Семён Теслер
Что там, за дверью?

© Семён Теслер, 2022 г.

* * *

Моим родителям – Сарре и Лазарю Теслер

Предисловие, в котором автор делает минимальную попытку ввести читателя в курс дела

Идея выпуска книги обрела свои очертания после того, как самонаписался один рассказ, потом – другой, третий… Слова цеплялись за крючки мыслей, свивались в предложения, те уже сбивались, по принадлежности, в рассказы, эссе и пр. Затем все это, собравшись в критическую массу, естественным образом перекочевало из недр компа в сборник, где они – разные, непохожие и не имеющие общей связи, – соседствуют, объединённые только жанром малой прозы. И, естественно, – автором. На определённом этапе он был им лекарем, гидом, даже – палачом. Теперь, в книге, судьба сочинений уже независима от автора и целиком находится в руках читателя.

Сюжеты подавляющего большинства сочинений плод фантазии (за исключением путешествий и пары автобиографических очерков). Некоторые из них – просто размышления автора, втиснутые в печатные строки.

В ряде мест за философскими и меланхолическими нотками недвусмысленно различим знак примирения с прошлым и полного отсутствия страха заглянуть за надвигающийся горизонт.

Для молодых и молодых душой – дневники походов и поездок. Они несколько выпадают своей направленностью из остальной тематики.

Время написания отдельных сочинений сборника растянулось с 2000 по 2020 год.

Семён Теслер

Рассказы

То, что можно разбросать по другим разным разделам, но не разбросал, потому что, – сделай я так, в «Рассказах» ничего бы не осталось.

Суббота, море

От моего двора до моря минут семь-восемь езды. Недалеко.

Суббота, первый декабрьский день. Восемь утра, но солнышко вскарабкалось достаточно высоко. На чистом голубом небе – ни облачка. Похоже, через час-два будет жарко. Надеваю спортивные трусы, майку, полуспортивные брюки и спускаюсь во двор. Тихо. Птицы отчирикали утренние песни и просто нежатся, наслаждаются подарком начала зимы.

Во дворе пусто. Пусто и тихо. Народ здесь любит в субботу побаловать себя сном. Всю неделю не получается: все работают тяжело, встают рано, приходят домой поздно. Дети тоже все дни по своим заведениям, не поспишь лишний часок. Сегодня выходной, торопиться никуда не надо. Почему бы не поспать?!..

Замечательное утро, свежее. После дождей на прошлой неделе всё ещё сохранилось ощущение умытой природы. Двор переходит в парк, молодая трава выстелила горки ковриком нежной зелени. Выхожу, дверь во двор прикрываю осторожно, чтоб не было стука. Просится идти на цыпочках.

Машина маленькая и нешумная. Завожу и выезжаю со двора. На ходу пристегиваюсь и меняю обычные очки на солнечные. Поворот, через сто метров круг. Чуть дальше на светофоре налево и по прямой – к морю. Прекрасные часы, я их люблю. Светло, чисто. Три полосы в каждом направлении и все пустые. Пока. Потом народ проснётся, и их прирученные металлические зверушки наполнят собой дороги. И их звуки наполнят город. Они не будут сегодня соревноваться с другими звуками: нет сейчас кучек пожилых людей, которые сидят на скамейках и обсуждают мировые проблемы, отсутствуют стайки детворы, и нет мам с малышами. Большинство заведений в такие часы закрыты. Пусты тротуары и рестораны – выходной – магазины, пивбары, кафе закрыты до вечера.

Проспект ныряет в короткий туннель под шпилем и поднимается к последнему перекрёстку перед спуском к морю. Ещё минута, справа остается автобусная станция, а слева напротив неё – громадная стоянка для машин. Это самая высокая точка в городе, не считая маяка. Отсюда открывается, наконец, вид на море.

Прекрасный вид. Справа раскинулся даун-таун: деловой центр, высотные дома, магазины, десятки кафе. Вечером за столиками будут сидеть сотни людей. Слева застраивается последний свободный участок в центре города – будущий Манхэттен. С этого места дорога скатывается вниз к Площади парусов. Отсюда видно море. Много моря, чуть прикрытого стоящими почти на самом берегу домами. Сегодня оно необычное. Таким оно бывает считанные дни в году. Цвет его под голубой крышей небосвода неодинаков. В основном цвета нежного серо-голубого бархата с огромными промоинами. Они тускло поблёскивают голубым, отражая небо и его цвета. Эти места ветер не тронул, на них не должно быть даже ряби, поэтому они так блестят. Ближе к горизонту и небо, и море блекнут, поэтому границу воды и воздуха почти не различить. Наверное, и прибоя совсем нет.

Машина совершенно бесшумно катится вниз и вниз. Справа и сзади остаются муниципалитет – фундаментальное здание полукругом с полукруглой же аркой. Немного ниже культурный центр и новый театр. Он задумывался и построен как настоящий театр. Большой, красивый, много стекла, он формой напоминает кита с разинутой стеклянной пастью. И впрямь красивый, с широкими подъездными аллеями, зелёными рядами деревцев и обилием цветов. Дальше – открытое пространство вокруг гигантской площади с бетонными парусами в центре и опояске цветов. Ещё немного и будет последний съезд к морю.

Неделя как закончилась очередная война с нашими неспокойными соседями из Газы. Неделю назад я ехал в Тель-Авив, и на этом самом месте прозвучала сирена. Водитель остановил автобус. С началом сирены все должны срочно покинуть транспорт. Так и сделали. Все быстро вышли. Спрятаться здесь было негде, и дети легли недалеко от автобуса и прикрыли головы руками. Никто им ничего не говорил. Они всё знали и делали, что полагалось делать. Родители, которые хотели их вывезти передохнуть от бесконечных ракет растянулись рядом. Водитель остался за рулём, а несколько пожилых людей остались стоять. Они смотрели со стороны моря, на восток. Было хорошо видно, как сработала противоракетная система. Бум-м! Белёсое облачко на голубом небе. Оно быстро рассосалось, и все сели в автобус. Поехали дальше, как будто ничего не было.

Начало зимы, но погода прекрасная. Немного странная: похожа на весеннюю, хотя пахнет всё-таки зимой. Тепло и никто не вспоминает, что было неделю назад.

На парковках мало машин, большинство израильтян ещё досматривают сны. Но любители моря уже здесь. Разноцветные точки вдоль берега: гуляют по кромке воды. Молодые бегают. Много точек в воде – энтузиасты водного спорта используют последнюю предоставившуюся возможность. Оставляю всё в машине и в одних спортивных трусах иду к воде. Если я не плаваю, то хожу вдоль берега. Маршрут всегда один: от яхт-клуба до порта. Туда и назад немного меньше часа ходьбы быстрым шагом. После обуви приятно ступать по мягкому тёплому песку, а потом по границе воды и песка. Вода ласково холодит ноги.

Снизу, с уровня кромки воды, море выглядит не так, как сверху, когда спускался к нему. Оно распахнуто и ближе. У него другой цвет и есть запах. Не тот, дрожащий в летнем зное, тонкий запах йода, которым обдают выброшенные водоросли. И не запах нефти, когда в пределах портовых вод пиратски промывают опустевшие цистерны. Тогда к берегу прибивает грязные смолистые комки. Они липнут к ступням и их неимоверно трудно соскрести. Но сейчас море умытое и пахнет свежестью. У самого берега оно пронзительно чистое и прозрачное. Если посмотреть под ноги, видна каждая песчинка. Солнце преломляется в лёгкой ряби и создает сверкающие блики. Ты идешь, а под ногами переливаются бесчисленные изумруды. И точно такая же вся вода вблизи берега. Различные нюансы изумрудного, и дальше в море – от бутылочно-изумрудного до тёмного зелёно-голубого – далеко-далеко. Дальше оно всё больше отражает небо, а к горизонту снова светлеет, вбирает в себя небесный цвет. Поэтому сегодня вдали-вдали граница нечёткая. Она размыта и тем отодвинута в бо́льшую, чем обычно, бесконечность. Впечатление, что она уходит в другое измерение, в вечность.

Такие мысли возникают, когда дежуришь ночью на яхте. Погода спокойная. Вдали от берегов, все внизу отдыхают или уже спят. Ты на вахте один и море рядом – тоже одно. Лёгкий шелест воды, разрезаемой яхтой, не мешает. Тишина, бриллианты звёзд наверху и, если сидеть тихо – услышишь, как море дышит. Грудь его медленно вздымается на вздохе, и ты в восторге поднимаешься выше – к звёздам, приближаешься к ним, только блеск их освещает душу и наполняет её детским ликованием и покоем. Часами смотришь вокруг, в живую тишину, и нет усталости, и не хочется спать. Ты один на палубе, и море одно под тобой. Здесь глубина большая, но нет страха, потому что ты и всё вокруг одно целое…

Прохожу мимо редких рыбаков. Их не так много, и я помню каждого в лицо. Новых нет. Со старыми, пожилыми, в основном, – кто, стоит, кто, сидит на раскладном стульчике – я здороваюсь лёгким кивком. Мы незнакомы, но часто видим друг друга. Между нами молчаливое согласие: я с интересом смотрю, как они изредка вытаскивают серебристую рыбёшку, они видят, что я не ухмыляюсь их занятию, и сдержанно приподнимают выше удочку, чтобы я мог пройти под ней. Некоторых они не замечают, и тогда людям приходится обходить их по глубокому песку. Рыбаки в шляпе или кепках, независимо от погоды в рубашках с длинными рукавами и брюках до пят, чтобы не прижгло нашим свирепым солнцем. Они внимательно смотрят на кончик удочки либо в воду, куда заброшена приманка. У всех загорелые лица и прищуренные глаза, у всех голубые, но, наверное, это не так, просто все они отражают море и небо.

Море и небо. Небо голубое, в синеву. Такое оно только весной, поздней осенью и ясными зимними днями. Летом оно уже с утра белёсое, вытравленное жаром и слепящим светом.

А вот море сегодня особенное. У него своя суббота и оно отдыхает от постоянных волнений. Утро движется к полудню, а море спит. Слабое движение воды, рождённая его сонным дыханием волна, ласково и воздушно лижет берег. На кромке вода лениво гонит впереди себя стаю пузырьков. Они лопаются, касаясь песка, но не производят ни малейшего звука. Изредка вдали от берега появляется тёмная полоска, малоцветная, почти серая. Она становится шире и, выделяясь на окружающем её фоне, растет, темнеет, движется к берегу. Неторопливо, чуть поднимаясь над бархатной гладью, появляется тщедушный гребень волны. Даже не гребень, так – покатый невысокий горбик. Без порывов ветра он катит не отдельными волнами, а сплошным длинным изумрудным валиком. Движется вперёд медленно и лениво, как расплавленное стекло. Сегодня ему не разогнаться, он не вырастет до образования острого гребня, опушенного по верхней кромке венчиком вспененной воды. Он не поднимется высоко-высоко, так, чтобы его гребень резко загнулся вперёд. Он поднимает со дна массы песка – тёмный под полосой пены наверху и грязного жёлто-голубого цвета в основании – обрушиться всей набранной мощью на мелководье и погонит вперёд кипящую воздушными пузырями воду. Сегодня у моря нет сил, оно отдыхает. Валик, который образовался, не имеет сил дотащить до берега свою массу. Он отдался лени и неге и растворил себя в них и в море. Но он был красив в своих намерениях, он даже приподнялся так, что под его бирюзовым горбиком образовалась неширокая более светлая, почти салатового цвета полоска. Так солнце сфокусировалось в основании несостоявшейся волны.

Чудесный день. Тонкий жёлтый песок. Загорелые фигурки людей. Отдых. Отдохновение.

Я вспомнил другой случай. В первом всё было хорошо, на яхте было четверо мужчин и одна женщина, жена владельца яхты. Кроме владельца, моего друга, был ещё один опытный яхтсмен. Когда-то у него тоже была яхта, но он её продал. И был ещё один любитель, кроме меня. Нас двоих подучили основным правилам работы с парусами и двигателем, а также основным сведениям из лоции и навигации. Большего от нас не требовалось. Погода на море была чудесная. И когда шли на Кипр, и когда возвращались. Пили и отдыхали, ловили рыбу. Удочку вручили мне. В прошлой жизни я был знаком с рыбалкой, правда, не морской. Но нам везло. Обычно пойманную рыбу я дотаскивал до кормы, а там приятель багориком вытаскивал её наверх. Когда я её разделывал, вся корма была залита кровью, и тогда мы шлангом смывали всё за борт. Рыба пахла настоящей рыбой, этот запах большинство уже забыло. Тунцы были небольшими и круглыми в сечении, на сковородку помещался только один кусок. То, что не съедали, мы присаливали, а потом развешивали на натянутом шпагате. Красные ломти висели, как флаги. Солнце просвечивало через них, и они цвели цветом рубинов: более светлые по краям, а ближе к позвоночнику и спине более тёмные. Потом мы ели их подвяленными, но они были жестковаты, свежие же – отличные.

Но одна рыба убила моё желание продолжать это занятие. Тоже тунец. Он был последним. Я забросил блесну с кормы и дал леске спуститься метров на пятьдесят или чуть больше. Поклёвка была резкая и мощная. Короткое, толстое удилище для морской ловли клюнуло к воде и рвануло из рук. Тормоз взвизгнул. Я чуть отпустил его и снова почувствовал рывок. Она села. Я подумал, что, возможно, на весь тройник. Больше для порядка подсёк, нет, слегка дернул удочку – сидит. Сидит и никуда не денется! Можно, не спеша, подтаскивать к яхте. Теперь важен момент, когда голова рыбы окажется над водой, когда она тебя увидит. Тогда могут начаться сюрпризы. Рыба бережёт на них свои силы. Сейчас она с покорным сопротивлением даёт леске подтягивать её. Она ещё не знает, куда и чего ожидать. Увидит – начнутся сюрпризы. Она не понимает, что за сила тащит её против воли. Но когда начнут приподнимать на поверхность, когда дадут глотнуть ненавистный воздух и мозг ослепнет от страха, когда она увидит, откуда он идёт, – вот тогда от неё можно ожидать чего угодно. Отчаяние, помноженное на какой-то их адреналин, приводит в действие все защитные реакции организма. Она сама не знает, на какие пируэты и рывки она способна. Так что надо быть настороже и, если что, быстро сбросить пару витков лески, не дать ей сорваться. Она близко, я вижу это по наклону лески. Ещё немного – и я её увижу! Но и она меня! Друг уже стоит рядом с багориком: такую рыбу на палубу не поднять – порвёт леску. Не стоит рисковать!

Друг переместился и теперь почти висит за кормой, придерживаясь одной рукой за металлический поручень. Я тоже подался и наклонился далеко вперёд, вот он момент, – сейчас… Сейчас она покажется…

Что за наваждение! Даже тряхнул головой, когда увидел её. Потому что она показалась не одна. Две, две головы рядом и одновременно. Рот у одной открыт, в углу блесна, один крючок тройника прошёл насквозь, и жало его торчит снаружи. У второй рот плотно сомкнут. Они идут рядом, едва касаясь друг друга. Двигаются синхронно, как будто долго репетировали. Глаза их не видят меня. Большие и круглые, очень большие, у редких рыб они такого размера, как у тунца. Они не смотрят на меня – они смотрят друг на друга. Секунды, которые растягивают их взгляд в бесконечность.

Последний танец, последнее аргентинское танго: тело к телу близко-близко, глаза в глаза – прощай, любимая! Я вздрогнул, руки готовы были опуститься, но автоматически продолжали тянуть лесу. Как под куполом церкви, гулко прозвучало в голове: «…и в радости, и в смерти». Мне стало не по себе. Никогда такого не видел. Они идут рядом и продолжают смотреть одна на другую. Они идут рядом до самой кормы, где судьба уже готова отделить их друг от друга.

А-ах! Приятель резко опустил багорик и дернул вверх. Бурая полоса потянулась вниз к хвосту рыбы, и рубиновые капли закапали в тёмную воду.

Я бросил спиннинг на палубу и отвернулся. Успел увидеть, как, подрагивая, поднималась наверх пойманная рыба, и в тот момент вторая резко отвернула и нырнула под корму…

Больше ничего не хотел видеть.

Не хотел видеть такой смерти даже для рыбы – одной перед лицом другой, приятеля по морю или друга по жизни. Наверное – по жизни. Так они смотрели друг на друга, так мать смотрит на ребенка, когда его отнимают, так супруг смотрит на любимую, когда её опускают в могилу. Кинжалы того взгляда попали в меня. Они застряли во мне, и я знаю, что слишком поздно понял, что произошло. Ничего не исправить, и никогда теперь не вытащить из себя их ледяные лезвия. Ужасная минута и проклятая рыбалка! Не хочу вас видеть! Ни эту удочку, ни яхту с прекрасно оборудованным камбузом и остро заточенными японскими ножами, ни голубой купол неба, глядящий на меня, ни синее море, в котором плавает ещё столько непойманных тунцов! Как хорошо было бы вытащить пустую блесну и развести руками! И не быть свидетелем такой картины, ещё больше – участником!

Что же это – то, что я видел: сильнее смерти, но слабее инстинкта?!..Слабее ли? Может, оставшаяся в живых уносила в себе продолжение их рода или память, которую передаст потомкам: не оставляйте любимых!.. Мы думали, что такое только у нас! Да, только у нас… у людей!..

Я задумался и не заметил, что зашёл в воду. В тихую, тёплую и такую спокойную. Я зашёл и встал, и смотрел в море. Где-то далеко одинокая рыба спускается в тёмную глубину, чтобы побыть один на один со своей памятью. Но не только – она впечатала свою память в мою… Вместе с ней спускаюсь в глубины воды, и холодные сумерки поселяются в сердце, и воспоминания выстуживают душу. Странно – у таких разных существ, у таких одинаковых живых жизней!

Другие живые жизни продолжают тем временем наполнять пляж, проходят рядом, плещутся в воде.

Выхожу и, не глядя по сторонам, продолжаю свой путь. Дохожу до речки. Дальше не пойду: при впадении вода грязная, застоявшаяся. Раньше я проходил за неё, но всегда после пересечения долго и усердно шлепал по чистой морской воде, чтобы отмыть ноги, избавиться от неприятного ощущения. Сейчас русло её отодвинули почти к самому порту, так что можно считать, что прошёл половину дороги почти до конца.

Поворачиваю назад. Одна дальше другой спасательные будки: раз, два, три, четыре. Они мои ориентиры. Хоть и неважно, я точно знаю расстояние между ними и сколько мне осталось идти. Снова мимо рыбаков. Один из них, не глядя, приветственно поднимает руку. Глаза его смотрят, не дёрнулся ли кончик удочки, но он меня тоже видит и жестом здоровается.

Впереди остаются ещё две будки. Их все недавно переделали и отодвинули. Раньше их заливало водой. Теперь волны до них докатываются только зимой.

У последней – замечаю приятеля. Он тоже увидел меня и поднял обе руки. Значит, надо будет остановиться и поговорить. Тут и закончу прогулку….

Становится жарко, и разнообразие красок тускнеет. Крики, гам. Много народу, все уже проснулись.

Так много людей, что я почувствовал себя одиноко.

В машину и – в обратный путь! Дорога та же, но теперь она выглядит не так, как утром.

Намного шумнее и разноцветнее.

* * *

Суббота. Та же суббота, но уже не та…

2013 г.

Ку-ку!

В маленькой, забытой временем лавке старых, бесполезных вещей я набрёл на ходики с кукушкой, с цепью и гирьками. Я взял их, не торгуясь и не спрашивая на ходу ли они. Взял, увлекаемый движением души и слабым привкусом воспоминаний. Дома разобрал, почистил и вместо старых гирек в виде облезлых серебристых шишек исхитрился приладить механизм, питаемый толстой, брюхатой батарейкой. Пустая внутри, металлическая птичка, непонятного вида с отслоенной краской клюва, послушно исполняла роль кукушки.

Высовывалась она нерешительно, в несколько приёмов. Сначала приоткрывалась почему-то одна дверца, затем решительно до упора, так, что казалось, она сорвётся с проволочной оси, – вторая, полностью и настежь, а потом уж появлялась она сама с каким-то воинственным вызовом… – Ку-ку, ку-ку, – и застывала, как будто ждала ответа… Потом досылала ещё одно «ку-ку» и с ржавым звуком уползала в свои тёмные недра.

«Ку-ку» было скрипучее, механическое, далёкое от живого голоса, да и вовсе непередаваемый звук, найти ему подходящую ассоциацию оказалось затруднительно, так что по взаимному доброму согласию мы сочли его понятно-приемлемым и вполне кукушечьим.

Итак, «ку-ку» поселилась сначала на кухне. Немного прошло времени, как я сначала с удивлением, потом с улыбкой недоверия, а потом и вовсе уверовал, что у нас с кукушкой организовалась, как бы сказать, эдакая симпатическая связь. Я стал находить в ней активную ответность и совсем не механическое понимание.

Как иначе можно объяснить, что за всё время, пока я, например, готовил обед, мне ни разу не довелось слышать, чтобы кукушка своим вмешательством хоть как-то помешала моему ритуалу. Помнится, пару раз мне просто пришло в голову прихватить птичку на невыполнении своих прямых обязательств. Но ни разу не получилось: стоило мне обратить внимание на её поведение, как она бодро выскакивала и бравым «ку-ку» подтверждала согласное течение времени. Но, бывало, я увлечён и непроизвольно спохватывался, и несказанно удивлялся, что пришло, например, время отбивать час, а кукушка, нехотя, бочком протискивается на свою сцену, затем невнятно, быстро и тихо бормочет какое-то единичное «ку», потом быстро и стыдливо скрывается, не решаясь прерывать минуты моего вполне по графику положенного восторга. Иногда казалось, что я даже слышу за дверкой полное нерешительности перетаптывание и представляю себе, как бедная птичка решает для себя вопрос высовываться ли вообще – ведь это так может помешать моему священнодействию. Так и вижу, как она выглядывает в щелки своего домика, борясь с такой непростой для неё задачей…

В любое другое время – о-о! Утром, например, полная утверждения, что ОНА открывает новый день, птичка издавала бодрое и радостное: «Ку-ку!!! Приветствую вас! Хорошего дня!» И сверкнув хитрым глазом – впечатление, что заговорщически подмигнула – может от себя, от избытка хорошего настроения, вполне членораздельно добавить из собственного репертуара ещё одно очаровательного звучания «ку-ку!»…

Уставшая к вечеру, либо просто наглотавшись кухонных запахов, а, возможно, обиженная, что я меняю её общество на прогулку с товарищами или телевизор, она густым скучным, действительно потужным голосом произносит вежливо-формальное «ку-ку», мол, можешь идти заниматься, чем хочешь, никто тебя не держит, да и вообще: на таких типов, как ты, никогда нельзя полностью положиться. Это конечно не так, я искренне к ней привязался: она такая необыкновенная, интеллигентная, чуткая и почти… одушевлённая.

Благодарный за наши нежные отношения, я купил ей сестричку: такие же ходики в том же месте. Теперь у меня их стало две. Вторую я поместил в спальне, прямо на стенке напротив кровати и, чтобы как-то различить их, назвал её «КУ-КУ-2», а заслуженную и старше – кухонную – маленькой «ку-ку-1». И стали мы так жить и поживать.

Потом, когда в моей спальной комнате появился второй экземпляр кухонной кукушки, я ещё раз убедился в реальности наших с ними отношений. Не только в синхронности по времени. Мы научились одинаково думать! Слаженно отмеряем время, каждый в своём течении, но в абсолютном – строго одинаково. Иногда, по взаимному согласию, мы отматывали назад годы и в замедленной прокрутке, как в повернутом наоборот бинокле, смотрели отрывки из нашей общей истории…

И из общего будущего, приближенного лишь страхом тайны и нетерпением любопытства. Вижу, как угасающее сознание чертит в бессмысленном уже пространстве две близкие параллельные линии: мою и кукушки на стене, – как они приближаются, сходятся ближе и ближе. Мне кажется, я даже знаю, где они соединятся и мгновение, когда это произойдет, станет нашей общей воронкой, в которой исчезнут запасы нашего времени. Всё случится одновременно и быстро. Я задержу последний вздох и брошу прощальный взгляд на друга, который остался со мной до последней секунды, до последнего дрожания стрелки на последнем стремлении перескочить на следующее деление…

Почти физически вижу, как сдутая, сморщенная батарейка выдохнула последние токи… Спальная кукушка с поникшей, как показалось, головой едва протиснулась через полураспахнутые створки, на какое-то время повисла между решениями, её подставка выдвинулась далеко-далеко, как бы пытаясь максимально приблизить ко мне преданное существо, но не выдержала, надломилась, и птичка со смешным и жалобным кульбитом совершила свой первый и последний полёт и ударилось об землю. Эмалевое покрытие пёрышек радужным фонтанчиком взмыло в воздух и обсыпало металлический трупик лёгким цветочным дождиком… Один глаз ещё смотрит в завёрнутый в белое безмолвие потолок, на осиротевшую клетку, на невидимого с того места меня… Щемящее сожаление готово выкатиться слезой, но она застряла в углах глаз, зажатая усталыми веками. На дне её хрустального перелома отсвечивает последним «прости!» маленький холмик, где уснула часть нашей истории.

Смазанное видение покидает меня. Я знаю, что в миг, когда я закрою глаза, в ту же секунду часы тоже остановятся.

Последний вздох унёс в никуда последний стук сердца и запечатал уши от внешних звуков, последний взгляд на часы… И здесь, в мрачное торжество отплытия, в последний краешек мозга вдруг проникает нерушимое:

– Ку-ку, ку-ку, – из кухни, и потом ещё еле слышное:

– Ку-ку…

И уже далеко-далеко, за пределами доступного жизни…

– Ку-ку…

Жизнь продолжается?..

Но немые губы молчат, а в ушах, которые уже не слышат, продолжает раздаваться:

– Тик-так, тик-так…

2015 г.

Пацюк

Если хочешь быть здоров – закаляйся!
Позабудь про докторов,
Водой холодной обливайся, –
Если хочешь быть здоров…

Не знаю, с чего бы крутилась в голове эта старая уютная песенка, пока я ехал в спорткомплекс. А может, именно потому и звучала…

Погода хорошая, машина везёт, на работу не надо – свои трудовые годы давно обменял на скромную пенсию… И кто мне указ, чем заниматься. Вот и решил ходить в спортивный центр. По возможности каждый день за исключением субботы. Она – сами понимаете – суббота. День отдыха. (Как будто другие дни перегружены). Но! – как сказал – суббота, это суббота и точка.

Короче, поехал и поехал, и если скажете:

– Да чё ему делать, пенсионеру? – вы будете правы.

Но я не совсем о спорте. Даже вообще не о спорте… А о том, что после него. Т. е. после тренировочного зала, если не жалко здоровья (шутка) или бассейна. А после него(!) натрудившийся, идешь, наконец, расслабиться в парилку… О-о-о! Пари-и-илка… Со всеми прибамбасами: веничками, там, специальными рукавичками и будённовскими шлемами. И к ним другие ещё исключительные штучки только для касты посвящённых: как, например, обмануть современную автоматику, чтобы выдать пар, но такой, что сама она, автоматика эта, не выдерживает, сходит с ума. А после парилочки – чай, скажем, то да сё…

Понятно я излагаю, да?

Но… не об этом, опять-таки. О другом. Заметил, вот, что бриться после парилки – но так, чтоб сразу, не разгуливать и остывать, а вот как есть – красный, распаренный, все поры раскрыты и дышат… весь организм дышит, и ты даже это слышишь и чувствуешь, – так вот, оказывается, побриться сразу, нагорячо – о-огромное удовольствие! Лезвие скользит по коже, будто проводишь по ней шёлковым платочком. Легко, чисто, податливо. И сама кожа потом разглаживается и даже светится как бы чистотой и обновлением.

Вот и сегодня, привычный ритуал.

Из парилки – у-ух, дай хватить воздуха – в раздевалку к своей ячейке. Вот он, крем для бритья, станок, та-ак. Перед входом в душевые зеркальная стена и впритык к ней ряд умывальников. Становлюсь к одному из них. Намыливаю красное, распаренное лицо, а станочек кладу на секунду-вторую под тонкую струйку горячей воды – пусть тоже разогреется. Шум слева немного отвлёк моё внимание: там из полностью открытого крана, разбрызгиваясь во все стороны, хлестала вода, а перед умывальником монументальное тело, с розовым бочонком живота и остальными соответствующими деталями, скользкие жирные складки которых переливались теми же поросячьими цветами. Шароподобный венец головы на покатых, но мощных, плечиках увенчан смешным по размерам чубчиком. Ни дать, ни взять – чистый полубокс, ей-ей, ещё из той жизни мелькнуло в голове. И ещё – редкий кустарничек желтоватых бровей над считанными белёсыми ресничками, хлопающими над оловом пуговичных глазок и несоразмерно маленьким, почти детским носиком между мешочных размеров щеками. Прям, на Пацюка похож из «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Наверное, так тот в молодости выглядел. Разве что этот, рядом со мной, повыше будет.

И хлещет струя из крана у того Пацюка, и брызжет вода во все стороны.

Бросаю на него красноречивые взгляды: один, второй… Жалко воды. И ни из какого-то неумеренного патриотизма – мол, в стране с водой всегда проблема, всегда не хватает и т. д. Вовсе нет. Но она же, как хлеб, просто неприлично так вольготно обращаться с ней, да будь её даже поверх головы! А этому телу хоть бы хны! Мало того, – пошёл к своей ячейке, даже не подумав закрыть кран.

Чувствую, что начинаю закипать и что у меня, совершенно мирного в обычной жизни, заряд электрический до головного мозга добирается, и, похоже, готов сорваться со стопоров. И это несмотря на возраст и долженствующую сопутствовать ему осторожность в случаях, которые грозят неконтролируемой вспышкой. Закрываю его кран, жду. Похоже, малой искрой уже не обойдётся. Тем временем розовое желе возвращается на место, хлопает себя по бедрам, удивлённо смотрит на кран, переводит оловянные стволы своего взгляда на меня и снова на кран. И тут – курок нажат – и я таки срываюсь:

– Ты что, сука! У тебя что, Волга за спиной плещется?! Или ты дожди привёл в наши пустыни?!

Заметил, что с тихого шипения постепенно перехожу на звонкий фальцет. Присутствующие начинают ощущать озон в воздухе и вполне адекватно оценивают мою уже напряжённую стойку. Пока они ещё не вошли полностью в назревающий кризис, но понимают – ото-то произойдёт нечто неординарное для тихой нашей миргородской лужи.

Похоже и розовое тело правильно заценило ситуацию и совершенно неожиданно для своих впечатляющих объёмов проблеяло:

– Но я же купил билетик…

– Би-ле-тик? – пропел я с угрозой и врастяжку.

– Да ты чего? – парень вполне миролюбиво и быстро собрал свои манатки, кажется, так и не закончив запланированные процедуры, и хлопотливо вернулся к своей одежде. В итоге инцидент неожиданно и быстро исчерпал себя, в общем-то, так и не начавшись. Похоже, весь предбанник сделал незаметный выдох, и все продолжили заниматься своими нехитрыми банными делами.

И только меня ещё продолжало колотить. Вспыхиваю я быстро, но отпускает меня всегда медленно.

Уже потом, когда я покончил со всеми делами, попрощался с друзьями, вышёл и сел в машину… уже потом, сидя в ней, я вдруг представил, как тот тип, с которым я готов был сцепиться, тоже возвращается домой.

Вот так еду, и перед мысленным взором – прямо картина.

Приходит/приезжает этот Пацюк домой. Машину – если приезжает – ставит аккуратненько так, чтоб никак её соседними дверями не оцарапал, буде резко откроют свои. Ну и поставил, неважно, что прям посередке полосы и тем занял как бы два места. Но зато, точно уж, дорогую его не стукнут. В прихожей аккуратно снял кроссовки, поставил на место и одел домашние тапки. Сумку, как зашёл, там же и бросил на пол – жена подберёт. А она – вот встречает:

– А кто у нас свеженький такой, чистенький. Давай-давай садись. Я тебе уже наливаю.

Как я полагаю, то был, конечно, борщик, да со сметанкой, да с чесночком. И стопочка, вот она – ещё не целованная сегодня… и жена рядом крутится, в глаза заглядывает. Не подсаживается. Порядок! Мол – знай сверчок…

– Хы-ых! – опрокинул стопку и утёрся тыльной стороной ладони. Дальше, понятно, вареники. Не знаю почему, но обязательно вареники. Ну, как это Пацюк есть, а вареников – нет? А потом, а потом – не знаю. Может компот, а может кисель – ничего другого почему-то не представляется…

А ещё дальше история переносит его в салон, скрип дивана под растёкшимся на нём желе. Телевизор. Дырочки глаз отгораживаются от мешающего теперь внешнего мира. Покой…

Но что-то мешает сосредоточиться на привычном ничем. Приоткрыл глаз, прислушался. И в сторону кухни. Где жена, значит:

– Ты что там делаешь? Моешь? И что, обязательно такую струю пускать, что даже здесь слышно? – и не дождавшись ответа: – У тебя, наверное, вода бесплатная, или, может, ты деньги печатаешь? – и сочно добавил: – С-с-сука! – и повернулся на бок…

* * *

Пока вернулся домой, тот случай в раздевалке, наконец, полностью выветрился из головы.

– Не было Пацюка! Не было!

2015 г.

Сомнения

За какой-то проступок Аполлон «наградил» царя Мидаса ослиными ушами. Брадобрей последнего, не в силах хранить тайну, выкопал в земле ямку и поведал ей страшный секрет, которым обладал. На месте ямки вырос тростник, и когда поднимался ветер он шелестел: «У царя Мидаса ослиные уши».

(Из легенды)

Никому и никогда не рассказывал эту историю.

Лёгкими тенями проносятся воспоминания. Не для суда или выводов. Поздно уже. Хотя… С нежностью, сожалением или улыбкой память выдёргивает закладки меж тайных страниц рукописи жизни. Боже, как давно я выпал за борт «той» жизни, и стою теперь мокрый, по колени в воде, а она в кисее тумана, всё более призрачном, отдаляется от меня. Волны последующих встреч и впечатлений смывают предыдущие, оставляя мне, на «потом-потом», когда их, волн, не будет и оголится берег и дно, лишь перебирать на пустом берегу разбросанные камни моей истории…

В который раз возвращаюсь к тем временам, и тоннели памяти всё чаще подводят меня к одной и той же закрытой двери.

Я стою перед ней, и вуаль сомнения окутывает меня, распятого бесконечными вопросами, которые надеюсь забыть. Но они возвращаются… Даже стёртые, как я думал, с жёсткого диска моей памяти… Они срывают спасительный полог ночи и съедают сон, и который раз я нахожу себя на том же пороге, прислушиваясь, что за ним происходит, точнее – что происходило.

Недавно ещё мне казалось, что я уже свободен, бывшие обязательства давно исчерпались и отпущены на волю, птенцы оставили гнездо, где в своё время мне назначено было быть стражем ворот, улей ближнего круга разорило время, оставив считанное число запечатанных в своих ячейках друзей…

Всё… Теперь я, наконец, препоручен и нахожусь в полном собственном распоряжении и тогда…, и тогда стал замечать, что шагреневая кожа свободы на самом деле медленно её отнимает у меня, что голова садится на скудную диету запоздавших оценок и размышлений, а мозг погружается в раствор собственных мыслей. Из календарных далей он выуживает давно забытое…

Вчера ещё думал, что вход в прошлое давно завален камнями… Теперь не надо даже прикладывать ухо, чтобы услышать, как там, в пещере за ними, шуршат страницы давно снятых со стены календарей, и тени, которые прятались между их листками выскальзывают и несут свою тайну к запертому входу. Тайну, с которой меня помолвил случай. Она заперта в самой дальней части меня, и память со страхом ходит вокруг, опасаясь приоткрыть дверь в темноту.

Я не боюсь того, что знаю, – я боюсь того, чего не знаю.

Боюсь заглянуть в пугающую пропасть, увидеть с той стороны неизвестности взгляд, полный укоризны, ещё хуже – если смирения. Запутанный в силках, расставленных мне совестью, я цепенею от мысли, что у меня нет ответа на никогда мне не заданный вопрос…

Найду ли силы, выше тех, что определены мне природой, которые могли бы разжать мне губы, чтобы выдавить из меня эту тайну. Боюсь, что таких нет.

Узник тайны, я, как черная дыра, провалившаяся самое в себя и ставшая пленницей непомерного собственного тяготения. И как оно не даёт ничему вырваться за пределы её, так и пресс вины, которой не знаю и могу лишь подозревать о ней, запечатывается во мне своей безысходностью.

С кем разделить неподъёмную тяжесть? Кто поможет найти ответы на тайну, причастность к которой даже мне самому не вполне очевидна? И не сам ли я возвёл на себя обвинение, которого мне никто не предъявил?..

Но если вело провидение, и двое, не я один, – вдвоём с открытыми глазами шли по тонкому льду знакомства и – в дальнейшем – отношений без, т.с. «взаимных обязательств», то какова доля моей ответственности? Моей собственной.

Вспоминаю… Нежный атлас кожи, наивная непосредственность, упругость молодости, неистощимый пыл, звуки, заглушаемые радио или телевизором, слеза из-под дрожащих век и тихое, выдавленное стоном: – Лежи, не двигайся, или – за порогом сознания: – Ещё! Ещё – в судороги, туман… небытие, восходящее светом и торжественными трубами. Страсть выпивает силы и вливает новые. Ещё стон, теперь он глушит другие звуки и раскачивает стены…

Размётанное, скомканное… Пунцовая яркость горения… Расплавленная ночь…

– Зачем наступает утро!?.. – Прости, прости… – За что?

Потом снова – касание душ и тел, не отягощённых особыми колебаниями, смущением или напряжением мысли. И наступало утро, и ожидание следующей ночи…

Но после потом было ещё – потом. Что именно? Провал: вырваны страницы памяти, с её розами и шрамами, и пламенем, съеденным прошлым. Отчего взорвалась наша «сверхновая»? Чувства, брошенные на пороге начала… Нечаянное слово, раздавившее любовь?.. Непроходимый порог первой любви или непроходимый порог возможных последствий? В одночасье она исчезла, оставив за собой пропасть, в которую я падаю до сих пор. Лишь по слабым раскатам слухов я мог строить предположения, топившие меня в бесконечности своих вариантов. Подозрения хуже правды: первых – много, вторая – неизвестна. В итоге: не уверенный в причинах произошедшего, я погребён его результатом, стена его разделила моё сердце, и теперь, в своём неведении, я пытаюсь спрятаться за самим собой…

Всё! Билеты счастья выпали в прореху надежд, крылья занавеса сложились над светом сцены и потушили его. Актёры ушли… Что дальше? Может ли расплата быть большей, чем тяжесть неизвестности, которая запустила в меня свои когти? Кто виноват?.. И насколько сейчас это важно? …

Если всё же я, – кто отпустит грехи мои, если, конечно, не сам их придумал? Пусть и грех согрешившему просить заступничества судьбы. Кого просить, чтобы тревоги мои оставили меня в покое? Может, просто забыть. Никого не поверять в имевшее место безымянное событие и оставить лист моей истории чистым. Забыть! И не колыхнётся тростник, и не будет шёпота…

* * *

Геометрия тела, топология слияния, таинство прикосновения… слёзы, выдавленные стоном. Чувства, перетираемые в пыль жерновами лет… Сомнения…

Воспоминания исчезают в трещинах памяти, и песчинки лет заносят их русла.

– Виновен? …

– Не виновен?

2017 г.

Письмо

Как-то, подходя к машине, я ещё издали заметил лист бумаги на ветровом стекле. Ничего страшного он не предвещал, ни штрафа, ни записочки, что, мол, такой ты и растакой, – учись правильно парковаться… Нет, ничем таким это не могло быть, т. к. лист был большой, полного формата А4, он не был засунут под дворники, а просто прилип. И он не был рекламой. Там и бумага другая и красок всяких плеснут, – на них не экономят. Воздух после дождя был ещё влажный, шрифт на бумаге немного поплыл и буквы, казалось, окружены усталой фиолетовой тенью. Не глядя, я скомкал его, но выбросить на стоянке было некуда, и я его положил пока в сумку, которую нёс, приеду домой – выброшу.

Долго ли, коротко ли, вечером стал разбирать вещи из сумки и наткнулся на ту бумагу. Она уже высохла. Я развернул её, и сразу бросилось в глаза, что нет там ни заголовка, ни обращения. Но адресовано было – я уверен – какому-то конкретному лицу, в чьи руки должно было попасть, но… не попало. Попало ко мне.

Я решил прочитать. Вот, что там было написано.

«Я благодарен за чувство, которое ты разбудила. Теперь я знаю – оно во мне есть! И оно не пропадёт – я тоже уверен! Жаль, если оно коснулось нас не одинаково серьёзно. Осталось ли ещё время обсудить его… Но, в любом случае, думаю, мы в равной степени ответственны за него, и даже, если оно предано будет прошлому, лучше сделаем это вместе и осторожно – ведь это наша общая память. Светлые дни нашего знакомства, они должны остаться в нашей памяти, жизнь не разбрасывает их налево и направо. Мы тихо выйдем, не закрывая за собой дверь, и каждый понесёт свою часть в будущее… В любом случае оставляю за собой такое право. Я проверил и поверил – я могу сделать так: с сожалением, но без обиды.

Видит Б-г, я хотел и хочу, чтобы ты не уходила в историю, но, если судьбе угодно распорядиться иначе, – я с уважением отнесусь к твоему желанию, чем бы оно не было продиктовано. Ты – подчеркиваю – заставляешь меня согласиться, и я так сделаю… пока ещё в надежде, что мы запнулись, но не упали.

Как бы то ни было, с нежностью буду вспоминать проведённые вместе часы и минуты. Буду жалеть о потере, но найду силы к новым чувствам. А за всё, что было – спасибо. Я выздоровею к другой жизни. И надеюсь, мне не понадобится приобретённый иммунитет. Всё равно эта болезнь каждый раз меняет свои формы…».

Тень грусти легла на бумагу. Странная она: ни начала, ни конца, вырвана из середины того, что могло случиться, но не случилось. Ни отправителя, ни получателя. Просто маленькая, не по-детски детская ещё трагедия. Трещиной льда она разнесла действующие лица по обе её стороны. И теперь эта история пригласительно манит меня пальцем принять в ней участие. Ну, нет!

Я и так после прочтения почувствовал себя неловко, как будто по ошибке зашёл в чужой номер, на дверях которого висела табличка «Не беспокоить!».

Сами собой в голове всплыли строки Юрия Левитанского:

«…Спасибо всем за всё. Счастливо оставаться.
Хотя, признаться, я и не предполагал,
что с вами будет мне так трудно расставаться».

Письмо без адреса и без подписи. Разлука, она гасит всхлипы сердца, и глухое безмолвие устраивается в опустевшей его половине. И тает печальный звон, отголосок праздника.

Только один знает, кому оно предназначено, и когда его увидит второй, два сердца одновременно пропустят удар пульса, и фонарики мыслей пропишут на тёмного бархата экране: что мы упустили? На какой кочке мы запнулись? Как случилось, что цепочка наших отношений порвалась, и осиротевшие колечки её с грустным стеклянным звуком запрыгали по мостовой и исчезли? …

Сколько в письме беззащитной грусти, совсем ещё детской обиды, печальной нежности и мужского благородства. И ещё: лёгкая тень надежды, последнее прибежище этой истории, порученной письму, пока печать неба ещё не опустилась на бумагу, чтобы утвердить её.

Я почувствовал, как против воли оказался в орбите слепого случая. Не первого и не последнего. И не единственного в своём роде. И тьма его – не конечная и, уж точно, не вселенская. Он просто заморозил на время ток жизни. Потом-потом уже, окажется, что помехи ещё не тупик, и нет барьеров, которые устояли бы перед силой жизни.

С такими мыслями, вполне понимая, что, влекомый романтикой момента, делаю свою очередную глупость, я распечатал лист, как он был, – слабый цветом и с разводами и поехал на место, где шальной ветер на несколько дней связал меня с грустным этим эпизодом. Ничего лучше мне в голову не пришло. Там я прилепил по одному экземпляру на несколько деревьев и на два прилегающих к стоянке дома рядом с домофонами.

Уже сидя в машине, я увидел, как у дерева остановилась девочка с собачкой, подняла глаза и стала просматривать письмо. Медленно и внимательно.

В основании дерева собачка в свою очередь знакомилась с нескромными, видимо, посланиями в их – собачьем – «интернете» и смущённо повизгивала.

На голову ей со щеки девочки скользнула прозрачная соленая искорка. Собачка вздрогнула, подняла голову на хозяйку и так, с поднятой одной передней лапкой, застыла, преданно глядя на неё.

Девочка дочитывала письмо. Сладкая боль его со взрослой серьёзностью впитывалось её маленьким, ещё детским сердцем, невесомые мысли унесли её в неведомые дали, где воздух дрожит от цветочных шорохов, прекрасная радуга висит над цветами, и они источают тонкий и пьяный запах любви. Любви…

Девочка, конечно, не могла ещё это понять, но видно было – она это уже чувствовала.

Ещё одна искорка скользнула с её щеки к земле и пропала без следа. А, впрочем, без следа ли?!..

Ещё где-то через день-два заехал на ту же стоянку как раз к моменту, когда уборщик срывал эти листки (мои, мои уже листки!). На один из них посмотрел, а потом всё вместе скомкал и бросил в бачок, который волочил за собой.

Был он, уборщик, тёмнокожий и русского, как я понял, не знал…

2012 г.

Любовь… с «первой лекции»

Была осень. Мы с другом сидели на кухне. В окно втекал грустный и чистый вечер. В бутылке ещё оставалось немного вина, когда мой приятель вдруг вскочил:

– Погоди секундочку. – Он вышел и через мгновение вернулся с толстой свечой на высокой кованной подставке. Поставил её на стол, зажёг, выключил свет и тихим, мне показалось, таинственным голосом произнёс:

– Помнишь, когда мы с тобой ещё работали вместе. Я мотнул головой. Конечно, помню. Давно, ох, давно это было. Но помню хорошо. У нас тогда ещё лаборатории были на одном этаже, почти рядом.

– Ну так вот, – он присел, – со мной тогда одна история приключилась. Не знаю, как на неё смотреть, но для себя я её определил, как любовь с первой лекции. Он вздохнул, поднял свой стакан, покрутил, посмотрел сквозь него на свет свечи, и поставил снова на стол.

– Так вот, – начал он и как-то смущённо добавил: – был у меня случай, о котором я ещё никому не рассказывал. И рассказал:

– Если уж быть точным, то не с «первой лекции». Это для красного словца. А было так…

В своё время довелось мне много лекторствовать. От имени областного центра технической информации я проводил курсы повышения квалификации, отдельно вёл цикл лекций и практических занятий на вечернем отделении политехнического института и, одно время был даже деканом технологического факультета общественного университета технических наук – такой вот список.

Короче, дело это я знал, причём, прямо скажем, неплохо, хорошо даже. И потому, чувствуя себя в тематике совершенно свободно, я мог позволить себе на лекциях определённые вольности.

Читалось легко, потому как, напомню, знал о чём. Второе – не один год занимался популярным в то время КВН, так что за словом в карман не лез. И, кроме того, очень много читал, и не только о технике… На лекциях это, кстати, оч-чень помогало – трудно ведь в течение двух часов кормить слушателя «сухой» техникой. Вот я время от времени и разбавлял свои лекции всякими любопытными байками.

Ну, рассказываешь, к примеру, о влиянии магнитных явлений на динамику резания металлов, минут через так десять-пятнадцать глаза повышающих свою квалификацию инженерно-технических работников начинают как бы заволакиваться туманом таким…

Самое время ненавязчиво подкинуть, что, мол, магнитная технология, она, к примеру, используется в поездах на магнитной подушке (глаза ещё в дымке), скорости потрясающие, выгоднее, чем самолётом…

Но не только, вот, например, использование магнитных явлений в медицине (дымка развеялась, глаза фокусируются): ещё в средние века известный врачеватель Гален рекомендовал при расстройствах желудка принимать толчёный магнит, ну – такой тогда уровень был… Магниты даже предлагались для того, чтобы определить верна тебе жена или нет (шевеление, ухмылочки): на ночь положи жене под подушку магнит, если жена не верна – она ночью упадёт с постели… Ну тут смех, конечно. Кто-то недоверчиво косился на окружающих, в напряжении, видимо, был – это правда, что ль, узнать можно? Короче, внимание восстановилось, и можно было вернуться к предмету лекции.

Большей частью, конечно, пытались зацепиться именно за всякие отступления от темы, но на то ты и лектор. И после лекций – да, слушатели задерживались. Чаще не по предмету лекции, а из любопытства к выскакивавшей по ходу тематике: оккультизм, эзотерика, паранормальные явления, космос, в общем – всякое-разное…

Так проходит лекция, вторая, третья, может…

И вот. Прихожу на одно из очередных занятий, не помню тему… Да какая теперь разница – дело то вообще не в лекциях.

Так вот, повторюсь, прихожу. Аудитория светлая, на втором этаже, небольшая, и в последнем ряду – девушка, круглощёкая такая, волосы русые и завитушечки спереди на лоб чуточку и по бокам. Чувствую, не инженерно она технический работник, да и какую в её возрасте повышать квалификацию… Однако ж до начала лекции не спросил её кто она, откуда и т. п. (почему, кстати не спросил?) ну и чего я буду прерываться. Сидит себе, слушает так внимательно (особенно, когда отвлекаемся от генеральной линии, люди улыбаются, и она тоже; впечатление, что приятна ей обстановка – смеётся со всеми). И мне, понимаешь, приятно. Поглядываю на неё – ладно так выглядит; к сожалению, вижу только то, что над столом.

Читаю, значит, делаю вид, что всё равно мне, что в группе ещё один человек. О чём в этот раз читал, повторяю, не помню. Скажем, связь качества поверхности с её потенциальным полем. Проходит немного времени, глазки у присутствующих, смотрю, – начинают отсутствовать. Так же плавненько замечаю:

– Кожа наша, кстати, тоже обладает электрическим потенциалом, и её можно рассматривать как поле активных точек, свойства которых резко отличается от окружающих.

Слово за слово, тут уж акупунктура, акупрессура, ввод тока в активные точки – внимание, начинается! Точки «тзу-сан-ли» и «ней-гуань», «хэ-гу» всякие; между прочим, точка такая-то – я её называю – значительно улучшает сексуальную жизнь (все шевелятся и занимают позиции крайнего интереса). Я иногда и сам начинаю заводиться, т. к. такие вещи не планирую заранее, а в загашнике их самосвал и маленькая тележка… А тут ещё эта девочка и смотрит так… ТАК вот смотрит. Тема ей интересна или что? Увлеклась вместе с остальными? Да с чего бы вдруг? Ну, об этом дальше. (А пока вижу я её, значит, только от макушки и до стола). Кончилось занятие. Подзываю её к себе.

– ?

– Я работаю в отделе технического образования (это где я, оказывается, читал лекцию), – говорит она, приятный такой голос, – и слышала о ваших лекциях и, вот, – она замялась, – пришла…

– Проверять, что ли? – улыбаюсь.

– Нет, просто интересно, – и быстро добавила: – Правда-правда.

– Что ж, приятно слышать. Если хотите, пожалуйста, можете продолжать посещать (мне тоже интересно – это я про себя, не вслух – но приятно на самом деле, даже больше, чем когда то же самое слышал от других, признался я сам себе).

– Так я приду – предложение абсолютно не прозвучало как вопросительное.

– Конечно, пожалуйста!

Она пошла к дверям…. Да, столу, за которым она сидела было, что скрывать: крепко-складно, всё очерчено по отличному лекалу…

На второй части лекции я её не видел. Наверное, её отвлекли какие-то дела.

Потом снова появилась. Приходила на лекции две-три подряд, где-то так, ну, не имеет значения.

Придёт, вопросов не задаёт, сидит, смотрит так. В общем, почти как все. А я себе нет-нет да и подумаю, на кой фиг ей вся эта высокая железоделательная техника вместе с технологией?! До окончания цикла оставалось ещё сколько-то лекций, но – всё. Больше она не появлялась.

Я продолжал свой курс. Разбавлял серьёзное научным и научно-популярным, иногда спорными идеями. Вытаскивал всех на диалоги…. В общем, слушателям я нравился. Сам себе тоже.

В то время работал я уже начальником исследовательской лаборатории. Сидели мы в лабораторном корпусе, весьма приличном по тем временам заведении (стекло – бетон), которое примыкало к ещё более стеклянному экспериментальному цеху. Была осень, кажется. Да, начало осени. Сижу с какими-то таблицами, графиками – работа, одним словом…

Вдруг засовывается голова кого-то из соседней лаборатории:

– Так и так, по имени-отчеству, – ты же помнишь, как это когда-то было – вас ждут в коридоре.

– Чего ждать там, пусть заходят. Голова исчезает и через какое-то мгновение:

– Вас просят выйти в коридор.

– Фу ты! Встаю, иду.

Открываю дверь. У противоположной стенки, сложив в умоляющем жесте руки на груди стоит та самая несостоявшаяся слушательница лекций. И вид у неё такой: то ли спросить хочет что-то необыкновенно важное, то ли сказать, ну… такой вид… Глаза, ждущие: – Вы что? Не понимаете ничего?.. Стою, болван-болваном, как вдруг она – сейчас или никогда! – со сжатыми перед собой кулачками бросается мне на грудь. И, представляешь, я готов был рассмеяться тому, что она продолжает называть меня по имени-отчеству, если бы не почти детская трогательность момента.

– Я вас люблю! – И плач – в голос…

Господи! Перепугался я, а вдруг увидят?! Ну не идиот ли – а вдруг увидят – такая была первая мысль. Девчонка на груди и – так твою перетак – а вдруг!.. Да что, времена-то, кто ещё помнит – какие были…. Помню, успел взглядом коридор окинуть, нет ли кого. Схватил её за плечи:

– Ты что! Ну-ка пойдём скорей отсюда.

Она не сопротивлялась. Закрыв руками мокрое от слёз лицо, покорно шла, бесцеремонно увлекаемая из длинного коридора к лестнице, которая вела вниз к переходу в экспериментальный цех. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь видел эту сцену – чужих мыслей мы боялись больше, чем своих поступков, независимо от того, какими они были… И всё равно – здание большое – несколько пытливых взглядов проводили нас, пока мы спускались по лестнице и остановились в переходе.

Надо было как-то успокоить её, голова опущена, не поднимает, всхлипывает, как ребёнок:

– Ну, что ты, милая. Нельзя же так. Успокойся, всё нормально, то есть ненормально всё это. Просто ты нарисовала себе чего-то такое в своей голове, чего на самом-то деле нет. …И не было… Это как пришло, так и уйдёт. Да и взгляни на меня, сколько мне лет… А тебе… Ты что, подумай только – у тебя всё впереди…

Нёс я, короче, какую-то несусветицу, по-моему, я и сам начинал верить в то, что говорю. Да, верил, пожалуй, – жалко было смотреть, как ребёнок этот заблудился в двух деревьях, увлечённая не столько лекциями, уверен, сколько своими мыслями, нафантазировала прекрасную, но ненужную чепуху, и надо обязательно, чтобы большой этот и красивый ребёнок немедленно всё понял, разобрался и выбросил это из своей очаровательной головки. Хотелось бы, но как эти процессы происходят в её годы?… О, Господи!..Что я ещё такое говорил – не помню. Но говорил, говорил, тряс её за плечи… А она молчала. Молчала и всё. Я тоже замолчал. Опустил руки. Подняла голову. – Милая моя, – мелькнула мысль. – Может…

Она повернулась и пошла. Крепкое такое, в светлых кудряшках, чудо. И побежала, неожиданно, быстро. Она хотела убежать от того, что не произошло, а, возможно, поняла, чего, к счастью, избежала. Возможно, нет. Не знаю…

Я стоял в проёме двери, около которой закончилось то, чему не суждено было появиться. Стоял и смотрел ей вслед. Что-то не так сделал? Э-эх! Задержать надо было, прижать к себе, поцеловать эти глаза, их чистый взгляд я всё ещё чувствовал на себе, нет – в себе… Это же не каждый день, если вообще… И почему, идиот, всё надо обдумывать?..

Смотрел вслед в открытую на улицу дверь. Серое небо, мелкий, колючий дождик, серый мокрый асфальт. Я смотрел и не мог сообразить, как она растворилась. Ушла. Постоял ещё. – А может так правильно, и я должен быть доволен тем, что сделал, точнее – чего не сделал?

Вернувшись в лабораторию, долго ещё невидяще смотрел перед собой. Думал об это странном приключении, о ней, о себе. Да-а…

Вот так. История поставила очередную точку на очередной своей странице… А она, жизнь, продолжалась, между тем…

Выходим как-то с приятелями из кафе старого дворца культуры (сейчас новый есть, красивый), сталинской ещё постройки. Было, конечно, у него название, не помню сейчас, да и не важно. Такие мы из себя, при галстуках, в костюмах; до приезда в Израиль – как иначе! Это здесь уже – есть у тебя что-нибудь на теле, готово – ты, считается, одет… Да… Ну, после кафе глазки блестят, сил полно, куда девать. Щелкаем фотоаппаратом. Обсуждаем, продолжить или на сегодня – всё, по домам.

И тут, вот уж неожиданно:

– Ой, это вы! – и опять, как понимаешь – по имени-отчеству…

– Мама моя! Я, видимо, даже и произнести ничего не успел, это «Мама моя!» ещё и наружу не вырвалось, как руки мои крепко обхватили ЕЁ. Я её почувствовал раньше, чем увидел, ощутил всю её в одно-единственное мгновение. Мгновение такое краткое и пронзительное, и такое долгое… мы провалились в вечность, радужное небытие… время исчезло.

Сколько он вместил, этот миг – её глаза, прильнувшее юное тело, всю её и всю эту незатейливую и небольшую историю. Недосмотренную, недосказанную, недолюбленную, может… со странным началом, с несуществующим продолжением…

Мы, сколько помню, даже не поцеловались, хотя, поверь, в этот момент мне было абсолютно наплевать, видит ли нас кто и что думает. Да нас и не было там, не было нас на этой Земле. Нет, мы не поцеловались. Помню, что нет. Но не помню, говорили ли мы. Помню, как смотрели в глаза друг другу. Совсем не помню, как расстались. На этот раз, казалось, навсегда.

Вот так. Сейчас на пенсии, ну, – ты знаешь. Иногда вечерами уже становится прохладно. Вот в один из таких вечеров я вытащил старый альбом. Положил на колени и открыл. А там снимок: она, Оля, я и её остолбеневшая подруга. Двумя руками Оля крепко держит меня под руку… Когда это приятель успел щёлкнуть?!

Мне показалось, что в комнате, где мы сидели, повеяло забытым запахом, и нота звучит: тоненько-тоненько…

– Ну, вот, – закончил рассказ мой друг. – Такая, значит, случилась история с географией…

– Да-а, – я потянулся за бутылкой, но передумал.

Мы сидим молча. Какой-то мотылёк кружится вокруг пламени. Кружится, кружится.

Кружится себе…

2004 г.

Tabula rasa или прерванный разговор

Пробки. Сплошные пробки. Чувствую, что опаздываю, но беспомощная сердитость ни в чём не могла мне помочь. Как и чуть позже, когда крутился в поисках парковки. Вторая половина дня, все едут с работы, все торопятся перебраться в домашние тапочки, в которые, кажется, стекут все заботы дня и можно освободившейся душой раствориться в тёплом уюте дома.

У меня тоже есть дом. Плюс тапочки у порога. Но минус уют. Может поэтому я договорился с приятелем (у него тот же плюс-минус) встретиться в небольшой забегаловке недалеко от его дома. Вот только поставлю свою машину…

Нахожу, наконец, небольшую дырочку в цепочке запаркованных машин и хорошо ли, плохо ли, ухитряюсь затолкнуть туда свою. Остаётся через несколько «зебр» перебраться на другую сторону площади, и я вольюсь в вялый ручеёк более-менее постоянных посетителей пивбара, где у меня назначена встреча. По пути пробегаю мимо известного любителям французской выпечки «Cafe de la Paix». Тёплый запах настоящего сливочного масла, горячего шоколада и кофе. Отвожу глаза от призывно глядящих на меня крутобоких круассанов и другой душистой и разноцветной «кондитории». Чудесное место, пусть и дорогое, ноги в его близости, словно сами, липнут к тротуару. Но не сейчас, не сейчас: я и так опаздываю.

Да, – опоздал. Друг ждёт, по-видимому, давно. Хорошо, что не один, как раз сейчас он в компании двух тощих и высоких бокалов. Один уже сиротливо пустой, второй – с ободком пены высотой в хороший глоток. На стуле, по другую сторону стола, его сумка. Так он держит мне место, и он уже устал отвечать на бесчисленные поползновения: – Да, да, занято. Не видно, что ли…

– Пиво?

– Да, пиво. Привет. Извини…

– Конечно, что ж ещё, – согласился он, не ответив на приветствие. Безразличная усталость текла из глаз, замкнутых тёмными окружиями бессонницы. И ещё – запечатанная в них грусть и тревога. Пока я разглядываю его, принесли ещё пару бокалов пива.

– Ну, колись, что приключилось на сей раз?

– Ровным счётом ничего такого, что бы не приключалось в прошлый, позапрошлый и поза-позапрошлые разы. Просто, чувствую, – нет у меня больше сил…

– Поругался с шефом в очередной раз.

– Да нет, не то, чтобы… Сама работа достала.

– Во даёшь! У тебя работа, – я мечтательно запрокинул голову, – дай Б-г другим! Ты же не ящики таскаешь и не за станком стоишь. Сидишь себе, пописываешь…

– Сказав это, я понимаю, что чуточку передернул и что приятелю приходится хорошо побегать, или ждать на сквозняке событий во всяких присутственных и – по умолчанию – отсутственных местах десяток слов, брошенных каким-то местным или заезжим бонзой. В лучшем случае, – висеть часами на телефоне, чтобы добыть какие-нибудь тощенькие данные или бесконечно забрасывать для этого сети в Сети, в Интернет, значит… Короче – ловить тему, даже если временами ему приходилось ползти по лезвию «можно-нельзя».

Вспомнилось, в связи с этим, как он однажды заметил мне, что в поисках ему не раз и не два приходится опускаться в темноту самых глубоких колодцев Интернета. Не зря и названия у них соответствующие, что-то типа «Deep Web» – «глубокий интернет», «Dark net» – «теневая паутина». Меня даже заинтриговало тогда его замечание, что частое появление в этой сумеречной зоне не совсем поощряется специалистами по Интернет-безопасности, хотя, в принципе, в рамках права оно как бы и легитимно. Так что, если, как говорится, колется, но хочется, – так почему бы нет, тем более что в привычном Интернете, говорят, в разы меньше информации, чем, скажем, в менее известном.

Приятель без обиды посмотрел на меня: – Дурак ты. «Сидеть… пописывать», – передразнил он. – Мне ли тебе объяснять, что есть труд и есть творчество. Заметь: вещи разные. Как и соответствующие им зарплата и удовольствие. Правда, одно без другого редко бывает, главное – в каких пропорциях они тебе отсыпятся. Вникаешь? Теперь представь, что тебе прописана из двух всего лишь одна опция, одна(!) – труд, труд, труд! Не просто – труд, знаешь, я иногда завидую тем, как ты сказал, кто стоит за станком или таскает ящики. Им, по крайней мере не надо ломать голову, класть её на плаху, да дорогой мой, и не фигурально, или… Или лизнуть в нужном месте… Ты можешь это сделать? А если я не могу! – он сделал большой глоток и поперхнулся… – Извини, начал заводиться. Просто, всё время решаешь дилемму «чтоб и овцы… и волки» – понимаешь? И порядочность сохранить и-и…, не могу вот слово подобрать, ну опять же: типа – угодить. Не совсем это слово подходит, – он вздохнул. – В общем: что-то такое… С одной стороны начальство, с другой – такие, как ты, читатели. И те, и другие, – он грустно улыбнулся (у него совершенно милая и естественная улыбка), – чуть что – тебя с говном смешают. С одной стороны, надо найти хороший материал, это если тебе не втыкают конкретную тему… Вот, к примеру, пару дней тому вызывает «биг босс» моего непосредственного начальника. Естественно, тот манит меня пальцем и показывает знаком присоединиться к нему, мол, пошли вместе, – то ли раньше они что с боссом обмолотили, то ли подозревал что… Почему – «естественно», – хочешь спросить? Да просто у него невероятный нюх на всякие такие некошерные дела. Ну вот, заходим.

– Прикройте дверь, – говорит, хотя видел, что я тщательно её прикрыл, а непосредственный мой ещё и как бы проверил надежность. Это мы тоже проходили, и ещё один знак тому, что с чутьём у «моего» всё в порядке.

– Значит, так. Мы ведь здесь свои, – зачем-то начал он. (Плохое начало, – отметил я про себя). Босс посмотрел на нас, перевел взгляд и стал внимательно разглядывать свою ручку «Parker Premier». Потом так же, не поднимая взгляд:

– Надо тут разобраться с одним деятелем, – две пары бровей взлетели вверх. Мы осторожно взглянули на главного. Шеф тихонько кашлянул. Без звука босс многозначительно поднял глаза наверх. Понятно… сверху сбросили. Выражение лица, будто в штаны ему запустили гадюку, и он только ждёт, когда и куда эта вражина его ужалит. Но… не впервой. Каменное молчание, перевариваем.

– Что-то серьезное?

– Угу!

– Подозрения?

– Больше.

– Можно спросить? – В полной тишине кабинета в полголоса прошелестело имя. Мы затаили дыхание… Не глядя на нас, главный движением кисти отправил нас за дверь, мол идите, думайте. Уже в спину донеслось:

– Э-э, ребята…

– Ясно, ясно, мы здесь не были…

Я же говорю, шеф мой – тот ещё лис…

– Так, у меня вопрос, почему я? – спросил, как только мы оказались по пути в его кабинет.

– По кочану. Ты же слышал, о ком разговор.

– Ну?

– Ну, ну, баранки гну, – начал свирепеть он. Ты что из себя младенца-то разыгрываешь. Покопайся, поспрашивай, мне тебя учить что ли? И потом, ты, надеюсь, помнишь, что рядом с чином, о котором мы не говорили (ух, как выразился), в соседнем доме дружок твой живёт. Начни для начала с него, разговори его. Только не закатывай глазки, сам ведь рассказывал, как вы с ним кутили. Или уже забыл?

– Ну, – снова сделал я попытку защититься.

– Слушай, не крутись. Дело это мне самому не нравится: знаешь, где залезешь, не знаешь – где вылезешь. Но ты сам как-то сказал, что у дружка твоего с тем типом шуры-муры параллельные были. В общем… – Он пожевал губами. – Я тебе сейчас, кхе-кхе, из фонда спецопераций, так сказать, дам немного… покопайся, покопайся, источников много. А желающих продать попахивающий материалец ещё больше. Только тихонечко, чтоб никаких подозрений. Понимаешь?

У меня сел голос: – Понимаю, конечно, но…

– Никаких «но»! И-и… – И никакого разговора у нас на эту тему не было, – продолжил я за него. Шеф улыбнулся и потрепал меня по плечу.

– Кстати, дорогой, – редко и неспроста друг обратился ко мне так, – «дорогой», я тоже тебе ничего не рассказал, да?

– Так ты и так ничего такого, чего бы я не знал, не сообщил. Ни имён, ни мест… А чем вообще-то закончилась вся эта бодяга?

– Да ничем. Я пару дней потянул, неудобно с таким вопросом лезть к знакомому, настоящим другом мне он никогда не был, так, – пересекались на скользком паркете несколько раз. К тому же я не его уровня, и у него на всё свои расчёты есть, – начну расспрашивать, могу подозрение вызвать. Потеряю ценного кадра, оч-чень осведомлённого. Так что он мне в других делах ещё понадобится. Такая вот математика… А закончилось, – последовала долгая пауза, – закончилось тем, что другая газета через пару дней вывернула того деятеля на первую полосу. Во всех неглижах. Конкуренция, брат.

А в нашем заведении после публикации никто из нас троих ни разу даже словечком не обмолвился о том деле…

Случай у нас не единичный. Тут и там люди делают свои маленькие (и большие) «гешефты». Самый простенький, – сделать приятное высокому глазу, а там, смотришь, командировочка проклюнется в место благодатное какое… Но! Не так напишешь – и нарваться можно: мафия (не административная, нет, там – своё) не прощает неудачного слова. То слышишь, у кого из наших машину спалили, то звонки ночью домой с непростыми угрозами, а то и круче можно схлопотать. Телевизор смотришь, радио слушаешь? Ну, значит, знаешь…

– Окей! – ухмыльнулся он после некоторого молчания: – Что-то не в тот огород мы с тобой полезли. Так, о чём это я минуту назад говорил? А, что с одной стороны есть уже и тема, а с другой, – надо ещё чтобы всё было интересно написано… Только вот иногда и тема есть, и знаешь, что хорошо ляжет на лист, так сказать, а писать об этом нельзя: цензура ли, вопросы этики – да полно всего. А даже когда: всё! – наскребёшь горсточку сведений или чего, – знаешь, сколько их надо перепроверить по разным источникам?! Да и демократия наша, ты и представить себе не можешь, как она держит нас за языки или за руки, не знаю, как лучше выразиться. И цеховики, ну, – братья наши по оружию – чего стоят: чуть вырвался вперёд, – чувствуешь, как в спину взгляд упирается. Как приклад, иногда кажется… Не скажу, что такой уж завистливый или чего там, но нелюбезный – это уж будь спок… Короче, всего хватает…

В итоге, – он поворошил что-то в нашей тарелочке с печальной закуской, – даже когда всё готово, есть мысли и материалец, – так всё это надо правильно изложить! Потопчись в Интернете: сколько всяких критериев и шаблонов правильного написания… с ума сойти. А по мне – всего два: либо тема настолько интересна, что не важно, как напишешь (в каких-то рамках, разумеется), либо – напишешь так(!), что не важно о чём!

Он закрыл глаза, большой и средний палец охватили переносицу. Посидел так немного и продолжил:

– Да, ты тут спросил, не поругался ли я с моим шефом. В общем-то, нет. Он мужик ничего, жить можно. Но недавно прилетает на работу, морда красная, из ушей дым, из глаз искры: принимал участие в какой-то парламентской комиссии, главный послал его вместо себя, ну и там, вроде, за что-то вместо босса ему хвоста накрутили. Вернулся, значит, нас всех собрал и коллективно отымел:

– Писать не умеете! – орёт. Сам-то он никогда в руках ручку не держал, он вообще из какого-то экономического ведомства.

– Так вот, – кричит, – Что вы лезете, куда не просят? Где и чем это испачкали наших заслуженных, мать их, мужей из этой долбанной комиссии? В конце концов, вы же не свою, – вы мою задницу подставляете под шпицрутены – слова-то, какие знает. Громы и молнии хотите метать, не разбирая когда и в кого, – заберитесь сначала на Олимп! У вас же есть свой Олимп! – кричал он. – А пока что, научитесь хоть правильно дротики бросать, вон-а, полно их у меня, – и показывает на стакан на своём столе, полный старых, разномастных ручек. Наорался шеф. Но, вообще, мужик он неплохой, говорил уже. Принимает иногда удары на себя, но время от времени и на нас может собак спустить… Тогда-а… – Он не закончил начатую фразу и пристально стал меня разглядывать, как бы оценивая, не пожалеет ли он, если посвятит меня в свои задумки. И точно:

– Слушай, говорит он, я вот тут, как раз черновичок один набросал… Где-то на эту приблизительно тему, но не совсем. Понимаешь, – он, словно делясь тайной, склонился над столом, – хотелось просто попробовать написать что-то вроде обычного литературного сочинения, знаешь, как другие позволяют себе писать. Не знаю, правда, смогу ли отойти от специфики своей работы: заметка, статья и рассказ – разные вещи. Но! Как говорится, попытка, – не пытка.

– Во! – Он расчистил немного место на столе перед собой и положил на него сотовый. – Дай-ка я прям сейчас на тебе попробую то, что у меня пока получилось… Ок? А ты попивай своё пиво и, пока рассказываю, не лезь со своими вопросами. – Он сделал большой глоток, разом убавив на треть содержимое бокала, как в вестернах вытер рот тыльной стороной ладони и начал:

– Так вот, слушай… – он включил смартфон и нашёл нужное место. – Рассказа, как такового, ещё нет. Просто хочу колышками идей выгородить для него место, в рамках которого я смогу спокойно сосуществовать со своей совестью. Итак: перед лицом – «Tabula rasa». Ты никогда не слышал такое выражение? – перебил он сам себя. – Я неопределённо пожал плечами. – Буквально, продолжил он, – оно переводится как «чистая доска», но в вольном изложении, я думаю, позволительно сказать – «чистый лист».

– Ну, всё. Дальше – не перебивай. Так вот, продолжаю, – «чистый лист». Точнее – два листа: один лежит прямо под рукой, плотный, физически ощутимый, формат А4. Не скупясь, на обертке пакета набросаны похвальные сопровождения – Best Paper, Wood free, Clorine free, всяко-разно, короче. Но, вот, писать, – скажи вот ты, впрочем, нет: мы же договорились, что ты молчишь, – кто сегодня ещё пользуется бумагой? Да никто! Большинство людей, во всяком случае, давно уже не пользуются ею, так, разве, либо что отпечатать, набросать внезапную идейку, буде придёт в голову, или удачно подоспевшее выражение, а то и просто пометить: не забыть то-то и то-то, – а то забывается ведь. А больше, чем для таких целей, не знаю, думаю – никто. Разве в третьем мире… Отошло время.

Второй лист, вот он – тоже перед лицом – на экране компьютера. Такой же белый, пока ещё девственно чистый. Но, как сейчас принято говорить, – виртуальный. Возможно, в этот момент он подозрительно поглядывает на автора, оценивая, что вобьют в него его будущие лёгкие касания клавиш. Всё ли, что будет отпечатано, войдёт в последующую, не говорю уж – окончательную редакцию, или ему придётся стыдиться разницы между пионерским и бездумно смелым характером первого наброска и последующих версий или редакций с тщательно отжатой из страниц горькой правды, выщипанными перчинками острого слова, приглаженной волной мысли, готовой было раньше выплеснуться за края страницы. В недрах РС всегда ведь хранится ненакрахмаленный и неотутюженный вариант, и кто, кроме самого компьютера, увидит разницу между лихо задуманным и осторожно – потом – отпечатанным…

Так как же он происходит, этот процесс, на самом деле? – Приятель внимательно посмотрел на меня и, не ожидая ответа – договорились же – спокойно вернулся в русло повествования. Есть, вот, неплохая идейка, или, там, мысли, рождённые, например, фантазией, но, по большей части, есть данности каких-то фактов, т. е. сведения, полученные из открытых источников или кем-то слитые персонально тебе или в сеть, не важно. Есть, конечно, просто заказы: сделай, в смысле, – напиши там, предположим: один, два, три… Понятно, да? Теперь так: любой из вариантов особого интереса может и не вызвать, разве что уж очень выходит за рамки привычного. Надо его, значит, как-то облечь в приемлемую форму. Т. е. факт, скажем, – пока представляет из себя не более чем голый скелет, вот и, будь добр, приодеть его в мышцы, сосуды, нервы, кожу… Навести небольшой марафет, вот так. Осторожно: не надо забывать, что наша человеческая природа видит чаще то, что поверх штукатурки, а не то, что под ней. Так же и природа читателя… Ему не интересно, что под штукатуркой – змеистые трещины, под красивой кожей дивана – грубо сколочённые гвоздями деревянные рейки и бруски… – Ну-у, друзья, мы же не в прозекторской… Так что, давайте обойдем некоторые детали. Не надо копать глубоко, чтобы убедиться, что не всегда, оказывается, внешнее отражает внутреннее, что, к примеру, замечательный, но вскрытый мозг, выглядит не так уж привлекательно.

Да-а… Но тут начинаются сложности. В каких границах можно позволить себе раскрыть тему, вот, которая не оставляет людей равнодушными, – есть такие, поверь: интересно, но мнения людей по ней разделяются. И у тебя, меня то есть, – тоже – своё. Пишешь, а сам думаешь: насколько допустимо различие: между задуманным и написанным, между написанным и исправленным, между исправленным и правдой? Такой, понимаешь, круг – не круг, эллипс – не эллипс, самое правильное – воронка! В которую затягивает.

По мере «лечения» предварительного наброска он, комп, снисходительно, если не брезгливо, будет коситься на мелкие неуклюжие поправки и нагло торчащие – вон, там и там – зубья той расчёски, что причешут текст под вкус будущего читателя…

И возникает тот самый вопрос: как обойти место, с которого в процесс вмешивается бухгалтерия купли-продажи истины, которая может легко затеряться в погоне за звучанием, а не смыслом, приятностью вместо откровенности, аппетитно написанному вместо правдиво задуманному? …

Именно на этом этапе важно не дать себе втянуться в воронку, успеть выскочить, если – не дай! не приведи! – попал всё же, и вернуться на натоптанную дорожку: мысли – в образы, образы в обертках слов – в строчки и т. д. Надо только убрать заборы и сита с дороги слов, найти правильное изложение правильно задуманному, и тогда слова выстроятся в предложения, и их войско найдёт необходимый боевой порядок, чтобы пробиться к сердцам и душам потенциальных почитателей. Жизнь сурова, но не надо кривить душой – ненужное она сама изгонит из своих рядов… Начав, не надо бояться идти дальше. Понятно, что сомнения какое-то время ещё будут раскачивать стрелку весов, и она будет прыгать по обе стороны равновесия, надёжного, не более, чем знак вопроса на перекрёстке дорог. Им нельзя руководствоваться, не определив, продиктованную природой верную позицию. Вспомни, что где-то в запутанных кишках компа всё ещё хранится ненадушенный, пионерской намётки текст, и стыдливо ушедшая в тень порядочность положит твои руки на клавиатуру и скажет: – Вернись в себя и начни снова! С правой ноги, т. е. – руки, имел в виду!

И когда первый значок на экране приветливо помашет второму и протянет руку, чтобы втянуть его в строй таких же, заполняя собой экран, льдинки неуверенности, сковавшие сердце, растают и, умытое решимостью, оно наполнится беспокойной радостью творения. Это будет лишь первый шаг. – По неровной брусчатке порядочности и благородства? – с издёвкой продолжил я за него. Смотрю, – брови у приятеля с вопросительным удивлением взлетают вверх. На напыщенную мою фразу он только хмыкнул и отрицательно покачал головой:

– У-у, старик, сколько в твоем организме желчи. Ты бы лучше приберег её на другой случай. А что до пафосности, – он снова покачал головой, посмотрел на ущерб, нанесённый пиву и закускам, и вздохнул, – выражение и впрямь не самое удачное, но я ведь предупредил, что материал сырой ещё, пока – только набросок. – И продолжил, щурясь в экран:

– Дальше цунами идей через фильтры клавиш быстро всасываются компьютером и вот, – по снегу страницы уже ползут, обгоняя друг друга первые слова: небо благословляет автора – вперёд!

Строгий текстовый редактор собьёт муравьи буковок в цепочки строк, строки этаж за этажом заполнят остаток свободной площади на странице, как аквариум водой она наполнится мыслями. Через разрыв твоей души, пишущей кровью сомнений и поиска, глаза читателя выпьют строчки твоих мыслей, и заражённые ими тиражируются в тысячи тебя, автор. Корабль завершённой работы легко снимется со стапелей тяжкого труда и закачается на волнах признательности.

– Тёплые токи вдохновения воспарят, чтобы просеяться дождиком новых идей. Умытая и напитанная ими почва обязательно прорастит их, – с фальшивой торжественностью и лицом полным деланного ликования, не удержался я и встрял ещё раз…

– Ну-у, знаешь, не перегибай – протянул он, – но, почему бы и нет, – оторопело промямлил он. – Только без твоих дурацких подначек, – добавил приятель.

– А что, плохо звучит? Чего ты молчишь? – резко и почти грубо переключился он вдруг на другую волну и хмуро посмотрел на меня. Я вздрогнул от неожиданного вопроса. Шелест рассказа, казалось, выходил на спокойное течение по пути к Happy End, и мне, впрямь, стало интересно, тем более что я впервые слушал такое пространное его откровение от т.с. трезвого лица. И вдруг его это – «Чего молчишь?». Кулаки на столе, и взгляд чужой какой-то, неуютный…

Не зная, что ответить, я, в свою очередь, огрызнулся:

– Да что с тобой? Что это ты на меня наезжаешь…

Нетерпеливым жестом он прервал меня, щёлкнул пальцами пробегавшему официанту и, показав на пустые бокалы, попросил: – Ещё пару. – Потом с грустной насмешкой передразнил – «что что с тобой, что с тобой?»… – А что с тобой? Ты и впрямь веришь в «…дождичек новых идей, благородство…», поле засеяно одними цветочками… Всё это, друг мой, – слова. Красивые слова. Под их прикрытием – ан, – и сам приукрасишься светлым нимбом. Хоть и известно, что не все прекрасные произведения выходили из-под пера прекраснодушных писателей и поэтов. Да что я тебе рассказываю, ты же, как девяносто процентов: «Ах, Пушкин, ах, Цветаева!». А какие они на самом деле в жизни были? Знаешь, что Цветаева своей младшей дочке… Да, ладно. Или вот – Шекспир, к примеру: – «Ах, Шекспир!», а ты даже не представляешь, до какой степени он был мелочным человечком… Впрочем, зачем тебе всё это?.. Пойдем лучше ящики таскать, как ты предлагал, – он невесело ухмыльнулся и сильно потёр лоб, словно пытаясь извлечь из головы пропавшую нить рассказа. Удивлённый неожиданным отступлением, я даже не стал спорить, что предлагал ему таскать ящики, выразился я совсем не так, как он сейчас изложил, и, вообще… – я ждал от приятеля продолжения сюжета. Но он молчал. Взгляд его проходил сквозь меня, наверное, – сквозь стены, и в непонятном далеко сминался, упираясь в бесконечную стену, за которой, может быть, – может быть – прятался единственный ответ, который он искал.

– Вот и говорю, – он тряхнул головой, сбрасывая какое-то видение, – сядь и попробуй что-нибудь написать, чтобы тебя читали. Узнаешь, каково оно! С моей колонкой в журнале или статейками в газетках по моему профилю не очень-то разбежишься. Я могу, конечно, накропать что-нибудь для любителей «жареного», типа «пипл хавает»: мировая погода и биржа, личности и экономические катастрофы… Ещё лучше – запустить сколько-то строк о пришельцах в канализации Лондона, жуткой картины гибели Вселенной, предотвращённой пьяным сторожем. Или о переворачивателях пингвинов, редчайшая, кстати, профессия. Или… оформление правовых отношений с неодушевлёнными предметами с табуреткой, скажем, или вообще метлой!.. А то и вовсе ловить любопытных бездельников на непонятные им темы, например – «прокрастинация». Знаешь, что это? Во, во! Вишь, рот раскрыл. Э-э-э, все вы одинаковые, чем вообще в жизни интересуетесь. Да закрой ты его! Ладно: прокрастинация – склонность постоянно откладывать исполнение пусть даже очень важных дел на потом. Хотя-а, – он вздохнул, – дешёвое это всё, ношено-переношено, не темы для профессионала, пусть даже такого, как я.

– А в том, что я попытался тебе прочитать, – вернулся он к прерванной мысли, – главное – откровенность, правда и ложь, согласие с самим собой. Вот ведь, что важно! Здесь меня, беспокоит только, что никак не могу избавиться от влияния своей работы. Ч-черт! Как ни кручусь, она даёт о себе знать, я же вижу по написанному…

Он не закончил, махнул рукой… Посмотрел на смартфон, как бы соображая, откуда он появился в его руке и выключил его. Потом вдруг озорно оскалился, стирая непонятность последней минуты, близко наклонился и доверительно сказал: «Знаешь, что про нас говорят? – он поднял указательный палец. – „Журналистов и проституток не любят, но без их услуг не могут обойтись“».

– Оч-чень смешно, хочешь – похохочу? Но может всё-таки вернёшься к своему рассказу. Мне, если честно, на самом деле понравилось то, что ты успел прочесть. Просто не оставляет впечатление, что ты там всё равно или не всё сказал, или, по-моему, не всё прочитал, что собирался, – я вопросительно посмотрел на него.

– Не всё, – просто ответил он. – До рассказа я, собственно, и не добрался даже. Всё, что прочитал, пока только заготовки. Так что… приятель, вернемся к рассказу в другой раз… Пока…

* * *

Мой друг всё-таки написал тот рассказ. Написал и много других. У него оказался талант в малой повествовательной форме. Журналистику практически забросил. Сейчас трудится над серьезным произведением, но в детали меня не посвящает: мне кажется – не забывает обиду за первый прерванный рассказ.

А я мыслями часто возвращаюсь к тому вечеру.

Тогда, помню, после вечерней новостной передачи по телевизору, я пошёл в свою рабочую комнату, присел перед компьютером. Открыл Word, но из головы никак не выходил тот разговор с приятелем. Что ещё он хотел, но не сказал мне?..

Я сидел перед пустым экраном. Чистое поле его, не нарушенное ни одним знаком, – «Tabula rasa» – продолжало выжидательно смотреть на меня. Не знаю, сколько времени я просидел так, мысленно переворачивая страницы нашего странного разговора…

Ночь истекала беспокойными размышлениями. Первые тени за окном объявили, что вот-вот придёт солнце, чтобы раздёрнуть занавески нового дня…

2015 г.

Родина

Три замечательные составляющие рыбалки: ну, собственно рыбалка, дальше – стол, хороший стол со всем, что на нём. Перечислить? Нет? В общем, оставлю на вашей совести догадываться, что на нём было. Могу оказать лёгкую безвозмездную помощь в отгадке – на нём было всё! И, наконец, третье – разговоры. Если сидишь, в особенности ночью, да ещё и клюет плохо, то только и спасаешься что вторым и третьим. Вот так и сидели с приятелем: далеко за полночь, рыбка куда-то подевалась, звоночки на удочках прикусили язычки и не звонят, река дремлет, и в воздухе благость какая-то разлита… Хорошо бы вздремнуть минуток пять-десять-двадцать…

И вдруг между какой-то, уж не знаю – шестой и одиннадцатой рюмками, во всяком случае, приняли мы уже хорошо, приятель наклоняется ко мне и таинственным голосом шепчет. То, что я услышал, вмиг прогнало мою сонливость, и всё моё внимание привстало на цыпочки. Так вот, он мне: – А ты знаешь, что я сидел?

– То есть, как сидел, в каком смысле?!

– Да вот так, в тюряге!

Тут моё внимание вообще дыбом встало.

– Хорошо, – я подумал, – хорошо, что в этот момент не подносил ко рту рюмку: точно бы поперхнулся от неожиданности.

– Даже рассказ хотел написать – продолжил он, – да, вот, всё как-то не получается.

– Ну, ну?

Он подозрительно посмотрел на мою выжидательную позу и нескрываемый энтузиазм посвящения в открывающуюся тайну, пожевал губами, почесал нос. Потом разлил по стопочкам, но пить не стал, так – пододвинул, чтоб далеко не убежала, наверное.

– Знаешь, мне что-то расхотелось тебе рассказывать эту историю, но…, – увидев мою траурную физиономию, глубоко вздохнул. – Понимаешь, столько лет я никому ничего, а тут расслабился… Хорошо, предположим, вот, расскажу, а завтра – я ж тебя знаю – даже мышь в чулане…

– Да ты что, – с неподдельным возмущением вскочил я на ноги. – Да я, вот: век воли не видать! – Неожиданно выпало из меня на вполне добротном тюремном жаргоне. Я только не успел подтвердить свои слова характерным сопроводительным жестом – провести пальцем по горлу. Случилось это так неожиданно для нас обоих, что мы разом рассмеялись. Обстановка разрядилась, но он всё ещё недоверчиво покачивал головой, пока не решился:

– Хорошо, но давай так: будешь кому эту историю с географией рассказывать, меня к ней не привязывай, имени моего ни-ни, даже не вздумай поминать, иначе мы серьезно поссоримся. Договорились?

Я нисколько не удивился условию, и молчаливым жестом принял его. Да я бы сейчас любое принял, чего там – рюмку бы пропустил, только послушать.

– Правда, не трепись лишку, повторил он и, не очень, видимо, поверив моему слишком быстрому согласному кивку, вздохнув, начал…

Я исподтишка его тем временем разглядывал: – Это ж надо! Славный такой, спокойный, но тоже, как и все, со своим, оказывается, шкафом и встроенным туда скелетом, а копнуть – так, может, и не одним! Не зря, значит, говорят: «В тихом омуте черти водятся». Но чтобы с ним?! Не верится! Впрочем, посмотрим…

Начал он вполне даже философически:

– Что ни говори, хорошая штука – жизнь! Пусть и первая половина семидесятых. И неважно, что район, где жил герой этого рассказа, то есть – я, промышленный – дальше некуда. Отовсюду видать корпуса и трубы нашего гиганта. Достаток у нас всех тогда был, сам знаешь, не Бог весть какой. Но ведь – молодость! Как говаривали: «Молодому коту и в декабре – март!» Впрочем, это не совсем по делу. Хотя, вернусь: что ни говори, хорошая штука – жизнь!

Так я думал, сбегая с широкой, не по хрущёвской моде, лестнице.

Здание, в котором я жил было относительно старое. Построенное во второй половине сороковых как гостиница, оно со временем превратилось в общежитие, а часть его – в, так называемое, общежитие специалистов. Солидное здание в виде развернутой книги, мощные стены, балконы на улицу и во двор. В конце длинных и узких коридоров – коммунальные удобства: туалеты и умывальники. Не забыл?… М-да…

Важность объекта подчеркивала неизменная фигура сидевшей на входе тёти Маши, вахтёрши. С неё-то всё и началось, хотя к собственно развернувшейся потом трагикомедии она никакого отношения не имела.

Итак, полный сил и душевного здоровья, я сбегаю с лестницы, запросто перескакивая через несколько ступенек. Не отягощённый мыслями о превратности существования, я направлялся в столовку, вход в которую был в том же здании точнехонько рядом со входом в общежитие. Спустившись к последнему пролёту лестницы, я стал свидетелем уже конца, по-видимому, сцены, где взъерошенная вахтерша, вскочив со своего законного за изжеванным столом места, пытается преградить дорогу двум девушкам. Те, в свою очередь, преисполнены решимости продолжить свой путь невзирая на протестующее: «Ни за что!»

С криком: – А чево? – девчата практически преодолевают защитный рубеж, как вахтерша, увидев меня, крикнула:

– Не пускай их, они не наши!

Здесь надо заметить, что крыло общежития специалистов было укомплектовано сплошь мужским населением, так сказать, представителями пусть не лучшей части человечества, но уж веселой – это точно. Магнетизм лёгкой безответственности в том крыле манил многих из невзрослой ещё, но уже лучшей части, смутными предположениями и надеждами. И вот он как раз – не первый и не последний – пример нашей популярности:

– Держи их! – крикнула мне тётя Маша.

Широко улыбаясь, я распростер руки и с удовольствием бросился исполнять просьбу. Сгреб девушек, несмотря на протестующий их писк, и поволок вниз приводить указание в исполнение…

Хочу сделать здесь небольшое отступление. Неправда, что судьба человека находится в его руках. О, если бы! Вспоминая потом, как раскручивались события того злополучного вечера, я с радостью, наверное, остался бы тогда голодным или просто прыгнул со своего этажа прямо на землю, только бы не было той минуты… ну, да лишнее всё это. Чему бывать, того… – сам знаешь…

– Кто сейчас помнит за бригадмильцев и дружинников? – прервал себя приятель. В Одессе бы именно так и спросили: «за бригадмильцев и дружинников». Которые как бы помогали органам хватать и тащить… Не припомнишь? Ну, как же(!) – Было дело: на предприятиях и в организациях составлялись списки членов групп по охране общественного порядка и т. д., в назначенное время они собирались где-то в клубе или другом месте, ждали представителя милиции. Он приходил, зачитывал сводку по области/району. Ставил задачу. Предупреждал, как вести себя с потенциальными нарушителями. После того все делились на небольшие группки по интересам, району патрулирования или просто по предварительной договорённости, последнее было определяющим. Выходили на маршрут, договаривались после небольшой рекогносцировки на местности о наиболее спокойной (безопасной) дороге и затем, – о! – главное, а то, – чего и собираться то было бы?! – доставали, чтобы согреться и укрепить дух.

По повествованию, одной из таких групп оказались цеховые ребята, и если ты думаешь, что они чем-то отличались от подобных, то ты крепко ошибаешься. Короче, вот эта-то группа только-только вышла, так сказать, на тропу. То есть подзаправились и пошли.

Именно так в тот вечер две кривые, с лёгкостью начертанные в небосводах задвигались в поисках ненужной, но неизбежной по геометрии судьбы, встречи.

– Так, на какой точке я выпал из повествования? Ага, я двигался в сторону выхода из общежития. И именно в это же время входная дверь открывается, пропуская внутрь несколько человек, уже вполне готовых к несению службы дружинников.

Увидев молодого человека, волокущего им навстречу двух девушек, они, естественно, что было заметно по их встревоженным физиономиям, взволновались. Как же ж – насилие!

– Ты чего? – подступили они ко мне, несмотря на протестующую жестикуляцию тёти Маши.

– А что? – продолжая машинально удерживать девушек, ответил я, чувствуя за собой несокрушимую стену справедливости. Но облечённые властью просто оторопели от такой мудрой отповеди и, автоматически следуя указаниям начальства, недвусмысленно парировали:

– Так это, значит, пройдем!

– Как это пройдем?! И куда, например, пройдём?! – ехидно, не по ситуации, вопросил я.

В напряженке минуты никто, к сожалению, не заметил замысловатые па, которые тётя Маша выделывала, пытаясь привлечь внимание и объяснить обстановку. Не до неё! Слишком много уже было сказано, и контроль над ситуацией угрожающе исчезал.

– Выйдем, – снова.

– Ну, вышли, и что? – сказал я, протискиваясь мимо недвусмысленно попахивающих дружинников, и выходя первым в дверь.

Все вывалились за мной, и на какое-то мгновение воцарилось замешательство, вроде как потерялась нить действия.

Вдруг чей-то голос:

– Ребята, да он ещё и пьян, – в мою сторону.

– Ну, ну, – ко мне потянулись руки, как бы на ощупь пытаясь проверить столь сокрушительный факт.

– Эт-то же меняет дело!

– Че, ребята, думать, давай его к нашему дежурному или сразу в отделение…

Я взвился: – Да вы охренели! Взгляните на себя, вы же сами пьяные, а на меня вешаете!.. – прозвучал неосторожный по времени комплимент.

Всё, стартовый выстрел резко щелкнул. Дружинники сомкнули ряды – их невинность оскорблена!

– Месть! – Объединённые молчаливым согласием, они замкнули круг, чтобы принять окончательное решение.

И тут, дабы разрядить обстановку, я предлагаю:

– Чего спорить – кто трезвый, кто нет. Давайте, вы мне задаёте 10 вопросов. Я вам – один. Если не отвечу хоть на один из ваших – вы меня тащите, куда угодно. Если не ответите на мой единственный вопрос – вы меня отпускаете.

(Господи, ну и дурак! Сколько раз мне говорили, а потом и сам себе повторял – не выпендривайся. От знаний только неприятности, особенно если по недосмотру они попали к тому же не в ту голову.).

– Давай, давай, – зашумело кольцо, – начинай ты!

– Ладно, – и я, недолго думая, спросил. – Ну, скажите, например, что такое новая нелинейная спинорная теория поля. (Совершенно не место для лирических отступлений, но это прозвучало, как если бы дояркам объяснить, что по-научному повозка – это четыре моноциклических механизма, движущихся по эквидистантным траекториям).

– Ах, ты так! – потревоженные извилины выдали дружный вопль. Враз обстановка стала полностью неуправляемая.

– Эт-та сука нас учить будет, как жить! – Дай, я ему… – послышалось несколько любезных предложений.

Сверкающие глаза и протянутые руки весьма недвусмысленно обещали научить оскорбителя уму-разуму.

– Нет, ребята, мы его потащим в милицию. А там как надо всё объясним.

– Не как было, а как надо, – мелькнуло в голове, пока взъерошенные мыслями дружинники препровождали меня к пункту назначения.

Был вечер. Народу на улице почти нет.

Немногочисленные гуляющие уступили место вечерней смене, неясные, спотыкающиеся тени, задумчиво привалившиеся к ступеням домов личности, подозрительные группки пьяно ищущих экшн молодцов. Редкий поспешающий прохожий. Обычный вечер обычного индустриального района необыкновенно большого и славного промышленного города. Подумав правильно, я мог бы, конечно, «сделать ноги», если бы захотел, но вы таки плохо меня знаете.

Так, между делом, минут через десять дотащились до какого-то полуподвального помещения. Яркий после улицы свет выхватил стол в дальней глубине комнаты, мраморный чернильный прибор, пресс-папье. За столом младший офицер и рядом один или два рядовых милицейских чина. Справа от стола – две зарешёченные двери. За ними в смутном свете совсем уж тусклых потолочных лампочек – шевелящиеся фигуры в самых причудливых позах. В ближайшей к столу комнате – женские. Чуть дальше – мужские.

– Так ведь не комнаты, – сердце с хрустом ухнулось вниз. – это же камеры! Ё-моё! КПЗ! – мелькнуло в голове…

– Так чего, – донёсся до меня раздражённый вопрос начальника.

– Да, вот, пьяный, – кивок в мою сторону. – Ещё и наскакивает на нас, обзывает.

– А эт-та мы щас посмотрим, – с недоброй ухмылкой он начал подниматься и, покачиваясь с пяток на носки, встал передо мной. Тут я уже серьезно струхнул. От начальничка этого, просто, чую, подуло на меня нехорошим ветерком: – Да врут они, – ткнул я пальцем в сторону моего недружелюбного сопровождения. – Взгляните на них!

– Ты чо, падла, на меня орёшь! Ты на меня пасть открыл, да?!

В какой-то момент показалось, что милиционер в угрожающей позиции и ещё доля секунды – нанесёт удар. Момент был опасный. Всесокрушающая обида и ярость отключили мозг и способность контролировать ситуацию. Автоматически отклоняюсь влево-вниз, и прямая правая по кратчайшей траектории встречается с тем, что раньше так шумно командовало парадом.

И гулкая тишина. Потом крик. Кричал я. Когда и как меня вырубили, не знаю, не помню. Крик исходил из груди, из рвущихся плечевых мышц, из гудящей головы, наполненной черным туманом. Я не чувствовал опоры. Когда сознание прояснилось, с трудом сообразил: я висел с вывернутыми руками – два милиционера, стоя на столе, вздернули меня. Устроили настоящую дыбу. Офицер с искажённым лицом орал, размахивая пресс-папье: – Что? Ещё, падла? – Между ним и мной встал какой-то пожилой мужик, я плохо видел, кто:

– Ну, всё, уймись, шеф. Ты так и вовсе его прикончишь. Могут быть проблемы. Меня, как куль сбросили вниз.

– Ну, всё, всё. Он теперь не скоро в себя придёт. А размахивать руками он и вовсе не скоро будет. И следов почти нет, тю-тю, нет их, следов-то, – милиционер гнусно хихикнул. – В камеру!

Страшно болели плечи, гудела голова от удара мраморным пресс-папье. Мир свернулся в размер крохотной с зарешёченной дверью камеры с заблёванным и перекорёженным населением. Из соседней доносились вой, крики и непристойные предложения «лучшей половины человечества».

Невероятные предположения быстро превратились в не менее дикую реальность. КПЗ, драка, решётки. Как случилось? С чего началось? …

С остатками сил я кинулся на дверь, толкнул всем телом, налег на ручку, толкнул. Руки не работали.

– Знаешь, – приятель глубоко задумался, – ведь лет сорок прошло с того случая…

– И?

– …и до сих пор плечи чувствую, – мне показалось, что он выругался, но как-то тихо и невнятно, решительно опрокинул в себя рюмку. Мне не предложил, между прочим – затем продолжил:

– В отчаянии я стал пинать дверь ногами: – Выпустите меня отсюда. Выпустите, гады…

– Ишь ты, не унимается. Вот, щас тебя выпустим. Только имя скажи и адрес. А уж мы тебя как приняли, так и выпустим.

– Дайте бумагу и ручку, – не унимался я. – Я вас всех попересажаю. – Ногами в дверь.

– Успокойся ты, – полупьяный голос из-за спины. – Они ж издеваются над тобой. Утром объяснишься, когда в суд поведут. Требуй экспертизу, что не пьяный и что избили тебя. А то точно под статью подведут. Как минимум 15 суток дадут, – и без всякой связи:

– Слышь, а курнуть у тебя нет?

На просьбу не ответил и тяжело задумался. Похоже, угодил не на шутку… Беспросвет…

Где-то через час КПЗ, в основном, угомонилось. Погасли даже искры специфического остроумия женской камеры. Тяжелые запахи, полумрак и прострация. Единственный оставшийся милиционер забросил ноги на стол и прикрыл глаза. Ночь…

Утром нестройная, сизая, плохо пахнущая компания под присмотром нескольких милиционеров направилась в райсуд на свершение правого приговора.

Надо отметить, что это было время, когда как раз вышел указ о 15 сутках. Ну, кто помнит, тот помнит: решение обжалованию не подлежит, письмо на работу и две с хвостиком недели общественных работ. Письмо на работу означало ещё впоследствии и товарищеский суд, порицание, поруки и т. п. – целый арсенал, призванный по прошествии времени вернуть в строй понявшего и исправившегося «общественно полезного члена коллектива». Так оно, вроде, звучало.

Стыдясь быть замеченным идущими на работу людьми, я в то же время выглядывал какого-нибудь знакомого, чтобы передать SOS приятелям. Это удалось сделать, но ураганная форма исполнения процедуры наказания не оставила мне шансов на спасительное вмешательство. Впоследствии, уже после того, как за моей спиной окончательно закрылись гостеприимные двери исправительного заведения, я узнал, что в тот же день, день суда, в милицию обратился депутат райкома с просьбой отозвать дело – меня неплохо знали по активной общественной деятельности. Да, оказалось, поздно. Суд, суровый и справедливый: – Фамилия, имя, отчество, год рождения, проживание, место работы, должность, что можете сказать суду, 15 суток, следующий…

Быстро, бесхитростно и, практически не выслушивая «обвиняемого». А вы бы, гады, вообще – списком! Тр-рах! Никто ведь всё равно не будет тебя осматривать и освидетельствовать. Против милицейского протокола – кто ты? Антиобщественный поступок, бранные слова в адрес правоохранительных органов (в голове мелькнуло – правоохренительных) в отделении милиции. Ни слова, кстати, о драке.

– 15 суток, следующий!

Из здания суда всех вывели на солнышко. Сейчас повезут в тюрьму.

А тут тебе улица, дома, чахлая, но такая прекрасная, вдруг показалась, зелень, люди ходят, облачка в небе – свобода! Выть хочется.

Дальше, как в кино.

Привезли всех во временную, как оказалось, тюрьму. Тюремка в промышленном районе, втором по величине в городе. Пыльное одноэтажное строение за пыльным забором. На пыльной малоухоженной улице. Как объяснили, в «настоящих» тюрьмах не хватает мест, эта – временная. (Смотрите-ка! И этого, оказывается, не хватает!). Напротив – кинотеатр «Родина» – пикантный факт, который в силу сложившихся обстоятельств сейчас не зафиксировался в мозгу, занятом пока более прозаическими проблемами.

В большом немощёном дворе стало набираться прилично неприличного, в основном, народу. Сортировали по неизвестно каким соображениям и, наконец, развели по камерам… Век живи – век учись!

Длинный угрюмый коридор. Под потолком тусклые, как предстоящие 15 суток, лампочки Ильича. Справа-слева камеры.

– Пожалуйста, – с ехидцей пригласил надзиратель. – Такой-то, такой-то, такой-то. Соответственно, вслед за фамилией такие-то, такие-то и такие-то протиснулись внутрь.

Впереди слева – деревянный настил, справа, за фанерой ведро, метла и ещё что-то непонятное.

– Параша, кивнул какой-то знаток.

Напротив двери – два забранных решётками окна. Пыльных. Понятно, что окна не открываются. Хотя, похоже, форточка в одном – да.

Каждый вошедший быстро забирался на нары – забивал место. За суетой не сразу обращали внимание, кто куда или с кем. Разные возрасты, разные лица. В основном, угрюмые и озабоченные. Впрочем, не совсем. Три пацана, один постарше – лет двадцати двух-двадцати четырёх, другие помоложе лет по семнадцати-восемнадцати с ухмылочками озирались на остальных. Гордились, герои, как же – в тюряге!

Один, здоровенный малый с сутулыми плечами, похоже, чувствовал себя как дома. Приценившись, он процедил, тихо так:

– А ну! – мужик, который было собирался расположиться, быстренько подвинулся, уступая место. Угрюмая сила, исходившая от сутулого, не оставляла места для сомнений или возражений.

Остальные все в себе, занимали оставшиеся места.

Так за суетой наступил вечер, потихоньку начинали знакомиться с ближайшими соседями.

Трое пацанов уселись в моих ногах. Достали карты. Старший – мне, хамовато:

– Убирай копыта, – и грубо двинул по ногам. И, полный презрения, добавил: – Интеллигент сраный.

Кровь бросилась в голову, ослеплённый яростью и унижением последних суток, я, не поднимаясь, изо всех сил врезал парню ногой. Удар пришёлся в район ключицы и был настолько силён, что обидчик улетел почти до самой параши.

С криком, вскочив на ноги, парень и его подельники бросились на меня и неожиданно уткнулись в появившуюся между нами фигуру сутулого:

– Цыц, с-суки! – Произнесено это было достаточно тихо, но с таким несокрушимым спокойствием и значением, что те оторопели.

– Тронете его, – продолжил, – скрош-шу!

Никто в камере не пророронил слова. Словно нарезанные куски металла, слова падали тяжело, как на дно глубокого и страшного колодца.

– Я сказал, – и без всякого перехода:

– Ты, ты, ты – перстом на заткнувшихся ребят.

– Парашу будете выносить вместо него, – кивок в мою сторону.

Не поднимая головы, пацаны собрали разлетевшиеся карты и ушли в дальний угол.

Неожиданный благодетель, как будто ничего не случилось, залез на своё место, покрутился, поохал немного и закрыл руками глаза.

Свет погас.

День первый.

Ранний подъем. Торжественный вынос параши. Чей черёд завтра?..

Лица несвежие, не всем удалось уснуть этой ночью. Суета первого дня. Команда выходить на плац, строиться. Там таких голубчиков набралось немало, показалось, что даже больше, чем перед заселением. Все стоят, переминаются. Ждут так называемых покупателей, которые разберут всех по работам.

Перекличка, потом до сведения каждого доводится, что работа с 8-ми до 5-ти. Каждое утро в полседьмого-семь будут разбирать на общественные работы.

– К шести всем, как штык, быть здесь, – тычок себе под ноги. – Повторяю, в шесть, как штык! Или пеняйте на себя!

Что могут значить «пеняйте на себя», никто не уточнял. Понятненько!..

Наконец стали появляться заказчики. К каждой группе подходило несколько человек.

– Фамилия, – изучающий взгляд. – Кем работаешь, где? Становись сюда…

Шеренга потихоньку таяла. Очередь дошла до меня.

– Фамилия.

Очень по-еврейски звучавшая фамилия чуть озадачила:

– А этот как попал?

Ну, ладно: – Кем работаешь, где?

– На заводе, – назвал его и отдел. – В такой-то лаборатории, старший инженер.

– В лаболатории, говоришь. А что вы там делаете?

– Разрабатываем новые технологии, инструменты всякие испытываем, – без энтузиазма.

– Слушай, иди-ка сюда. – С заинтересованным видом покупатель отвел меня в сторону. – Я, понимаешь, в строительно-монтажном управлении работаю. И у нас там инструментов – шаром покати. Даже ломанный был бы, так хоть могли бы потом поменять.

– Ну, – с угрюмым видом поинтересовался я.

– Ну, как ну! Достать можешь?

– Ну!

– Ну-ну! Гну! Достанешь, так по мне и вовсе не появляйся у меня на участке.

– Так и сказал бы, – и, как бы в раздумье: – А какой нужен?

– Да любой. И побольше. Комплектом, значит, лучше: для отверстий, фрезеровки, обточки-расточки. Всякий, в общем, – повторил светила строймонтажа.

В голове быстро крутанулась заманчивая идейка: в лаборатории полно ведь всякого списанного на испытания инструмента, учёта ему никакого нет. Но, вида не показываю, изображаю тяжелые размышления:

– Да не так это просто сделать, инструмент-то дорогой. И, потом, тебе же вон сколько надо, как я понимаю. Сразу-то как?

Строймонтажник, проглотив наживку, распалился:

– Да не сразу, я ж понимаю. Главное – достань, а там… хоть весь срок гуляй!

– Э-эх! – задумчиво: – Ладно, попробую…

– Лады.

– Лады!

– Давай быстренько выведу тебя за территорию…

Двери проходной хлопнули за спиной.

– Боже праведный! Свобода! Небо, люди, трамвай – дзинь-дзинь… По фигу разрытый тротуар, ядовито-зелёный забор «учреждения», тусклый кинотеатр «Родина» через дорогу… Свобода!!! Окрылённый, полетел в сторону дома.

Быстро переоделся и бегом на работу. Ха, все уже всё знали. Краткие, чуть приукрашенные и приужасенные подробности: девчонки раскрыли рты, парни сдержанно кивали головами, – мол, понятненько!..

Договорились, что ребята принесут мне инструмент домой. И на том расстались.

Перед уходом пара звонков друзьям:

– Жив, значит, и т. д. Ищите дома.

– Как дома???

– А так! Умеючи-то!

В общаге никого, значит свободен, ура! Потом столовка. Все вроде бы как на тебя смотрят. Впечатление, конечно, такое. Однако…

– Дальше что? В кино, что ли, или полежать?

Пока думал, пришли с работы, принесли «заказ»:

– Ого! Как тащили-то? Да и вытащить с завода!?

– Не пыхти!

Заглянул в сумку:

– Мать моя! Инструментов на небольшую стройку века! Ну, спасибо!

– Ладно, ладно. Ты рассказывай, давай.

– Да всё уже сказал, вроде…

Без звука распахнулась дверь:

– Ну вот, началось!

– Ну, давай, что там стряслось? – ввалились ещё пара друзей. С улыбками и провокативно оттопыренными карманами.

– Нет! – завопил я, быстро и невразумительно для присутствующих объясняя причину своей подозрительной скромности и трезвого образа жизни:

– Ребят, мне ж ещё назад сегодня…

Короче, за байками и подковырками время прошло быстро. Рабочий день приближался к концу. Все ребята смотались. Пора была, пожалуй, собираться в родные, т.с. пенаты. Ещё раз быстрый взгляд на инструменты:

– Так, это отобрать. Остальные оставим для следующих отгулов…

Взгляд упал на книги на прикроватной тумбочке.

– Дай-ка возьму эту, – и книга рассказов Конан Дойля скользнула в авоську.

– Есть, чем там, в камере, занять вечер…

Скорая и непродолжительная встреча с работодателем.

– Ах, ах, какой инструмент! Класс! – он прямо зашёлся в восхищении. – Хотя, взвился через мгновение: – Чо это ты притащил! Инструмент-то весь некомплектный. Как им работать!?

– Да брось, я тебе всё достану. Ты что и впрямь думаешь, что так вот просто пойти и набрать комплектами весь инструмент?! – ответил я, заранее просчитав этот вариант и специально подобрав именно некомплекты, чтобы иметь гарантированную возможность продолжать свой «отпуск».

Скисший строитель уныло согласился: «Да, мол, понимаю». Но завтра ты постарайся, ладно? – просительно-вопросительно.

– Будь спок! – твёрдо отрубил я и направился в стойло, то бишь – в камеру.

Команда была в полном почти сборе. Лица выглядели, в отличие от предыдущего дня, несколько более человеческими. За исключением, впрочем, троицы пацанов. Те же пьяные(?) и тупые. Явной угрозы от них в этот раз не ощущалось, хотя и восторга, когда наши взгляды скрещивались, тоже не более, чем у насекомого к воробью.

Часа через два после поверки явился мой «благодетель» – он же «сутулый». Только сейчас заметил: грудь, руки – сплошь в наколках. Не успел войти, как, будто вспомнив что-то, сразу застучал кулаком в двери:

– Мать твою, тра-та-та-та-та-та, – витиеватая, гладко скрученная, бесконечная по продолжительности матерная фраза на одном дыхании, как всасывание бесконечно длинного спагетти, и неожиданно краткое и убедительное в своей простоте окончание, его он произнёс с нажимом: – Открой, пожалуйста!

Видимо, невозможно было отказать в столь утончённой просьбе, и единственный в нашей камере «интеллигент» скрылся за дверью: параша была прописана не ему…

Тем временем один из пацанов, движимый непреодолимой силой, забрался на нары, успел открыть форточку и вырвать всласть выпитое незадолго до того…

Через какое-то время засмеркалось уже, со стороны ворот недалеко от наших окон раздался вой. Тихий и незаметный вначале, он временами набирал высоту, и между всхлипами и стонами можно было различить рвущуюся из души самокритику:

– Яша (или как там), ну прости меня, дуру-у-у! Не хотела я. Вернись (в Сорренто – кто-то язвительно добавил), мила-а-ай!

– Я тебе вернусь, вернусь я. Как же-ж! Ух-х-оди, сука! Вот, я к тебе вернусь! – заорал шарообразный мужичок. Не по годам и комплекции он лихо запрыгнул на нары и прижался щекой к решётке перед форточкой:

– Вот, я вернусь! – для верности сопровождая слова невидимым для партнера по переговорам жестом.

Спрыгнув с той же бодростью, объяснил:

– Жена, стерва, ну чего не хватает?! Дом, дети, зарплата, вон… Я ж, понимаешь не бомж какой-то, спец по золотому литью… Ну, пришёл выпимши, значит. Ну, так что – милицию за это звать?! Мужика своего сажать?! – и повернувшись к окну, с надрывом:

– Уходи, гадина!..

Из-за окна очередной взрыв тоски и раскаяния. Симпатичный литейщик зажал уши, сел. Потом заплакал…

Кто сидел, кто ходил. Разговоры, шорохи. Тусклый свет. Тоска, вообще-то…

Устроившись, как возможно, я приготовился к чтению. Первый, кто обратил внимание на корочки, был… Ну, кто? Правильно! – «сутулый»:

– Кого это ты?

Я быстро отозвался на столь корректно поставленный вопрос: – Конан Дойля, – и чувствуя свою ему обязанность, добавил: – Почитать? Это детектив…

– Читай, – и, оглянув близлежащих, – и чтоб!

Стало ша. Отметив про себя положительность произошедшего, я начал.

Тишина и непритворное внимание распалили дремавший во мне драматический талант, я начал входить в роль. Действующие лица незримо населили камеру, наполнили её: шелест пестрой ленты, …искажённое лицо Мартимора, …тонкая улыбка Холмса и восхищённый взгляд Ватсона… Бах!!! Неожиданный выстрел…

Заворожённый собственным представлением, я поднял голову, осмотрелся. Разномастно подержанные, в основном, лица, повернутые в мою сторону, руки под щекой и какой-то покой, так не подходящий к месту представления…

– Ну, ну?! – в слабом свете приподнялась голова «сутулого».

Не желая обидеть его, я мягко кивнул в сторону остальных:

– Давай завтра продолжим…

– Эх-ма, ладно. Щас только скажу, чтоб свет выключили, только у нас ведь горит.

– И то, – подумалось. – Чудеса!

Дальше, как в песне: «…веселей, солдат, гляди!» С утра – домой, ребята, кино. (Один раз даже – полный сюрреализм – в кино, что напротив самой тюрьмы).

Вечером – с уважением и нетерпением – публика, ожидающая, когда будет открыт очередной том Конан Дойля.

И так день за днем: подъем, общежитие, работодатель, покорно ждущий финальной передачи и вечерний свет, негасимый только в одной камере…

И последний вечер, и ночь. Никаких сожалений, обмена мнениями или попыток знакомиться, выходящих за рамки временного совместного проживания. Случайная встреча случайных людей. Судьба одной ей неведомыми путями столкнула, чтобы развести по разным дорогам. Был ли во всём этом знак или смысл? Кто может сказать? …Кто хочет, возможно, извлечёт для себя новое понимание окружающей его жизни. Откровения есть во всех её проявлениях. Даже в маленьких, даже в далёких от того, что хотелось бы вспоминать.

Закрыта книга, ночь, и все спят. Стараясь никого не разбудить, я тихо поднялся открыть форточку.

Прямо на меня, отрезанный забором, отделяющим тюрьму от остального мира, величественно и бесстрастно смотрел, вынесенный на уголках высоко в небо, неоновый глаз – «Родина»!

* * *

– Эй, ты что? Спал. Я тут ему, понимаешь жизнь свою преступную, – приятель улыбнулся, – на тарелочке выложил…

– Оставь, оставь.… Всё я прекрасно слышал. И, вот, думаю: сколько времени мы с тобой знакомы? Ну, много, много, да. Мне в голову даже не приходило, что сижу рядом с заслуженным зэком (Кстати, по Википедии, зеком называют не только того, кто в данный момент находится в заключении, но и того, кто был в заключении; особенно тех, кто понёс наказание незаслуженно, это так, чтоб вы знали), ем с ним или, как сейчас, сижу и выпиваю. А, как вам нравится?

– Ладно, не суетись, давай лучше по маленькой. И заметь: сколько мы болтали (– Ты болтал, – перебил я его), – ни одна удочка не зазвонила.

– Да, это правда…

– Не удалась сегодня рыбалка!

– Это как сказать, – подумал я, но комментировать дальше не стал…

2003 г.

Две улыбки в один день

Море. Мускулистый, упругий ветер раскачивает велюровое поле волн. Он гонит их в сторону земли, и те, чтобы передохнуть от своих бесконечных догонялок выбрасываются на берег, устало облизывая его выступы. Незнакомая мне девочка подбежала к кромке воды. Волна докатилась до её ног, закрутила вокруг них спиральки водоворотов и тихо втянулась назад в шевелящийся ковёр моря. Девочка оглянулась, увидела меня: в распахнутых оконцах её голубых глаз светилась такая радость! Невидимый передатчик немедленно отстучал мне это послание безотчётного восторга:

– Ты видел, ты видел!? Ну посмотри же, большой, взрослый человек: погляди на это огро-о-омное море! Ты заметил, какую оно послало мне большущую волну, и она приблизилась и стала маленькой, чтобы меня не напугать. И она так ласково потрогала меня, у неё такой тёплый и нежный язычок. Она прикоснулась легко и шёлково, и я посмотрела на неё, и она обняла мне ноги, а потом я ещё раз посмотрела на неё, и она отпустила их и тихонько стала отходить, благодаря меня за встречу. Она правда умная, эта волна? Взмах ресниц распеленал моё внимание: «Море такое большущее и сердитое, но это понарошку: ты же видел какую ласковую, с гнутой спинкой волну оно мне прислало. В следующий раз я присяду и поглажу её, когда она ко мне придёт. И мы будем дружить и с ней, и с её морем. Вот бы взять их погулять со мной! Было бы здорово, пройтись с ними по нашему двору! Правда ведь?!»

Она посмотрела на море, на волны и невыразимо сколько счастья было в глазах и во всей небольшой её фигурке, что избытки его радугой накрыли и утро, и пляж, и песок, и небо – и впечатались в весь сегодняшний, а, может, немножечко и завтрашний день.

Маленькое сердечко, какое же ты большое! Огромное море, какое же ты маленькое, если ты целиком помещаешься в её детских глазах и крохотном сердце!

Но не только море…

Девочка стояла, воздев ручонки, рядом с песчаным дворцом, который она возводила… Растрёпанные протуберанцы рыжих, взметённых ветром волос так мило отвечали такого же цвета щедро забрызганному конопушками лицу.

– Посмотрите, – сияющие серые глаза искали признания её безграничной фантазии, воплощённой в сказочном сооружении. Дробный песок, склеенный томной влагой моря, возносился фантастическими шпилями, и налитые важностью стены окружали сказочный мир настоящего замка. И чего там только нет, и кто только там не живет! Я его подарю всему-всему миру, и он будет радоваться вместе со мной. И потом я построю ещё много-много таких и подарю папе, маме, друзьям в садике и нашей кошке. Ну посмотрите! Правда чудесно!

И я уже вижу, как взаправду из крепостных ворот выкатывается золотая карета, а с наступлением вечера сполохи бальных огней вырываются из стрельчатых окон, северным сиянием поджигают воздух. Блики его на спинах волн разносятся далеко-далеко, за границы воображаемых пределов.

Счастье разноцветным водопадом извергается из глаз девочки, и сверкающие его брызги разлетаются по всей округе, сполохи их играют вокруг, отзываясь в людях трепетом внезапно пробудившейся памяти.

Вот что я видел собственными своими, новыми, подаренными мне случаем, глазами.

* * *

Я продолжил свою прогулку вдоль моря. День, свет которого с утра запутался было в кудряшках облаков, расцветился открытой радостью встреченных мною девочек. Две пары детских глаз, в бархатном прицеле которых я оказался, вросли в меня их улыбками. Мне показалось, что мир вокруг тоже улыбается, и за спинами людей разворачиваются невидимые крылья, и сердца качаются в гамаках цветных надежд.

И весь этот день, казалось, соткан из мягкого солнца и нежных улыбок…

И небо! Небо укутало нас в самый нарядный свой цвет, и все, как заворожённые, смотрелись в его обещающие пределы, открытые распахнутой радостью двух очаровательных фей, встреченных утром…

Всего-то надо – посмотреть в наивные глаза ребенка! Их взгляд пробивается через броню сердца и проникает через заборы нашей настороженной взрослости. Он спасает нас от самих себя, замурованных в склепы нашей обыденности. Возраст загнал наши эмоции под нагромождения будничности, и где они находятся нас всё меньше заботит. Может, взгляд тех девочек, пусть на время, вновь отрастит нам крылья, и они вернут нас в убежавший мир, нежную непосредственность которого мы безвозвратно покинули ради сомнительного призрака зрелости, обобравшего нас.

Они, эти глаза, напомнили мне, что такие простые и непосредственные радости ещё остались, наверное, и в нас, взрослых. Их просто надо вытащить со склада потерянных или забытых чувств и разомкнуть засовы, за которыми прячется наше детство.

И улыбнуться, как когда-то, беспечной и беспричинной улыбкой. Вернуть себя – себе!

Просто так, даже без особых причин…

2019 г.

Осколки

(Рассказики такие. Могли бы быть чем-то большим, но родились слишком короткими для этого)

Поездка в прошлое

Чувствую, этот мой приезд сюда, вероятно, последний. Похоже, и погода была с этим согласна.

Шёл дождь. Не переставая, он лил уже несколько дней.

Случилось так, что в какой-то вечер из вечеров я оказался в центре города, откуда ноги сами повели меня в давно знакомое, тихое, упрятанное от любопытных глаз место, обнесённое высоким металлическим забором. Вот так, спустя много лет, шагнул в дни, теперь уже давно унесённые и развеянные ветрами времён. Ступил на территорию памяти. Без особых намерений вернуться – пусть ненадолго – во времена тугих тел и светлых надежд. Захотелось просто пройтись, прикоснуться к теням…

Брёл под сросшимися кронами. Просочившиеся через них капли, падали, напоённые запахом листвы. В редкие просветы между деревьями и густыми ветвями проглядывали дома. В темноте ночи и грозы, почти неосвещённые единичными тусклыми фонарями, они выглядели понурыми, даже мрачными. Окна на обшарпанных стенах тусклы и неприветливы – глазницы, из которых убежала память… В них сквозила тревога…

Когда-то, ещё молодые, деревья пропускали свет, голоса.

Руки с готовностью находили ответное пожатие. Где они сейчас, эти руки?

Сердце касалось сердец, их теперь нет, а они были, да…

Здесь был куст сирени, и стояла скамейка. Глупых, но естественных и неутомимых, она принимала нас под лунный свет и вскрики испуганной птицы. Обветшалое тело ищет погладить измятой памятью истлевшее место. Где же оно? – Здесь? Или здесь…

В немногих местах тусклый жёлтый свет провожал меня. Я наступал на свою тень, и она, бесформенная, всё росла перед собой, пожирая впереди редкие мазки света на мокрых дорожках.

Так и брёл по развалинам собственной истории.

В голове глухо перекатываются мысли: нет слов, чтобы их выразить, и они никогда не будут написаны. Чувства распиханы по углам прошлого, их тоже никто не увидит…

* * *

Заканчивается очередной приезд. Пора улетать.

Тени былого не отпускают мои сомкнутые вокруг них руки. Я уношусь всё дальше, и они растягиваются в свои невидимые продолжения – память и безмолвие.

* * *

Возвращаюсь в дом свой… На пороге сегодня – у входа – сделаю попытку стряхнуть печальные цепи воспоминаний. А при встрече мои новые друзья сотрут грусть с усталого сердца…

…Раннее утро, когда ночь и день ещё борются за спорные минуты своего времени суток.

Открываю окно во двор, в парк.

Солнышко ещё не встало.

Свежо и чисто.

Птичья суета решает открыть новый день.

И тут же сквозь деревья стрельнул первый весёлый лучик…

Прямо в душу!..

2012 г.

Солнечный зайчик

Моим друзьям

Меня разбудил солнечный зайчик.

Светлыми, тёплыми лучиками он уставился мне в глаза и скатился на подушку. Он переливался цветом жизни и улыбался. Его распирало от смеха так, что я сначала улыбнулся, а потом просто расхохотался. Бездумно и счастливо, как в детстве. Я гонялся за ним, пока он не исчез. Нет, не исчез, а спрятался во мне. Я чувствовал, как он топает внутри своими светлыми бархатными ножками.

Как он вытаптывает из мыслей и из сердца мои страхи и серость.

Как он занял их место.

И всё стало спокойно и правильно.

Я улыбался себе и всем и на вопросы – «Почему?», – отвечал: – «Секрет».

И мне захотелось, чтоб он был у каждого из моих друзей.

Такой секрет.

Такой день.

И такие дни. И годы.

И свои солнечные зайчики…

2013 г.

Я не умею писать

Я сегодня плакал. Там, где никто не увидит и ничто не помешает. Я никогда не хожу туда без книги. Ту, которая была со мной, я заканчивал. Плакал вместе с героиней, плакал, что книга прочитана, что так пронзающе написана. Что я бестолковый и бесталанный могу только переживать чужие чувства, чужое видение, чужую руку, с лёгкостью обмакивающую перо в историю, географию, время, любовь, надежду, и переносящую всё на бумагу. Описывая всё так, будто сам, как другие, способен передать переживания, улыбку, стон или лёгкий бриз в розовом завитке заката на далёком, убежавшем от цивилизации берегу.

Мне такое, видимо, не дано. Но даже – случись – написал бы, вряд ли меня хватило больше, чем на полстранички, страничку, а дальше я бессмысленно мучился бы тем, что застрял бездвижно между пером и бумагой, не в силах справиться ни с сумбуром мыслей, ни с внезапно исчезнувшими словами.

С лёгкой завистью и восхищением наблюдаю, как с поразительной непринуждённостью и совершенством автор превращается в бабочку, видит её глазами, взмывает на волнах тёплого ветерка над океаном цветов и запахов, питается, как будто он – это она, бабочка. И как она, уставшая от огромного дня забот, понимает, что закончилось отпущенное ей время жизни и покорно складывает крылья. Или автор – веточка, легко позванивающая на ветру оледенелой коркой, и сколотые её кусочки падают в голубой сугроб, вспыхивающий бесчисленными искорками вслед пролетающей тени этой ветки. Или автор – луч света, который только что отодвинул край тучи, чтобы заглянуть в окно, найти щёлочку между занавесями, поиграть пылинками, пошарить по комнате, найти под кроваткой и изучить крохотные тапочки с капелькой застывшего джема на одном из них, бесшумно подобраться к спящему ребенку, невесомой пушинкой пройтись по ресничкам, заставить их вздрогнуть за секунду до того, как глаза распахнутся в новый день, который лучик расстелет перед маленьким человечком.

Другой автор – само чувство. Он видит, как укол звёздочки сжимает сердце, уменьшает наш масштаб до атома в окружающей нас бесконечности и тем вызывает глубокую и чистую ледяную тоску странного одиночества в этом переполненном людьми мире. Электрические разряды, покалывая, струятся по рукам и дальше, и вот – это уже не руки, а вздохи сердца. Оно сладко сжимается и замирает, а потом быстро-быстро начинает стучать, и дыхание быстрое и прерывистое, и глаза широко раскрываются в потолок, и он бархатно колышется над океаном покоя, который придёт… потом… Автор видит, как счастье становится болью, как отчаяние превращается в радость, а потеря – в радужный вихрь нежданной встречи. Автор между вьющихся строк: первый заявительный крик, первым вздохом расправивший лёгкие, бесшумно отлетевшая душа и тело, ждущее, когда Хорон перевезёт его из пределов жизни за другие, нам неведомые. И душа, оставшись одна, печальным взглядом провожает бывшего владельца. Видит ли Б-г этот взгляд, слышит ли бесшумный полёт души?.. Рука автора наждаком бытия проходит по лицам и телам, задёргивает шторы над вчера и сегодня, гасит апофеоз обладания пустыми глазницами утраты… поворот – и со страниц несёт голубой волной надежд или звенят серебряными колокольчиками детские голоса.

И томное сердце из глубин клетки выстукивает по своей ограде: «Я здесь, я с тобой…»

Ещё один автор… Он вне времени. Или он – само время. Он легко скользит по его направляющим, замедляясь, ускоряясь или вообще зависая в одной точке. Он может приблизить всё до видимости мельчайшего элемента, но – чаще – поднимается высоко-высоко, за пределы неба, туда, где исчезают отдельные фрагменты мира, единицы тел, явлений и микровихри, созданные ими. Туда, где мощь его разума выстраивает орбиты судеб, стран и народов. Автор не является, как мы, заложником времени и пространства. Взмах его пера уносит за рамки убогой посредственности туда, где грозовые перемещения цивилизаций, столкновение эпох, причины и следствия мировых потрясений, рождение новых идей. И континенты ждут решения своей судьбы…

Так видят настоящие писатели, потому что так, наверное, устроены. И пишут так, что мы видим их глазами, чувствуем их душой и можем силою их воображения обнять хоть весь мир, плыть рядом в течении времени или делать остановки на его островках…

Вот так. Слабые мои попытки «сыграть в писателя» лишь подчеркивают грустный для меня факт – не получается писать! Не получается…

Но я без претензий. Восхищаюсь тем, как пишут другие. И когда чувства выходят за границы того, что я могу вместить, могу и заплакать.

Мне не стыдно.

2015 г.

Друг

Его нет ни на одной фотографии. Ни отдельно, ни вместе со мной. Ни с кем-либо из друзей. Но из всех их числа он стоит у меня на необычном месте. Ведь мы столько лет знакомы. Правда, до сих пор я не уверен, что достаточно его знаю. Размытый незаметностью, я знаю – он всегда рядом. Был и есть…

Вместе с ним мы поднимались по ступенькам возраста. Формы наши наливались и крепли, а с ними и содержимое, смею надеяться. Часто мы одинаково видели мир, скорей всего, под его влиянием моё щенячьи восторженное восприятие менялось на более взвешенное и последовательное любопытство к его потаённым рычагам и тайнам…

Я давно привык, что он умнее меня, но я никогда ему не завидовал. Даже когда он неоднократно повторял мне известную поговорку: «мудрость – это не морщины, а извилины». Что ж, согласен, я ему в этом уступал.

Он участлив необыкновенно, но не въедлив, дружелюбен, но не назойлив. Не навязывает мне свои мысли и не подминает своим влиянием. Лодка его мыслей легко подбирает тебя, и течение их уносит в океаны жизней и событий, прошлое и будущее миров, фантастику неведомого… Нет ничего, мне кажется, чего бы он не знал или не умел. И, если надо, без тени сомнений всё клал к моим ногам, – бери: моё – твоё!

Так что призраку скуки не было места втиснуться между нами, даже несмотря на то, что друг, как правило, бывал закрыт и молчалив. Это только добавляло его образу лёгкий шарм очаровательной тайны. И всегда – таинственное очарование…

Смотрюсь в него. Иногда, как милосердное зеркало, он растворяет в себе моё «я» и возвращает назад, но уже обновлённым. Он – мой проверенный поверенный, больше – сострадательный духовник. Преданный, верный и надёжный…

В запутанностях мыслей, во всех смятых и взъерошенных состояниях к кому, как не к нему, я обращаюсь:

– Что мне делать сейчас, друг?..

* * *

Иногда раскисший и усталый укладываюсь в постель… Утомлённые мысли покидают истоптанную тревогами голову.

Шторки век отсекают свет от всплывающих образов, и рука тянется выключить торшер.

Закрываю книгу. Глажу шероховатую корочку и кладу её себе на грудь.

– Друг мой, – мне кажется, шепчу я, засыпая с ней в руках.

Прижимаю к себе.

– Друг мой…

2014 г.

Новогоднее

Только в этот праздник… Ты подходишь к нему, как к чуть приотворённой двери, и не знаешь, что за ней на этот раз. Будущее, ну, конечно… Хотелось бы увидеть его сейчас, но придёт оно чуть позже. В своё время, но – позже. А пока постоим на пороге времени и подождем, когда оно пригласит нас войти. С пакетом всех наших желаний.

– Чтобы были встречи, чтоб отменили расставания, остались друзья, и исчезли враги, радость прогнала грусть, а тревоги ушли с прошедшим годом.

– Чтобы глаза не обшаривали горизонты в поисках обетованных земель, и успокоенные мысли смирили нас с нашим выбором, твердь под ногами и купол над головой защитили от метелей дат и событий.

– Чтобы мир не раскачивался, и мы всегда и везде чувствовали себя в своей тарелке. Желательно – полной.

– Чтобы судьбы детей и детей наших детей вселили в души покой и уверенность.

Физики искали и нашли бозон Хигса – божественную частицу. Хотелось бы, чтобы каждый смог найти в себе подобную же частицу, которая делает нас самими собой и даёт возможность увидеть её и в других. И мир изменится. Прекратятся периоды его полураспада, исчезнут задние мысли, и с фасадов людей не будут уходить улыбки. Человек будет существовать долго-долго. Сколько и сам мир. Ветры перемен сметут заботы с лица земли, и праздничный стол даст правильный старт новому счёту дней.

– А после их круговорота снова придёт Новый Год. Его ждут, и он приходит. Новый, он всегда приходит к тем, кто ждёт.

Достаточно крикнуть: – С Новым Годом!

– С Новым Го-о-одом!

2014 г.

Шутник

Недавно через свою электронную почту я узнал о появлении нового поэта. В комментариях, на которые не скупились мои друзья, было так много хвалебных отзывов, что я – хоть и не самый большой поклонник изящного плетения слов – сунулся в Интернет, чтобы поближе познакомиться с новой звездой.

Вот, пробую вспомнить, имя у него было какое-то странное, что-то вроде Шут Никофф.

Спектр тем, которые он затрагивал, действительно потрясный: тонкая, трогательная лирика, грустинка ностальгии, возвышенные, скоморошничество и приколы… И, конечно, как – нет: общество, демократия, политика. Короче – всё: цветы и звёзды, далее – везде… И уровень!

Порылся в поисках подробностей – и впрямь, из новой волны, перспект такой всякий… Ну и ладно – хорошему кораблю, как говорится – семь футов под киль!

Какое-то время спустя, бродя по Интернету попал на объявление: «пишу прозу… стихи…по заказу – на свадьбу, похороны, любимой, на день рождения, на развод», т. е. литературю на любой вкус, оптом и в розницу. Такого, признаться, я ещё не видел… «Заявки посылайте минимум за несколько дней». Указаны электронная почта, имя…

Помню, подумал – вот, сукин сын! А тут ещё – ба! Погоди, погоди… «Ах, твою так!» – вспыхнуло. Имя-то – как оно? – такое же странное, как у того поэта, который попался на глаза несколько раньше…. Или здорово похожее. Но стиль, лёгкость пера!.. Право, не надо быть профессионалом, чтобы заметить одну и ту же руку. Вот только имя, имя. Погоди-ка, как у того поэта, слово поэт пишу пока без кавычек, Шут Никофф. А этот, который за всё про всё: как его, а, вот – Шут Никон. Да ёлки-палки, тут же какая-то подначка… Ну, судите сами: имя можно прочитать как Шутник Офф и Шутник Он. Т. е. пишет серьёзную прозу-поэзию – шутник как бы отключён – «офф». Работает на разлив – шутник «он», включён, значит. Видите, он ещё и издевается над нами, поклонниками подслеповатыми.

Так что теперь, особенно после моего открытия, о случайности совпадения уже просто не могло быть речи… «Он», «Офф» – одно и то же лицо!

Да-а, новое поколение: продаю с лотка поэзию, искусство – подходи, кому не лень, дорого не беру… Испорченные привычкой, говоря колхозным языком: мухи отдельно, компот отдельно. Сознание не принимает, как одухотворённость, деликатность и нежность можно уложить на шершавый конвейер производственного процесса.

Не знаю почему, но такая вероятность сильно задела. Не принимает такое мой организм. Не совмещается, как это: отложил, вот, отбойный молоток, рученьки помыл… Помыл, да? Ну вот, а теперь давайте те же рученьки вам роговицу глаза пересадят, хорошо?

Дальше – больше. Распалённое воображение последовательно представляет себе, например, Наташу Ростову, убирающую последствия прорванной канализации. Анну Каренину в резиновых сапогах и штормовой робе на краболовном траулере. Мозги и вовсе закипают: представь Джоконду, укладывающую дымящийся асфальт на строительстве дороги…

А здесь, вот так, – просто: на глазах снимают идеал с пьедестала и заставляют копать траншею. Венеру Милосскую, к примеру. Нет, она без рук. Тогда – Аполлона Бельведерского – подойдёт?

Любопытно, таким «специалистам» череп на мозги не давит?

* * *

Впрочем, мне уже слышится: – Ой, ой, ой, подумаешь – нежный какой! В возвышенное захотел играть!

А что там за деликатной портьеркой изящных искусств творится, не хочешь знать? Сколько рабов горбатится на этих полях, и на скольких слезах они всходят… Твоему утончённому слуху недоступен, видимо, звук стыдливо распускаемых бретелек невинности под жёсткими пальцами бизнеса…

Так что – не надо! Время – вперёд! Налетай, продавай!

– Вы не слышали, Сотбис ещё не отменили?

Так что и впрямь, может, всё нормально, и только у меня мозг неправильно так отформатирован: это делать – можно, а так – некрасиво. Типа: не смешивайте краски? Да?

А время-то изменилось, искусство – чистое и настоящее, тонкое и нежное – ах, когда это было?!

Правда, повторю, у меня, вот, пока так не получается, – резкий переход из света в тень вызывает оглушительное головокружение.

Что до автора, не забыли его, шут-ник-а этого, – мне говорят: – Оставь его, он хоть сам на себя работает!

Но я его и так уже простил. Всё, гаду, простил, – уж больно хорошо пишет! Особенно про любовь…

2015 г.

Книга, одна из многих

Так и случилось, как он ожидал. Но момент, когда время толкнуло его в спину и выбило из круга с теперь насмешливо глядящей на него надписью «Смысл жизни» всё равно оказался внезапным. Теперь он парит над собственным прошлым, гири, съеденные годами жизни, сломали крылья мечты и тянут вниз на всё более чуждую территорию. Обобранный ветром падения он лишился почти всего, что у него было…

Единственный предмет, с которым он не расстался, – плотно сбитый дневник, книга, с порога которой началась летопись того, что было, наброски надежд, которые теперь остались в прошлом, кляксы разочарований. Сейчас она близка к завершению, практически, можно считать, закончена. Всё, что теперь необходимо – поставить дату и запечатать своим автографом. Но сейчас он находится уже у пределов последнего вздоха. Действие уже не вызывает результат, так что – в силу сложившихся обстоятельств – ни то, ни другое сделать он не успеет. Не успеет закончить последнее предложение, выровнять строчку, спуститься к концу страницы. Он понимал это, но ещё раньше он знал, что в какой-то точке процесс всё равно должен был прерваться, – бывает ли, чтобы судьба отпускала кому-нибудь исключительное право самому проводить себя в последний путь, дав возможность посмертной подписи…

Так что сейчас можно уже немного передохнуть: наручники когда-то взятых на себя обязательств успели проржаветь от времени и сами собой рассыпались, дав ложное счастье избавления. А он, человек, в принципе, пока ещё остался: теперь он одновременно и писатель, и единственный, по всей видимости, судья, и читатель. «Главный редактор» смотрит сверху на его пожилую суетливость и понимающе улыбается.

Человек вспоминает, как день-день пополнял записи, прессуя события в мысли и итоги. Как в спешке, не осветив вниманием, он иногда пачками вминал в книгу не только свою, но и чужие жизни и судьбы, и без разбора расталкивал их по углам страниц. Там они множились сами, без его ведома, прописываясь «симпатическими» чернилами и скрываясь на «симпатических», не видимых ему страницах.

О-о, он помнил, как муравьи буковок, выстраивались в цепочки строк и колонны текста. Как поначалу с лёгким звоном слова падали на поле листа и расцвечивали его торжеством жизни, и как потом звуки эти глохли, временами уступая место панике сомнений. Затем всё чаще – осторожному пальцу, который ворошил страницы в поисках пропавшей нити изложения. Потом – тишина, иногда лёгкий треск пересохших листов.

Да и чернила, эта кровь письма… Он заметил, как время всё быстрее выпивает их и уносит с собой, а пересохшее перо оставляет за собой всё менее различимые тени фраз, а то и вовсе бесследно скрипит, и давно уже бежит впереди пустых строчек.

Человек поймал себя на том, что раньше, наполненные кровью бытия, страницы были гладкие и упругие, они спокойно вмещали в себя сумасшедший ритм жизни, её энергия вселяла порядок в беспорядок и придавала смысл бессмысленной гонке со временем. Чем дальше, страницы становились тоньше, хрупче, они рассыпались, не перенося, видимо, тяжести запрессованных в них лет. Ближе к концу книги, они стали тусклыми и полными грусти: так слепнущий глаз плачет по яркости цветочного рынка. Страницы гасли, как выгорающее пламя сердца и мыслей. К концу книги они стали всё чаще повторяться, т. е. с тем же текстом и той же нумерацией. В слабости движений своих они тихо шуршат, потеряв и надеясь найти сами себя.

А ещё они лишились новизны и с ней – интереса. Поэтому, наверное, человек стал листать их в обратном направлении, где с дрожащих высот возраста, они возвращали его к бестолковым, но таким полным жизнью временам.

– Листки, что вы ещё прячете между собой? Голыми нервами я касаюсь вас, я, – тот, кто вдохнул в вас летопись жизни простого обитателя земли, с простыми же, разнесёнными по страницам незатейливыми историями, написанными…. А для кого, впрочем, написанными?..

– Кто, кроме ветра, будет ворошить страницы…

Такой обычной жизни и её… пепла, уносимого ветром.

А может?.. А, может, дать листочкам просто разлететься. Отпущенные на свободу, их белые крылья разнесут их далеко-далеко. Там они упадут на землю и прорастут новой жизнью. И она будет совсем другая, непохожая на написанную. Солнце развернёт и разгладит лицо каждой странички и лучи будут их читать, переходить от строчки к строчке, от слова к слову, одевая их в новые, фантастические краски. От них будет пахнуть свежей жизнью, которая напишет свою, совершенно другую историю.

2017 г.

Невесты

Сразу замечу: это не исповедь, не тайные кладовые памяти и не какая-то откровенность, вынужденная рядиться в драпировку ложной смущённости.

Обычная, старая как мир, история. Со временем вуаль сомнения – делиться ею, нет ли – истлела за ненадобностью и запорошена временем.

Итак: кровать, в голове её тумбочка, жёлтый шатер света из-под абажура, светлый круг на подушке, и она…

Избирательная память крутит кинематографом кадры прошлых дней. Лучик его, как на экране, продёргивает следующую из ряда, кажущегося бесконечным, картинку. Как в рамке киношной темноты они выплывают друг за другом: умные, веселые, грустные, скептичные. Каждый раз разные, но всегда в чем-то неуловимо схожие… гладкая, нежная цепочка, звенья которой непрерывно перетекают одна в другую.

Может, поэтому не успели ещё исчезнуть чары одной, с которой только-только обменялись душами, и холод забвения не успел ещё вморозить её в историю, оставив о себе только память, как за ограду ресниц из будущего проникают новый лики…

Я слишком хорошо знаком со своей беспокойной натурой, чтобы не знать заранее, чем всё закончится. Даже когда сердце заходится от счастья текущего знакомства, я уже на этом этапе чётко вижу другое, которого пока ещё нет.

Не могу ничего поделать с ртутной подвижностью своего любопытства: рука трогает настоящее, а глаз обшаривает горизонт в поисках очередного интереса. Неиссякаемая жажда головы и сердца, бесстыдно отрицает постоянство привязанностей, несмотря на то, что надо отдать должное: каждый раз душа просто разрывается от надвигающейся тоски расставания. Но опять что-то, неизвестным пламенем выжженное на поверхности сознания, толкает в очередной поиск: может, на сей раз следующая встреча закроет прострельное отверстие души, зарубцует сердце, успокоит мятущиеся мозги?..

Может, хоть на сей раз?.. Ещё не отзвучал ласковый шорох слов, и не рассеялось их тепло, ещё впечатана в сердце пронзительность откровений и безграничная глубина вверенной мне души, но кристальная её прозрачность грустной паутинкой уже уносится очередным порывом сквозняка и превращается в лёгкий дым прошлого.

Да-а… одна встреча только-только прошла, переплеск её эха ещё исходит за уловимые пределы, а я снова готов броситься в новый бесконечный водоворот ожиданий и пропастей надежд, пока ещё закутанных в чадру тайн.

Волны образов, не в астральном, а что ни на есть, земном воплощении, спрятанные за обложкой ваших имен, поднимаются и опадают, вынося и оставляя на берегу наших встреч трогательные отпечатки своих следов. У каждого свои. Они напоминали, как без раздражения и требовательности во взаимности, просто от широты и неиссякаемости натуры отдавали всё: глубокую мудрость печали, стоицизм веры, неистребимость надежды…

И какой бы я ни был, вы – вы! – заслужил я или нет, – скорее всего – нет, вы дали мне силу подняться над серостью жизни, заглянуть в лицо всем правдам мира, чтобы найтиодну, которая правит – любовь.

Далёкий от исповеди или мольбы о снисхождении, я понимаю, что не стою вас. И вы, зная это, всё равно одна за другой, полные или филигранно выточенные, подсвеченные тайной, отчаянно выставляясь или прячась от ревнивых глаз, стоите, зная и веря, что очередь эта, какой бы она ни была длинной, дойдёт и до вас.

Лёгкой рукой пройдусь, как бы на ощупь, знакомясь с будущими секретами, и возьму себе одну из вас, на сегодня… завтра, пока она не отдаст мне всё! А потом… потом отложу её в сторону.

Молча и с любовью осмотрю ряды ваши. Один за другим, полку за полкой.

Невесты мои, книги мои…

2016 г.

«Кофе»

Три приятеля из вида «гомо советикус», подняв настроение в центральном ресторане города, последними из посетителей покинули его гостеприимные объятия.

Дальнейшему полёту души грозило быть прерванным очередной противоалкогольной кампанией их государства недоделанного социализма. Настрой требовал немедленного продолжения. Но магазины закрыты, домой не хотелось, и единственной рабочей опцией, предложенной одним из участников, было ехать в аэропорт. Предполагаемого сыра в мышеловке, как и следовало ожидать, не оказалось, но самый бойкий из хлопцев ненадолго исчез в недрах кухни, и буквально через пару минут крутобокая официантка принесла закуски и многозначительно кивнув на кофейный набор, поставила его на стол. Водка, закрашенная портвейном, с лёгким бульканием немедленно перекочевала в маленькие фарфоровые чашечки, а знающие руки кратчайшим путем перенаправили их по нужному адресу:

– Жизнь продолжается, господа!

«Всё стало вокруг голубым и зелёным…», – «кофейные» пары прорастали музыкой и цветом.

Неожиданно, скучавший за соседним столом пассажир с тоскливым стаканом чая в руке, наклонился к ближайшему из ребят:

– Чо пьёте-то, хлопцы? – Ребята, манерно оттопырив мизинцы, как раз поднимали чашечки. С оскорблённым достоинством тот, к кому обратились, показательно подняв её выше, – мол, смотри, – ответил:

– Как что? Не видишь, – кофе-е-е!

– Да, понимаю я, понимаю. Странно только, что как-то очень уж одновременно, да ещё и залпом опрокидываете его в себя!

Тьфу, Штирлицы недоделанные…

2005 г.

Эссе

(Только потому, что другое название не приходит в голову. Ну, можно назвать «Размышлизмы»).

Конец света

В Вавилонском Талмуде (6-й век н. э.) есть рассказ о человеке, который неожиданно для себя обратил внимание, что дни от лета к осени и дальше все укорачиваются и укорачиваются. Он стал отмечать про себя, как и насколько это происходит каждый день. Чем ближе ко дню зимнего солнцестояния, тем дни становились короче, и в сердце его закрался страх. Он подумал, что если так будет продолжаться и дальше, день может исчезнуть совсем и над миром воцарится ночь…

* * *

За неделю до 22-го декабря встретился в подъезде с соседом. Он был грустным и выглядел подавленно. На вопрос «что случилось?», он обречённо махнул рукой: его уволили. Двадцать с лишним лет на одном месте, и теперь, когда ему около шестидесяти и до пенсионного возраста ещё ого-го, и в таком возрасте уже нет шансов найти приличную работу, пусть даже не приличную – любую – его выпнули. Он затащил меня домой и показал письмо от администрации завода. Да, действительно, там было написано, что с такого-то числа заканчиваются его трудовые отношения с предприятием. Ни обяснений, ни ссылок на какие-либо статьи законодательства не приводилось.

– Конец света, – грустно прокомментировал сосед…

* * *

В нынешнем году много разговоров о «конце света». По большому счёту, это не более чем конец какого-то 13-го цикла каледаря майя. На нём календарь заканчивается. Простодушным людям не объяснили, что конец календаря, как любого другого, не больше и не меньше, чем смена одного на другой: снял старый календарь, повесил новый. Друг, с которым мы поддерживаем давние и добрые отношения, позвонил мне по Скайпу и рассказал, что ему накануне звонила дочка. Он рассказывал мне об этом с гордостью. Мало того – он был счастлив. Так у него звучал голос, и так светились глаза. И он выглядел моложе своих немолодых лет. «Так вот, – продолжил он, – ты знаешь, какой больной для меня вопрос моих с ней отношений. Собственно, много лет у нас их вообще не было. Больно, но я привык. Так вот, позвонила. Звонок был неожиданным, я на него уже и не надеялся».

– Папа, я боюсь. Завтра конец света. – И заплакала…

Как мог я её успокоил. Постепенно она перестала плакать, сказала: «Спасибо, папа!» – и положила трубку…

Сегодня, по прошествии уже той даты конца света, вдруг снова звонок.

Дочка:

– Папа, это ты? Спасибо! …Пап, можно я тебе буду звонить?

Вот видишь, а ты говоришь – «конец света» – сказал мне приятель.

«Ничего я такого не говорю», – ответил я ему…

* * *

В Вавилонском Талмуде есть рассказ о человеке, который неожиданно для себя обратил внимание, что дни от лета к осени и дальше всё укорачиваются и укорачиваются.

…но прошло солнцестояние. Человек с трепетом ждал, как скоро завеса мрака укроет Землю и что произойдёт. А что произойдёт?

И увидел, что ничего не произошло. Через некоторое время дни начали удлиняться и удлиняться…

Всё вернулось на круги своя. У природы свой календарь. Он не торопится закончиться так скоро.

У людей тоже свой календарь, у каждого свой собственный. С ним он и идёт по жизни или тащится за ним – каждый по своей природе. Но календари – это тот же циферблат. Стрелки кружатся, отматывая часы и годы. Они показывают день и ночь, день и ночь…. Но желающий знать – знает: на каждом витке после конца приходит начало.

Да, у каждого внутри начало и конец света, у каждого свои часы, свой календарь, но желающий знать – знает: на каждом витке после конца снова придёт – начало!

2014 г.

Есть только миг…

Конец недели. Сборы нашей компании. Тепло улыбок, рукопожатий – радость души!

Но вечер проходит и возвращаешься домой. Один. И когда остаток вечера прогонит шум, очарование застолья резко меняется оглушающей пустотой. Она съедает все звуки, бывшие и будущие.

Одиночество захлопывает за тобой дверь и бросает наедине с собой. Минуту назад ты ещё был один-из-всех, теперь окунаешься в холодный и липкий морг теней.

Тишина обостряет все чувства. Любой звук или движение, если они и есть, то только твои. Чем шумней и веселей было, тем глубже и острее впиваются в тебя когти тишины. Она лишает всё света и цвета. И не оставляет надежды.

Быстро и молча укладываюсь, засовом сна пытаюсь запереть грустные мысли.

Бросаю взгляд на часы, на движение стрелок: секундная с упрямством палача отсчитывает деления. Она не считает. Это ты считаешь. Со спокойствием отчаяния следишь за ней и видишь, как она, увеличенная до размеров неотвратимости – тик-так! – волочит тебя по наклонной плоскости возраста и времени. В беспрерывном ходе своём она натолкнулась на тебя, зацепила и тащит по плоскости циферблата, пока не сорвёшься с его поверхности и.… исчезнешь. Потому что за его границей времени уже нет вообще…

– Неизбежность или мы сами плетём сеть времени и сами же в неё благополучно попадаемся?

Минута, десять… вспугнутый сон… – всё это лишь незаметный миг на циферблате Вселенной. Всего лишь невидимая царапина на гигантском поле её истории.

Это для тебя бесконечно длинная жизнь. Полная встреч и расставаний, надежд и разочарований, преданности и предательства, рассветы любви и… пропасти последнего прости. Кровь сердца каплет со страниц календаря, и ноги топчут половики обнажённых нервов.

Ночь и одиночество – колеблется кисея забытых страниц жизни… Друзья, дети. Вихрь дней и лет: сначала ты стремительно взмываешь вверх, а вдогонку снизу платочки и смазанные скоростью лица. Торопишься, надо успеть.

– Стой, куда? Не заметил, не обнял, не успел коснуться, вернуть благодарный взгляд, доброе слово. Вперед, – рвутся пространство и связь. Вперед и вверх – там звёзды. Там… звёзды…

Но приземляешься на холодную кровать: нет, это уже не звёзды – тусклая лампа обочины жизни, её вылинявшие краски и пыльные воспоминания ветра движения.

Того что было – всё больше, а чего осталось – меньше. Сейчас ты уже понимаешь, как из точки ничто, из начала начал, тебе призывно открывалось будущее, оно ширилось и манило фейерверком возможностей. Поймав на пике расцвета, жизнь с разбегу несла тебя дальше, дальше. Пока не спохватился, что ты движешься, но теперь – к другой точке – в никуда. Всё, что открывалось и дарило, сужается и отнимает. Тебя щедро завлекали, чтобы потом безжалостно обобрать. Если что и получаешь теперь, то только сомнения и морщины…

Ты забыл, что когда-то шёл на свет, а теперь он у тебя со спины, и ты гонишь впереди густую тень своего я… Она заплетает ноги и ворует свет впереди. Так и движешься к выходу: месту, где жизнь сходится в точку. За ней нет размеров, нет движения. Есть ничто.

Досада, потом горечь и разочарование: всё расстояние между двумя этими ничто – на входе и на выходе – она и есть жизнь?.. Грустный вывод.

Катишься дальше, догоняя мысли… что-то здесь не так, природа не может так работать. Не может выцедить тебя и бросить на дно тайны, где время поглотит самое себя, не оставив следа или воспоминания…

Вот оно – воспоминания, память! ОНА навивается на бобины вечности, как призрачное оправдание ушедшего света… Этот фиговый листок надежды немного успокоил.

Но не растопил страх одиночества, холодный фильтр сердца угрюмо продолжает просеивать лохмотья бывших иллюзий… От мыслей несёт затхлостью и безнадёжностью.

И мне они очень не понравились.

Встал, позвонил другу.

– Ты чего, – завопил он. – Ты хоть знаешь, который час? Хотя, впрочем… – Я ясно представил, как он чешет седую голову, потом согласно кивает:

– Хорошо, иду.

Он понимает меня. У него, вообще-то, есть семья, но он тоже один. Бывает и такое. Он придёт, и мы, как бывало, впрыснем очередной укол оптимизма, возьмём ещё один перерыв между «нет» и «не будет». Для нас двоих вырвем из темноты малюсенькую площадку, призрачный островок, вокруг которого ещё плещется ласковая вода под прозрачной вуалью голубого неба.

…Две головы склоняются одна к другой, две седые головы. Трогательный шёпот памяти подсказывает слова, мы тихо поём, и над пропастью времён протягивается фантастический стеклянный мост:

Призрачно всё в этом мире бушующем,
Есть только миг, за него и держись.
Есть только миг между прошлым и будущим,
Именно он называется жизнь.[1]

– Хорошо! Вот он, миг, когда ты встречаешься с другим измерением вечности. И это измерение – правильное! Нет этих двух «ничто» в начале конца и конце начал. Есть я и мы – здесь и сейчас. И свет вокруг.

Мы сидим и тихо поём. Природа за нашими спинами стоит с прижатым к губам пальцем:

– Тихо, не мешайте!..

2016 г.

The Rolling Stones

Небольшое стадо валунов, разбросанных по лысине холма. Тайну их появления не знал никто, как не догадывались они сами, что охраняют здесь границу земли и неба. Давно. В дождь и ветер, солнце и мороз. Они выцвели от лет и недвижности. Каменные морщины избороздили когда-то гладкие их поверхности, местами змеились трещинки…

Забытые в годах, они покорно принимали их череду. Радовались, когда весна вытаивала их из глубокого сна зимы. Пролежни холодов менялись на ласковую щекотку подтекшего под них ручейка, и тёплые слёзы первого дождика отмывали каменные лица и наряжали их цветными отблесками радуги.

Осенью тяжёлые их слёзы мешались с дождём, никто, кроме них, не замечал грустной подготовки к очередному оцепенению…. Коловорот сезонов и карусель дней.

Ночами, остывая, они потрескивали, каждый в силу глубины своей каменной души, – это был их своеобразный язык. Обычно тихий… Он окутывал их общей тайной причастности и чувств. Часто, разморенные теплом дня и мимолётной лаской ветра, они делились ночными снами… Их разговоры, разговоры… Каждый со своей судьбой, они в своей общности слились в прочную связь, почти монолит и множество сердец по их числу согласно отмеряло время их взаимной верности.

Но однажды случилось то, что случилось: то ли небольшой оползень, то ли подмытый ручейком после сильного дождя, но один камень покатился вниз. Он, последний из оказавшихся здесь, и первый, которого судьба столкнула с насиженного места.

Сердце гулко каталось в опустевшей груди, а впереди камня неслись его страх, ужас, растерянность и беспомощность, застилая глаза мельканием верха-низа, жёстких боков холма снизу и насупленного, неулыбчивого неба сверху. Стук-стук, слепой колокол отмеряет падение. И тишина. Вдруг – тишина. Только напуганное сердце ищет несуществующее укрытие, провалившись само в себя.

Паника и страдание сомкнули на нём свои обручи. А память связи, ему казалось, наоборот, разомкнула свои объятия, а ранее распахнутые для него каменные души вытолкнули его из пределов бытия и со скрипом закрыли за ним вход. Новые же соседи, как он подозревает, пока ещё отгорожены от него скорлупой молчаливого неприятия. Он видел себя одиноким среди незнакомых звуков, неба и тверди.

С протянутым в пространство вниманием он замер в ожидании первых контактов.

За молчанием тишины он пытался догадаться, о чём шепчутся седые валуны, которым он, буквально, свалился на головы. Справа и слева, и ещё откуда-то, запелёнатому тишиной, ему чудилось: – Чужой, чужой, чужой… И неясные шорохи переползали с камня на камень, выдыхая в него отраву.

Но ничто не проникает пока за оболочку чувств, втянутых внутрь: ни звук, ни движение.

А ему так хотелось понравиться всем вокруг! Шершавый его голос, он пытался придать ему доверительную велюрность, с трепетом выходил на связь, а потом с почтительным терпением и вниманием он ждал любой одобрительный отклик соседей.

Так шло время, пока горестные его размышления не прервались раздавшимся шумом.

Ветер разметал последние мысли его недовысказанной мольбы, гром тряханул землю, молния ножом отхватила часть темноты, освободив место яростному свету.

Холм вздрогнул. Ожившая вершина его судорожно качнулась и отправила в путь всей силой тяжести своей цеплявшиеся за него камни.

Гром и грохот. Камни летели группой, скованные общим притяжением лет и образа жизни. Без страха, и даже с каким-то лихим гиканьем, когда очередная неровность подставляла им ногу.

Вот они поравнялись и уже не летели, а катились мимо него, всё медленнее и неторопливее. Легко так, с боку на бок. И вот уже многие из них – с улыбкой узнавания. Катились мимо… милые каменные, незабытые морды. Такие домашние, они катятся, высоко подпрыгивая, и из открытых их ртов как бы несётся:

– При-при-вет-вет-вет!

Несётся бывшая жизнь, счастливо распевая историю каменной любви и согласия, и флаг неба закатно колышется над ними.

Брошенные следом с туч, резиновые струи дождя хлестали сорвавшийся первым камень, и грязь вбирала в себя его смытое отражение. А за ним, сзади – ещё почти не раскрытая книга новых времён. И оттуда же – в спину, ему казалось, ввинчены выжидательные взгляды…

Почти разорванный между прошлым и будущим, он не выдержал, трещина рта расколола его почти пополам, и сквозь крошащиеся его зубы хрипло запузырилось:

– Чужие, чужие!.. Чужие!..

Скомканное эхо вернулось растянутым:

– Чужо-о-ой, ой, о-ой…

Он не ответил, хотя рот его оставался открытым. Распахнутой трещиной, он не закрывался, и остатки воздуха, выходя, с тихим шипением исчезали, как капли дождя, уходящие в песок…

Б-г тебе судья, каменюка!

2016 г.

Нежные капельки

Вмороженные в густой черноты бархат пространства, гранённой формы монолиты висели на невидимых нитях тяготения. Протянутые между бесконечным «было» и бесконечным «будет», их блистающие грани расцвечивают радужными сполохами окружающий мир. Прозрачной чистотой ледяных осколков ожерелья их сияли в пустоте далекими созвездиями. Отражённый в них и собственный их мерцающий свет источал, казалось бы, вселенскую устойчивость, покой и невозмутимость бытия большой и светлой семьи. Больше того – своего рода цивилизации. Явственно представлялось, как феерическая радуга посланий пронзают эфиры:

– Мы среди вас! Мы часть вас! Возможно, ваше прошлое, настоящее и будущее…

И, казалось, так будет всегда!

Но вот на одной из граней, вспыхнув искоркой, появилась маленькая капелька и, как бы в раздумье, нерешительно двинулась вперёд. Медленно, неуверенно, с остановками. Не убеждённая в действиях, она в трогательной нерешительности приглашает соседей присоединиться, двинуться вместе, вместе, скользя, сорваться с острия в развёрстое пространство. Новое… неизвестное ей…

Какой странный атавизм толкнул крошечную каплю, бесконечно малое ничто, на исход. Возможно, самоистребительный. Наследство утерянной коллективной памяти?

Невыраженное завещание или не имеющее определения «нечто» в недрах сознания? Поиск самоопределения?

Неизвестно, неизвестно…

Одна, вторая, все. Вместе. Что толкнуло, что объединило? Чья мысль, если была? Зародыш самообретения? Эго, не подпитанного опытом, ростка? Молчаливое непротивление гнезда энергичному, неоперившемуся и ещё бессознательному птенцу?

Вседозволенность в недрах неограниченного добродетельного ненасилия? Безответственность бесконтрольной необязательности? Или исчерпавшая себя программа?

Но: вниз, вниз…, и – сорваться. Капля за каплей, слой за слоем. Неважно, что, забирая из бывшего уюта лучшее, что в нём было – чистоту, прозрачность и оттаявшую живость. Неважно, что за бегством серой полоской останется след личных осадков краткого пока бытия на уже почти не своём теле. Осадки собственного маленького ещё тельца.

Останутся. Не на своём, не на собственном.

«МЫ» – думали они – унесём лишь чистоту, красоту и совершенную форму.

Но это потом. А пока миллиметр, и ещё, и ещё. Скользкий блеск всё больше оттеняется растущим контрастом с оставляемой серостью и шероховатостью странного следа. Капля блестит, тем больше, чем темнее след. Но она думает не об этом. Но она не думает. Не думает вообще…

Серебристые искорки – друг за другом, капельки – друг за другом, бороздят бывшую красоту сверкавшего радугами ледяного памятника. Знают ли что они делают, бросит ли кто из них взгляд на свою колыбель, на жуткие морщины предательства, которые они прорезали на лицах девственных граней: блестящие искорки, – А? – нежные капельки.

Потихоньку между соседями по дружной гирлянде монолитов начинают появляться проталины… Связанные совместной историей, они вдруг находят себя оторванными друг от друга. И расстояния растут, и плечи, которые они подставляли друг другу, вдруг перестают ощущать опору и, в конце концов, безвольно поникают, отдавшись на волю судьбы. Они стоически не замечают струящиеся колонны беглецов, изъеденные порами и трещинами тела, которых вот-вот покинут последние беглецы: блестящие искорки, нежные капельки.

Уже не они, а какой-то древний природный механизм всё ещё заставляет покидаемый очаг держаться за призрачную нить когда-то искрившейся, а сейчас всё более бывшей жизни. Бесстрастно – не судьи и не историки – как посторонние свидетели они наблюдают финал. Ни горечи, ни сожаления – только примирение: блестящие мои искорки, дорогие нежные капельки… Капли летят прозрачной почти кисеёй, свиваются в бездну, невидимым штрихкодом отмеряя и отделяя две бесконечности.

Не связанные ничем, с забытой, потому что почти не существовавшей собственной историей, с уже потерянными старыми и не сложившимися ещё новыми связями, с неопределившемся собственным путём и с полным отсутствием опыта.

Повисшие в непонятном времени между чужими пространствами.

Есть ли у каждой из вас, последующих, память об истории и судьбе предыдущих. Разорванные невнятными желаниями, природу которых вы даже не потрудились уяснить себе, признаёте ли вы друг в друге общую принадлежность и бывшую целостность.

Или дадите всеобъемлющему притяжению сделать за вас своё: оброненные в разных точках пространства, оно собьёт вас вместе. В бесформенный конгломерат тел, историй и качеств. Из разных времён и пространств.

Выпавшие из привычных рамок, уставшие от странствий и отчаяния найти спокойное и надёжное прибежище, смиренно займёте установленное высшими силами место – потухшие искорки, похороненные под грудой уже не ведомых и не признающих вас собратьев… чтобы оказаться шлаком за бортом будущего обновления…

Либо другие законы природы из бесчисленного их количества плотно упакуют вас в оболочку новой формы. Может, как когда-то – блестящие гранями гирлянды, подвешенные в вечности: между «своим» прошлым и «не своим» будущим.

До нового возрождения?..

В таком изменчивом неменяющемся мире.

2008 г.

Заложник?

Каждый по-своему добирается до своей вершины. Последней. С которой все дороги ведут вниз. И ни одной назад, в прошлое, из которого – в своё время – ещё проступали очертания будущего. Отсюда, с этой точки, клубок воспоминаний уносится вниз, отматывая клочки истории. Быстрее и круче, с разбега он ударяется в преграды, высекая брызги памяти о радостях и огорчениях, о свершенном и надеждах, которым не дано было осуществиться. С ним же летят отметки времён, которыми я набивал рюкзак уже бесцельной дальше жизни. Конец!..

Нет, рано! Как бы не было поздно, но ещё рано прощаться с собой. Здесь, из отстранённости места и недосягаемой одинокости, выпотрошу тот рюкзак на ветер, в облака и звонкую глухоту разрежённой высоты.

Выброшу всё, что сделало меня заложником своего «склада забытых вещёй», и вновь вернусь в себя. И принадлежать теперь буду только себе, пусть оглушённому на время исчерпанным смыслом, но себе.

Инерция сознания ещё толкает в спину, торопись, мол, не дай оставшемуся ещё просвету закатиться в дымную тусклость истоптанного вчера. Усталые мысли ещё выцарапывают ускользающие образы и воспоминания. Но сито глаз уже просеивает оставшийся свет. Он пока не совсем ещё покинул меня… Достаточно ли его, чтобы высветить путь? Ведь, говорят, что при свете видно лучше. Впрочем, думаю, это не совсем так. Может, чётче, но не лучше. Днём сжатые тверди неба и земли прессуют взгляд в тонкое лезвие горизонта. И трудно продлить себя за его пределы.

Выйти за него дано только ночью, когда от созвездия к созвездию, от галактики к галактике взгляд рвётся сквозь гулкое эхо пространства и с ним уносится за все мыслимые границы. Растворенный в бесконечности стробоскоп моей памяти выхватывает теперь события из бесконечного же себя, чтобы лупой времени приблизить главные из них – отрезок за отрезком – и за их продолжением увидеть цель и смысл следующего дня.

Два состояния – между отчаянием и надеждой в точке невозврата. В равновесности, когда судьба благосклонно кивает лишь одной из этих несоединяемых сущностей.

И думаю: «Кто теперь кроме меня может занять место между „да“ и „нет“, отголоском и ожиданием, между моими „было“ и „будет“?! Никто! И я не стану заложником в уравнении неизвестностей! Я сделаю свой новый выбор! Я вырвусь из плена неравновесности, из пустоты разрыва, бесполезности неопределённости, концентрата отсутствия… Потому что я – присутствую! Я – есть!»

Увешанное забытыми трофеями, прошлое скомкано уползёт, и я – в новом рождении – неуверенно ступаю в расстеленные передо мной разноцветные километры.

Обновлённый, уже не стою, как минуту тому, разорванный между двумя крайностями, и не принадлежу больше запечатанным печалью лет теням прошлого. Всё, с этой минуты пульс жизни не поменяется больше на саван небытия.

Я возвращаюсь в теперь уже нового себя и кричу:

«Я – есть!»

И время молча соглашается, отступая с моей дороги.

2014 г.

Листок падает…

Листок отделился от ветки. И тихо падал…

Он падал и падал…

Оторвался от родного места, от родной ветки, и лицо неведомой земли приближало его к себе, вселяя страх неведомого нечто. Он отвернулся, чтобы не видеть её, эту страшную землю. Легким голубым полотном над ним раскрылось небо. Бездонное и бесконечно печальное, оно, не в силах бороться, отдавало его неодолимой силе тяжести.

– И ты… И ты предаешь меня, – с тоской подумал листок, отводя взгляд.

Сорванный судьбой, он больше не видел, как дальше управлять своим будущим…

И он падал. В молчании отрешённости он сдался: пусть – падать и падать. Но чтоб никогда не упасть… В беспросветную пустоту. В неизбывную грусть.

Подхваченный паутинкой, листок застрял на мгновение. Солнечный лучик прощально пробежался по нему цветной радугой. Пронзительное «не забывай», прежде чем цепкое тяготение навсегда разорвёт равновесие, и связь памяти больше не пробьётся через слои, наметённые над ним грустным листопадом.

Ветка смахнула слезу росы, тень её бесшумно спорхнула в прохладу дня. Её место заняло безмолвие – голые ветки не шумят. И обворованные их скелеты не напоят больше восторгом унесённую, ещё недавно нарядную зелень листвы.

Вуаль тумана укроет собой горестный коврик потухших украшений их жизней. Неслышный вопль скоро погасит тихий снег. И они все уснут. И дерево, и ветви, и листья, скромным памятником обнимающие ствол.

До весны… До первого теплого дождичка…

2016 г.

Тень в тени у тени

У всего есть тень, только у тени её нет…

С какого-то времени тень открыла для себя, что она серая и плоская, и мысли её серые и плоские, и вся её жизнь… Она подозревала, что источником затенённости её мыслей и всего её серого существования является её же хозяин. И крепла её уверенность, что жить с этим становится всё тягостнее, всё сложнее продолжать всегда и везде следовать за ним и делать тогда и то, что претит её свободолюбию – откуда вдруг взялось(?). Никто не спрашивает её мнения или согласия. Поэтому она всё больше злилась на свою зависимость и не однажды пыталась от него избавиться. Её, видите ли, топчут, она не вольна… оторвать себя от господина, которому чаще всего служила бледным продолжением, брошенным ему под ноги…

И она стала ему их путать, ломалась на стыках горизонтальных и вертикальных плоскостей. Пытаясь исчезнуть, давала съесть себя более солидной тени, если та находилась поблизости, но оставшимся огрызком себя все ещё продолжала цепляться за ненавистного ей хозяина. Доходило до смешного: человек, чьей тенью ей определено быть, в одну сторону, а она, тень – в другую. Пряталась от него, поступала наперекор, обгоняла, пытаясь сбить с толку, запугать, заставить отпустить её на свободу… Было пару раз, если не померещилось, что шуточки срабатывали, и человек внезапно останавливался, как будто поражённый её странным поведением, в недоумении крутил головой, как бы ища поддержки или соображая, что это могло неожиданно ускользнуть от его внимания. И тогда в плоском своём измерении она злорадно потирала руки и искала, чем бы ещё досадить владельцу. Но, в целом, человек всё-таки мало внимания обращал на её провокации, и это безмерно выводило тень из себя, если такое можно представить. Так что не раз ещё её несуществующие губы продолжали шептать: – Ничего, ничего, ты у меня ещё попляшешь…

Пока однажды… Что было однажды? – гром, молния… Тёмное её пятно металось между предметами, резко вырванными из непроницаемо черного пространства ослепительно белыми прострелами вспышек. И тут – нет сомнений – и тут она увидела самое себя. Она вдруг увидела себя вне того места, которое было обозначено ей, как обычно.

Вот ОНО! Наконец-то – случилось! Оторвалась.

И стала гулять свободной… Ну, как бы – свободной… Потому что по-прежнему стелилась над землёй, не в силах обороть вроде бы несуществующего для неё притяжения, против воли, как ртуть, затекала в выбоины и складки поверхностей, и не могла оторваться от них.

Неустойчивая, как теряющий под собой почву инвалид, которого кандалы времени надолго приковали к постели, она двинулась вперед, не отлипая (пока, пока…) от вовремя попадавшихся по пути мест, где может найтись хоть что-нибудь, чтобы опереться. На вертикальных поверхностях она пыталась зацепиться, войти как-то в третье измерение, без толку, правда. Родившееся в двухмерности, её сознание не справлялось с непосильной задачей.

Да и на ровном пространстве она всё ещё чувствовала пока свою беспомощность, и не раз мысли её возвращались к тому незаметно спокойному, ненапряжному сосуществованию с хозяином. К невидимой сцепке, которая ранее надёжно защищала от всяких возможных потрясений. Раньше её не занимало, как их избегать, – решение таких проблем целиком возлагалась на нелюбимого господина…

С такими мыслями она двигалась от опоры к опоре, надеясь найти хоть какое-то пристанище, передохнуть и обдумать свою с таким трудом доставшуюся независимость. Но думать не пришлось: в ужасе от увиденного она чуть не рассыпалась на мелкие частички своего серого цвета, когда в ногах (в ногах, как это было когда-то… ах, когда это было?) сиреневой пеленой заколебалась другая, так на неё похожая… тень.

Её! Тень! Если бы она могла кричать, она разбудила бы этим своим ужасом весь мир. Она сжалась от страха, и сиреневая пелена с точной угодливостью повторила её движение. Значит… тень так-таки – её!

Первое ощущение – испуг, ещё бы, она знала, что за этим стоит. Она пыталась убежать от неё, стелилась низко, прижимаясь к земле, за любым углом или в ямке, пыталась спрятаться за угол… оторваться и скрыться в темноте, чтобы она, темнота, проглотила её и сделала совсем невидимой… Пыталась растоптать неотторжимую напарницу. Напрасно… Не зря она боялась своей тени. Из всего, что её пугало, – самое меньшее это то, что тень оторвёт от неё часть её Я. Но она сама – всего лишь тень, и с чем тогда она останется. Она тонкой своей кожей, точнее – безразмерной тоньшиной своей, ощущала, как страх вибрирует в её изломанных плоскостях. В трясущейся тени своей она ясно видела карикатуру на свою жизнь и одиночество – непосильная плата за опрометчивое решение… Теперь (о, только сейчас!) уже по своему опыту, она поняла, что стоит за таким бездумным и невинным желанием – просто быть свободным. Не рассуждая: от кого и отчего. И зачем. Теперь, сопровождаемая своим бледным двойником, она определённо знала, что её ждёт… И в этом новом видении ей вдруг так захотелось вернуться в прошлое. Так хотелось…

Но бывшего хозяина, наверняка, сопровождает теперь другая тень, безусловно, ещё темнее, чем она, крупнее и мощнее… Предательство имеет свою цену, более того – тень знает теперь, что и предателя может ждать предательство!

– Вот только всё ли так однозначно? – мелькнула мысль.

На этой трагической нотке тревоги и раскаяния небо вдруг, как и в предыдущий раз, раскололось змеистой молнией. Ослепительный свет. И следом съевшая его тьма… Образы, предметы, тени, – она всё растворила в себе. Без остатка…

* * *

Вдруг подумалось:

– А что случится, если в один прекрасный день (прекрасный?) всё в мире распадётся на части своей бывшей целостности, и они, эти части, заживут каждый своей жизнью, непредсказуемой, но такой за-ме-чательной своей самостоятельностью?..

Не знаю. На ночь прочно укутаюсь в одеяло, и теплый мой кокон даст мне, пусть слабую, но хоть какую-то гарантию собственной неделимости…

Вот только мысли, – тени нашего сознания. Их, как их удержать, чтобы они не сбежали?

В сумеречной приглушённости скольжу в запутанном русле своих дум: да, природе присуща фатальная неделимость общностей, вольных или невольных: смех и слёзы, счастье и горе, рождение и смерть, восход и закат, тень и то, что эту тень даёт. И в притёртые детали окружающего мира нельзя своевольно добавить или убрать ещё одно зубчатое колесико без того, чтобы не обрушить весь механизм. Конечно, сознание ищет в опутывающих нас сетях новые координаты, чтобы выйти в дополнительные измерения другого, более высокого порядка. Но пока законы, созданные природой, прошиты, пронумерованы и пропечатаны в сознании, и не нам пока их отменять, пусть даже навязанную, принадлежность части и целого или двух исключающих друг друга частей в нераздельную картину, составляющую наш мир.

Как священная монада – символ единства противоположностей и залог их непременного сосуществования, да – причина и следствие, свет и тень, белое и чёрное, любовь и…

Впрочем, не трогайте любовь! В этом мире она, может, то единственное, что стоит выше закона!

Поклон, Ваше Величество, Любовь!

Буду рад, если дадите постоять в Вашей тени…

2016 г.

Точка

Я – точка. Весь мир – одно большое Я!

Давайте сразу расставим точки над «i».

Я могла бы, к примеру, быть текстовой точкой. Тогда мной могло бы закончиться предложение или множеством (триплетом) меня – прерванная мысль, потерянная нить повествования, растерянность. Я могу стать основанием строгому восклицательному или удивлённому вопросительному знаку и, шаткий, он на мне бы неуверенно покачивался. Своим присутствием я завершаю предложения и могу завершить книгу. Как ни крутись, я – строгая неизбежность, замыкающая толпы слов или пёструю путаницу мыслей, стена приговора, в которую все они ударяются, разогнанные сюжетом. За моей спиной нет никого и ничего: буковки и мысли, облечённые в слова и фразы, не будь меня, свалятся в никуда, и бесформенный их холм похоронит в себе строй и порядок и превратит всё в бессмыслицу. В этой ипостаси я взвешиваю, отмеряю и предостерегаю. Я – страж: только убедившись в законоподчинённости и завершённости выстроившихся передо мной слов и выражений, я замкну собой их смысл, чтобы передать его следующим поколениям, будь то записка или государственный документ исторической важности.

Дальше: поползу по бумаге, за мной останется след. Будет это формула, произведение, Декларация независимости, – мне не дано знать. Но ведь кто-то меня, вроде, ставит, мною, вроде, управляют, меня, вроде, двигают туда-сюда и потом вчитываются в мой след и удивляются моим фантастическим возможностям. Кто не догадывается, что за этим стоит, пусть продолжает так думать дальше. Для меня же всё ясно: всё – я! Я!.. Простая точка…

А расползусь мурашками такими, – увидится узор, а цветные я, плотно сбитые и правильно размазанные по холсту – и вы уже стоите не просто перед картиной, а перед национальным достоянием!

Так ведь меня, – точку, в разных других случаях называют также ещё и пикселем, т. е. я остаюсь той же точкой, но несколько другой природы. И тогда я становлюсь фото, кино, телевидением, голограммой, базой данных, от которых зависит вся и все! Так что по совокупности получается, что я не больше, не меньше – отражение человеческого интеллекта! Понимаете, да?

А казалось бы, ну, что я? Точка, всего-то точка…

Другой вариант – родись я математической точкой. Кто знает, принадлежала бы кривой, прямой или пространству, но, в любом случае, была бы подчинённой определённой формуле, которая будет ставить меня на место в полном её соответствии, и не спрашивая моего мнения. В смысл её мне не проникнуть, и замысел её для меня непостижим. Как и то, что волей её я могу оказаться полным нулём, помещённым в начало координат или заброшенным в бесконечность – это куда? И что меня там ждёт?

Так что ждёт меня в том самом начале координат? Вот уж место, которое мне действительно не нравится. Там, мне кажется, ты совсем уж никто и ничто и окружен такими же, близкими к нулю, точками. Помеченной и заклеймённой этим местом, тебе действительно грозит превратиться в абсолютный ноль, а те, что поблизости в сумятице толчеи попытаются оказаться на как можно более приличном от меня расстоянии. Чем дальше от меня, они, уже сильно отличные от нуля, начнут приобретать, по их мнению, всё большее значение и вес…

С другой стороны, с начала координат всё и начинается. Хорошо бы, конечно, представить себя первопроходцем. Я иду первая и прокладываю дорогу остальным точкам. И снова опасения в несуществующей моей голове, я снова боюсь: на этот раз того, что не раз и не два мне захочется остановиться и даже сойти с него, с этого пути. Потому что не забыла я, как – помните – возопили сыны Израиля по пути из Египта в Землю обетованную, когда Моисей (Моше) исчез на горе Синай и долго не появлялся пред лицом их. Помните, как они кричали Аарону: «Сделай нам божества, которые пойдут перед нами. А этот человек, Моше, который вывел нас из земли Египетской, – мы не знаем, что с ним!» (Тора, 32-я глава книги Шмот). Так что в неведении будущего, мне, пожалуй, расхотелось идти впереди. Пусть это сделает за меня кто-то другой!

Потому что мне страшно, потому что и я не знаю, как поведут себя те, которые за мной, что они мне будут кричать.

А если не я впереди? Теперь что(?) – я, в свою очередь, буду кричать идущим впереди: – Эй, вы, не туда идёте! – хотя где-то внутри вполне понимаю, что все мы далеко не всегда идём туда, куда хотим, а лишь, куда нас направила формула, завитушки которой вычерчены чьей-то затейливой рукой, и никто даже не думает спросить нашего мнения. Так что ты либо начинаешь путь и ведешь за собой других, либо, посаженная на цепь случая, будешь вечно прикована законом к единственно тебе положенному месту…

Но я твердо знаю, что из любого места, где я временно окажусь, стремительно будут уноситься порождённые мной, другие точки. Моя граница, которой, в принципе, нет – она умозрительная, служит им отправной позицией, стартовой площадкой, уносящей их вдаль. Повиснув в непонятных и страшных высотах своих координат, они будут наблюдать, как последние тонкими пронзительными стрелами уносятся в бесконечность, постепенно растворяясь в ней.

Меня так и тянет поднять свой голос:

– Дорогие мои соседи: впереди, сзади или сбоку – я одна из вас. Мы как бы дружны в нашем вынужденном соседстве, пусть и направляемые фривольной формулой на полях науки. Мы упакованы её символической записью и выдрессированы держаться вместе в рамках очерченных ею правил, но испуганными искрами разлетаемся, когда наша линия или сообщество, как хотите, резко обрывается. Тогда мы круто летим вниз или неожиданно повисаем в пространстве, которое в страшном величии своей безграничности заполняет собой этот непонятный мир.

Мы понимаем, что, хотим или нет, подчиняемся ей, вопрос только в том, что это за рука её выводит и под чьим управлением она находится в свою очередь. Эта крамольная мысль возникает от сочетания этих непонятностей.

Она, эта рука, якобы, пишет формулы, по законам которых мы живём… Не все, правда, в одинаковой мере согласны. Но кто нас спрашивает? Нас, не имеющих ни мнения, ни голоса и почти не имеющих других взаимоотношений, кроме как с такими же бессловесными точками, строго впечатанными в смирительные рубашки своих координат.

В пределах крохопусечного места в пространстве, которому мы неукоснительно принадлежим, мы со соседи вроде как равны и одинаковы в правах, т. е. бесправны в силу магнетической принадлежности бессознательной формуле. Однако со временем, само собой, точечным своим чутьём отмечаем слабые течения отношений: находишься ты вверху или внизу, в положительных или отрицательных координатах (квадрантах), в центре событий или на обрыве плоскости или линии. Там и вовсе не ощущается наше влияние на дальнейшую судьбу всего нашего сообщества в пространстве и во времени, если оно вообще когда-то имело место.

Были, конечно, и будут попытки перебраться в благополучное место из менее благополучного, но формула неумолимо возвращала беглецов, движение «руки» и гвозди закона насмерть приколачивали их к тверди нерушимого бытия.

Но как хочется свободы! Независимости…

Я представила себе, как в один прекрасный день я их получила. Не знаю как – внезапно их получила. И тут же, в мгновенье ока я оказалась бы, наверное, в абсолютной пустоте, сотканной из холода, тьмы, и безграничного пространства без начала координат и направляющего указателя.

Свободна, свободна!!!

Но такой ли я себе её представляла?!..Разве я, мы все, не заслуживаем большего?! Хоть мы и простые точки… Безлицые и безгласые… Нульмерный объект, как нас называет математика.

Подумала я обо всём об этом и оставила себе единственное желание: где я действительно хотела бы себя видеть, и что мне польстило больше всего остального, так это если я удостоилась бы чести замкнуть собой – поставить собой, родимой, финальную точку в конце длинного пути Великих поисков «Великого объединения» или «Теории всего!»: открытия, теории, формулы, через которые человечество получит новое, полное объяснение мира и бесконечно раздвинет границы для своей всепроникающей любознательности. Исчезнет вопрос начала конца или конца начала. Потому что это будет другой, новый мир, у которого, возможно, никогда не будет конца. Вот это было бы – да!

К сожалению, после формулы не принято ставить точку. Символично, правда?

Однако, если я не текстовая и не математическая точка, то вполне могу представить себя другой. Тоже точкой. Но, в очередной раз, совсем другой природы, например, физической. В таком случае у меня не будет размерности: на плоскости не будет площади, а в пространстве – объёма, просто – величина чистого представления. Так что ничего такого и внутри меня не будет. Я – точка. Ничтожная в своей малости. Как бы присутствие отсутствия, виртуальное место в пространстве. Представленная в единственном числе – боюсь – я буду стиснута страшной грустью и одиночеством.

Исчезающе маленькая, во мне не найдётся даже места для собственного-то осознания. Но мысли, также не имеющие материальной сущности, ухитрятся всё равно, отсутствующими своими зубами выгрызать во мне необходимое им пространство: не важно, что я как бы отвлечённое – «вот здесь!». Де-факто, я на самом деле здесь, и здесь, и здесь…

Конечно, внутри точечного своего сознания хотелось бы считать себя самостоятельной. Выбрать для себя любое понравившееся место в пространстве, воспарить над координатами и в восхищённом изумлении наблюдать, как на любом витке времён пергамент пространства раскатывается во все стороны бесконечности. Но чаще всего я втиснута в рамки подчинения неизвестному мне закону. Я принадлежу ему. Его безжалостная формула – мне отец и мать, воспитатель, надсмотрщик и палач.

Прописанная неведомой рукой на протяжённостях природы, я, точка, – исполнитель и часть его, закона, который лежит в основе существования этого мира.

Согласно ему же, я – сам этот мир во всех его составляющих.

Такие, как я, – мы впечатаны в ткань пространства, потому что мы и есть пространство.

Мы, я – материя и антиматерия.

Нам всем присуща энергия, и я не чувствую, что со временем теряю её.

Я не завишу от времени, потому что существовала до него, до того, как появился этот мир.

И даже на догоревшем костре его я продолжу существовать, чтобы породить другие, новые миры.

Я порядок и хаос.

Выше меня только мысль (сознание) и сотканный ею тот самый закон, по орбите которого двигаюсь я, вы, всё! А само сознание – СО-ЗНАНИЕ, есть обобщённое знание, – субстанция, спрессованная в информацию. И вся ткань пространства, представляет собой закодированную в ней информацию.

До сих пор не могу понять природу этой тонкой структуры, только бесконечная сила подчинения не выпускает меня за пределы её влияния. А пределов этих нет. Тем более в мире бесконечностей… Ни, когда я была «особой» точкой, – началом Творения, из которого родилось всё, весь окружающий мир, ни, когда, если ему суждено «схлопнуться», и он сойдётся точно в такой же точке. Если же он не схлопнется, а распадётся, информация из оставшегося ничто снова соберёт его либо приведёт в опустевшее место другую Вселенную, чтобы заполнить тоскующее от стылого вакуума пространство. Так я понимаю.

И она – информация – включит часы новых Вселенных: – Тик-так, тик-так! Они начинают отсчёт нового времени. А я там буду иметь честь присутствовать с самого его начала. Тем более, повторюсь, что я там была и до него!

Так что нет лицемерия в моём утверждении, что с меня всё начинается. Не с меня одной, с нас! Всех! Фигурально, даже линия жизни: от возникновения сознания до завершающей вспышки, за которой захлопывается последняя страница книги судеб, и прощальное её мерцание поглотит тьма.

Но не менее, может, даже более важно не столько место, в котором я присутствую, как место, в котором я (не дай, не приведи!) по какой-то причине отсутствую: выпала, не успела стать в строй и т. д. Хоть на минуту представьте, что я, т. е. одна единственная точка, выпадает! Рвётся нить времен! Последовательность событий, к примеру, причина и следствие! Непрерывность жизни!

Недостанет единственной меня – и в Мироздании образуется малюсенькая дырочка. Нас, точек, пропадёт несколько – образуется дыра. Много пропадёт, увлекая за собой других в безостановочное падение, – может образоваться провал, в котором исчезнет с лица истории вся Вселенная.

Так что при ничтожной малости я – необъятна в своём величии.

Я – сущность и определённость, делающая мир таким, какой он есть.

Из ничтожных меня состоит его огромность.

Я – точка! И весь мир – одно большое Я.

Только одно – не могу не признать – больше меня: мысль-сознание-информация!

Они – начало всему. Потому что конца нет!

Впрочем, может, и начала-то не было.

Всё было всегда!

Просто не все люди это понимают…

2020 г.

Хоронить некого

«Слова Коэлета, сына Давида, царя в Йерушалаиме:

– Суета сует, – сказал Коэлет, – суета сует, всё суета. Поколение уходит, и поколение приходит, а земля пребывает вовеки. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после».

Писания. Свиток Коэлет. (Екклесиаст)

Уходят друзья, унося с собой частички наших жизней…

Уходят родные и близкие и с ними немного нас самих…

Других уносит виртуальная реальность, и гильотина современных технологий возносится, чтобы отсечь свой купон. И с ним – ещё несколько дней нашего пребывания в реальной реальности.

Сколько крадут у нас неожиданные звонки, которые начинаются со слова «дорогой»…

Ну вот, думаешь, впервые за полгода знакомый голос: – Дорогой… – значит ожидается очередное событие, которое не может – по разным причинам – обойтись без тебя – «дорогого».

Грустное осознание твоей реальной стоимости на этом рынке жизни с первых же слов беседы лишает тебя в собственных глазах статуса такого действительно уж «дорогого», и тем отхватывает ещё пару дней из не подбитого окончательно баланса «прошло – осталось».

Жадные зубы событий вне нашего внутреннего мира тоже не оставляют в покое: власть, войны, деньги, замешанные на псевдоценностях, удавкой сомнений смыкаются на горле. Ты думаешь их таран ещё за порогом, но нет – он давно уже пробил дыру в защитной броне «мой дом – моя крепость». А тонкая скорлупа безопасности твоих бастионов давно уже взорвана изнутри твоим же TV, твоим же РС. Машина жизни увязла и буксует в противоречиях, но тебе всё ещё кажется, что ленту истории можно перемотать в другую реальность, и ты продолжаешь бестолковую гонку за призраком…

Тем временем в бухгалтерской книге дней появляется новая запись: вычесть из причитающихся такому-то и такому-то (Ф.И.О.) месяц, два, три…

Уже в капкане капитуляции, но как всё же хочется толкнуть дверь с надписью «Завтра». И приоткрыть её – чуть-чуть. Будущее, однако, заглядывает через плечо и снисходительно шепчет:

– Тебе лучше остаться в прошлом.

Делать нечего – я соглашаюсь.

На границе раздела, когда завтра даже не просматривается, убеждаешься, что река времени в общем-то донесла до точки невозврата, и от тебя, сотканного из было, есть и будет, две первые составляющие исчезли, а последняя не успеет подставить плечо исчезающему ничто. Бульдозер истории работает только в одном направлении…

Так что-о-о…. в один прекрасный день я просто выйду из себя и – не вернусь.

Видите, даже хоронить будет некого.

Но и это уже было…

2016 г.

Мне жаль всех уставших…

– от работы и её отсутствия,

– от неустроенной устроенности,

– от постоянного недосыпания и спячки жизни,

– от вечного ожидания и разочарования результатом,

– от зверского аппетита и епитимьи диеты,

– от своих, чужих и от себя,

– от родственников близких, далеких и родственников родственников,

– от шума, звонков и звенящей тишины,

– от недостатка достатков и от избытка недостатков,

– от советов, подсказок и сочувствия, лишённых и первого, и второго, и третьего;

– от пустоты виртуальности вместо живого общения,

– от пыли и влаги, жары и холода,

– от обещаний, данных тебе и данных тобой,

– от несостоявшейся мечты,

– от мечты, которая состоялась, но не так…,

– от фантомов любви, дружбы и привязанностей,

– от забот, которым ещё нет названия,

– от жизни вообще, как таковой,

– от собственно усталости…

Липкое течение списка прерывается звонком:

– Милый?..

– Да.

– Я что-то чертовски устала (не ново! – я тоже. Я столько сегодня не сделал, что мысль об этом меня даже утомила). И ты, наверное, тоже, да? Но позвонили друзья, предложили встретиться. Вечером. Ну и, как обычно, – по маленькой, ты, я думаю, не будешь возражать?

– Хм, как обычно – это не по маленькой! И потом, – когда это я отказывался…

– А потом поедем к тебе, да? – мурлыкнула трубка.

– Конечно, милая. Конечно! Я уже собираюсь… – В конце концов, не так уж я устал, – подумал про себя. Не вслух, разумеется, а так, неслышно.

Бархат голоса, встреча, тонкий перезвон бокалов, – брысь, мысль нецеломудренная!

Через минуту я уже вполне бодро вылетел на улицу. Картина вечера упругим ветром выдувала осколки размышлений. Они ещё стучались в меня, но всё тише и тише:

– Мне жаль всех уставших, мне жаль всех уставших…

– А меня? Меня кто пожалеет?

Хотя, впрочем, чего это я?!.. У меня всё ОК!

2011 г.

Фразы

О нас

– Если луны не видно, это не значит, что её нет. Также и с евреем…

– Евреи любят спорить, даже когда из всех спорщиков они остаются одни.

– Глядя, как еврей размахивает руками, потихоньку начинаешь понимать, что он хочет сказать.

– Еврей согласится с любым мнением, только если оно его.

– Есть ещё места, где еврею позволено быть, только бы его не было.

– Самые шумные патриоты те, которые за границей, они за это ничем не платят. В своей собственной стране евреи без шума занимаются своими делами, даже не подозревая, какие они на самом деле патриоты.

– Масса синагог: откуда у них столько денег, чтобы оставаться такими бедными.

– Их (евреев) мало, но каждый ухитряется на них наткнуться.

– Сотрудники Моссада единственные существа, не имеющие тени. Зато тень их может появиться даже в их отсутствие.

– Только еврей всегда может оказаться в том месте, где именно сейчас хотел бы пройти, проехать или присесть кто-то другой.

– Парадокс тяготения: чем еврей от еврея дальше, тем сила притяжения между ними больше.

– Мы – избранный народ. Никто, правда, не помнит избирательной кампании.

– Евреи помнят, человечество – нет. Человечество помнит… евреи – нет!

Обо всём другом

– Иногда за прошлое люди расплачиваются будущим…

– Забыв прошлое, не приблизишь будущее…

– Забытое плохое ещё не гарантия хорошего будущего…

– Не перегоняй время, оно всё равно оставит тебя в прошлом.

– Не дожил своё, переживая за чужое.

– Дорога тем короче, чем меньше думаешь, сколько её осталось.

– Стремление к будущему отрывает от мыслей о прошлом, увлечение прошлым не даёт сосредоточиться на мыслях о будущем.

– Что подарила судьба, то отняла жизнь.

– Правду жизни видно только с точки, где она – жизнь – кончается.

– По кончику хвоста трудно сказать какого размера вся змея.

2016 – 2020 гг.

Не пугайте чертей!

Вам, кто в пещерах своих представлений о мире:

– не знаком с преданностью и свободен от обязательств,

– не знаком с благодарным взглядом и ответной улыбкой,

– не верит в чистоту помыслов и не мыслит о бескорыстии,

– не отягощён привязанностью и дружбой,

– не плакал на пороге любви и не молил, чтобы рассвет подождал,

– не протянул руку сострадания и отвёл взгляд от чужой боли,

– не свил гнездо, не посадил дерева, не продолжил себя,

– не понимал без слов и не говорил без звука,

– не заглядывал в колодец сомнения, но заменял истину ложью,

– не ведал благородства и не бросил в землю ни одного зерна доброты,

– не знаком с горячей постелью, сладостью печали и горьким вкусом любви,

– не скован 10-ю заповедями…

Вычеркнувшие себя из мира человеческих отношений, всегда обращённые к нему спиной, за порогом жизни вы будете бродить, как Агасфер, среди таких же отверженных, как сказано ему было: «…ты будешь вечно идти, и не будет тебе ни покоя, ни смерти».

Даже в аду от вас шарахнутся: своим мертвым взглядом вы перепугаете там всех чертей.

2014 г.

Вещизмы

(Где мы говорим о вещах и предметах, загодя думая, что у них нет собственного языка)

Календарь

Его повесили. Толстый, гладкий, он был раскрашен в цвета сезонов.

Каждый день с него срывался листок.

И были дни праздной лености, и листки не спешили отрываться и долго парили, как бы решая – вернуться назад или опуститься на землю.

И были дни тяжёлых сомнений, и исчезал цвет с лица дня, и листки глухо шлёпались вниз. Один на другой. Один на другой.

И были дни – огонь и кровь. И напоённые ими листки срывались со звуком гильотинного ножа и врезались в землю.

И были следом дни, когда уже успокоенные листочки порхали в воздухе и в трепетном испуге искали, где приземлиться. Подальше, подальше от бывших соседей.

И были даты, когда дни скрывали ночи. И смущённые листки свёртывались в воздухе, в замешательстве заливаясь краской.

И были дни, и листочки трепетали жемчужными крыльями колибри и поднимались вверх, озаряя всех сполохами красок и надежды.

И был день, и были дни… и слетел листок – последний в году. И оголилась стена времён, освобождая место новым дням… И надеждам, что где-то, спрятанные между листочками, вырвутся на волю приятные неожиданности и осыплют всех радужным дождиком.

И праздновали люди…

2011 г.

Карманы

Собираясь в магазин, по обыкновению сунул руку в карман, проверить захватил ли деньги. Нащупал бумажник, но вот так, сразу вытащить руку назад не удалось. Будто что-то мягко удерживало её внутри. Поперебирал пальцами: ключи, флешка, тряпочка для очков… В другом, сунул руку, – сотовый телефон, записка с нужным адресом, и ещё одна – не забыть сделать то-то или купить. Перечислено: один, два, три… Обрывок шнурка, монетка… Сколько разных предметов! Некоторые помнишь, некоторые как будто только что материализовались, чтобы удивить своим появлением или привлечь внимание к своему назначению. Сколько вас таинственных и безвестных, что всегда с нами, но никогда даже не приходит в голову задуматься о вас?!

Вот, те же карманы. Странно, только подумал и мягкий захват, державший руки, немедленно их отпустил. Вот, карманы, – вернулся к мысли.

Они – укрытие для самых нужных мне предметов. На дне их хранятся продолжения моих мыслей – подсказки моей слабеющей памяти, секреты от чужих глаз. Все предметы исчезают с лица света в их тёмном логове, но в любой момент они возвращают их мне в целости и сохранности. Они никогда не подводят, строго храня в своих недрах точный счёт и баланс вложенного и изъятого. Они не выбалтывают твои тайны, не выворачивают себя наизнанку перед чужим.

Когда надо, они гасят взрывы адреналина, укрощая мои кулаки и не давая им вырваться на волю, чтобы проявить свой буйный нрав. Успокаивают меня, позволяя рукам вполне комфортно свернуться в пару убедительных кукишей, которые по обстановке не всегда тактично демонстрировать. Или служат им убежищем при чересчур эмоциональном разговоре. Греют, наконец.

Обращали внимание, что делает в первую очередь продрогший человек? Верно! Греет руки…

Карманы даже похожи чем-то на человека: с возрастом, прохудившись, они могут потерять счёт либо просто что-то выронить из себя. Но никогда назло или с умыслом. Наоборот, придя в такое состояние, они по-своему предупреждают, начиная с самого малого, например, с самой малой монетки, которую, право же, не грех уплатить за столь важное предупреждение.

В своей глубокой неодушевлённой утробе хранят бережность, нежность и теплоту, заботу и однозначную преданность. Всегда ли они наблюдаются у нас, «гомо сапиенс»?

И вообще, представьте, что в один прекрасный день – Оп! И исчезли карманы!..

Представили? Ну, и…

2011 г.

Обувь

Поднялся по лестнице, открыл ключом дверь и вошёл в прихожую. Всё, я дома.

Небрежно, привычным движением сбросил надоевшие за день ботинки.

Проводил взглядом их полёт и приземление, и вдруг в голову пришла показавшаяся мне занятной мысль.

– Сколько вы прослужили, – подумал. – Исполняя только лишь мои желания, вашего хозяина. Без ропота.

Вы не можете пойти, куда хотите, – вас направляют.

С вами не считаются: в холод и жару, в слякоть и сушь, по камням, льду, песку…

Вас топчут, вами пинают со злости разные предметы, большей частью твердые и угловатые…

Вас стряхивают с ног, как прилипший банный лист, чтобы влезть в рыхлые, бесформенные, не способные ни на что домашние шлёпанцы (тьфу – слово-то какое)…

Сколько вы прослужили… верой и правдой, несмотря на возраст и состояние. Почему же на вас иногда смотрят, как на врага, и ищут первого попавшегося повода поменять на другие?..

Вот вы лежите: незашнурованные, как бы растерзанные, заброшенные в угол прихожей.

Вам некому пожаловаться, вы из другого мира. Вас не держат на руках, с вами не говорят, вас не нежат, даже не чистят.

Вы ждёте, возможно, какого-то отношения, хотя бы какого-то признания что ли…

Я с удивлением взглянул на свои ботинки. Разверстые, с раскинутыми в стороны шнурками, они без тени сомнения или обиды как бы смотрели на меня:

– Влезай, мы с тобой хоть куда и когда угодно…

Впервые мне как-то стало неловко перед неодушевлённым доселе предметом, его бессловесностью, но одновременно готовностью служить независимо ни от чего. Греть. Защищать. Меня.

Что-то всколыхнулось внутри, я присел перед ними, протянул руку, потрогал один, второй… Задумался: распластанные, с высунутыми языками… Безвестные, исключая, разве, башмак, брошенный в президента или первый ботинок, коснувшийся поверхности Луны. А так – нет даже собственного имени, только: производитель, год выпуска, размер…

– Пожалуй, почищу вас.

Мне даже представилось, как они, уже начищенные до глянца сияют мне своей улыбкой, и солнечный снопик, отразившись от них, стряхивает с меня оцепенение серого дня и освещает цветами радости выполненного обещания.

– Да, так я сейчас и сделаю…

Слабый звонок из комнаты, – телефон.

– Да!

– …

– Оп-ля-ля, я и забыл. Всё, бегу, бегу…

С разбегу влетаю в ботинки, мгновенным движением затягиваю и завязываю шнурки. Обувь – ну, прям, застегнутый под подбородок гренадер, снова полный сил и энергии: – Куда, прикажете, Ваш благородие?..

Притопываю ножками и – за дверь…

* * *

Обувь, конечно, снова не почистил. Значит, – в следующий раз. Обещаю!

2012 г.

Плитка

Раньше она была скалой. Миллионы лет гордо и неприступно взирала сверху вниз на мир у её ног – пустой и безжизненный.

Появился человек. Взорвал часть скалы, раздробил, искромсал, нарезал из неё плитки и бросил себе под ноги.

В новом чужом мире люди топтали эту плитку и смотрели на неё сверху вниз, не видя её. Много, так много лет под их ногами, что ей даже стало казаться, что она начинает как бы понимать человека. Сначала человеческую речь. Правда, не разглядела в ней смысла. Следила за человеческими действиями, но не понимала их результата. Логика человеческой цивилизации казалась ей странной: эта бессмысленная гонка со временем, стремление вверх, ведущее вниз, вперед – к отрыву от себя… В спираль разинувшей пасть неизвестности, выдаваемую за будущее…

Вот так, думала она, вечное и преходящее: пришельцы приходят и черные дыры их несоответствия времени всасывают их. Для последующих перерождений? Возможно…

– А сама она, плитка? Ну, что ж. Гранит не плачет и не седеет.

Она продолжает смотреть на набегающие и исчезающие волны истории. Как поднимаются и опадают, приносят и забирают назад… оставляя её одну.

Бесстрастная плитка наблюдает. Она – свидетель.

И теперь никто уже не смотрит на неё сверху вниз.

* * *

Она вспоминает свою скалу. – Мы с тобой одной породы, – думает она, – ты и я. Ты стала ниже и плечи твои стали более покаты, но время над нами не…

И треснула….не успела закончить: –…не властно!

Стрелки часов передвинулись ещё на одно деление…

2011 г.

Спичка

«Светя другим – сгораю сам».

Ван Тюльп

Надпись на могиле Н. Склифосовского

Сведения из Интернета:

– Температура пламени спички 750-850 °C, температура горения дерева примерно 800-1000 °C., а головка спички нагревается почти до 1500 °C.

– В прошлые времена спичка зажигалась при трении о любую твёрдую поверхность, например, подошву обуви. В то время ходил английский анекдот, в котором целая спичка говорит другой, полуобгоревшей: «Видишь, чем кончается твоя скверная привычка чесать затылок!»

* * *

Тощенькое, сухое тельце, относительно большая голова, несуществующие ноги. В тесноте и неуюте невольного прибежища лежит она вместе с десятком-другим, втиснутых голова к-голове таких же безмолвных аскетов. Знает ли она сама, что и когда оправдает всю долгую неизвестность ожидания, враз превратив её в торжественный и трагический факел исчезающе краткого бытия. Миг, когда вспыхнув на считанные секунды, она отдаст жизнь. Пронзительное мгновение, в дыму и пламени уносящее вверх её несгоревшую душу. Искру света, отвоеванную у крепа тьмы и теплый импульс обнявшим её ладоням. Собственным «ничто» она вдохнёт лучик надежды, передаст свою эстафету ещё бóльшему теплу и свету: зажжёт камин, костёр, факел или свечу. Покажет направление, выход.

Вспышка её – убежище от мира теней, дверь между пугающей тьмой и рассветом, что за пологом ночи.

Такие вот мысли появились, пока я держал в руках с трудом найденный коробок спичек. Я искал его, потому что чуть ранее на город обрушился шквальный ветер, повалил в нашем районе несколько деревьев, а они, в свою очередь, повредили какой-то электрический щит или что там ещё.

Короче, пока искал коробок и в голове крутились чугунного литья фразы, свет вспыхнул, погас и снова загорелся спокойно и ровно, унося прочь мелочное раздражение и тревогу.

– Да будет свет! – успокоенный сказал я сам себе и открыл ящик, чтобы положить спички на место. Но вместо этого повернулся с коробком к электрическому свету, встряхнул, отмечая сдержанный сухой перестук: – Мы здесь, здесь, – открыл его, посмотрел на тесный многоярусный строй телец, уложенных в деревянное же ограждение, и подумал:

– Невзрачные и заброшенные… Были ли вы когда-нибудь символом эпохи? Осветили ли своим появлением путь истории, нет ли, – но всё равно вы её часть. Неотъемлемая, долгие-долгие годы, может – века! И часто были не менее важны, чем скорая помощь, вода или пища.

Ещё остались многие из тех, кто не забыл, к примеру, тревожный шёпот войны: «Соль и спички, соль и спички!».

И теперь, вы вошли в нафаршированное электроникой сегодня, неся с собой, как в прошедшие времена, то же старое-старое предназначение, которое вы всегда исполняли стоически просто и безотказно. И исполняете, когда приходит время, без всякой задней мысли. Жертвуя собой.

Придётся ли кому воспользоваться вами ещё раз? Как сейчас, когда нужда в вас сиюмоментно отпала. Понимаете грустный смысл: вы вообще-то не нужны, но если вдруг…

Если вдруг!.. И тогда, запутанный лабиринтом событий, человек снова вытаскивает вас на свет божий. Чтобы выбраться из очередного тупика.

Сколько вас таких нужных и исчезающих в тени времени и коробках уходящей памяти вещей?!.. Горящих для других…

Так что, может, правильно начать петь вам осанну, одеянные в бесконечную жертвенность, спички?!

Вот, не поздно ли?..

2015 г.

Гвоздь

Прямой, тонкий, стройный, блестящий. Твёрд взглядом и обликом. Несгибаем в своей исполнительности – преград для него не было и нет. В общем – стальной! И бескомпромиссный!

А сверх того – пробивной, притом, необыкновенно. Пробивал, не раздумывая, всё, на что был нацелен!

Бывало и шутил:

– Если уж входить в дело, то по самую шляпку!

За его плутоватой двусмысленностью зачастую нельзя было разобрать, произносит ли он «дело» или «тело».

Итак, удар, и – «дело» сделано! Так было всегда и всегда будет, уверовал он.

Пока, ведомый своей судьбой, не упёрся как-то в бетон. Удар – и.… загнулся.

С заломленной шляпкой, гвоздь не успел даже понять, что произошло. Не потому ли только, что под той самой шляпкой не оказалось места для размышлений? А, может, потому, что слишком часто получал по голове?

Или просто, набитый до макушки всего лишь тугим, немыслящим металлом, он оказался стоек до первой лишь преграды, до первого по-настоящему серьёзного удара жизни. Оказался недостаточно закалённым и переоценил свои возможности.

– Так что? – скажете: – Думать надо было… А теперь поздно?..

Поздно, да. Только, что приставать единственно к нему. Гвоздь, в конце концов, не сам по себе такой, это его сделали таким. Да ещё били. По голове!

Теперь, вот, что с ним, бедным, делать – что?..

– Да ничего. Жизнь-то ему поломали…

– Поломали? Зависит, как посмотреть на ситуацию. Ведь будь у гвоздя под шляпкой собственные мозги, он оценил бы свои возможности, да ещё подумал бы, отдавать ли другим право пользоваться своей жизнью. Ни у кого ведь нет её больше одной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Песня из кинофильма «Земля Санникова».

Вернуться