Пулатов Ф.Ф.
Правдивая История – Лживыми Словами

Пролог

«У каждого мало-мальски уважающего себя человека своя правда» – я слышал это не один раз, и твердили эту простую истину все – от мала до велика: люди с седыми волосами и те, кто едва научился излагать свои мысли, не молчали и те, которые думают, что все знают, и к ним присоединялись те, у которых нет ни секунды свободного времени (сложно даже вообразить себе – им пришлось оторваться от важных дел, чтобы сообщить эту самую простую истину!). Так вот, хоть моя вредная натура привыкла держаться подальше от популистских лозунгов, считаю тем не менее, что можно, а скорее нужно воспользоваться случаем и рассказать свою правду. Правда, в отличие от других мне понадобится около 300 тысяч символов с пробелами, около 50 тысяч слов и примерно 2 года, чтобы рассказать свою правду. Но… как сказано выше, правдивой будет лишь история, а слова мне пришлось выдумать. Однако стоит заверить читателя: не все здесь является плодом моей фантазии. Для того чтобы написать золотые слова, изо дня в день мне приходилось многое осуществлять наяву, и обстоятельства, описанные в книге, сначала становились правдой для других, а затем эту правду принимал я сам. Вы поймете, о чем я – тут нет ничего мудреного: каждый из нас придумывает свою жизнь. И если человек стремится к правде, ему нужно хорошенько постараться, чтобы придумать свою жизнь правдиво.

Каждый день после захода солнца, когда мой желудок и нервы получили свою пищу, я прилежно садился за стол, открывал в телефоне «Заметки» и начинал чеканить одну историю за другой. За работой меня неизменно сопровождали легкие звуки музыки. Это была не та музыка, под которую танцуют, поют или просто расслабляются. Это был легкий мелодичный звон, с каким падают, например, в шкатулку… нет, не деньги, не ключи от машины, а золотые слова. Будто они обрели плотность, вес и металлическую твердость, но при этом остались легкими и звонкими. Если представить, что вся моя история помещена в маленькую деревянную шкатулку, то, кажется, настало время эту шкатулку немного приоткрыть.

Стоит признаться: передо мной редко появлялась цель, которая побудила бы меня встать и идти до тех пор, пока не кончились бы силы. Слабый характер не позволял мне этого сделать.

Все, чего я хотел, – это изменить свою сущность, но вместо этого я прибегнул к более сложной форме. Дело в том, что в безобразном теле скопилось равное количество хорошего и плохого. Правда, в отличие о других я не стал утаивать их в закоулках своей души, а решил познакомиться с ними поближе и сам того не заметил, как у каждого из них появилось собственное имя, возраст и даже собственные привычки. На общем собрании в ходе долгих дебатов было решено всем личностям отойти в сторонку на неопределенное время, чтобы дать настоящему мастеру показать себя.

Личность первая – Фаруш

Связывать слова в предложения будет Фаруш – только он сможет это сделать подобающим образом.Он оказался куда пытливей других личностей и куда усердней, чем и заслужил встать во главе. Одиночество, в котором оказался Фаруш, не только забралось внутрь, но и вылезло наружу – он почувствовал, что его мнение среди множества других такое же одинокое, как он сам.

Это трудно рассказать в двух словах. Если бы можно было взять и объяснить все в одном предложении, не нужно было бы писать книгу, ведь правда? Так что вам придется расслабиться и создать вокруг себя самые благоприятные условия во время чтения этой книги. Без всяких сомнений, читать в наше время что бы там ни было – книги, журналы или статьи – считается занятием нудным, пусть и полезным. Чтение же, я так считаю, – это инструмент в умелых руках, его можно использовать как гаечный ключ, завинчивающий болтики в черепной коробке, чтобы напрочь не снесло чердак. Сегодня перед нами стоит вопрос, и некоторые из нас поставили его ребром. А звучит он довольно прямолинейно: «Полезно ли читать?» Ответ прозвучал бы голословно: если читатель ищет единственно верный ответ, надеюсь, он его найдет; для читателя, жаждущего найти в предложениях универсальную формулу успеха и превратить ее в знания, которые дадут капитал, желательно денежный, пусть так оно и случится. Но есть особенный читатель, знающий настоящую цену золотым словам, он читает только ради одного – чтобы стать счастливым.

Здесь я, пожалуй, отойду от литературных канонов и то, что прозвучало голословно, переведу на язык чуть более простой: книги не нужно читать, чтобы нажить богатство, чтение книг не сделает вас умнея других зато чтение книг поможет вам стать счастливей. Так что я прощу вас – читайте, читайте как можно больше, читайте, чтобы стать счастливыми.

А теперь мой вам совет: каждый раз забывайте обо всем на свете, читая строки, написанные автором. Будет, несомненно, тяжело, но постарайтесь не включать свой личный нажитый опыт, пусть прошлое останется в прошлом. Но только на время чтения. Пусть слова оживят картинку в вашей голове, пускай каждый образ и предмет приобретет свою форму и цвет. Да, пусть произойдет так, что вам почудится запах, даже если этот запах будет из помойки. Смелее! Пускай случится так, что слова смешаются с вашей кровью и тем самым взбудоражат ваши чувства! И тогда вы сможете разобраться не только в таких вещах, как зовут автора книги и почему он сам затрудняется ответить на такой простой вопрос, но и во многом другом… Вы увидите, как можно найти себя, потеряв однажды. Вы прочувствуете, через что нужно пройти, чтобы обрести уверенность в реальности и ценности жизни, если в силу обстоятельств довелось этой уверенности лишиться.

Вот опять я забрался в дебри, которые могут показаться такими неинтересными для зевак, постоянно думающих о еде. Поэтому я приглашаю вас от вступления плавно перейти к самой истории. Однако перед этим я должен обмолвится об одном важном нюансе. В первой книге Фаруш расскажет о событиях, касающихся другой личности. Эту самую личность прозвали Бека, но, дабы не запутать вас и не дать повода отложить 300 тысяч символов, написанных тяжким трудом, Фаруш будет рассказывать все истории от своего имени, от имени того, кому принадлежала вся эта идея.

А мы – остальные личности физического лица, правообладателя книги, – будем благодарны вам, друзья, за то, что вы купились на этот дешевый рекламный ход, без которого сегодня не обойтись.

Личность вторая – Бека

Фаруш: «Бека больше остальных личностей похож на меня характером и внешностью»

Книга у меня забрала чуть больше, чем много времени: много нервов,

немного здоровья и частичку души – идеальная смесь для хорошей Книги.

Мрачная тень

Тот день, когда моя жизнь понесла меня по другому руслу, остался темным пятном в моем сознании, а все то немногое, что осталось, только и делает, что не дает покоя.

Все были готовы прийти мне на помощь, кроме меня самого, а мне просто хотелось уйти прочь из собственной жизни и попытать удачу где-нибудь в другой. Полная безнадега первых дней просто сковала меня железными цепями, в те минуты, когда я был в сознании, мой внутренний голос тихо пищал мне, что конец близок. Все эти слова идут из ушедшего прошлого, а что является моей действительностью сейчас? Я, в полной уверенности в своей исключительности, сижу в своей квартире, куда солнечные лучи попадают лишь до обеда, рядом – никого, кроме моего единственного друга – паука, ползущего по террариуму в поисках мелкого таракана.

Настоящий друг – Ирминия

Стоит также упомянуть еще одного важного напарника, без которого я не проживу и часа, – воду. С нее начинается и заканчивается каждая новая история. На моем столе пятилитровая бутыль, наполненная водой лишь наполовину. Но на сегодня должно хватить.

Сейчас я сижу в привычном месте, в своей уютной комнате, вспоминаю все, что пережил за то время, когда потерял память, и пытаюсь понять: как все-таки я пришел к таким выводам, что съедают меня изнутри уже так долго. И я вновь и вновь мысленно возвращаюсь в тот день, пытаясь разглядеть в закоулках памяти какую-то деталь, какой-то ключ, который раз – и открыл бы все двери, освободив все, что за ними находится…

Раз так, стоит мысленно вернуться в день, когда моя жизнь перевернулась с ног на голову, а может, с головы на ноги. Судьбоносное событие – по-другому трудно трактовать – произошло в моей жизни далеко от моего нынешнего дома, места, где я появился на свет и которое величественно называют Родиной, но родным оно мне не было по многим причинам, и первая из них – мое многолетнее отсутствие.

Из того злополучного дня во мне уцелели лишь два ни на что не влияющих чувства, одно из них и сейчас отдает колючей болью в мизинец. Все как будто в тумане, но угол шкафа я мог отчетливо разобрать. Если бы меня попросили нарисовать фоторобот того самого угла, я бы мог с легкостью вспомнить даже мелкую царапину. Самый маленький палец на ноге после встречи с углом шкафа окрасился в неестественный для него цвет и превратился из натурально-светлого в черно-синий. Второй сохранившийся отголосок в памяти больше связан с погодой в тот день: мрачная тень повисла над городом, и темные тучи накрыли улицы и дома.

Что касается всех остальных деталей, они в буквальном смысле стерлись из памяти. Раз так – к черту этот день!..

Что и говорить, в первые дни, когда я приходил в сознание, мне было трудно вспомнить даже свое имя, не говоря уже о своей биографии: кто я, откуда, как жил, что делал…

По словам тех, кто охраняет наши улицы от бандитов, меня ограбили. Стукнули по голове в область затылка, несильный удар был нанесен, скорее всего, резиновой дубинкой, причем так, что на мне не осталось ни одной царапины. Из украденных вещей был только гаджет и немного налички. Грабители были из робкого десятка, а может, спешка не дала им и сделать свою работу «добросовестно», потому что если бы они получше порыскали в моих карманах, то нашли бы чуть больше. Меня обнаружили прохожие и вызвали полицию.

Из одних рук меня передали в другие, после чего я оказался в больнице, где меня через пару часов нашли родители. Этого всего я, конечно, не помню. Только по рассказам нескольких очевидцев я пытался связать все события воедино.

Первый лучик света

Проснувшись, в первую секунду я даже не мог сообразить, кто я такой, где нахожусь. Лишь одно чувство не покидало меня – первобытно-простое ощущение того, что я существую.

Приоткрыв глаза из-за слепящего солнца, а точнее из-за небольшого лучика, что пробился сквозь жалюзи и добрался до моего правого глаза, немного наклонив голову и открыв уже оба глаза, я увидел… абсолютно ничего! Только белая пелена, сплошная белая пелена. Сердце мое словно оборвалось в ту секунду, я испугался, что ослеп. Я уже понял, что нахожусь в больнице, – по запаху. И я судорожно начал тереть глаза. Каково же было мое облегчение, когда картинка начала проясняться! Первое, увиденное мною, – спящий в кресле человек. Поджав ноги под себя (кресло было ему маловато), человек спал, с головой укрывшись зеленым пледом. Справа от меня в кровати лежал человек, расположившись так, что он был больше похож на умершего, чем на спящего. Так если у меня все хорошо с глазами, почему я здесь нахожусь? Обычно из трудных ситуаций вытаскивают воспоминания, они же помогают восстановить особенности нашего я, но в моем случае ничего путного из этого не вышло. Я стал ощупывать голову и конечности – все было не просто хорошо, даже отлично: ни бинтов, ни гипса, все части тела в наличии, да и самое драгоценное для мужчины также было на своем привычном месте. Продолжая анализировать уже с закрытыми глазами, я начал копаться в голове. Оттуда не поступало ровным счетом ничего конкретного, что помогло бы разобраться в текущим положении вещей.

Я засыпал опять, но иногда пробуждался ровно на столько, чтобы успеть услышать характерное щебетание людей, приоткрыв глаза, я успевал охватить взглядом палату. Находясь в полусознательном состоянии, я удивлялся, как крепко спят вещи, и, будто неодушевленная вещь, снова впадал в бесчувственное состояние.

Следующий раз, когда я проснулся, он оказался таким же тяжелым, как и несколько предыдущих. В комнате по-прежнему было светло – то ли от ламп, висящих на потолке, то ли от солнечных лучей, пролетевших миллионы километров, в моем состоянии было трудно разобраться. Тонкие голоса отражались от стен и прямиком залетали мне в уши, но ничего разглядеть пока так и не смог, силуэты словно парили в воздухе. Сквозь кажущийся мне сумбур я увидел самое дорогое – Маму. Отталкиваясь ногами от края кровати, я кое-как заполз на подушку головой. Из-за стола напротив исходил противный звук, который выводил меня из себя, – шуршание целлофана. Человек в белом платье до колена копошился в пакете того же цвета, казалось, он пытался прощупать дно, левая рука почти полностью скрылась в мешке. Слева от меня – похожая картина: закинув ногу на ногу сидела сестра, она копошилась в маленьком экране, излучающем яркий неоновый свет, и первой заметила, что я пробудился. Подойдя с одной стороны койки, она громко, как мне показалось, позвала маму, и та подошла с другой стороны, так что я оказался лежащим между ними. Приглядевшись получше, я отчетливо увидел маму Азизу и Камилу, мою младшую сестру, но выглядели они все чуть старше, или новость о моей беде испачкала их лица неглубокими морщинками. А может быть, просто мои глаза не обрели еще силу, данную им природой.

Лучшим органом, работающим в данный момент, был нос – мое обоняние было сильно обострено, кажется, потому, что я был ужасно голоден. И первая моя просьба была о еде.

– У нас… – выдохнул я. – У нас есть… – снова не смог закончить предложение, только тихо прошептал одно слово: – Покушать. – Все, на что оказался способен прилипший к нёбу язык.

На лицах моих милых дам отразился испуг, на мою просьбу они незамедлительно начали рыскать в сумках, затем стали вытаскивать, нарезать, складывать… и через пару минут я уже аккуратно складывал в рот всяческие причуды кулинарии, запивая все это дело теплой водой из термоса, краем глаза наблюдал за лицами матери и сестры. Они смотрели на меня как на скульптуру, и, судя по выражению их лиц, скульптура была из дерева. Никто не знал, что говорить, и вместо слов комнату заполнило громкое и аппетитное чавканье.

– Ну, как ты себя чувствуешь? – Нежной заботой повеяло из маминых уст.

Я и сам спросил себя о том же и, как мне показалось, сделал это вслух. Это прорезался мой внутренний голос, и на этот раз голос оказался громковат…

После нескольких секунд молчания я почувствовал небольшой прилив сил, посмотрел на них и, насколько это было возможно, громко ответил:

– Хорошо!

На лицах моих дам тут же появились улыбки. Тонкий луч солнца, проникший в комнату, казалось, ярким светом залил все, особенно подчеркнув каждую улыбку.

Но в тот момент я слукавил, ибо я знал, что, скажи им правду, я точно не увижу улыбок на их лицах, а мне так этого не хотелось. И я готов был тысячу раз обмануть кого угодно, лишь бы вновь увидеть лучезарную улыбку. В этот самый момент Камила говорила с кем-то по телефону и, не отводя глаз от меня, сказала в трубку: «Только что проснулся, с ним все хорошо». И я был готов поверить, что это так, но в моей голове царил полнейший беспорядок, который влиял и на душевное состояние.

Я еще недолго продолжал вкушать все, что было на маленьком подносе, удобно расположившись, так что мне даже не пришлось поднимать голову с подушки. Я предложил присоединиться к общему чавканью всем, кто находился в комнате. Не отказался никто, даже мой сосед, но, как ни странно, еды от этого не убавилось. В то время как я уже почти укротил свой голод, прозвучал очень важный вопрос.

– Ты вспомнил нас? – спросила Камила, положив свою руку на мою.

– Конечно. – Голос уже обрел свою силу в полной мере, и рассудок пробуждался после долгого сна.

– Слава богу, – подняв глаза к небу, сказала Азиза.

– А в первые дни ты нас не вс…

Мама перебила сестру легким покашливанием, так и не дав закончить предложение.

Я рассказал все, что помнил, а именно о боли в мизинце и мерзкой погоде в тот день.

Родион

К нам заглянула медсестра – молодая женщина небольшого роста – и язвительным голосом попросила удалиться всех, кто не нуждается в медицинской помощи, уходя, добавила, чтобы мы готовились к процедурам. Комната опустела, и только мой сосед, который все время лежал неподвижно, вдруг подорвался и начал копошиться у себя в тумбочке. То, что он искал, было явно хорошо припрятано. Покопавшись и испустив несколько тяжелых вздохов, он наконец нашел то, что искал. В руках его оказалась миниатюрная фляга, и он хорошенько ее взболтнул. Содержимое ударилось о стенки и устремилось вверх, к закрытой пробке. Как только он открыл флягу, из нее тут же вырвался запах, который бешеным змеем пополз по комнате. Мужчина прильнул губами к маленькому горлышку и начал жадно всасывать содержимое. Теперь змей был внутри тела, фляга снова спряталась в тумбу, пациент опять принял горизонтальное положение и сказал с таким выражением на лице, будто только что съел лимон: «Вот теперь я готов». Все это время я наблюдал за ним краем глаза, и тут он бросил в мою сторону:

– Тебе предлагать не буду, еще толком не понятно, что с тобой.

– Спасибо, но, скорее всего, я все равно отказался бы, – ответил я.

Неожиданно для меня он одним махом перекинул ноги через кровать и оказался со мной лицом к лицу, шлепнул обеими руками о колени и представился:

– Меня зовут Родион. Будем знакомы!

– Фаруш. – Протянул я руку в ответ.

В этот момент к нам зашла та же медсестра, которая только на каблуках могла быть нормального роста, и, посмотрев на нашего общего знакомого Родиона, сказала, чтобы он направлялся в процедурную. Идя прямиком ко мне, она надевала на руку синюю медицинскую перчатку, затем достала из кармана две одинаковые белые таблетки.

– Так как тебе, дружок, еще рано идти на лечебные процедуры, тебе сегодня достанутся только эти таблетки, – она положила их мне в руку. – Это от нервов, успокаивающее. Одну сейчас, а вторую перед сном. А отбой у нас в десять. Если появятся вопросы, подходи. Если почувствуешь себя плохо, зови, помогу.

Все то время, пока медсестра говорила, она не сводила с меня глаз, и в ее взгляде я мимолетом прочел какую-то нежность ко мне, будто она говорит это своему маленькому сыну, в котором она души не чает. Чуть смутившись, я ответил коротко и понятно, и так, чтобы после моих слов не осталось никаких вопросов с ее стороны:

– Хорошо.

После выпитой таблетки я заснул и спал ровно до того момента, когда Родион вернулся с процедур. Я проснулся от его восклицательных вздохов. Взглянув на него спросонок, я увидел, что он выглядит явно свежее, чем до процедур. Я не сразу понял, что это он, пока он снова не полез в свою тумбочку, и на этот раз одним махом вытащил оттуда фляжку и прильнул к ней губами, словно целуя. Сразу после глотка он посмотрел на меня, и я сквозь слипшиеся веки увидел бодрого человека.

– Да-а-а, – протянул он, – эти процедуры мне определенно нравятся!

Так как в комнате кроме нас двоих никого не было, краткий восклицательный комментарий был адресован мне, я почувствовал, что должен спросить, что же так омолодило моего нового друга.

– Сегодня у меня была скипидарная ванна, – ответил он. – Я всегда такой бодрый после нее, настроение выше потолка! – С этими словами он посмотрел на потолок и, тут же сделав еще один большой глоток своей отравы, положил флягу на место.

Весь оставшийся день от безделья я то пытался читать, то входил в какое-то странное состояние, где сплошь было уныние, а в голове много разбросанных пазлов, которые никак не собирались, и тревога от этого нарастала, как бывает, когда забудешь отключить воду ванной, и это грозит потопом. Это чувство не покидало меня, особенно когда я оставался наедине со своими мыслями. Я заметил, что беспокойство у меня появляется в области живота. Все начинается так: сначала словно кто-то касается моего живота кончиком иголки, потом быстрой волной накрывает все тело, пока не дойдет до сердца, и в тот же момент сильным волнением отдает в голову. Но таблетки и сон выводили меня из этого состояния, что не могло не радовать.

На прогулку

Следующее утро наступило чересчур рано, как, видимо, повелось в подобных заведениях. Толком не успев умыться, я оказался в столовой. Очутившись за столом с подносом, я увидел одно яйцо, черный хлеб, компот и прекрасный кусочек золотистого масла. Медленно почистив яйцо, я резко расхотел его есть и отложил в сторону. Я взялся за нож, весь кусок масла, тающего на блюдце, размазал по куску хлеба и не спеша начал его поедать. В то время как у меня во рту смешивались два ингредиента, мои глаза осторожно начали осматривать всех присутствующих в столовой. По большей части здесь были пожилые люди, все они, не поднимая головы, быстро поглощали то, что было на их подносах. В то время как почти все мои органы были заняты своими прямыми обязанностями, мой слух незаметно вовлек меня в большой спор между тремя больными. Понять, о чем идет разговор, мне так и не удалось. Оживленные дебаты разгорелись не на шутку, пациенты уже давно забыли, зачем они пришли в храм, где главным идолом является еда, на их подносах все оставалось нетронутым, и только тонкие струйки пара из чашек с горячим чаем поднимались вверх, добавляя еще больше дыма пылающему спору. Так как меня никто не приглашал выразить свое мнение, я поспешно закончил с завтраком и, возвратившись в свою палату, не нашел другого места, кроме кровати. Я принялся было что-то читать, но быстро понял, что меня снова клонит ко сну. Чтобы разогнать его, я встал и пошел бродить по больнице.

Первая прогулка вызвала приятные ощущения. По длинным коридорам прогуливались озабоченные лица или, наоборот, чересчур счастливые. Больница – место, где люди зачастую утоляют свое беспокойство, в этом храме они чувствуют себя в безопасности, и это прекрасно отражается на лицах больных. Не найдя другого выхода кроме как парадных дверей, я впервые за эти дни вышел на улицу, жадно вдохнув свежего воздуха, тут же закашлялся. Я снова набрал воздуха в легкие в надежде впитать от него все блага, кажется, это произошло – ноги мои подкосились, а голова закружились, как после пары глотков спиртного. Я присел на ближайшую скамейку возле выхода из больницы. Рядом со мной сидел мужчина лет пятидесяти, щеки его были немного красноваты, и его белые волосы, прилизанные набок, не могли не броситься в глаза. Он сидел ровно посередине скамейки и медленно смаковал сигарету. Как только дым попал мне в ноздри, во мне тут же пробудилось неистовое желание сделать хотя бы затяжку, а еще лучше две… Нет, мне хотелось курить сигарету всю оставшуюся жизнь! Я решил, что мне надо срочно купить сигареты, но до магазина неизвестно сколько идти, надо немедленно стрельнуть эту самую сигарету. Так как я хотел этого прямо сейчас, я не стал дожидаться, посмотрел на этого мужчину и начал обыденный разговор, который случается между двумя бедолагами, застрявшими по воле случая в больнице.

– Вы тоже лежите здесь? – спросил я, устремив свой взгляд на вход больницы.

– Да-а-а, – протянул он. – Третья неделя уже пошла.

И только я хотел спросить, по какой причине он здесь лежит, видимо, по моему взгляду он все понял.

– У меня, сынок, такая болезнь, что тебе лучше и не знать. Зачем такому молодому, как ты, забивать голову названиями глупых болезней? Возможно, не зная названия этой болезни, ты никогда ею и не заболеешь, – он слегка опустил голову и задумался.

Для меня это был идеальный случай попросить сигарету. Но только я открыл рот, как он вдруг спросил меня:

– А ты что забыл в этих стенах? – Он показал рукой с сигаретой на здание больницы.

И опять только я хотел ответить, он снова не дал мне этого сделать.

– Хотя лучше не говори, а то привыкнешь болтать на старческие темы, даже не успев постареть.

Мысль мне показалось интересной, но я не мог полноценно обдумать ее, потому что меня манил запах табака. Воспользовавшись секундой молчания, я напрямую, без всяких запинок попросил сигарету, попросил так, будто он мне ее был должен. Мужчина, не глядя на меня, достал пачку и протянул мне. Я не знал этой марки сигарет, а может, забыл, да это и не важно. Важно, что передо мной была наполовину полная пачка сигарет. Я взял одну и посмотрел на него, а он в это время отстраненным взглядом смотрел куда-то вперед и, по-видимому, ждал, когда я скажу спасибо. Он убрал пачку, но перед тем, как сказать спасибо, я быстро выхватил еще одну сигарету. Не знаю, зачем я это сделал, получилось как-то машинально. После слов благодарности он непринужденно положил пачку в карман, а я в этот момент уже подбирал слова, чтобы попросить у него огня.

– Вот черт, и зажигалку забыл в палате, угостите еще огнем, – попросил я, чуть съежившись.

Он не сказал ни слова, протянул мне спички, только тонкая улыбка появилась на его лице. Я взял в губы сигарету и, как ребенок, не умеющий обращаться со спичками, прикурил. Сделав первую затяжку, я точно понял, что сигареты раньше я курил. Я с головой погрузился в курение и даже не заметил, что человек, угостивший меня сигаретой, спрашивал меня о чем-то. Выдохнув дым, я почувствовал, что голова закружилась так, что я даже не видел, кому адресую вопрос:

– Простите, что? – Мои глаза, мой голос, да и все во мне в тот момент было направлено в никуда.

Откуда-то, где недавно сидел тот самый человек, пришел ответ:

– Говорю, сигарета, видимо, первая – да на тебе лица нету, – и я услышал негромкий смех.

Моя голова в этот момент была увлечена совсем другим, я с минуту не мог прийти в себя, после чего вся бушующая тьма, которая происходила у меня в верхней части тела, резко перетекла в нижнюю часть. Так хоть думать стало немного легче, и язык вроде тоже стал слушаться, и я наконец смог ответить:

– Да, сигарета первая, голова кругом пошла.

– Мне бы так, – усмехнулся мужчина, на что мы оба рассмеялись, и он ушел, дав мне полностью утонуть в сигаретном дыме, чего я так страстно желал.

Докурив до половины, я понял, что больше не могу – затяжка хоть и была приятна, но дым оказался едким. Сигарету нужно было выкинуть как можно скорей, дым уже пробирался не только в легкие, но и во все тело. Как нельзя кстати урна стояла там, где ей и полагается, – возле лавочки. Как и лавочка, она была синего цвета. Немного еще посидев и уже заскучав в одиночестве, я решил оглядеть окрестности, не выходя за ограду. Нужно было как можно больше узнать о месте, где я пробуду какое-то время.

Ступив на тротуарную плитку в легких тапочках, я отправился бродить по окрестностям больницы. На главной дороге, по которой я шагал, было довольно оживленно. Обогнув корпус, где я лежал, с обратной стороны я обнаружил пожелтевшие от времени столбы высотой примерно с меня, они шли вдоль длинной лестницы, спускающейся в парк. Тут я весь обратился в зрение, все остальное отошло на второй план, от увиденного пейзажа даже дыхание прервалось на секунду, но только на секунду. Зелень деревьев внизу за лестницей и колоннами излучала свет, манящий меня. Я перепрыгивал сразу через несколько ступенек, которым не было счету… Так я допрыгал до финиша, мог получить вывих, но кто-то уберег меня, надеюсь, Бог.

Сильный и резкий порыв ветра толчком в спину указал мне и таким же неуверенным пешеходам нужное направление. Главная дорога разделялась на несколько дорожек, но все они вели в парк, так что я пошел в потоке людей.

Особое внимание привлекали люди с седыми волосами: когда главная дорога уходила вправо или влево, они замедляли шаг, уступая путь более быстрым пешеходам, а если нужно было свернуть с центральной аллеи, они подавали знак правой или левой рукой в зависимости от того, в какую сторону они направлялись.

Узкие, но многочисленные тропинки давали простор флоре этого парка, а она здесь была представлена в самом роскошном виде: повсюду была высажена газонная трава, она уже успела обрести свой оригинально-зеленый цвет, среди нее протискивались небольшими кучками сорняки вперемежку с желтыми лютиками. Молодые деревья с тонкими стволами и веточками еще не успели достаточно окрепнуть, чтобы противостоять сильному ветру, зато высокие и мощные деревья служили парку на все сто процентов, закрывая всех его обитателей и от непогоды, и от палящих лучей солнца.

Ноги принесли меня к решетчатому забору с острыми пиками на концах и с калиткой посередине, за которым находилась остановка общественного транспорта с большим скоплением народа. Туда сегодня мои глаза не хотели смотреть, так что они задали оборот на 180 градусов – лучше побродить здесь.

К сожалению, по пути мне не встретилось ни одного магазинчика или хотя бы ларька, вместо этого парк был усеян синими лавочками вдоль асфальтированных дорожек.

Наконец из пустого блуждания прогулка превратилась в осмотр ближайших окрестностей – так по крайней мере я чувствовал себя нужным, занятым хоть каким-то делом, пусть даже самым пустяковым. Те самые синие лавочки, которые заполонили весь парк, теперь были заняты людьми. Я двигался медленно и рассматривал почти каждого из них: такое сходство между ними не могло меня не поразить – мало того что неизменно в компании сидел один, на котором были тапочки «миллионник» (так называли тапочки в больнице), так еще и остальные были все как один с пакетами в руках. Судя по размеру, в тех пакетах находилось то, без чего современный человек не смог бы прожить и дня, – еда. Все они, окружив больного, по очереди что-то у него спрашивали. А самое поразительное – это выражения лиц: все будто шли на фильм ужасов, а он оказался комедией. Все их опасения так легко читались на их лицах, нахмуренные брови показывали легкий испуг, который нельзя было спрятать за улыбкой. Наворачивая первый круг по парку, я уже собирался заходить на второй, как вдруг откуда ни возьмись – Камила. Чуть впереди нее шел мужчина среднего возраста, может, даже моложе. Спустя секунду до меня дошла картинка целиком – это был мой отец. Странное чувство пробрало меня: где-то в области сердца все наполнилось теплом, будто солнечный свет попал туда и застрял между ребрами. Меня грело это чувство, словно я стоял под лучами солнца. Знаю точно, многие сыновья отцов называют по имени, возможно, даже с добавлением отчества. Также точно понимаю, что многие называют просто на ты. Я же отца называл на Вы сколько себя помню, он мне был всегда «Вы». Но все же представлю отца всем, кто читает эту историю. Все незнакомые и малознакомые зовут его Фирдавс, его дети (мои сестры и я) обращаются к нему на Вы, а для моей мамы он из любящего мужа, к большому сожалению, стал тоже Фирдавсом. Он выглядел таким, каким я его помнил, только, может, несколько седых волос появилось.

Девушка, которую я хорошо помнил как девочку, приобрела совершено другой облик: на смену юношеский неуверенности пришла утонченная грациозность, ее взгляд многим мог показаться отстраненным, но я придерживался мнения, что Камила чересчур сосредоточенна – ведь это и есть главная особенность грации. Камила!

Отец шел чуть впереди, как это принято, и спокойно что-то рассказывал, синхронно жестикулируя. Камила шла послушно за его плечом и спокойно внимала отцу – картина, мне привычная, приближалась. Я уже ожидал их в точке пересечения, они, не обращая внимания на весь внешний хаос, продолжали свой семейный спектакль, а я в этот момент все никак не мог на них насмотреться. Отец был по обыкновению в идеально выглаженном. Сколько у меня хватает памяти, он всегда носил вещи так, словно он украшал их, а не они его. Мой громкий оклик прервал их общение, и оба посмотрели по сторонам, пока наши взгляды не встретились. Мы поспешили друг к другу. Первым делом я крепко обнял отца, будто маленький котенок, заблудившись на просторной улице, я искал защиты, я прижался к отцовской груди и с минуту слушал, как ритмично бьется его сердце. Открыв глаза, я поднял голову и увидел на его лице смущение, а затем и почувствовал его. Отец не церемонясь перехватил инициативу и начал, как это полагается в здешних местах, спрашивать про мое здоровье, я не стал упоминать плохую сторону моего самочувствия, начал я с того, как мне хорошо, ничего не болит и вообще будто заново родился. И я не слукавил, ведь я и вправду чувствовал себя хорошо, я просто недоговаривал, в каком дурном расположении духа я нахожусь, когда остаюсь один. Мы решили подняться ко мне в палату, так как ветер на улице усиливался. Возле лифта было столпотворение, на мое предложение подняться пешком Камила прищурила глаза, а отец уже искал выход к лестнице. Пока мы преодолевали первые этажи, Камила задала мне ряд привычных вопросов, на которые я дал такие же привычные ответы. В коридоре, возле стола медсестры, скучились больные, и в комнату отдыха также пробралась дневная суета, казалось, будто мы не в больнице, а в головном офисе Google, только вместо инженеров были пенсионеры, вместо мозгового штурма – легкий старческий пердеж.

На полпути я обернулся, чтобы убедиться, что спутники идут за мною, и увидел хищное выражение отцовских глаз. Его малозаметная улыбка пропала совсем, а голос стал немного грубее. Что так смутило моего отца, для меня осталось загадкой.

В палате Родион ушел с головой, в прямом смысле этого слова, в газету. Большой разворот заслонил ту часть тела, которая и дает представление о человеке. Только худые ноги, закрытые штанинами по щиколотку, остались на виду. Войдя первым, я придерживал двери, уступив дорогу Камиле и Фирдавсу. Они поздоровались с Родионом, тот в ответ, не отрываясь от газеты, коротко буркнул «добрый» и продолжил читать. Знаком руки я предложил своим гостям присесть на мою кровать, сам же примостился напротив них на диване. В комнате явно чувствовалась неловкость, не понимаю, откуда ей только тут было взяться.

– А туалет у вас где? – оглядывая комнату, спросил Фирдавс.

– За дверью справа, – я указал направление, думая, что отец хочет по нужде, оказалось, из чистого любопытства.

Закончив обследование комнаты, Фирдавс сел на кровать и посмотрел на меня.

– Ну, выглядишь ты хорошо, сынок, а это самое главное. – Оскал его исчез как и не бывало.

– Как и говорил, я чувствую себя неплохо, вот только память меня пока подводит.

– Только не переживай, все наладится, врач нам сказал, что это явление временное.

– Надеюсь, – с большой надеждой в голосе сказал я.

Камила напомнила отцу про пакет, он тут же вскочил и начал его распаковать. Не знаю почему, но мне было жутко интересно, что они принесли. Из двух пакетов один оказался с вещами, а второй с едой. Ничего из того, что вызвало бы у меня интерес, там не оказалось, разве что сладости, на которые я сразу положил глаз.

– Твоя мама положила тебе кое-каких вещей, – держа пакет с одеждой, Фирдавс начал вынимать содержимое и вслух перечислять: – эти пижамные штаны для сна, штаны чуть потеплее на всякий случай, рубашка, – он оглядел ее с двух сторон, – в этой, в общем, можешь и спать; кофта, это моя кофта (вещь была со вкусом), в ней можешь выходить на улицу. Отец продолжил доставать из пакета вещи, выкладывая все на кровать: пакет с носками, пакет с трусами… последнее, что лежало на самом дне, Фирдавс не достал, а посмотрел на пол:

– Тапки, вижу, у тебя уже есть. Здесь еще одни, такие же, только другого цвета. В них можешь выходить на прогулки, – он указал пальцем в окно, – или, наоборот, ходить в них по лечебнице. А те, которые у тебя на ногах, – теперь он указал пальцем на мои тапки, – можешь носить в лечебнице (я не слышал, чтобы он использовал слово «больница»)

– Спасибо! – А что мне еще оставалось сказать?

Он перевел взгляд на Камилу. На этот раз сестра взяла слово:

– Ну, как тебе условия в этой больнице? Нравится?

Одновременно с этим вопросом я услышал шорох со стороны Родиона. Камила, оглянувшись по сторонам, сказала:

– Здесь не грязно, пахнет приятно, постель мягкая. – Она пару раз оттолкнулась руками от кровати и, секунду находясь в невесомости, успела одобрительно кивнуть.

Фирдавс, в свою очередь, тоже выразил одобрение, кивнув в ответ, дав понять, что согласен с ней. У меня за короткое пребывание в больнице еще не сложилось мнение по этому поводу, но, чтобы не в завязнуть в пустых разногласиях, я подтвердил:

– Лучше, чем на открытом воздухе, места не найдешь.

– Не говори, – произнесла Камила с какой-то детской игривостью. – Ты уже весь парк обошел?

– Только сегодня успел его оглядеть… – начал я, но сестра не дала мне закончить.

– Когда ты еще спал, мы с Шоирой (моей старшей сестрой), кроме мамы, естественно, – она сделала короткую паузу, – почти все время валялись на газоне, принимали солнечные ванны.

– Что, прямо на траве? – удивленно спросил Фирдавс.

– Так все делали, не волнуйтесь, Шоира постелила покрывало на землю.

– А Азиза что делала в этот момент? Спала? – ехидно спросил Камилу Фирдавс.

– На этом самом диванчике, – ответила она, указывая пальцем на диван, на котором сидел я. Затем Камила продемонстрировала, как именно Азизе пришлось выкрутиться, чтобы улечься. Последний акт ее выступления ознаменовался громким хохотом, мы дружно сотрясали воздух смехом, даже Родион не остался в стороне, убрав газету, он показал свои пожелтевшие зубы.

– В таком случае не сиди в этих проклятых четырех стенах, меньше лежи, но больше отдыхай, а самое главное – пей как можно больше воды, –после этих слов Фирдавс немного пододвинулся ко мне и негромко, так, чтобы Родион не мог разобрать, о чем мы толкуем, сказал полушепотом: – Мы немного доплатили врачу, чтобы тебя подержали на пару дней дольше и добавили пару лишних процедур, так что пользуйся моментом.

Я посмотрел отцу в глаза, и смущение, которому неоткуда было взяться, исчезло, я поблагодарил его. Но после слов благодарности между нами снова воздух наэлектризовался неловкостью.

Моя жажда впитать их присутствие не покидала меня, я присматривался к каждому движению, не мог наглядеться на их лица. Фирдавс и Камила не испытывали подобных чувств, хотя демонстрировали живое участие, да и откуда этим чувствам было взяться? Они не видели меня от силы 48 часов, а может, и того меньше. Я же не видел их, если доверять моей нынешней памяти, несколько лет.

Мы погоняли воздух еще чуток, пуская слова по палате, немного помолчали, побродили по коридорам, так прошло не знаю сколько времени, и, покидая больницу, они пообещали вернуться на ужин, только на этот раз все вместе.

Из дневника

Смущение не может возникнуть ниоткуда, разве что его корни уходят куда-то глубоко и не понятно в какой части души находятся, но если вспомнить, что ген шахтера заложен в каждом из нас, будет легче выкопать ростки смущения. Я этим занялся, и скажу так: оказалось, это чувство происходит из-за недоговоренности между нами. Видимо, недоговоренность приравнивается к неправде, а там, где есть неправда, всегда будет тишина. Смущение копится в человеке, в принципе, как и все другие чувства.

А что такое человек? Не такой уж дурацкий вопрос. Не такой уж простой. Для окружающих – тех, кто хорошо знает человека, он, собственно, лишь то, что они о нем знают.

Но что такое человек сам для себя? Он то, что он сам о себе помнит. Это прежде всего и самое главное. К этому уже прибавляется отражение от окружающих – они что-то вносят в этот образ, как бы подсказывают: ты вот тот, о котором мы знаем вот это… Но это после и не так важно. Главное – что ты о себе помнишь: кем ты был сегодня утром, вчера вечером, неделю назад, месяц, год… А если ты помнишь себя восемнадцатилетним, а потом бац удар по голове– тебе двадцать пять, и последние семь лет твоей жизни для тебя… Их как не было.

Я сегодня стрельнул сигарету, мне было неловко, словно я восемнадцатилетний парень. Я будто так и ждал, что он спросит: «А не рановато ли тебе?» Ну, паспорт, может, и не будет спрашивать, но все равно… А что это значит в практическом плане? И в связи с тем вопросом, который я только что задал? Да то, что я не только не помню этих семи лет, что само по себе неприятно, но и то, что я себя теперь не очень понимаю. Такие дела.

Семейный ужин

Я прилег, дабы восстановить то, что потерял во время хождения. После недолгого лежания я принялся читать книгу в разноцветной обложке, которую принесла мне сестра и аккуратно положила на мою тумбочку. Но почитать толком не получилось. Я просто не мог сосредоточиться, постоянно в голову лезли мысли, от которых порой становилось тошно, отчего я отложил книгу и закрыл глаза. Так только я коснулся ласковых щек подушки, таких же свежих и воздушных, как щеки нашего детства, я перенесся в мир сновидений.

Мне снилось солнечное, как обычно это бывает, детство. Сон был настолько яркий и детальный… Правда, трудно его рассказать даже самому себе. Почему-то хорошо запомнилась школа, уроков и учителей во сне не было, зато были длинные коридоры, выкрашенные яркой краской, так что даже во сне меня, кажется, ослепило. Последний отрывок, который, собственно, и заставил меня открыть глаза, – меня в компании моих товарищей ведут в учительскую; сзади меня окликнул кто-то, но я все не поворачивался, и, в конце концов, он а может и она дернул меня за руку… И в этот момент я открыл глаза и увидел маму.

Мама стояла прямо надо мной, бережно укрывая меня от яркого света. Она держала мою руку в своей и, увидев, что я проснулся, отошла чуть в сторону, села рядышком, дав мне время полностью проснуться.

Электрический свет тут же пронзил мое тело, как от удара током, на секунду я прищурил глаза и снова их открыл. С мутной головой я медленно приподнялся. Сестра в этот момент разбирала пакет, только на этот раз сестра была старшая. Шоира на пару лет была меня старше, ее особенность заключалась в очаровании, не только потому, что она обладала врожденной красотой, которая никого не оставляла равнодушным, в противовес популярному мнению о значимости красоты я бы выделил два качества, которые превозносили ее над другими и отличали от других, – большое сердце и открытость. Шоира!

Поступило предложение поужинать в кафе, которое находилось неподалеку. Мне же не хотелось идти туда, где придется делать выбирать из большого меню, мне надо было просто поесть, так как ужин, судя по всему, я пропустил, а организм так и жаждал пищи, я почувствовал когда встал с койки. Я вспомнил про беседку во дворе у больницы. Маме с сестрой идея очень понравилась, и мы не спеша с пакетами в руках направились туда. В благоустроенной беседке с маленьким столом посередине все ингредиенты заняли свое место. Не хватало только кое-какой кухонной утвари. И в этот момент Шоира сделала звонок по телефону, она сказала, где мы, и попросила зайти в магазин, купить одноразовых вилок и тарелок. Из ее реплик я понял, что это отец, ведь только к нему из родных мы обращаемся на Вы.

Мы собрались все вместе за одним столом в уютной беседке, и мне стало так комфортно, что на минуту показалось, будто не было никакой истории с потерей памяти, будто весь мир с его проблемами остался за шлагбаумом, и в этот самый момент крик души затих, и на его место пришла семейная любовь, им удалось угомонить все мои невзгоды одним лишь своим присутствием.

Немного отойдя из-за своих мыслей от темы разговора, я вклинился в него, когда речь зашла о нашем семейном бизнесе, который, как это часто бывает, переживал не самые лучшие дни. Единственное, что помню, – второе поколение нашей семьи продает обувь.

Когда мы закончили трапезу, солнце скрылось за горизонтом, но еще не было темно. Пока мы собирали все остатки в пакеты, Шоира рассказывала про открытие новой мужской парикмахерской прямо возле нашего магазина.

– Но это не простая парикмахерская! Кроме как постричься, теперь там можно будет выпить виски или просто посидеть, послушать музыку.

Отец усмехнулся и сказал:

– На этом месте каждую пару месяцев открывается что-то новое, и нововведение с виски едва ли продержит заведение на плаву дольше других. Наших людей можно только бесплатной стрижкой заманить, – он усмехнулся и, посмотрев на меня, подмигнул мне левым глазом.

Мама тут же вмешалась в разговор:

– Вечно ты со своим скептицизмом…

Отец со смехом ответил:

– Я тут ни при чем, этому люду всегда мало.

В одиночестве

Закончив с уборкой, я проводил их до калитки. Дальше пациентам не разрешалось выходить. Но кто и, главное, зачем соблюдает эти правила? Видимо, если выбраться за калитку, то все твои проблемы со здоровьем, которые и заставили тебя здесь находиться, поразят тебя, как молния, и никто тебе уже не поможет. Все по очереди, начиная с отца, пожелали мне спокойной ночи. Постояв еще немного, пока они сели в такси, я медленно побрел в сторону больницы. У входа я обнаружил в кармане помятую сигарету. «Да, – подумал я, – это то, что надо в этот момент». Стрельнув огня и сделав первую затяжку, я понял, что сигарета курится не так, как должна. На ней была маленькая дырочка ровно у фильтра, я зажал это место пальцем и продолжил смаковать, выпуская кольца дыма в небо. Поднимаясь медленно по лестнице к себе, я не встретил ни одной живой души, кроме медсестры, которая сидела за столом посередине длинного коридора. Она что-то быстро писала и, если бы я не кашлянул, вовсе не обратила бы на меня внимания. Подняв голову, глянула на часы и сказала, что уже 20 минут как отбой и что мне нужно ложиться спать. Не сказав ни слова, я пошел дальше.

Мой сосед уже спал, я понял это еще до того, как зашел в палату, по его храпу. Я лег на кровать и не мог полночи уснуть – мало того что я выспался днем, тревожные мысли нарушили мой покой. И тут я задался вопросом: где же корень этой тревоги? Ответ не находился. Я знал, что со мной вроде бы все хорошо, причин для тревог у меня точно не было или я их забыл, а мозг машинально воспроизводил их из моей прошлой жизни. Я чувствовал, что мне нужно время для того, чтобы разобраться в себе. И вот так на протяжении многих дней перед самым сном я рылся в себе, как в большой дорожной сумке, которая была собрана в большой спешке.

Из дневника

Почему мои мысли заполняет только все то, что окружает меня, а окружает меня пустое одиночество или ненависть вперемешку с людской завистью, беспочвенные сплетни – все это не имеет смысла и в то же время для многих это весь смысл жизни. Те люди, у которых мало радостей в жизни, живут чужой жизнью, заполняя свои дни жалким удовлетворением от этого. Мне подарили слух, зрение для того, чтобы использовать их во благо. Я постоянно думаю и думаю о минусах, подчеркиваемых другими людьми, даже если они безосновательны, со временем они все равно поглощают меня, также думаю о плохих качествах других людей. Зачем я это делаю? Как же мне противно от этого, но поделать ничего не могу. Мелочные мысли сжирают мой мозг, будто муравьи, мелкими укусами повергая меня в бездну никчемности.

Меня раздражают некоторые черты характера человека, и я думаю о них. Зачем это нужно делать это? Почему такой чудный орган, как мозг, тратит на это свои нейроны, когда есть более интересные вещи для размышления, да и для развития? Неужели я всю жизнь проведу в осуждении своего окружения? Так зачем нужна такая примитивная жизнь, где самые сильные эмоции – это злость на других. Я болен, как и множество других людей, одним лишь недугом. Как с ним бороться и надо ли? Ведь мы рождены со стадным инстинктом, и смотреть на других людей – наше природное качество. Проблема лишь в том, что я замечаю только негативные качества, позитивные в сравнении с ними меркнут, значит, в нас преобладает зло.

Могли ли хорошие качества так же выводить меня из себя, как плохие? Ответ будет утвердительным. Порой такая зависть берет, когда видишь человека в чем-то лучше тебя, что ничего не можешь поделать с собой и начинаешь недолюбливать этого человека за его преимущество над тобой.

Главный врач

На следующий день после завтрака ко мне зашел главный врач, которому уже была выдана небольшая компенсация от моих родителей за его драгоценное время. Я помню, как долго он меня осматривал: несколько минут молча обследовал мою голову, затем осмотрел глаза, туда же посветил маленьким фонариком, даже до ушей моих добрался. На все это кивнул головой. Как я понял, это значило, что внешне со мной все хорошо. Затем началась самая интересная процедура: его вопросы и мои ответы, которые он записывал.

Первые несколько вопросов о том, как я сплю и как у меня с аппетитом, были рядовыми, затем пошли куда интересней. Между прочим, после я задавал себе эти же вопросы на протяжении еще долгого времени.

– Итак, Фаруш, помнишь ли ты день, когда тебе нанесли увечья?

Я уже задавал себе такой вопрос, и толкового ответа у меня нет – все, что помнил, как во сне, и я не могу сказать точно, было это на самом деле или это всего лишь плод моих фантазий.

– Хорошо. – Доктор несколько раз постучал ручкой по блокноту, переводя взгляд на меня. – Тогда расскажи последнее отчетливое воспоминание.

Я, немного поколебавшись и порывшись в памяти, ответил:

– Даже не знаю, школу помню, но ничего конкретного сказать не смогу, если попросите… – Я задрал голову чуть выше, чем хотел, таким способом я пытался как можно глубже залезть в воспоминания. – Институт мне припоминается, но я не уверен. Сумбур в голове полный.

– А свою биографию ты помнишь? А лучше спросить, осознал ли ты себя? Как тебя зовут? Сколько тебе лет? Свои привычки и характер?

– Привычки, хараактер, – протянул я, – насчет этого тяжело вам будет ответить, вот имя и возраст я точно знаю, или осознал.

– Это уже что-то, с этим, как говорится, можно работать.

Затем прозвучал вопрос, который меня, собственно говоря, и смутил: снятся ли мне сны? Быстрый ответ последовал из моих уст: «Да». После этого врач попросил меня каждое утро записывать, что помню из сна. Он объяснил это тем, что так мне будет легче вспомнить то, что стерлось из моей памяти. Эта привычка у меня сохранилась и по сей день. Мой день начинается не с чашки кофе с сигаретой или бодрящего душа, открыв глаза и выключив будильник на телефоне, я не откладывал его в сторону, а тут же брался писать обо всех приключениях и открытиях, свершившихся ночью во сне. Врач посоветовал мне больше спать и назначил снотворное, процедуры также были продиктованы медсестре.

Посмотрев на часы, главный врач поднялся с кресла, чтобы уходить, он спросил, есть ли у меня к нему вопросы? Я подозреваю, он знал, что я спрошу, когда мне можно будет выписаться из больницы, видимо, для него этот вопрос был столь очевиден, что он, не задумавшись, буквально как робот, сказал, что все зависит от моего самочувствия. Как только медсестра вышла из палаты, доктор остановился у двери, развернулся, подошел ко мне, опустил руку мне на плечо и сказал:

– Да, чуть не забыл, еще одна важная и испытанная временем рекомендация, – на последнем слове он сделал особый акцент, – забудь об ответах на некоторое время, – он поднял указательный палец вверх, – не стоит напрягать сейчас свою нервную систему, – тут он указательным пальцем коснулся моей головы. – Тебе лучше сконцентрироваться на вопросах, а ответы рано или поздно придут.

Это был первый звоночек, после которого в дальнейшем я задумался не только об ответах, но и о вопросах, которые куда лучше помогли мне справиться с моей проблемой. Я бы не сказал, что сон мой стал лучше, но маленькая рекомендация врача незаметно для меня прояснила ситуацию, по крайней мере это был единственный выход снова встать на нужные рельсы жизни, потому что каша в моей голове нарушила мое равновесие напрочь, временами я просто не мог отлипнуть от кровати.

Когда врач закрыл за собою дверь, Родион немного рассказал о нем. Местные слухи характеризовали главного врача не столько как хорошего специалиста в медицинских вопросах, сколько как хорошего рассказчика о болезнях. Поговаривали, что он женат, только я не понял, на ком – на работе или на женщине, которая его давно бросила. Он носил очки только тогда, когда что-то записывал, все остальное время они аккуратно висели на шнурке. Подытожил Родион фразой, до сих пор сохранившейся у меня в памяти: врач – тот, кто дает моральную поддержку, а все эти таблетки нужны всего лишь для того, чтобы было легче себя убедить в выздоровлении.

Другие пациенты

Я направился туда, куда обычно идут люди, когда им уже невыносимо сидеть в своих палатах. Комната эта была оборудована несколькими столами, где лежали свежие, а по большей части несвежие газеты. В углу комнаты стоял телевизор, и многие пациенты смотрели передачи про то, как на примере чужого счастья построить свое, иногда говорящая коробка вещала, как прекрасно жить в стране, но спрос на это заметно упал, люди разучились доверять ящику. Кто-то, у кого всегда был задумчивый вид, играл в шахматы, а все остальные просто обсуждали иронию чужой судьбы. В той части комнаты, где пациенты смотрели телевизор и играли в шахматы, было тускло, солнечный свет ни одним лучиком не попадал туда, а люди, которые занимали свое время разговорами, сидели прямо возле окна. Я приметил свободное кресло и расположил его так, чтобы видеть всех в комнате. По дороге я прихватил пару газет, не зная зачем, ведь читать мне не хотелось. Как только я рухнул в кресло, оно издало громкий треск, часть находящихся в комнате, которые привыкли часто отвлекаться по каждому пустяку, обратили свое внимание на меня. В таких ситуациях главное не смутиться, я сделал вид, будто читаю газету, и краем глаза подсматривал за ними. Окинув взглядом страницу одной газеты, я не нашел ничего интересного и зачем-то взял вторую. И тут мой взор упал на статью про выборы. Там писали, что, по предварительным подсчетам, более 95% граждан отдадут голос за нынешнего президента. Еще описали все положительные качества нынешнего лидера, и под его красивым фото большими буквами было написано: «Сделай правильный выбор». Свой выбор я сделал, положив газету обратно на журнальный столик. Я снова стал оглядывать присутствующих, на моем лице невольно появилась улыбка – наблюдать за живыми, хоть и старыми, экспонатами было куда интересней, чем пялиться в мертвые скомканные предложения серой газеты. Каждый из них скрупулезно чем-то занимался, комната отдыха больше походила на научную библиотеку, где студенты грызли тот самый гранит науки. Я бы с радостью присоединился к любому из них, только вот не знал, как это сделать красиво. Мне на помощь пришел мой сосед.

Увидев меня, Родион подошел пригласить меня в свою компанию, видимо, он понял, в какой ситуации я нахожусь, он любезно познакомил меня с рядом сидящими старичками. Они чутко выслушали мою краткую биографию, и хоть меня никто не спрашивал, я рассказал, по какой причине я здесь нахожусь.

По лицам я понял, что у них явно вызвал интерес мой недуг, но вида особо никто не подал. Я остановился и не знал, что говорить дальше. Один из тех, кто сидел по правую руку, спросил меня, что у меня болит. Я ответил, что абсолютно ничего.

– Тогда зачем тебе здесь оставаться? – спросил старик прямо.

Я не успел ответить, Родион отлично справился за меня:

– Ну ты дурак! – совсем не обидно адресовал он своему другу. – Ведь в больнице лежат не те, у кого что-то болит. Как раз в больницах лежат те, у кого со здоровьем все благополучно.

Пожилая дама, которая также была в нашей небольшой компании, почему-то ни с того ни с сего заговорила про свою молодость, что ни при каких обстоятельствах ее не заставили бы лечь в больницу, если бы она была здорова. Все разом подхватили эту идею и посмотрели на меня. Я же понял, что они ждут от меня какого-либо слова, и я сказал, что, мол, наверное, в те времена люди были не только сильней физически, но и куда здоровей морально, чем сейчас. Мой ответ оправдал их ожидания, судя по выражению лиц.

Кто-то поднялся и предложил сходить покурить, и почти все, кроме нескольких человек, пошли вниз, дабы немного потравить свой организм. Спускаясь за ними, я вспомнил, что сигарет у меня нет, а просить было уже неудобно. Деньги лежали у меня в тумбе, так что мне пришлось отбиться от новой компании и вернуться в комнату. Взяв деньги, я подумал, что нужно купить не только сигареты с зажигалкой, но еще что-нибудь, просто потому что хотелось купить хоть что-то. В больнице ларек был очень маленький и побродить там было невозможно. Я сказал вслух, что выбор здесь невелик, и кассирша посоветовала мне спуститься вниз по улице, с ее слов выбор там был куда шире, но и цены, конечно, не больничные. Что ж, я принял ее предложение и впервые за то время, пока лежал в больнице, выбрался за калитку и потопал в направлении, заданном кассиршей.

На улице в это время было безлюдно, по дороге больше встречались домашние питомцы, нежели их хозяева. На мне были легкие тряпичные штаны и белая майка, так что моя кожа, как и я сам, дышала легко и свободно. Магазин я нашел быстро, ведь его можно было увидеть почти сразу же, как только выходишь за территорию больницы. Когда я переступил порог магазина, меня ударило холодом, словно я мигом очутился на Северном полюсе. Тесные ряды высоких полок были уставлены всем что душа пожелает, яркие упаковки с вызывающими слоганами на подобие так и манили зачерпнуть охапку всякой всячины. Но я никак не мог остановиться на чем-нибудь конкретном.

Дойдя до кассы, я так ничего и не выбрал. Девушка-кассирша вопросительно посмотрела на меня, заметив, что в руках у меня ничего нет. Я попросил пачку сигарет, а она попросила у меня паспорт. Документов у меня не было, да я точно и не знал, есть ли они у меня вообще, может, они лежат дома, а может, потерялись во время ограбления. Ни секунды не мешкая, будто я говорил это тысячу раз, я произнес следующее:

– Я лежу тут рядом в больнице, и паспорт, удостоверяющий мой возраст, находится там.

– Тебе не дашь восемнадцати, парень. Сколько тебе?

Я замешкался и неуверенно произнес:

– Двадцать пять, если не ошибаюсь.

По всем законам кассирша могла мне не продавать сигареты, но что-то заставило ее поверить моим словам, и она пробила пачку сигарет вместе с зажигалкой.

Лера

На следующий день меня снова навестили родные – в полном составе.

А после того как семья оставила меня в покое, одного на больничной скамейке, я, слегка приподняв подбородок вверх, смотрел на закат, что красиво горел вдали за зелеными деревьями. Земля была густой и жадно дышала цветущим летом, уже успела зазеленеть трава, а на деревьях лопнули и распустились почки. Не хотелось ни о чем думать. После потери памяти на душе было скверно и темно. Но пришла жажда жить, при этом обязательно влюбляться по уши и страдать от неразделенных чувств.

Когда мой взор опустился ниже – до уровня людей, на другой стороне больничного двора я увидел девушку примерно моих лет. Впервые за все время нахождения здесь я увидел человека, не ковыляющего, ее походка была легка и энергична.

Ее рыжие волосы и белая кожа сразу же привлекли мое внимание. Она шла в наушниках и тихонько, себе под нос что-то напевала, не обращая внимания на окружающих. Не трудно бы догадаться, что сейчас ей очень хорошо. Глядя на нее, я даже немного позавидовал ей – в каждом ее движении читалась такая беззаботность! Я, как это обычно бывает со мной в подобных случаях, жадно впился в нее взглядом.

Видимо, человек всегда чувствует, когда на него кто-то пристально смотрит, и она обернулась на секунду… А я в этот момент резко повернул голову в противоположную сторону. Мне было страшно снова взглянуть на нее, пришлось, словно калеке, у которого проблемы с шеей, держать голову так, чтобы у окружающих не возникло и мысли, что я смотрю в сторону девушки.

Поднявшись, я побрел к больнице. Теперь я свободно поднял голову, не думая, что незнакомая рыжеволосая искусительница может пойти в мою сторону. И тут я оторопел… Она шла в моем направлении. Когда мы поравнялись, я посмотрел на ее ноги, и у меня изо рта вырвалось громкое «привет!». Она не расслышала и, сняв наушник, спросила:

– Что, прости? Мне показалось или ты сказал «привет»?

– Да я всего лишь хотел поздороваться…

И тогда она без лишних эмоций ответила:

– Привет.

Еще секунду она стояла, держа в руках наушник, и смотрела прямо на меня. Я же в этот момент смотрел будто сквозь нее.

– Ты тоже лежишь в этой больнице? – наконец выговорил я.

– Да, меня только позавчера поселили в этот отель, – девушка сняла второй наушник. – Скучно у вас тут, но мне скука по душе, – добавила она.

– Что слушаешь? – спросил я лишь бы продолжить разговор.

– Прям сейчас слушаю тебя, а до этого в наушниках играла Земфира. Знаешь такую?

– Кажется, что-то припоминаю, не она ли случаем является обладателем награды королеве поп-музыки? – и, не дожидаясь ответа, добавил, словно это был не вопрос а утверждение: – Я давно ее не слушал, наверное, за это время у нее вышло много новых… много новых… Как это слово? Вылетело из головы… синглов. Точно, много синглов вышло.

– Я точно не знаю про новые синглы, но зачем они нужны, если есть хорошие старые?

– Как тебя зовут? – спросил я.

Она так же стояла боком, как и в начале нашего разговора. И в тот момент, когда она назвала свое имя, она повернулась ко мне лицом, так что я смог разглядеть его.

– Меня зовут Лера.

– Значит, Валерия… – кончиками пальцев она легонько коснулась моей протянутой руки и в этот момент электрическая искра пробежала из ее руки в мою руку, но виду никто не подал.

– Меня редко кто так называет, хотя в паспорте именно так и написано. – Ее голос звучал монотонно, и мне показалось, будто ей не интересен наш разговор.

– Меня зовут Фаруш, – в тон ей сказал я.

– Необычное имя у тебя, Фаруш.

– Да, многие так говорят. Это имя придумали мои родители.

Она не придала значения моему имени, хотя я им очень дорожил – мне всегда хотелось им гордиться, но такие случаи выпадали крайне редко. Мы оба без лишних слов побрели в сторону больницы. Лера, как оказалось, лежала в том же корпусе, где и я, только на пару этажей выше. Прощаясь, мы договорились как-нибудь пересечься здесь же. Никто из нас не знал, как надолго мы здесь задержимся, но точно знали, что увидимся еще.

По дороге к себе в палату я остановился в комнате отдыха. Так как мест, чтобы присесть, не оказалось, да мне и не хотелось сидеть, я прислонился к стене напротив телевизора. С экрана лилось то же, что и с утра, только диктор поменялся, впрочем, по-моему, только лицо – тот же монотонный голос, тот же темный цвет пиджака, даже громкость была такая же. Понаблюдав за присутствующими, я резко захотел спать.

Из дневника

Любовь. Как можно относиться к этому высокому чувству с таким пренебрежением? Я себя спрашивал, как можно вот так взять и создать союз с женщиной в надежде найти любовь чуть позже, где-то там, в будущем? Сходиться с кем-то исходя из инстинктов, приравнивая это к такому высокому чувству, как любовь, просто бесчеловечно.

Любовь – это мимолетный взгляд, секундная остановка дыхания и резкий укол прямо в сердце. Перенести

Отсюда, откуда я наблюдаю за всем, что меня окружает, все выглядит весьма опасным. Часто приходится говорить себе нельзя. Еще не успев ничего сделать руками или высказать словами, я делаю работу над ошибками. Но зачем мне что-то делать, когда я знаю, чем все это закончится? И еще один вопрос: если бы я тогда знал, чем закончится наша встреча с Лерой… для меня. Запретил бы себе, смог бы запретить себе то, что начиналось как простое любопытство?

Остается сидеть и плакать, но мужское воспитание мне этого не позволяет, хотя иной раз слеза пробивается, но точно не из-за себя. Мудрость, чертова мудрость, о которой все без умолку говорят, пришла ко мне. А что толку? Одни страдания принесла она моей душе. Конечно, опыт сейчас мне талдычит, что каждый факт должен быть мною пересмотрен и поставлен под сомнение, каждый принятый факт, отпечатанный в сознании большинства, должен быть раскритикован мною, любая истина, даже в которой я был уверен, должна быть разобрана и собрана из тех же деталей, но определяющим фактором при сборке должен стать метод, а методы всегда должны отличаться друг от друга, притом что функция их одна и та же.

В очередной раз убедился в том, как же все-таки легковесно слово – подкидывая слова вверх, можно жонглировать ими как душе угодно… Но как ни верти жизнь, она скажет свое слово, и оно окажется последним.

Смех без причины

Мы встретились с Лерой, или, как я ее называл, Валерией, намного позже завтрака, или за пару часов до обеда. Все это время я болтался ничем не занятый, как многие другие в нашем корпусе, находясь под воздействиям безделья я потащился на улицу, а что мне еще оставалось, как не пуститься на поиски чудного образа, всколыхнувшего задремавшие чувства. Я не нашел ее ни во дворе, ни в парке, не было ее и среди сидящих на синих лавочках, зато мои легкие нашли свежий воздух, которого так не хватало в больничных палатах.

В этом месте ничто так не важно, как свежесть воздуха, ведь она – самое главное лекарство от всех болезней. Уже разуверившись в том, что обнаружу ее своим пытливым взглядом, я не нашел ничего другого как повернуть обратно. Напоследок заглянул за калитку, и – вот она, сидит, опустив голову так, что подбородок едва не касается ключицы. Несмотря на это, Валерия была по-прежнему хороша, особенно с распущенными волосами. Подойдя к калитке вплотную, я негромко окликнул ее, наушников на ней не было.

Она не отреагировала, хотя люди вокруг нее явно услышали мой окрик и стали вертеть головами, как голуби. Не став смущать окружающих, я подбежал к Лере сзади и хлопнул ее по плечу с противоположной от себя стороны. Повернувшись туда, где только что была моя правая рука, она сразу же обернулась в мою сторону. И, хмуро улыбаясь, мы поздоровались.

Мы оба были в той же одежде, что и вчера, видимо, и настроение у обоих сохранилось такое же. Она неожиданно для меня предложила прогуляться, и мы медленно пошли по шумной улице.

– Знаешь, мы могли бы поговорить о том, где ты учишься или, может, где уже работаешь, но это мне совсем не интересно, извини за прямоту, – сказала она.

– Да ладно, в наши дни такие вопросы обычно задаются из надуманной вежливости, – согласился я. – А если ты молод, не обязательно быть таким уж вежливым, куда важней не быть скучным. Так что пустяки. И о чем же тогда нам лучше поговорить?

– По мне так лучше просто пройтись молча, но так не получится – один из нас точно будет смущен этим обстоятельством. Так что как раз на вот такие вот случаи у меня всегда есть пару интересных вопросов, но работают они только для новых знакомых, – проговорила она более бодрым голосом, словно со мной общался уже другой человек.

– И что же это? Ты меня заинтриговала, – так же живо ответил ей.

– Интриг от меня не жди, – покосившись на меня, сказала она. – Это обычные вопросы, но только не такие популярные, как другие. Твое имя мне известно, тебе мое тоже, а значит, неловкости не должно быть между нами. Вопрос может показаться слегка вульгарным, но я задаю его каждому, с кем знакомлюсь.

Аура, которая витала вокруг нее, одновременно приводила меня в смятение и при этом давала полное спокойствие моим нервам, я продолжал спокойно внимать каждому ее слову.

Она, глядя перед собой, спросила:

– Является ли смех без причины признаком дурачины? – в этот момент она снова украдкой посмотрела на меня.

Я же, ожидая совсем другого вопроса, начал смеяться, она тоже. Я ответил, что это не вопрос, а утверждение.

– Значит, ты считаешь, что смех – это признак душевнобольного человека?

– Наверное, я так не думаю, но, как часто бывает, в каждой шутке есть доля правды. Люди, смеющиеся без каких-либо причин, могут быть сумасшедшими.

– Я думаю, это придумали слишком умные люди, чтобы в мире воцарился хаос. На кого ни глянь, каждый хочет выглядеть серьезней, чем он есть. Быть злым и неулыбающимся стало модно.

– Значит, ты думаешь, что моду на зло ввели умные люди?

– Конечно, сами-то наедине с собой они смеются без передышек.

– Но повод все-таки должен быть хоть какой-то…

– Есть повод, нет повода – это никак не должно отражаться на твоем хорошем настроении.

– Но людям все-таки нужен повод, нам всем нужен повод для того, чтобы сделать хоть что-то, мы с места не сдвинемся без повода. Видимо, это и делает людей людьми.

– А животных что делает животными?

– Как что? Инстинкты, конечно. Природа дала этот дар, и животные им умело пользуются…

– Я бы хотел ответить по-умному, но, боюсь, мой мозг не готов еще к таким сложностям.

Пользуясь случаем, я кратко рассказал ей о потере памяти. После слов «потеря» и «память» ее взгляд больше не отпускал меня на протяжении всей прогулки. Я также ожидал услышать от нее причину ее появления здесь, но этому не суждено было случится.

– Как сильно ты ударился головой, я имела в виду? – не успела она договорить, как я перехватил инициативу.

– Как я понял, свежие отголоски памяти застыли на моменте, когда я еще учился в школе, а с того момента прошло около семи лет.

– Значит, семь…

– Да, получается, где-то семь лет, но не все так просто. Забытые годы могут мне вспомниться, но только когда мне кто-нибудь о них напомнит. – Немного призадумавшись, подняв голову вверх, я продолжил: – Бывает и так, что воспоминания приходят ко мне во сне, и, самое интересное, сны настолько яркие, что порой слепит. А бывает так, что я не могу понять, где сон, а где реальность, и это ставит много вопросов перед мной, – на последней фразе я опустил голову, снова немного призадумавшись.

– А что говорят врачи? – спросила она, продолжаю смотреть вперед

– Пока ничего, что бы мне помогло. Да и за тричетыре дня, пока я здесь лежу, врач заходил ко мне только однажды.

Размахивая руками и топая ногами по сухому асфальту, мы уперлись в студенческую столовую, мы вдруг почувствовали запах свежей выпечки. Толпа уже захлестнула парадную дверь здания. Студенты, учителя, выбритые молодые люди в военной форме и просто прохожие – все заходили туда с одной целью – запастись нужными калориями до ужина.

– А ты не хочешь зайти пообедать, кажется, до нашей больницы мы не успеем дойти вовремя.

Мне пришлось натянуть неловкую гримасу.

– Я, кажется, не взял с собой ни копейки. – Я демонстративно пошарил по карманам, но точно знал, что денег у меня нет.

Лера приложила указательный палец к губам и на секунду задумалась.

– Да ничего страшного, у меня есть собой какая-то мелочь. А если не хватит, я оставлю что-нибудь в залог.

Отстояв очередь, чтобы просто войти, мы еще долго стояли в очереди, чтобы купить.

В этом заведении никто не терял ни секунды, каждый «очередник» неизменно держал в руках красный поднос, на котором лежали алюминиевая вилка и ложка. Здесь никто не церемонился: голодный человек быстро вслух называл или пальцем указывал на блюдо, а продавец, держа в руках большой черпак, резким шлепком плюхал отмеренную порцию на белую тарелку. Я взял то же, что и Лера, хотя, может, и желал другого, но, так как мне нечем было платить, я спрятал подальше свой изысканный вкус и просто доверился выбору Леры. Когда подошла моя очередь оплачивать, я искоса посмотрел на Леру, ожидая от нее финансовой помощи. Увидев меня с чеком в руке, она медленно вытащила кошелек и аккуратно, без сдачи рассчиталась за наш обед.

– Хорошо, что не пришлось разыгрывать сцену, где я оставила наличку на подоконнике дома, – с облегчением сказал она.

– Хорошо, что не пришлось искать что-нибудь для залога, как ты предлагала, – ответил я с еще большим облегчением.

Двое пожилых мужчин опередили нас и успели сесть на место, которое я заранее приметил. Делать было нечего, мы сели за общий стол, где кроме как есть ничего не оставалось. Такие места, как это, не были предназначены для разговоров, если зашел сюда, будь добр, возьми поднос, отстой в очереди, сядь, съешь все без лишних слов и уходи. Так мы и сделали, хотя, может, и рассчитывали на другое.

Закончив трапезничать, если так можно выразиться, мы направились в сторону больницы. Лера посмотрела на время и вспомнила, что скоро начнутся лечебные процедуры.

– Мои процедуры пока ограничены парой таблеток, а у тебя какие? – спросил я в ожидании, что она все-таки расскажет, по какой причине здесь лежит. До этого мне как-то было неудобно спрашивать напрямую.

– Знаешь, я не в первый раз здесь лежу, и процедуры всегда одни и те же. Никакой романтики, а ведь ее так не хватает в больничных стенах…

Я никак не ожидал от нее слова «романтика» и чуть засмущался.

– Да мне кажется, настоящая романтика бывает только в книгах и фильмах.

– А как же песни?

– Ну да, еще в песнях, – задумчиво сказал я.

Мы разошлись каждый по своим делам и договорились перед сном еще встретиться во дворе.

Как видеть настоящее?

Я выпил таблетки, которые любезно принесла медсестра, она сообщила, что завтра их уже не будет, а что ждет меня после таблеток, так и не сказала. Как эти таблетки действуют, мне не понять, но меня почти сразу начало клонить ко сну, мысли начали путаться, веки стали тяжелыми… Но вдруг в мою голову закрался вопрос, на который у меня уже давно был ответ, так по крайней мере мне казалось сонному. Предложение с вопросительным знаком в конце, словно молния, ударило мне в голову: «КАК ВИДЕТЬ НАСТОЯЩЕЕ БЕЗ СВОИХ УБЕЖДЕНИЙ?»

Перестать видеть в каждом явлении двусмысленность, видеть все так, как есть на самом деле. Я каждый день сталкиваюсь с принятием решений мелких и не только, при этом каждый раз я использую свой накопленный опыт и только за счет него принимаю решения, не зависимо, правильные они или нет. Поток мыслей в эту минуту не останавливался ни на секунду, сон испарился, вместо него пришли вопросы. Как же научиться видеть суть без всяких излишеств? Крайне тяжело это, нужно признать, ведь всегда первый шаг должен быть сложен из внутреннего признания, только потом открываются следующие двери… Не люблю слово, которое в данном контексте просто необходимо, но без него никак не обойтись, чтобы точно описать следующий шаг после признания, а именно: нужно научиться абстрагироваться от своего мнения. Идет постоянная работа над собой, ни секунды сердце не стоит на месте, по жилам непрерывно течет кровь, нейроны постоянно взаимодействуют, желания неизменно пробуждаются, мысли всегда витают, кожа дышит, ногти и волосы неутомимо растут… Человек все это называет этапами старения, в природе именуется восхождение. Если все сложить, получится мудрость человека. Все, что я прожил и увидел, в дальнейшем несет и принимает за меня решения, это мое Я принимает решения, это мой опыт говорит за меня. Опыт положительного и отрицательного обретает голос и высказывает мнение, что нужно делать в тех или иных ситуациях. Как думать о том, о чем действительно хочется? Как бы хотелось узнать, о чем думает свободомыслящий человек. Скорее всего, пол-литра красок у него в запасе, намного больше, чем у остальных. Он не относится тягостно ни к каким проблемам, а наоборот, встречает их как приключения. Его равнозначно пропитывают ненависть и любовь. В минуты, когда надо жить, им овладевает безрассудство, мозг в этот момент отключается, и существом полностью овладевают чувства.

Самое частое, что мы делаем, это то, что мы постоянно слишком серьезно относимся к малозначимым вещам. Действительно значимых вещей всего несколько, и для каждого они свои, но точно запомни, Фаруш: никогда не предпринимай никаких сложных ходов, если того же можно достичь гораздо более простым способом. Без каких-либо аллегорий и пафоса, факт состоит в том, что мы слишком высокого мнения о себе, все сводится к одному – к чрезмерной любви к самому себе. И это так, ведь это так естественно, ведь мы же никого лучше не знаем, чем самих себя. Отсюда чем глубже человек в себе, тем больше у него любви к себе. Правда, любовь бывает пагубная и может обжигать языками пламени душу человека, отравляя его характер.

Да, люби себя и не забывай, что ты умнее всех, – эта мысль врезается каждому человеку в мозг, он не может от нее избавиться. Мало того, такие убеждения с годами только укрепляются в каждой голове. И каждый не хочет одного – чтобы его ткнули лицом в грязь, поэтому молчание и есть золото, только потому, что мы слишком любим себя… Надо пояснить себе: если все же человек не такой самовлюбленный, как, очевидно, все остальные, видя и говоря все как есть, он сразу становится над всеми, кто бы его ни услышал. Он прямо говорит о слабостях человеческих и знает, что за это на него польются осуждения и упреки, но он готов к этому, потому что его любовь к себе просто другая – не выше и не ниже, эти категории слишком просты для таких высоких чувств.

Довольствуешься малым, и от этого так противно, хвалишь себя за мелкие победы и после, когда эмоции улягутся, начинаешь себя уничижать за то же, за что перед этим восхвалял. Любая победа со временем тает, как лед, и от нее ничего не остается. Маленькие или большие победы ничего не стоят по сравнению с самообладанием, когда все принимается так, как оно есть. Это и есть Все… Поток мыслей закончился на слове «все», и я провалился в сон.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.