Алексей Парамонов
Адмиральский эффект. Рассказы

Адмиральский эффект

Сторонники военно-морской теории суеверий глубоко убеждены, что «адмиральский эффект» есть вещь неотвратимая. Способная не то, чтобы уничтожить результаты упорной работы, но существенно ухудшить впечатление от них. «Адмиральский эффект» – это когда предусмотрели все, устранили все ненужные и неудобные факторы, но внезапно нашелся ещё один – нежданный и нокаутирующий. Причём находят его, как правило, те, чьё высокое звание и «присвоено» такого рода неприятностям. Во флотском фольклоре «адмиральский эффект» занимает почётное место, являясь основой доброй трети баек и «жизненных рассказов». Да вот и пример.

Часть готовилась – нет, даже не к проверке – к визиту командующего флотом! Военным морякам, будь они корабельного состава или выглядящего в глазах «корабелов» вторым сортом берегового, прекрасно известно, что страшнее может быть только визит Главкома ВМФ.

Драили всё, что можно было, – и вдвойне драили то, что драить не рекомендуется. Много блеска не бывает: старая военная мудрость. Кусты вдоль аллеи стригли канцелярскими ножницами для придания правильной прямоугольности, и придирчивый мичман специально заготовленной рейкой проверял качество подстрижки. Особо подготовленная команда тщательно проверяла деревья на наличие пожелтевшей и готовой к опадению листвы. Подозрительные кроны трясли до окончательного искоренения некондиционных вкраплений. Трава, посмевшая приблизиться к дорожкам и строениям ближе, чем на метр, нещадно вырубалась штыковыми лопатами.

Всё, отличающееся от грунта, всё, что нельзя было подстричь и вырубить, подлежало побелке или покраске. Завезённая в невиданном количестве известь расходовалась с такой скоростью, что казалось – ещё мгновение, и кисти просто загорятся в руках усердных работников. Протянутая вдоль центральной аллеи бечёвка отмечала уровень, до которого следовало белить стволы деревьев. На плацу при помощи хитроумно сбитого из досок устройства обновляли разметку. В автопарке шипела сварка и тоже шуршали кисти, только вместо побелки для маскировки масляных пятен на асфальте рационализаторы с успехом использовали раствор цемента.

В спальном помещении старшина батальона Прокопенко ухитрялся находиться одновременно в баталерке, гальюне и у каждой койки. Матросы, не владеющие сложным искусством существования в особом, четвёртом, измерении старшины, несказанно его раздражали. Старшина закипал, и угроза небольшого, но чрезвычайно мощного термоядерного взрыва мичманского терпения ощущалась даже вне расположения казармы.

Командир с заместителями отрепетировали свои доклады настолько, что могли начать и продолжить их с любого места, а теперь тренировали друг друга «ожидаемыми и неожиданными вопросами от командующего», дабы без замедления удовлетворить самое изощрённое любопытство высокого начальства. Невезучий оперативный дежурный, на чью вахту приходился визит адмирала, оточил мастерство владения указкой настолько, что любую требуемую точку на огромной карте командного пункта мог указать с закрытыми глазами – и даже стоя к ней спиной.

Словом, работа кипела, устранялись все «проблемные» точки, вероятные и невероятные. Потому, когда Артемьич в редкую минуту выстраданного перекура выдохнув солидное кольцо табачного дыма и уверенно произнес: «Как ни корячься, а залёт будет!» – на него посмотрели, как на врага. Артемьич, в миру старший мичман Николай Артемьевич Полтарак, был мужчина крупный, солидный, имел идеально подстриженный тронутый сединой ежик на голове, породистый нос и в ниточку щегольские усы, носил неизменно свежую рубашку и выглаженные до бритвенной остроты брюки. Недовольным взглядам он снисходительно улыбнулся и пояснил: «Адмиральский эффект!». Надо сказать, что Артемьич прослужил уже двадцать лет с лишком, ходил на боевую, ездил старшим на целину, путешествовал в регионы за молодым пополнением и авторитет имел непререкаемый. Но всё же – чтобы вот так, двумя магическими словами разрушить все надежды? «Да ну тебя, Артемьич, хорош каркать!» – выразил общее настроение задорный веснушчатый, белозубый и курносый Саша Рыбкин, мичман и начальник станции: «Всё надраили, побелили и покрасили! Приедет адмирал, прогуляется, убедится, что заведование в ажуре, и убудет восвояси». Бывалый Артемьич не спорил, только кивал, улыбаясь. На том и разошлись.

Наутро прибыл командующий. То есть ожидали его к 10.00, командир объявил «готовность № 1» с восьми, комбаты, соответственно, с семи утра. Потому те счастливчики, кому удалось накануне слинять домой, прибыли в часть к подъёму. После завтрака и построения – наводили последние штрихи. На глаза Саше Рыбкину попался матрос Хорошок. Когда-то мама с папой подарили миру будущего защитника Родины, назвали Пашей, а спустя 18 лет вручили его Военно-Морскому флоту в лице мичмана Рыбкина. Был Паша высок, белобрыс, вечно безмятежен и слегка не от мира сего. Сменившийся с вахты подчинённый приближался, имея в руках свежевыстиранные собственные носки. Разумеется, не заметь происходящее Рыбкин, носки без вариантов разместились бы на батарее рядом с Пашиной койкой, испортив донельзя замечательный вид заправленной постели и образцово прибранной тумбочки. «Хорошок! Носки – убрать!» – скомандовал Рыбкин. «Куда?» – флегматично поинтересовался Паша. «Куда хочешь, но чтоб я их здесь не видел!»– сурово рубанул Рыбкин. «Ладно», – пожал плечами матрос и не спеша двинулся прочь. Он вообще всё делал не торопясь и без выраженного чувства ответственности за результат. Об этой его особенности иногда забывали, а зря. Рыбкин уже хотел сделать замечание за ответ не по уставу, но не успел: ротный срочно вызвал мичмана на внешний объект приборки.

К 9.30 часть обезлюдела. Особенность любой береговой части: при появлении в ней высокого командования личный состав исчезает. Ещё недавно шумный военный городок становится подобным загадочной чернобыльской Припяти. Лишь на местах несения вахт и дежурств можно обнаружить специальных натасканных для ответов начальству военнослужащих. Где растворяются десятки только что присутствовавших в части людей? Загадка, сравнимая с загадкой Бермудского треугольника.

Командующий флотом прибыл с минимальной задержкой всего в полчаса, что вообщето для командующих не характерно. Обычно их ждут часами. Для того, чтобы к вечеру узнать, о переносе визита на другой день. Но в тот раз адмирал был просто образцом точности. После обязательного командирского доклада и чудес эквилибристики с указкой, продемонстрированных оперативным дежурным, командующий неопределенно хмыкнул (этот звук заместители командира на проведённом шёпотом блиц-совещании решили считать одобрением), а после пожелал пройтись по территории. Осмотрев парк, прогулялись вдоль свежевыбеленных деревьев и бордюров к учебному корпусу. Выслушав учебный план на сегодня, адмирал решил не мешать процессу обучения и направился в казарму. Где едва не оглох от бравого доклада дежурного по роте по поводу отсутствия замечаний за время дежурства. Стараниями владеющего тайными знаниями старшинского цеха Прокопенки спальное расположение выглядело новее, чем непосредственно после постройки. Даже лампочки стали светить в два раза ярче. Вымытые до незаметности стекла окна, сверкающий пол, лёгкий аромат одеколона в воздухе (старшина не вчера назначен на должность, такто!) Но всё же казалось, что чегото не хватает. И комфлота почувствовал – чего. Изюминки. Командующий флотом свою должность выстрадал не в кабинетах, и матроса-солдата видывал не на фотографии. В свое время… Хотя сейчас не о его славном военно-морском пути, просто уточним, что об особенностях быта рядового состава адмирал знал не понаслышке.

Не спеша пройдясь вдоль матросских коек, он не глядя приподнял матрас на первой попавшейся. Сейчас это назвали бы «джекпот». Одним движением комфлота поставил оценку всем усилиям по подготовке к его визиту, и оценка эта была явно далека от отличной. Внутренность кровати явила всем присутствующим аккуратно разложенные под матрасом выстиранные носки…

Адмирал понимающе улыбнулся побагровевшему командиру: «Выстиранные носки, товарищ полковник, я бы всё же рекомендовал сушить на батарее». И направился к выходу. «Чья койка?» – чревовещал за его спиной командир. «Матроса Хорошка, товарищ полковник»,– так же не открывая рта рапортовал дежурный. «Чей подчинённый? – задушенно прошипел начальник штаба.– Обоих сюда, пулей!». По законам жанра в учётной карточке Рыбкина немедленно сама собой стала проявляться некая запись. Причём именно на той стороне, где не упоминается о наградах, а напротив, сверху и до низу пишут только о провинностях…

«Артемьич, я же все койки после этого проверил! Слышишь, все до одной в казарме. Единственная «залётная» – у Хорошка! Она же – единственная, которую проверил командующий! Первая и последняя. Артемьич, но как?!.. – не мог успокоиться Рыбкин. – И главное, я же сам, считай, виноват. И выговор заработал. Сам же не разрешил на батарею повесить. Убери, сказал, чтоб я не видел. Знал же, кому так говорю. Но всё же – одна, понимаешь, одна только койка!».

Многоопытный Артемьич как всегда мастерски выпустил кольцо табачного дыма и солидно повторил: «Адмиральский эффект». А ещё, Сашок, не забывай, что работаешь ты с людьми. Разными. И каждого должен знать и понимать, чего ждать от него. Тогда «адмиральский эффект» хоть и не исчезнет вовсе, но вероятность его уменьшить можно. Усёк?».

Некурящий Рыбкин кивнул и, вздохнув, направился к парковым воротам, которые бригада «залётчиков», доверенная ему командиром, должна была за два дня отремонтировать и покрасить. Конечно, среди членов бригады был и любитель чистых носков Паша Хорошок.

Снег

У меня, родившегося и выросшего в черноморском Севастополе, снег всегда ассоциировался с чудом. Вот где-то между Дедом Морозом и межпланетным космическим кораблем. А кто из севастопольской малышни со мной не согласится? Серые и некрасивые на фоне пасмурного неба снежинки опускаются вниз и вдруг становятся белыми и радостными, как праздничное конфетти. Раз в несколько лет они вдруг забывают о том, что на севастопольской земле им велено срочно растаять, и на два-три дня к нам приходит настоящая зима. Из сараев и кладовых извлекаются запылённые санки, а все доступные горки оккупируются радостной детворой. Ближе к ночи подтягиваются мамы с папами, а иногда и бодренькие бабушки с дедушками. Под лозунгами «промок-замёрзнешь-заболеешь» чада изгоняются к теплым пледам и диванам, великовозрастные катальщики сменяют малышню. Не всегда, правда, детские саночки могут выдержать солидный вес габаритных папаш. В таком случае в ход идет всё подходящее для скольжения по горке – куски линолеума, пластиковые тазы и так далее. Веселье продолжается до глубокой ночи. Ведь завтра, максимум – послезавтра все растает. Такая у нас зима.

Так вот, снег для меня был чудом. Все детство и юность.

А потом я поступил в одно очень военно-морское училище. Несмотря на наличие аж целых двух таких заведений в Севастополе, я выбрал широты северные и обрадовал своим желанием стать морским офицером одно замечательное училище под Ленинградом. Говоря по-современному – под Санкт-Петербургом. Приемная комиссия с пониманием отнеслась к моим устремлениям, подкрепленным успешной сдачей экзаменов, и зачислила меня в ряды будущих морских волков.

Осень пролетела незаметно. Новая обстановка, новые учебные предметы, привыкание к дисциплине и распорядку. Учеба, наряды, приборки, строевые… Не до природы. Впрочем, рассказ не об училище, а о снеге.

Похолодало в том году своевременно, но со снегом случилась заминка. То ли общее количество не утвердили, то ли не подвезли вовремя с полюсов – дела небесной канцелярии нам неведомы.

И все же в середине декабря снег пошел. Да какой! Крупные киношные хлопья, не тревожимые ветром, опускались на деревья, крыши, пожухлые газоны. Они скрывали неровности асфальта, маскировали неприятные пятна автомобильного масла на дорогах, делали улицы и шоссе чистыми и радостными. Не в силах оторваться от такого зрелища во время занятий я периодически «зависал», пялясь в окна, за что получил несколько замечаний от преподавателей и чувствительный тычок в бок от командира отделения. Он потребовал «не быть идиотом» и «не снижать показатели дисциплины». Я взял себя в руки, но ощущение праздника не оставляло. Снег продолжал идти, и это было волшебно.

К моей горячей радости, после занятий вместо самоподготовки нас направили на расчистку закрепленной территории – дороги и кусочка плаца. Как вполне великовозрастные балбесы, мы первым делом затеяли игру в снежки, затем оперативно слепили несколько военных снеговиков с погонами из коры, за неимением хрестоматийной моркови получивших носы из обычных сучков. Однако радикально на количество снега это не повлияло, пришлось взяться за лопаты. Четверо несчастных, которым не хватило деревянных лопат, извлеченных из обширной кладовой старшины, были вооружены двумя скребками. Для тех, кто закончил курсы кройки и шитья, причем в южных широтах, поясню: скребок – металлическая пластина размером два метра на половину с приваренной длинной скобой-ручкой. Впрягшись в такое устройство, двое военно-морских курсантов изображают подобие трактора, сгребая снег в стратегически значимых направлениях.

Два часа непрерывного шкрябанья позволили придать закрепленной территории удовлетворивший дежурного по училищу вид. Подуставшие, но довольные, мы потянулись в тепло, напоследок обстреляв снежками ни в чем не повинный столб неподалеку.

Но зимняя сказка заканчиваться не собиралась. Спустя час следы нашей самоотверженной борьбы за чистый асфальт бесславно исчезли под толстым снежным одеялом. Поэтому перед ужином мы вновь чистили. Снег сыпался, не обращая внимания на жалкие потуги противостояния. Как и положено порядочному природному явлению, он даже и не замечал нашей с ним борьбы, что было особо унизительно для будущих тактиков и стратегов. Мы гребли после ужина. Напоследок поупражнялись в искусстве борьбы с неотвратимым вместо вечерней прогулки.

Распихав по батареям в сушильной комнате промокшие брюки и носки (если кто-то вам скажет о том, что курсантская обувь системы «ботинок кирзовый» водонепроницаема, не верьте ему ни на грош), я упал в койку, заснув уже в полете. Ночью мне снился снег…

Подъем по указанию командования провели на полчаса раньше. Разумеется, для того, чтобы мы успели убрать снежные завалы до завтрака. Отчего-то играть в снежки или лепить снеговика никто не стал. Видимо, не было настроения. Но природе были неинтересны наши переживания. Ей хотелось белого, и чтоб сразу много.

Снег шел. Мы гребли. Снег сыпался. Мы убирали. Снег падал. Кружился. Ложился. Днем. Ночью. Всегда.

Тогда же я узнал о военной эстетике и красоте. Об этом поведали дежурные по училищу, культурные и образованные офицеры. Суть заключалась в том, что отодвинутый с проезда и плаца снег не должен валяться кучами, это неэстетично. Его следует укладывать в виде огромных бордюров или блоков. Только в таком виде он будет полностью соответствовать облику образцового явления природы в военной организации.

Через неделю я понял, что моя любовь к зиме и снегу была ошибкой. Мы просто раньше плохо знали друг друга. И теперь нам нужно пожить отдельно. Вероятно, это почувствовали и снежинки, потому что стали хотя бы изредка делать перерыв. А может, они просто заканчивались, и наверху ввели режим экономии?

Однако не заканчивалась зима. В запасе у нее был еще один любопытный для южанина фокус: мороз. Когда красный столбик наружного термометра съежился почти до тридцати ниже нуля, я понял, что еще многого не испытал. Настоящая зима взялась восполнить хоть какие-то пробелы в моей жизни. Например, дать понятие об особенностях несения вахты в холоде. В стеклянной будочке, которая выполняла роль КПП, отопление отсутствовало в принципе. Смены были сокращены до получаса, в течение которых приходилось приседать, отжиматься или просто прыгать на месте. Иначе холод добродушно, но твердо залазил за пазуху. Дежурили четверо, по очереди: полтора часа отдых, полчаса физкультура. Интересно, кто это еще недавно критиковал нашу крымскую зиму? Неужели это был я?

К счастью, морозы продержались недолго. Зато опять пошел снег… (см. выше)

В первый в своей жизни военный отпуск (зимние каникулы) я полетел на самолете. Тогда, в многократно руганные ныне советские времена, это мог себе позволить обычный курсант, имеющий родителей-инженеров. Из симферопольского аэропорта автобус доставил меня на родной автовокзал. Выйдя на влажный от обычного в это время года зимнего дождичка севастопольский асфальт, я с удовольствием вдохнул зимний (плюс семь!) крымский воздух. Рядом тихо шептало море. Снега здесь не было и в помине. «Как хорошо!» – подумал я. Снежинки я больше не любил.

Прошло много лет. Моя подрастающая дочь каждую зиму недовольно хмурит брови и возмущается отсутствием приличных морозов и снега на улицах. Я согласно поддакиваю, дабы не нарушать традиций. А про себя думаю – ну и слава Богу! Каждому на его век снега хватит.

Бородатая история

В военно-морском флоте должен быть порядок. Все, что не параллельно, должно быть перпендикулярно, и наоборот. А иначе это не флот, а курам на смех.

Вот взять, например, такой интимный вопрос, как ношение усов и бороды. Во времена полной победы материализма, когда усы и бороды еще были принадлежностью настоящих мужчин, а не малахольных существ с Евровидения, военнослужащие, пожелавшие отрастить себе упомянутые волосяные приборы, должны были неукоснительно соблюдать требования руководящих документов. Так, солдатам и матросам срочной службы борода не светила вовсе, а вот небольшие усы отпустить разрешалось на втором или третьем году службы соответственно. И многие «дедушки», на гражданке даже и не помышлявшие о таком мужественном украшении, носили их как знак особого отличия. Мичманам-прапорщикам и офицерам носить усы не запрещалось. Но для всех категорий имелось строгое правило – они не должны были опускаться ниже губ. Так что пышные казацкие усы военным однозначно не светили.

С бородами же дела обстояли еще сложнее. Не приветствовалось такое украшение. Это штатские могут культивировать на лице пышные заросли, и единственным недовольным будет собственная жена, тратящая много времени в процессе поиска места, куда поцеловать своего драгоценного последователя кубинского героя Фиделя Кастро. Военному же для ношения бороды требовалось основание. Например, железобетонным поводом служили следы старой травмы, которые якобы и маскировала военная борода.

Почему «якобы»? Да потому, что никогда строгие начальники не требовали в этом случае побриться и предоставить доказательство, так сказать, натурой. Впрочем, существовал важный нюанс – но об этом чуть позже.

Как говорится, голь на выдумку хитра. При наличии смекалки и, чего греха таить, некоторой доли нахальства, можно было свою бороду «узаконить».

Мичман Андрей Андреич Сенченко, двадцати семи лет от роду, специалист первого класса, отличный работник, остряк и балагур, однажды решил, что его высокие скулы и «греческий» нос отлично дополнит небольшая борода. Непосредственное начальство в лице командира судна обеспечения, на котором проходил службу мичман, усмехнувшись, назвало его «недоделанным Кастро». И махнуло рукой – дел невпроворот, хочет быть бородатым, пусть будет. Командир был вольнодум и философ. Тем более, что обижать подчиненного ему не хотелось: специалистом Сенченко был превосходным, а помимо основной специальности славился как непревзойденный в бригаде судов обеспечения художник, боевые листки и стенгазеты его исполнения неизменно приносили экипажу призовые места на всяких смотрах. Любой командир знает: хороший художник ценится на вес золота, а если ещё и владеет тушью и кисточкой, так и вообще на вес самого редкого природного металла, рениума. Мичман Сенченко умел. И кисточкой, и плакатным пером, и гуашью изумрудное море с парусником. И даже писал портреты. Так неужели же такому самородку нельзя с бородой походить?!

Однако кроме непосредственного начальства, как известно, существует еще и (кто сказал – «посредственное»?!) вышестоящее. Командир бригады судов обеспечения капитан первого ранга Сергей Петрович Вол флотский порядок ценил и уважал. Кстати, именно ему принадлежит фраза о параллельном и прочем, с которой мы начали этот рассказ. Недавно назначенный комбригом, он все свои силы прилагал к наведению и поддержанию в подчиненном соединении военно-морского порядка.

Мичман Сенченко осознавал, что его тайная гордость и украшение входит в резкий диссонанс с представлением комбрига о порядке. Но брить было жалко и неспортивно. Поэтому Андрей Андреич предпочитал с капитаном первого ранга Сергеем Петровичем не встречаться – соединение большое, дел много, маленькой сошке всегда есть, куда и зачем слинять от грозного начальственного ока.

В конце концов Судьбе, которая, как известно, играет людьми как шарами на биллиардном столе, эта беготня надоела. «Хорош!», – решила она в один прекрасный день, и бородатый мичман, зачем-то выбравшийся на стенку, внезапно увидел рядом с собой комбрига. Отступать было поздно. Пришлось импровизировать. Увидев устремленный на него взгляд командования, мичман Сенченко молодцевато, как и требует Устав, отдал воинское приветствие и представился.

– Почему вы не бриты, товарищ мичман? – тон, которым был задан вопрос, можно было использовать в холодильных установках для мгновенной заморозки.

– Имею на нижней челюсти портящий внешность шрам, бородой его прикрываю! – без малейшей запинки доложил мичман.

Судя по выражению лица комбрига, борода было намного хуже предполагаемого шрама. Однако сверившись с командирской памятью, он понял, что мозолящая глаза борода законна. Стоп! Ну, почти законна…

А вот теперь вернемся к обещанному нюансу. Для того, чтобы носить бороду с полным основанием, на фотографии в удостоверении личности… Ну да, вы уже догадались. На фотографии владелец также должен быть с бородой. Учитывая то, что удостоверения обычно выдаются после окончания военного учебного заведения, вероятность наличия в нем «бородатой» фотографии равняется нулю целых нулю десятых. Меняется оно в лучшем случае раз лет в десять. Или при утере, что теоретически позволяет заменить фото более актуальным. Однако при втором варианте вместе с новым документом в довесок получишь как минимум строгий выговор в служебной карточке плюс истрепанные в многочисленных объяснениях и разбирательствах нервы. Мало кого привлекала такая перспектива.

– Предъявите свое удостоверение, – по-чекистски прищурился кобмриг. – надеюсь, фотография в нем соответствует вашему внешнему виду?

«Пропал. Выговор, позор …» – вихрем пронеслось в голове Андрея Андреича, а перед глазами как живая возникла картинка: комбриг, закатав рукава, бреет и стрижет несчастного мичмана прямо на пирсе. Впрочем…

– Так точно, товарищ капитан первого ранга, – отчеканил в порыве вдохновения Сенченко и, сделав озабоченное лицо, принялся хлопать себя по карманам. – Извините, забыл удостоверение на корабле!

– И где же ваш корабль? Ах, вот он?! Ну что ж, я подожду, пока вы принесете мне документ, – всем своим видом комбриг показывал, что раскусил детский трюк мичмана и только природная доброта не позволяет ему начать заслуженный разнос негодяю до окончания всех пустых формальностей.

– Есть! – козырнул Сенченко и пулей взлетел на борт. Он уже знал, что делать. Вбежав в каюту, мичман выдернул удостоверение (конечно, оно мирно лежало в нагрудном кармане рабочего платья) из обложки, в приступе вдохновения схватил подходящий по твердости карандаш и в два счета изобразил на собственном черно-белом фото бороду. Не забыли, что Андерй Андреич был неплохим художником? Вновь вставил удостоверение в обложку и уже через минуту с непроницаемым лицом вручал его командиру бригады. Как известно, обложка к военному удостоверению своей внутренней прозрачной частью полностью прикрывает фотографию владельца и слегка размывает черты. К тому же капитан первого ранга Вол пользовался очками, и, как нередко бывает, очень этого стеснялся, пологая, что очки разрушают его командирский образ. Рассмотрев на расстоянии вытянутой руки документ, он милостиво вернул его владельцу.

– Хорошо, товарищ мичман. Не забывайте, что даже разрешенная борода должна быть ухоженной и подстриженной.

– Есть! Так точно! Разрешите идти, товарищ капитан первого ранга?

– Идите.

Не чуя ног, Сенченко вновь взлетел по трапу. Пронесло!

История скоро стала народным достоянием. Знатоки сочувственно напоминали мичману, что карандашные штрихи постепенно стираются с фотографии. Сенченко лишь загадочно усмехался – он давно уже «закрепил» фотобороду тушью. А через годик очень кстати появилась редкая возможность поменять удостоверение и сделать нормальную фотографию. И Андрей Андреич окончательно «узаконил» свою внешность.

Одно не давало ему покоя – теперь бороду не сбрить ни в коем случае! Полный сил и энергии комбриг на память не жалуется, как объяснить ему исчезновение «страшного» шрама? И фотография в удостоверении должно соответствовать внешности военного моряка. А иначе ж это не флот, а курам на смех…

Лыжник

А еще я на лыжах ходил!

Ой, нет, не с того начал. Помните, я рассказывал, как снег в училище убирал? Ну, когда вдруг понял, что всё удовольствие от настоящей снежной зимы улетучивается с печальным свистом, едва завидев военные погоны. Остается суровая действительность с деревянной лопатой наперевес. По нескольку раз в день изображать из себя маленький грустный антиснежный бульдозер в чёрной шинели – это вам, братцы, не фунт изюму!

Однако коварная питерская зима на этом не остановилась. Пока я наслаждался законным зимним отпуском (14 суток, включая дорогу) в бесснежном и оттого вдвойне милом Севастополе, она подготовила мне новое испытание.

– Как это – не умеешь?! – рослый подполковник с кафедры физподготовки вероятно удивился бы меньше, встреть он лично в училищных коридорах неуловимого снежного человека в обнимку с марсианином. Это я только что доложил, что не умею ходить на лыжах. То есть не умею от слова «совсем». Даже надеть и закрепить.

Подполковник, судя по его реакции, был уверен, что все люди, а тем более желающие стать морскими офицерами, рождаются с лыжами на ногах и полагающимися к ним палками в руках. И к моменту поступления в военно-морское училище уже имеют как минимум разряд по лыжному спорту. Видимо, своей горькой вестью я поразил его в самое спортивно-лыжное сердце.

Вот интересно, зачем на корабле умение ходить на лыжах? Слалом с бака на ют отрабатывать?

Мне не хотелось потрясать сложившееся в железобетонную крепость мировоззрение спортивного подполковника, но выхода не было. Пришлось открыть ему удивительную весть о городах и целых республиках, расположенных так близко к югу, что снега в них почти не бывает. А лыжи там в основном видят по телевизору. И в таком разрезе чрезвычайно трудно научиться даже основам лыжного спорта.

По глазам подполковника я понял, что он мне не поверил. Однако рядом со мной встали еще трое таких же горемык-южан, и с нами надо было что-то делать. Усилием воли офицер подавил всплывшую было мысль о том, что нас заслали хитроумные африканские негры, предварительно отбелив кожу шпионов молоком габонской гадюки, и с неудовольствием пробурчал:

– Ну и что с вами делать?

Вопрос, разумеется, был риторический. Но тогда я ещё не научился так глубоко понимать начальство, а потому единым духом отрапортовал, что готов дважды выполнить норматив по плаванию, в счет лыжной подготовки. К слову, когда несколько занятий назад тот же физкультурник спросил, все ли умеют плавать. Около десятка человек сообщили, что держатся на воде, как колуны. Для меня, выросшего на море, как раз откровением стало то, что кто-то может не уметь плавать. А вот подполковник, как ни странно, тогда нисколько не удивился, а пообещал дополнительные занятия.

Моё предложение по замене лыж плаванием было встречено с неодобрением и отвергнуто. Но тогда, может, хоть какие-то дополнительные занятия с нами, нелыжниками, будут? А вот и ничего подобного.

– Что заниматься? Чего там уметь? Встал на лыжи да пошёл! – таким жизнерадостным напутствием завершил наш разговор физрук. Уверенно так сказал, мы обреченно кивнули. И пошли вставать.

Надо вам сказать, что военные лыжи нисколько не напоминали цветастые гибкие атрибуты спортсменов из телевизора. Немолодые плоские длинные куски дерева, выкрашенные в голубовато-серый цвет, отбивали стремление к рекордам даже у самых опытных северян. Для меня же главным стало новое знание – заостренные и поднятые вверх концы должны быть спереди. А чтобы не падать в стороны, есть палки. Вопрос падения назад и вперед остался непрояснённым. Вооружённые хитрым инвентарем, мы отправились в соседний лесок, где была оборудована дорожка.

Да, забыл рассказать: поскольку гении со спортивной кафедры были свято уверены в том, что всё человечество владеет искусством перемещения на деревянных дощечках при помощи дюралевых трубок, то занятий по лыжной подготовке было запланировано аж два. Первое – тренировка, знакомство с трассой. Второе, через неделю – кросс, по-моему, километров десять. В самый раз для впервые вставшего на лыжи курсанта, правда?

Половину первого занятия я посвятил сложному искусству крепления лыж к ботинкам и попыткам устоять после этого на ногах. Затем нас, четверых несчастных, пытались научить ходить. На лыжах, разумеется. Получалось, прямо скажем, не очень. Зато потом мы и без лыж с трудом ходили. Бравый подполковник махнул на нас рукой и отвернулся. Мы его раздражали.

Первое занятие помогло мне сделать важный вывод: лучшее расположение моих лыж – на плече, вместе с палками. Так ходить легче всего. Иное сочетание меня и этих орудий пытки давало самые непредсказуемые результаты. Иногда я мог даже ехать, правда, как правило, совсем не в ту сторону, куда собирался. В схватке с лыжами уверенно побеждали лыжи.

Как говорится, никто и не обещал, что будет легко. Через неделю я боком, как краб, заходил на старт. Начало кросса было многообещающим – по команде тело мое рванулось вперед, но коварные лыжи порыв не поддержали: правая внезапно поехала назад, наехала на левую и торжествующие деревяшки швырнули меня носом в снег. С помощью от души веселящихся товарищей я вновь принял вертикально положение и, совладав с непокорными ногами, почапал вперед по лыжне.

Всего через пару поворотов меня поджидала горка. Вверх, а не вниз. Я вспомнил короткометражку Гайдая про самогонщиков и смышленого пса, раскорячил ноги (лыжи «ёлочкой») и пополз вверх. Почти дополз. Коварная правая лыжа заскользила у самой вершины. Вжух-чебурах-тах-тах! Отряхнув как мог спереди шинель и выплюнув жменю снега, я повторил попытку. Получилось с третьего раза. Вдохновленный успехом, я гордо двинулся дальше. А дальше лыжня пошла вниз.

Сомнительное достижение на подъеме вскружило мою вспотевшую голову. Представив себя матерым лыжником из телевизора, я постарался присесть, наклонился вперед и оттолкнулся палками. Факт в том, что шею я всё же не свернул. Не знаю почему. Остановила меня ласково выбежавшая навстречу березка. Мой стремительный спуск я помнил смутно, вся одежда была равномерно белой, включая шапку, хотя через голову я перевернулся только дважды, это точно. Лыжи малодушно катапультировались с моих парящих ног где-то на середине спуска, и в объятья лесной красавицы я прикатился без них.

Чуть полежав и убедившись, что серьезных повреждений не чувствуется, я встал, собрал отлетевшие от меня спортивные части и элементы формы одежды. Подумал, решительно закинул их на плечо. И продолжил кросс.

В спортивно-лыжно-военный вид я привел себя метров за 200 до финиша, перед последним поворотом. По дороге ко мне прибился такой же коллега-южанин, и мы солидарно финишировали бок о бок. Последними. Замерзший и сердитый подполковник облегченно вздохнул, увидев нас живыми и на собственных ногах. Секундомер он давно выключил.

– Тоже мне, лыжники! – разочарованно рыкнул он.

Ну так а я о чем говорил?!

Гудок

Крупный («Надо же, прямо Шварценеггер из мира насекомых», – хмыкнул Илья) серо-коричневый мотылек самозабвенно бился о лампу, треща крыльями и отвлекая от чтения. Илья отложил учебник по электротехнике, смастерил из испорченного бланка кулек, изловил строптивого зверя и, прикрывая ладонью импровизированную ловушку, быстро прошел к выходу. Щелкнул замком, вышел, аккуратно, чтоб не захлопнулась, прикрыл дверь и, взмахнув кульком, выпустил мотылька на волю. Тот немедленно поспешил к сородичам, атакующим ближайший светильник на аллейке.

– Вот так и чеши! – напутствовал его Илья, – И чтоб я тебя больше не видел!

Постоял еще немного, с удовольствием вдыхая ночные южные ароматы – Крым, июнь, море под боком – и вернулся в свою, как он говорил, «каморку», на пост дежурного телефониста.

Ночная вахта на узле связи для телефониста занятие не обременительное. Для контрактника, старшины второй статьи Ильи Астапова, имеющего за плечами три полных года военной службы, так и вовсе курорт. Своего сменщика, срочника Кирю, Астапов благодушно отпустил на всю ночь – пусть поспит пацан, всего полгода служит, а то будет днем уставшего филина изображать. На посту имелся топчан, так что и Илья подремать сможет. Если только…

Коротко тренькнул звонок. Ну вот и «если» пожаловало, усмехнулся старшина, вновь направившись к двери. На пороге стоял дежурный по казарме прапорщик Зуев.

– Дрыхнешь, Остап?! – прапорщик с напускной серьезностью обличающее ткнул пальцем в грудь Ильи.

– Да с вами поспишь, как же! – рассмеялся Астапов.

– И правильно, не время спать! Время работать.

– Ну да, полпервого ночи. Самое время, пока противник спит!

– Верно. Все-то ты понимаешь, как человек прям, – фыркнул прапорщик. – Слушай задачу: вот тебе девайс, я бы даже сказал – гаджет. Нужно его починить и заставить вновь служить человечеству.

Зуев легонько постучал носком берца по стоящему у его ног полуметровому металлическому грибу – устройству подачи звуковых сигналов, в просторечии сирене, и продолжил:

– Ротный велел. А то, говорят, комиссия из округа прибыла, еще тревогу сыграют, а нам и дудеть нечем.

– Добро, сейчас гляну. Да, а схема-то есть? – спохватился Астапов.

– Только в сердце, да и то – схема охраны периметра, – хлопнул себя по мощной груди Зуев. – Ничего, ты ж с электроникой накоротке, справишься.

– Ну да. Главное, чтоб в сирене ничего накоротке не стало. А то дыму много будет, – усмехнулся Илья. Поднял устройство – тяжеленькая, зараза! – и с кряхтеньем потащил на пост. За спиной хлопнула дверь.

Водрузив «бандуру» на недовольно заскрипевший рабочий верстак у забранного мелкой сеткой открытого по случаю теплой погоды окна, старшина привычно достал из ящика проверенную «цэшку», включил в розетку паяльник. Вынул из-под верстака набор ключей и отверток. Смахнул с гриба паутину, колупнул отставшую краску, прикинул размер болтов и гаек, и приступил к разборке… Астапов полезную работу любил, электротехника вообще была его коньком, готовился поступать в университет.

Неисправности нашлись быстро: в двух местах отошли контакты, еще в одном клемма держалась на честном слове. А вот этот и этот провода надо бы заменить. Да и ржавчину хорошо бы зачистить, раз уж взялся.

На все про все ушло часа два с половиной. Хорошо, что ночь, тишина, никто не отвлекает, а то б дольше провозился, подумалось Илье. Ну вот, вроде собрал. Дело оставалось за малым – проверить работоспособность. Увлеченный работой старшина пробросил провода, приладил вилку, накинул и затянул клеммы питания. Цокнул отверткой по грибному куполу: «Ну, что, чудовище, бибикнем?» И без всякой задней мысли воткнул вилку в розетку.

Чудовище «бибикнуло» исправно. Густой с надрывом голос заполнил крохотное помещение поста дежурного телефониста и немедленно вырвался сквозь раскрытое окно. Достигнув верхней, самой тревожной ноты, звук сирены обрел необходимую актуальность и вызвал горячий отклик у окрестных собак, поддержавших его дружным завывающим на все лады хором. Придавленный мощью сиренного голоса, ошалевший от полноты впечатлений Астапов пребывал в минутном ступоре, выпучив покрасневшие от недосыпа глаза и приоткрыв рот. Гудело знатно.

Илья очнулся, рывком выдернул вилку. Чудовище нехотя сбавило тон, погудело из последних сил и постепенно затихло. Механические внутренности чем-то пошуршали. Все. В наступившей тишине особенно громким казался лай обрадованных неожиданным развлечением собак. А еще слышались четкие громкие команды дневальных: «Подъем! Тревога!», бурление просыпающихся казарм, звонки вскрываемых оружеек. В автопарке взревели тягачи.

– Ничего так гуднул, – пробормотал еще оглушенный Илья, вышедший на крыльцо узла связи. Грохотали берцы, личный состав летел на плац – строиться.

– Астапов!!! – если бы голосом можно было рубить головы, то от крика дежурного по части капитана Жмыха Илья немедленно лишился бы этой важной части военного организма.

– Астапов!!! – Жмых подлетел к старшине, хватаясь за кобуру («Неужто так и пристрелит, без суда и следствия?» – отстраненно подумал Илья)

– Астапов!!! – похоже, от возмущения все другие слова дежурный забыл. А, нет, вспомнил:

– Ты… Да я тебя…!

– 14-й, говорит 24-й, прием! 14-й, говорит 24-й, прием! – на ремне капитана неожиданно ожила рация.

– Слушаю,14-й – рявкнул Жмых.

– Товарищ капитан, получен сигнал «Терция». Повторяю, получен сигнал «Терция»!

Секунду дежурный переваривал сообщение, а потом с глубоким подозрением глянул на Астапова:

– Паразит, а ты откуда узнал?! Почему мне не доложил?!

Комиссия, прибывшая накануне из округа, объявила тревогу… через три минуты после удачной проверки Ильей Астаповым сирены.

Прибывший еще через пять минут на КПП части майор-проверяющий не скрывал удивления: личный состав, одетый и экипированный, выстроился на плацу в ожидании дальнейших указаний, техника заканчивает формирование колонн, имущество готовится к эвакуации. Норматив перекрыт в два раза! «Утечки» из вышестоящего штаба быть не могло – сами проверяющие узнали номер части из вскрытого тут же конверта.

– Ну вы и скоростные ребята, – пожал плечами майор, выслушав доклад Жмыха. – Молодцы. Ладно, слушай задачу…

После такого оглушительного начала задача была выполнена влет, а на мелких недочетах преисполнившийся уважения майор внимания не акцентировал. По итогам проверки часть получила отличную оценку, капитан Жмых – ценный подарок от командира дивизии «за уверенные и грамотные действия».

Старшина уже первой статьи контрактной службы Илья Астапов получил о командира части грамоту, а также был назначен ответственным за техническое состояние той самой тревожной сирены. И на много лет заработал прозвище «Гудок».

Мотоциклист

Майор Нефедов любил мотоциклы. Нет, не так – майор Нефедов любил мотоцикл. Даже Мотоцикл. Это сейчас, в эру доступных всем домашних компьютеров размером с сигаретную пачку и персональных авто чуть ли не у всех членов семьи, включая кошку, мотоцикл в первую очередь ассоциируется с бородатым байкером в твердой кожанке. А много лет назад такой аппарат был престижным уважаемым средством перемещения. И даже роскошью.

Майор Нефедов такую роскошь себе позволил. Мощный трехколесный «Урал» (с дополнительным приводом на коляске!) был его страстью. Даже строгая супруга благосклонно согласилась, что поездки на дачу и в лес намного приятнее совершать на собственном транспорте, чем в переполненном автобусе. Но помятуя о важности соблюдения правил дорожного движения и переживая за мужа, подарила ему мотоциклетный шлем. Ярко-красное полушарие надежно крепилось под подбородком добротными ремешками, широкой своей частью прикрывавшими от простуды уши. Помните персонаж Евгения Моргунова из «Кавказской пленницы»? Да-да, именно такой шлем был и у майора. Стоит еще добавить, что страсть Нефедова к своему трехколесному другу была известна всем его сослуживцам, потому что любой разговор с ним неведомым образом сводился к обсуждению мотоциклов.

А еще майор Нефедов был помощником начальника штаба. И еще он опаздывал. Не хронически, не постоянно – но именно сегодня опаздывал самым прискорбным образом. Выведя утром из гаража своего стального коня, Нефедов, как и требуют правила, внимательно обревизовал транспортное средство. Кое-что протер, кое-что проверил, подтянул, подкачал, направился к верстачку за масленкой… И вдруг вспомнил, что день-то рабочий! Минутная стрелка на часах уверенно говорила, что времени осталось впритык. Швырнув фуражку в коляску, майор напялил каску, поддернул полы шинели (дело было поздней осенью), лихо оседлал мотоцикл и газанул с места.

Чуть не посадив на руль зазевавшегося помощника дежурного по КПП, Нефедов лихо завернул к стоянке личного транспорта офицеров и мичманов, возмущенно отметил, что его «законное» место сегодня занято наглой «копейкой» капитан-лейтенанта Харченко, воткнул свой аппарат на свободное и рысцой побежал к плацу. За опоздание на утреннее построение полковник Свириденко, вообще-то командир добродушный и справедливый, мог во мгновение ока превратиться в огнедышащего дракона!

К счастью, Нефедов успел. За пять секунд до команд начальника штаба «Равняйсь!» и «Смирно!» его помощник занял тактическую позицию в кустарнике за строем, и в момент слов «Равнение налево!» бесшумным индейским разведчиком возник на своем законном правом фланге, вместе со всеми повернув голову и приложив правую ладонь к козырьку. – Товарищ командир! Н-ский отдельный полк построен! Начальник штаба подполковник…, – привычно провозгласил начальник штаба и сделал четкий шаг назад с полуоборотом. А вот у Нефедова никогда так красиво не получалось!

– Здра…, – начал как полагается полковник Свириденко. И осекся. – Вот это здорово! Нефедов! Вы совсем, что ли, очумели со своим мотоциклом?! – И без того мощный голос командира сейчас, казалось, выбьет стекла в близлежащих зданиях. Его недоумевающие подчиненные автоматически повернули головы направо и, разглядев причину негодования командира, стали все заметнее сгибаться, как будто все вместе получили удар под дых. Сквозь тишину построения стали пробиваться смешки, все громче – и вот уже весь полк самозабвенно хохотал.

А на правом фланге пока не осознавший майор Нефедов преданно глядел непонимающими глазами на своего командира, продолжая держать ладонь у козырька блестящего ярко-красного мотоциклетного шлема. Забытая впопыхах фуражка лежала в коляске верного железного коня.

Как мы говорили, полковник Свириденко был командиром добродушным и справедливым. После построения сменивший головной убор майор, цвет лица которого теперь напоминал его легендарный шлем, прибыл к командиру для разбирательства, но должной строгости мероприятия помешал нет-нет да и пробивающий у командира смех. В заключение нотации полковник приказал Нефедову прибывать утром в часть не позднее, чем за 30 минут до построения. Во избежание, как говорится. А среди сослуживцев за майором прочно закрепилось прозвище «мотоциклист».

Перестарался

– Всему-то вас, молодых, учить надо! – когда Артемьич в настроении, он не говорит, а вещает. И в словах его усомниться невозможно, настолько тон весом и убедителен. – На строгих командиров любите пожаловаться, а того не понимаете, что к руководству подход нужен особый. Не знаете небось, что одна из главных заповедей военнослужащего гласит: «Вспотел – покажись начальству!» Можешь вкалывать до посинения, своими руками разобрать до винтика аварийный танк и вновь собрать, но уже исправный, как часы натурального швейцарца. Уж конечно, командиру об этом доложат. Но эффекту нужного не будет. Ну кивнет, ну молодцом назовет. И забудет через минуту.

А вот в его присутствии хоть единственный гвоздь забей, хоть маленькую гайку закрути – так, чтоб видел начальник, чтоб проникся – и станешь лучшим на долгое время.

Старший мичман Полтарак Николай Артемьевич, уважительно называемый товарищами-сослуживцами Артемьичем, разменял уже двадцать пятый календарь. Седой ежик на голове, массивная, но не расплывшаяся фигура, не новая, но чистая и отглаженная форма. Давно потерял счет сменяющим друг друга командирам, встретил, воспитал и проводил на заслуженный дембель срочников числом с население среднего российского городка, без запинки и с любого конца мог рассказать наизусть свои обязанности, и прямые, и функциональные. А потому слыл (и был) большим знатоком военной службы. Причем знатоком стороны не журнально-глянцевой, а самой что ни на есть портяночно-изнаночной.

Сделав солидную «годковскую» паузу, Артемьичу убедился, что присутствующий в курилке «молодняк», мичмана и контракники, слушает внимательно и ждет продолжения. Выпустив для пущей убедительности клуб ароматного кэптэнблэковского дыма (Артемьич сигарет не признавал, пребывая в уверенности, что настоящий моряк должен травить себя красиво, трубкой), продолжил:

– Пришел я в часть зеленым мичманком, навроде вон Сашки Рыбкина, после школы техников. А у связистов наших старшиной роты в то время был Гречков Иван Петрович, старший мичман, на флоте прослуживший больше, чем я тогда на свете прожил. И все наш командир его в пример ставил: вот он, мол, работник, для блага части себя не жалеет. Я сперва-то не соображал, все понять не мог: как так, мы-то видим, что из основных заслуг Петровича главная – это звание чемпиона казармы по нардам, и то неофициальное. Да и по сроку службы напрягаться ему уж не положено. А потом как-то увидал я одну сценку из нашей веселой флотской жизни, и все понял. Слушайте, карасики.

Кто служить начал не вчера, тот знает, что основная специальность у наших береговых матросиков – копать и носить. Корабелам проще, под ногами палуба, копать нечего, потому там только носят. Кстати, знаете, как один наш морячок, жутко стесняющийся того, что на берегу служит, домой письмо писал? «Дорогие мама и папа, пишет, у меня все хорошо. Плаваем по морям, а еще по волнам. Вчера вышел я на палубу вечером, солнце заходит, красота. Сел я под куст, полюбовался закатом, и обратно в палатку – печку растапливать»! Ну ладно, что-то не туда меня занесло.

Так вот, раз иду, вижу: копают морячки связные, территорию облагораживают. И Гречков тут же, руки в брюки, ценные указания раздает. Вдруг глядь – командир на горизонте! Тут Иван-то Петрович прыг! Как тигр, честное слово, на морячка ближайшего: «Ты, как, стервец, копаешь?! А ну-ка дай лопату. Гляди, вот как надо, вот!», и сам пошел рыть, что твой трактор. Командир взгляд бросил, кивнул одобрительно, и дальше себе проследовал. Гречков, только начальство из виду скрылось, немедленно успокоился и говорит: «Понял, сынок? Ну продолжай», и инструмент морячку возвращает. А вечером, на подведении итогов, заряжает наш кэп получасовую речь, красной нитью в которой проходит тезис о всеобщем лентяйстве, среди которого героически пашет беззаветный труженик по фамилии Гречков, человек и старший мичман. Во как. И доказывай ему после, что в парке сезонное обслуживание, что в стационаре своими силами передатчик времен Петра I в строй ввели, хотя ЗИП к этому раритету еще до революции выпускать перестали. И все с ног от усталости валятся. Нет, труженика командир должен видеть своими глазами, непременно в процессе свершения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.