинд.

Сказал он с улыбкой, отвесив щелбан. Через мгновение секундная радость сменилась раздражением.

Я оказался в толпе, но никто не кричит и не боится. Они лишь заворожённо смотрят как Моно-бровь, орудуя мечом, крошит в капусту мелких монстров, которые то и дело вылезают из дыр в стенах.

«Что за?»

Спустя пару секунд открывшиеся дыры закрываются. Руки дрожат, пленённые шоком.

«Странно»

Я не столько удивился самому факту, как их размеру. Уверен, что эти маленькие монстры примерно с меня ростом, но на фоне Моно-брови, они крохотны. Словно взрослый обезглавливает дошколят.

Тут у меня щёлкнуло. Это наблюдение оказалось последним шагом, ключом к умозаключению, что я проделал, разбивая камни. Хотя вру. Я начал понимать это ещё до первых ступенек. Да, когда я сравнил мой рост с ростом девочки.

«Я стал ребёнком?»

В ушах звенит лязг острого клинка, пока глаза спустившись разглядывают мои руки. Бледные, в ссадинах, которых я не помню. Я не осознавал раньше.

«Они не мои»

Взгляд спустился к запястьям, у меня спёрло дыхание.

«Нет шрама»

Лязг металла затих, на его место наслоился шум шестерёнки, не способной проделать круг. Ей что-то мешает, она то и дело бьётся, о что-то, отскакивая назад, чтобы попытаться опять, но тщетно.

«Чик»

Шестерня, поняв, что не сможет выполнить задачу, остановилась.

«Позже»

Подняв голову, я зацепился взглядом за ухабистый потолок, с которого стекает влага.

«Сейчас не особо благоприятные условия для размышлений»

Перед глазами всплыло облако, внутри которого я кричу, царапая лицо.

«Нужно вернуться в камеру»

Зрачки прыгнули, спрятавшись за полуопущенными веками.

Пальцы согнулись, поглаживая ладонь.

– Одохен.

Пронаблюдав за боем Моно-брови, я понял, что она хороша. Не получив и одного ранения, разобралась с десятком монстров, при том, что никто из нас не пострадал.

Она, держа испачканный кровью меч на плече, подошла к нам. Её слово заставило всех вернуться к работе, кроме того парня, поймавшего меня. Он же вышел из пещеры, чтобы спустя минуту вернуться с тачкой.

Пока все продолжали прерванную работу, он услужливо собирал трупы монстров. Я же хотел начать собирать осколки, но за меня это сделала девочка.

«Пусть собирает, а я займусь камнями»

Когда наши взгляды встретились, я показал ей на камни. Судя по её радостному кивку, она поняла.

Возобновлять работу с киркой не сказать, что приятно, но лучше, чем размышлять над этой абсурдной ситуацией.

Погружаться в мысли под пристальным взглядом этой недовольной бабы, которая только пару минут назад с лёгкостью крошила монстров, не особо хочется.

Было не просто первые минуты, а после я уже упал в поток. По привычки открыл перед глазами древо познания, состоящее из четырёх основных ветвей.

Они расположены на подобие часов. На двенадцати часах – ассоциация, то есть картинка карандаша. От него ведут ещё пять веток: Сердце, человеческая рука, разбитая на мышцы, символ инь и янь, объёмный шар, радуга.

Каждая из них в свою очередь делиться ещё на десяток, а они ещё.

Каждая такая иконка – эта зашифрованная для меня информация, знания, которые я познал за всю сознательную жизнь.

На правой части часов ветвь со знаком куклы. Это всё, что связанно с коммуникацией, слева же цветок – то что отвечает за личностные качества, снизу картинка купюр – деньги. В середине же обычный манекен, я выделил эту мрачную картину позолоченным ободком. Он светиться, одаривая другие ветки светом, позволяя им расти.

Обычно, трачу пол часа, чтобы быстро пройтись по главным веткам поверхностно, не заходя в дебри, но раз в полгода – год, я уделяю целый день на то, чтобы всё досконально вспомнить. Позабытый материал обновляю.

Сейчас как раз идеальная возможность.

«Жалко нельзя включить музыку или аудиокнигу. Эхх, я как раз хотел переслушать Буковского»

Руки махают киркой, глаза бегают по карте воспоминаний. Всё идеально. Если не считать таких мелочей, как тупая боль от вырванного глаза, бабы с окровавленным мечом, ещё оставшийся запах крови, обращение в ребёнка, гуманоидные монстры, и факт того, что только пару минут назад я чуть не был сожран.

Ну что сказать? Мелочи.

«Во время общения минимум восемьдесят процентов времени смотреть в глаза, но не переусердствовать. Правило двойной петли…»

Только я собирался перейти к следующей ветки. Ветки невербальной коммуникации, как меня словно битой по башке огрели, а перед этим жёстко выебали в зад.

– Хван.

Скрипя зубами, я повернулся. Древо просто рассыпалось.

– Что?

Процедив сквозь зубы, я впился взглядом в лицо маленькой девочки, но стоило поиграть скулами, как злость поутихла.

«Спокойнее. Ещё на девочку не хватало сорваться. Одного раза достаточно»

– Ирвель.

Проследив за худеньким пальцем, заметил, что все уже собрались.

«Уже всё?»

Взгляд прыгнул к песочным часам, но они почему-то истекли только наполовину. Радость улетучилась, как только Моно-бровь вернулась с мешком, который без особых церемоний высыпала прямо на грязный пол.

«Уёбище. Что так нравиться смотреть, как другие кланяться перед тобой? Сука, я скорей сожру свои ботинки чем сожру это.

Кстати, о ботинках»

Опустив взгляд к своим бледным, словно их уже коснулась костлявая длань смерти, ногам, я понял, что не ношу обуви.

«Ну что сказать – это мой стиль. Он подчёркивает мою грацию и независимость. Мозоли и сбитые в кровь ноги? Пфф, мелочи»

Поборов желание показать ей указательный палец, я продолжил крошить уже не знаю какой по счёту камень. Я не считал, когда от очередного камня ничего не оставалось, я просто переходил к другому.

«С этим ещё пару минут. Как раз хватит, чтобы вернуться в поток»

Кирка, словно палочка дирижёра резко подскочила вверх и упала вниз. Я бы мог и не есть, а просто отдохнуть, но чувствую, как дрожат ноги и воет желудок, про плечи и кисти вообще молчу.

Если сделаю перерыв, меня вряд ли заставит хоть что-то подняться вновь на работу. Ноги просто не смогут подняться. Уже и холодным потом прошибает, а лицо дёргается от всё нарастающей боли.

«Так-так-так. Где я остановился. Ах да, невербальная коммуникация…»

Чья-та рука упала на плечо и жёстко сжала его до ноющей боли.

– Мать твою!?

Резко обернувшись, настолько быстро, что в глазах потемнело, я стукнулся головой о что-то твёрдое. Прогремел металлический звон, и я рухнул прямо на осыпанный камнями пол.

Зад не сказал за это спасибо, как и лоб. Кажись перед глазами промелькнули звёздочки.

«Блядство»

От боли в глазнице, заскрипели зубы.

– Ирвель, амадер.

Стоило открыть глаза, как они встретились с недовольным взглядом Моно-брови. Она так насупилась, что её главная черта, здоровенная бровь, начала чуть перекрывать глаза.

Не успел я и моргнуть, как меня схватили за волосы. Тело точно током обдало. Пронеся через всю пещеру, она грубо бросила меня к одиноко лежащей булке.

– Ирит!

«Как я понимаю, она хочет, чтобы я это сожрал»

Десяток пар глаз нацелились на мня. Они смотрят. Да так словно наслаждаются фильмом, параллельно вкушая порцию каменного хлеба. Как собачонки, которым бросили еду.

«Пошла ты туда, куда не ступала твоя нога, судя по стервозному характеру. На нормальный пульсирующий член»

Хотелось бы ей сказать, но не особо хочется выбешивать из себя бабу, которая только что нарубала монстров. Да и она все равно не поймёт.

– Окей.

Взял булку. На ощупь она такая же твёрдая и противная как на вид. Отдал девочке, евшей хлеб сиротскими укусами. Осторожными, оттягивая момент, когда он закончится.

– Довольна?

И пошёл обратно работать.

«Блядство»

Придерживая урчащий живот и пульсирующую глазницу, я прошёл Моно-бровь.

– Жилдер!

Что-то твёрдое прилетело в бок. Такое чувство что меня машина сбила. Ноги даже от земли оторвались, прежде чем тело прокатилось колбаской.

– Жилдер!

К горлу подступила горечь. Взбешенная Моно-бровь уже возле меня. Её металлический ботинок отстранился назад, а затем рванул вперёд, меня ударив прямо в живот.

Я скрутился. Колени прижались к больному животу, в котором словно все кишки устроили ночь жарких танцев, а руки прыгнули к голове.

– Ерзый жилдер! Ыт, етыс няем! Няем!

Ещё один удар прямо по голени. Взревел от боли, руки рефлекторно перепрыгнули к больному месту, а она будто бы этого и добивалась. Следующий удар попал в челюсть. В ушах сразу же зашумело телевизором, не поймавшим сигнал. Я получил ещё наверно пару ударов, один точно ещё в лицо, а второй не увидел.

Вроде, я даже услышал детский выкрик перед тем, как веки застелили глаза.

––

– Вы, мужчины двадцать первого века те, которых можно спокойно назвать самцами без яиц.

Проговорила девушка в костюме школьницы. Она сопроводила безэмоциональное высказывание, сжимая пальцы, словно что-то раздавливает.

Школьница, стоя перед доской в пустом кабинете, начертила слово хороший, а после обвила в кружок.

– Это ты.

Тут её серые глаза посмотрели на меня, заставив сердце сжаться от стыдливого чувства.

– Поэтому ты и девственник.

Через минут десять я уже не был девственником.

––

– Гхмнвы-выгхыа ашатрав.

Какой-то не внятный гульдёшь. Не могу понять он был тут, или только пришёл даже не постучавшись.

Глаза не открываются. Хотя я чувствую, что веки дёргаются в попытках, но им что-то мешает. Попытался приподнять руку, но…

– Твою мать!

Боль, словно на руку наступил слон.

– Ирван

– Мгххгхрхррр.

Стон мой или не чужой?

Онемевшего мизинца чего-то коснулось. Что-то ворсистое и противное на ощупь. В попытках отдёрнуть руку я заревел от боли.

«Сука, сука, сука»

– Ирван, ирван.

Детский голос сливается с моим криком, который не сдержать.

«Что вообще происходит?»

– Ааааааа.

«Что за дерьмо?»

Больные пальцы, дрожа выпрямились, чтобы вернуться в ладонь, не смотря на боль.

«Блядь, больно. Это не сон. Это не чёртов сон. Глаз. До сих пор болит. Я его выдрал, он болит, мои кишки. Точно в узел завязали»

Глаза, заполнившись слезами, забегали по помещению.

«Эти уёбки смотрят на меня с жалостью. Оборванные, замученные, которых самих порой жалеть. Я лично о подобных заботился, а сейчас они, смотря на меня такими глазами»

– Что!? Интересно?! A!!!

Большинство взглядов опустившись потухли, но некоторые остались, засияв с новой силой, силой любопытства.

Плечо дёргается от боли, слёзы, температура которых достигает температуры кипения текут по щекам, а пальцы, то и дело пробирающиеся ударами электричества, содрогаются.

«Что за вакханалья? Какие-то монстры, баба, крушащая их в капусту и отпиздившая меня как последнюю сучку и грёбанная боль»

Скрип зубов заглушил шум воя.

«Если это розыгрыш, то очень хуёвый»

Видимо я начал успокаиваться раз прочувствовал привкус крови во рту. Тело, содрогающееся в ознобах, опустило голову в объятье тёплых рук.

– Э-это слишком.

Злость начала уступать, оставляя место лишь для боли и море непонимания.

«Это что?»

Более ли менее здоровой рукой, я неожиданно наткнулся на что-то мягкое, помимо бинтов.

– А?

Нащупал непонятный нарост на голове. Он дёрнулся.

«Блядь»

Чувствуя мерзость каждой клеткой тела, я посмотрел в бок. На девочку, улыбнувшуюся приметив на себе мой взгляд.

Поднялся к её ушкам всё это время кажущимися накладными.

– Хгхх.

«Уши»

– Ха.

«У меня уши. Грёбанные уши»

Ноги напряглись, пытаясь встать, но боль, ударившая изнутри, повалила обратно.

«Уши на голове»

Рука опустилась ниже, ища человеческие уши.

«Их нет»

Боль не прекращается. Она всё сильнее колит низ живота. Я лёг на холодный, чтобы охладиться.

– Что вообще происходит?

––

Сигарета, приглушённым огоньком, танцует перед глазами. Сделав пару перуэтов вокруг головы, она залетела в рот. Лёгкие жадно глотнули горький дым, выдохнув его через глаза.

Серый туман застелил всё вокруг. Туман, в котором можно увидеть силуэты, нет, мой взор способен увидеть целую вереницу картин. Из них, словно из старой ленты, можно собрать сцену.

Червь. Он сгибается и после распрямляется, звеня жировыми складками, едва спрятанными за редкими чёрными волосами.

Не достигнув желаемого солнца, он падает на землю, чтобы вновь повторить цикл.

Вокруг него люди, маленькие чёрные человечки полностью оголены. Они танцуют. Друг с другом и кричат. Кричат что-то непонятное уху. Лишь набор звуков. Видимо подбадривают.

В жилах забегала кровь, а ступни начали притаптывать, я хочу присоединиться к ним. Хочу поддержать этого бедолагу неспособного достигнуть небес. Своей земли обетованной.

Но стоило руке дернуться, как в ней оказалась плоть. Бледная. Так приятно мнётся в руке.

Дым рассеялся.

– Кишка тонка.

Высокомерная улыбка на бледных губах, а в серых глазах злорадство. Веснушки на бледной коже, потёкшая от воды туш и покрасневшая от пощёчины щека.

– И это всё?

Стоит только сдавить горло посильнее, поддаться злости, как… Нет, я не злюсь. Я боюсь. Всё тело пожрал ужас. Вой взбешенного сердца, показывает, что из двух персонажей данной сцены, боится лишь один.

И это не истощённая голодом девушка, прикованная наручниками к батарее. В месте куда не проникает свет. Нет, это молодой парень, бледный и судя по мешкам под глазами, не спавший несколько дней.

“Я не хотел”

––

– Ахваааа.

Хрипучий вдох. Глаза устало открылись. Нет, открылся лишь один глаз, а второй так и покоится во тьме. Дотронувшись до него, ощутил ещё один бинт.

Пока я спал меня перевязали, но только глаз. Рука всё так же болит, как и челюсть с животом, но если не напрягать, стерпеть можно.

«Рисовать»

– Ирван.

Снова глаза, цвет которых продолжает меня преследовать. Такие же большие и так же окружены усталыми мешками и непонятной, но свойственной только им надеждой.

– Ушайк.

Кивнув ей, я вымученно попытался улыбнуться.

– Спасибо, девочка.

Желудок едва слышно завыл, но голод уже не ощущается. Приятная фишка организма. Когда день-два не пичкаешь его едой, он как высокомерная фифа говорит, что справиться и сам, но вот только когда резервы заканчиваются фифа начинает беситься.

Взяв хлеб с протянутых рук, я постучал его по полу, а после провёл уголком по каменной стене. Осталась чёрточка.

«Идеально»

Облизнув пыль с губ, я медленно приподнялся. Вдохнул.

«Сейчас бы сигарету»

Пожевав губы, нанёс на уровне головы первый штрих. Медленными, но размеренными движениями, отдающими лёгкой болью, наметил основные пропорции, после чего началось самое интересное.

Закончил я когда в темнице, всё это время освещаемой лишь тусклой лампой из коридора, зашевелились люди.

– Ха-ва-ха.

Холодный пот стекает по бледному лбу, стёртые чуть ли не до крови пальцы, сжимают оставшийся с ноготок камешек. Это всё что осталось от кисти, с которой я начинал.

– Закончил.

Отойдя на шаг назад, чтобы вполне насладиться своим творением, я выронил остаток кисти.

Картина

«Червь прыгает, хоть уже и знает, что не достигнет цели. Он продолжает. Но потуги лишены надежды. Крики людишек, только больше ввергают его в отчаяние»

Огромный червь, объёмный, сложно представить, что он нарисован, но и живым назвать язык не повернётся.

Танцуют огоньки вокруг существа, готового достигнуть солнца. Так он, не имея глаз и лишь чувствуя, видит их.

Сверженный с небес он тянется к солнцу, тянется к жизни, к жару, неудовлетворённый скудным теплом людей.

«Он лишь существо, жаждущее тепла»

– Охх.

Со спины раздались вздохи.

– Ив оглядет.

Улыбающийся парень тот, что с угла, встал возле моего холста. Его плечи опасно близко приблизились к туловищу червя. Композиционному центру картины.

Его появление выдернуло из транса, я начал слышать перешёптывания. Меня окружили, нет. Не меня, а картину.

В их глазах я вижу то, что и должен. Восхищение, конечно, незаслуженно преувеличенное, словно у детей.

– Лехет ирулей.

Говоря с ехидной улыбкой, парень собрался грязным костлявым пальцем коснуться плода моих трудов.

От этой мысли в голове прозвучал щелчок.

– Не смей!

Непонятно откуда найдя силы, словно кошка, прыгнул ему в лицо. Он защитился рукой. Рукав тюремной робы спустился, оголив белый шрам, начавшийся с плеча. Ноги впились в белую линию.

Пока кисти мёртвой хваткой схватились за руку, ногой я прошёлся по его хозяйству. Издав стон, он упал на колени, я же оттолкнул его подальше от картины.

«Не пострадала»

Поняв, что с ней ничего не произошло, я обернулся, готовясь защищать своё творение любой ценной.

– Только попробуйте!

Я угрожающе выставил руки. Всё тело заныло, сложно даже стоять прямо. Все шагнули назад.

Только я расслабился, как яростно завыл тот, кому я дал по шарам.

Его глаза налились кровью, а из расправленных пальцев выскочили когти. Сердце замерло в холодном ужасе.

«Какого?»

От вида когтей затряслись колени. Комок встал в горле, никак не сглотнуть.

– Хэй!

Громкий окрик, а за ним металлический звон, ударили по ушам.

Моно-бровь долбанула рукояткой меча по решётке. Стыдно признаться, что я обрадовался этому, но только на мгновение.

Смотря на её ещё неоголённый меч, которым она с лёгкостью может отделить мою голову от туловища, кровь стынет в жилах. Сам был свидетелем, как она проделывала подобное.

«Блядство. Я не боюсь их. Не боюсь какого-то шкета исхудалого, грязного и уж тем более не боюсь какую-то там бабу, не способную даже за своими бровями уследить»

Войдя, она высокомерным взглядом прошлась сначала по парню, вставшему по струнке, а потом по мне, но глаза её не задержались. Они сразу прыгнули к моей картине.

Тут у меня поджилки затряслись. Адреналин, заставивший меня без колебаний напасть на парня, рассосался. Но я не могу позволить себе ничего не делать, просто тупо молчать и сглотнуть то, что она соберётся сделать с моим творением.

Если это произойдёт, я даже не знаю, как буду смотреться в зеркало.

– Хо?

Она обратилась только к парню, он же показал на меня. Она, проследив за пальцем, ведущего ко мне, вновь вернулась одарив его взглядом, типа “серьёзно”?

Он что-то ей проговорил, но слишком тихо или же я начал плохо воспринимать происходящее. Стук собственного сердца перебивает все звуки.

– Сеан.

Быстро опустив мешок, она закрыла дверь и размеренным шагом ушла. Несмотря на то, что Моно-брови нет, все встали в линию и взяли каждый по куску, никто даже и не подумал прихватить лишний.

Кроме девочки, но она сразу же принесла его мне. Парень же вернулся в угол, смотря на меня неприятным взглядом.

Девочка, молча протянула мне камень дрожащей рукой. Видя её испуганное, крохотное тельце, я вспомнил как обошёлся с ней недавно. Как же хочется извиниться, но нет тех слов, что она поймёт.

– Прости.

Поэтому я извинился на своём языке, взяв её руку и прикрыв хлеб её пальцами.

– Поешь.

С этими словами, я развернулся и направился к картине. Я хочу просто уснуть. Стоило устроиться у самой стенки, как веки закрылись.

Со стороны решёток дует сквозняк.

Чтобы хоть как-то улучшить условия, положил руку под голову и поджал ноги.

Так и уснул.

– Хрван, хрван.

Толчки, словно удары омоновцев по рёбрам. Открыв глаза, разглядел лицо девочки, а за ним и женщину, восхищённо взирающую на что-то за моей спиной.

Заспанным взглядом приметил короткие, почти под-ёжик волосы, пирсинг-кольца в ухе и серьга на бледной губе. Всё остальное, как и у Моно-брови. Доспехи, меч, хотя лицо у этой по симпатичнее, наверное, из-за отсутствия сросшейся брови.

«Эта баба с того плацдарма что ли?»

Попытался подняться, но ноги не слушаются, пришлось помогать руками. Толи из-за медлительности, а может и по другой причине, но Моно-бровь, выскочившая из неоткуда, замахнулась на меня с разъярённым лицом и криком.

Тело всё передёрнуло от скримера в её исполнении.

Я даже поймал себя на том, что защищаюсь руками.

– Остейн!

Но другой крик остановил удар. Они начали говорить, я же, словно заворожённый, осматриваю свои руки.

«Я поднял их. Не встретил её удар, и даже не посмотрел. Я сразу начал защищаться, даже не так. Я подготовился получать удары. Как шестёрка, побитая псина»

От досады прикусил губу.

«Да чтобы какая-то баба и припугнула меня»

– Блядство.

Я даже выругался про себя, чтобы она не услышала. Тут я и заметил, что все стоят, выпрямившись и молчат, я один сижу.

Переговорив, женщина с ежиком подошла ко мне.

– Ошхел.

Дёрнув головой, она вышла. Переждав пару секунд, понял, что надо следовать за ней.

– Блядь.

Опираясь руками о стенку, я всё же смог встать и медленно похромал за ней.

Она идёт слишком быстро, я же очень медленно. Я то и дело падаю, а поднимаюсь очень долго.

Я легко могу сказать, что не знаю почему продолжаю идти за ней, но это не так. Я просто хочу уйти подальше от той бабы, что отделала меня.

Потому что страшно, один её вид заставляет кровь холодеть в венах. Это чувство невыносимо.

Только поэтому я покорно иду за ней.

«Ничего, ничего, я ещё приду в себя. Тогда тебе мало не покажется. Я тебе покажу. Сейчас просто нужно следовать за ней. У неё есть рычаг на эту Моно-бровь»

Женщина с ёжиком, слыша мои падения, останавливалась, но ни разу не обернулась. Это хорошо. Обернись она, тогда бы увидела мой жалкий вид. Стало бы только хуже.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.