Алия Агисова
Игра с нулевой суммой

Внимание!

Автор не призывает играть в азартные игры на деньги, а использует элементы игры, как художественные приемы.

Игра с нулевой суммой – это состязание, в котором проигрыш одного игрока равнозначен выигрышу другого игрока.

А я живу в пальто и в штанах

И мне золото ваше не нужно нах…

То, что просто звенит в карманах …

Одни зовут бомж, а другие монах…

Зимавсегда

Часть первая.

Угловой удар¹

1.

«Деньги – это вирус, поразивший человечество. Вирус, который попал в человеческие головы через глаза, смотрящие на витрины с красивыми вещами и на миниатюрные изображения товаров на сайте интернет-магазинов; вирус, залетающий в человеческую душу через уши, через ушную раковину, в которой словно в амфитеатре по всем канонам акустики звуки доходят до самых высоких рядов и отзываются многократным эхо одного-единственного слова, состоящего из шести букв» – эти слова Игорь Владимирович напечатал в заметках своего смартфона. Таких обрывочных, словно лоскутное одеяло, порой ничем не связанных друг с другом абзацев, у него, в виртуальных шуфлядках скопилось немало – за последние пару лет около двухсот. Никакой цели Игорь Владимирович не преследовал, не мыслил себя философом и, что показательно, в социальные сети, на всеобщее обозрение, свои маленькие творения не выкладывал. В социальных сетях он вообще больше не присутствовал, а раньше, когда и имел профили – не опознаваемые по никам и никак не соотносившиеся с его персоной – использовал их только по сугубо рабочим вопросам. Никакого рупора для провозглашения своих мыслей и идей ему не требовалось. Небольшое словоблудие ему было нужно лишь для того, чтобы разгрузить голову от назойливых предложений, крутившихся у него в голове, да и чтобы оформить их для себя в законченную форму. И в этот вечер, уже практически обессилев, он бросил смартфон куда-то на пол, после того как напечатал эти слова. Прикрыв глаза, он подумал, что вот сейчас, через пару минут, как ему казалось, он встанет и пойдет в душ, а после ляжет спать, там, в комнате…

…Комната была небольшой и узкой. По периметру стен, кроме одной – где была небольшая сцена – стояли длинные черные кожаные диваны, перемежавшиеся с такого же цвета креслами. Прямо над одним из кресел по левой стене, горела неоном, разлитым по узким трубкам, бледно-розовая надпись на английском языке, которая то ли по задумке дизайнера, то ли из-за небольшого замыкания в системе ритмично мигала почти что в такт музыке. Игорь Владимирович смотрел. Она танцевала.

Лучи фиолетового и синего света словно пронзали кожу девушки и скользили по плавным изгибам ее тела, сияющего блеском клубного масла. Свет представал в разных вариациях: он отсвечивал холодно-белыми, бегающими квадратами на стенах, потом двигался большими тепло-белыми кругами прожекторов и ослеплял, если ты попадался в его широкий фокус, затем густым веером желтых, красных, оранжевых потоков будто бы разрезал плотную толщу воздуха, в котором местами, кое-где, плавали облака белого дыма. Все происходящее здесь походило на центрифугу, от которой кружилась голова. Без легких и крепких напитков он пьянел. Он смотрел на неоновую надпись и понимал, что буквы в его глазах расплывались – текст был совсем не читаем. Музыка словно контузия опускалась на его тяжелую голову, а сердце где-то под грудной клеткой билось в такт, выдавая четкий ритм, и постепенно входило в резонанс с танцем, который исполняла девушка. Кожа на его спине – там, под белой рубашкой и пиджаком – покрылась маленькими каплями пота. Он очень быстро дышал, но словно не ощущал своего дыхания.

Она всё танцевала. Ее плечи, талию и бедра обвивали массивные цепи, которые от резких движений звенели. Грубый металл входил в контраст с хрупкостью ее стана и лишний раз подчеркивал нежность и уязвимость женского тела. Она ему улыбалась и ямочки на ее щеках становились глубже, а тело приближалось все ближе. Он уже чувствовал жар ее тела, склонившегося над ним сверху и видел ее глаза, сверкавшие посреди тонкой кожаной маски, покрывшей лишь верхнюю часть лица. Кисти ее рук, которые она переставляла все дальше вверх – по ходу своего движения над ним – были одеты в черные полуперчатки, гармонировавшие с таким же черным топом, прикрывшим вздымавшуюся грудь, и короткими шортиками. Ее лицо находилось над его лицом, и он видел ее губы и неистово ждал, когда она его наконец поцелует…

…Игорь Владимирович открыл глаза. В комнате было темно. Слышался крик. Детский надрывный плач, который доносился из другой комнаты. Бешеный стук сердца отдавался барабаном в висках мужчины – казался пулемётом, выплевывавшим тоннами кровь. Вся кожа – ото лба и до кончиков пальцев ног – обложилась влагой. Игорь Владимирович смотрел в потолок и учащенно дышал: он еще не понимал, где находился, мысленно пребывая все в том сне, который так неожиданно прервался. Он почувствовал привычное напряжение в нижней части тела, которое в это утро было чуть сильнее обычного. С усилием выдохнув, он опустил глаза ниже, окинув взглядом комнату: диван, на котором он сейчас проснулся, и небольшое зеленое кресло в углу комнаты, в котором он вчера долго сидел вечером. Он понял, что лежал под теплым одеялом. Вспомнил он это не сразу, а лишь немного поразмыслив, изучая своими большими голубыми глазами потолок. Отбросив одеяло в сторону, Игорь Владимирович обнаружил, что на нем всё та же вчерашняя одежда. Электронные часы на левой руке, обжимавшие его запястье, от легкого касания по ним указательным пальцем показали время. Семь сорок пять. Потом та же правая рука опустилась на диван и вдруг нащупала мягкую шерсть. Рослый абиссинец, спавший у ног Игоря Владимировича, от неожиданного прикосновения испуганно открыл веки: своими зеленовато-желтыми глазами он быстро просканировал пространство и поняв, что опасности нет, и, потянувшись, встал и через пару секунд плавными движениями устроился у Игоря Владимировича на груди. Черный свитер вмиг покрылся кусками рыжевато-дымчатой шерсти по обе стороны от маленького тельца животного. Кот щурил от удовольствия глаза, периодически прикрывая их, когда знакомые, давно родные ладони скользили по его мохнатой одежде, а пальцы хозяина мяли его кошачий подбородок и шею. Большие уши словно две огромные раковины, казалось, слышали всё вокруг и поворачивались кончиками в нужную сторону. Кот замурлыкал. Игорь Владимирович вдруг подумал, что когда-то давно люди приручили домашних животных любовью и лаской и теперь им эти чувства стали жизненно необходимы. Они, животные, любят людей любыми. Любят больных, уставших, злых, успешных и одновременно также, с той же самой преданной любовью любят тех, кто ничего в этой жизни не добился. Любят предателей и изменников, убийц и воров – точно так же, как и святых – благородных и незапятнанных.

Кот любил Игоря Владимировича: всегда спал только рядом с ним, а часто и на его груди. Маркиз – так звали кота – опустил мордочку Игорю Владимировичу на плечо. Теплая шерсть мягкими ворсинками впивалась мужчине в шею. Надо было вставать, но бремя ласки не отпускало Игоря Владимировича. Он вдруг понял, что детский плач прекратился. Все затихло, и он услышал движение секундной стрелки на настенных часах над диваном. Наваждение сна еще было сильно, от чего Игорь Владимирович находился в небольшом изумлении и легкой прострации. Ему было неловко за увиденное, хотя он понимал, что кроме него про этот сон никто ничего не знал.

Через десять минут Игорь Владимирович все-таки поднялся с дивана, мягко переложив кота со своей груди на одеяло. Полость рта обволакивал нехороший привкус, который хотелось смыть как можно скорее. Игорь Владимирович еще раз осмотрел комнату: медленно, не спеша, будто бы видел ее в первый раз. Возле зеленого кресла, на маленьком журнальном столике на фоне ровной деревянной глади высилась бутылка из зеленого стекла с остатками коричневой жидкости на дне. Хрустальный, украшенный резными лабиринтами узоров стакан стоял здесь – рядом с квитанциями и белым кабелем телефонной подзарядки. Игорь Владимирович привычным внимательным взглядом изучил содержимое стола и все вспомнил, тем более сверлящая головная боль уже дала ему о себе знать.

Выйдя в прихожую, он остановился. Все внутри под черепом сильно гудело, костяной круг будто сжимался, сдавливая вялые, еще не проснувшиеся внутренности. Превозмогая боль, он шагнул дальше и заглянул в соседнюю комнату.

– Привет, – шёпотом произнес он.

– Привет, – женщина, не услышав его тихих шагов по комнате, резко подняла голову от неожиданности, и отозвалась. Она посмотрела ему в глаза, и он снова почувствовал неловкость за свой сон. Женщина сидела на кровати. На ней был нежно-голубого цвета хлопковый сарафан с заклепками на бретельках. Ее длинные светлые, русые волосы, перемежавшиеся с прядями, отливавшими в блонд, уходили далеко за макушку, образуя хвост. Левой рукой она держала младенца, одетого в розовый комбинезон. Белоснежная кожа, которая выступала на незакрытых одеждой местах ее тела, вся была подчинена этому маленькому человеку, на которого она смотрела неотрывно – всё время – пока не появился Игорь Владимирович. Когда-то бывший розовым и потемневший за последние месяцы круглый участок кожи ее левой груди только слегка выделялся на белом полотне плоти, а своим маленьким кончиком прятался во рту младенца. Возле кровати, на которой она полусидела, стояла еще одна – небольшая, деревянная детская, с белоснежными перекладинами.

– Ты уходишь? – чуть слышно произнесла женщина.

– Нет, – Игорь Владимирович смотрел на жену и ребенка, не отводя глаз, все также говоря шёпотом, – так уснул вчера, – говорил он, имея в виду свою помятую за ночь одежду: черный свитер и голубые джинсы. Он чувствовал, что боль огромным пятном распласталась по всей его голове изнутри. И только сейчас, спустя пятнадцать минут после пробуждения, он осознал, что была суббота и ему не нужно было ехать в офис. От этой мысли стало значительно легче. Следом за этим он вспомнил, что собирался сегодня съездить к родителям.

– Я вчера не заметила, что ты там уснул, – сказала она, опустив глаза, – извини. А потом будить тебя было жалко, поэтому я тебя накрыла.

– Да ничего, – ответил Игорь Владимирович и снова почувствовал укол неловкости, – спасибо.

Молча Игорь Владимирович шагнул в ванную. Сняв с себя одежду и отодвинув стеклянную перегородку, он шагнул через небольшой, выступавший в полу порожек, и ступил на керамическую зелено-бордовую мелкую плитку. Тело требовало прохлады и Игорь Владимирович, долго не раздумывая, повернул никелированный рычаг. Вода брызнула. Она начала обволакивать его тело, которое за секунду покрылось армией мурашек. Вода лилась по мощной спине, грудной клетке, стекала по ногам вниз – к пяткам. Вода лечила: забирала разбитость от алкоголя, сонливость, придавала сил и боль наконец-то начинала отпускать свой короткий поводок. Всё постепенно прояснялось, но мужчина все равно не мог до конца сосредоточиться, поэтому пустил рой мыслей в своей голове на самотёк. Он достал электрическую зубную щетку и нажал на кнопку. Вкус ментола уносил вчерашние помыслы.

С мокрыми, чуть взъерошенными волосами, завернувшись в темно-синий халат он босиком зашел на кухню, прикрыв за собой белую деревянную дверь. Через пару шагов, которые он успел сделать, его ступня угодила во что-то склизкое. Щёки скривились. Игорь Владимирович посмотрел на ногу, а потом достал салфетку со стола и убрал с конечности коричневую жижу. Пока кофе-машина изливала из себя кофе, мужчина не спеша достал мобильный телефон из кармана халата. Разблокировав его впервые после пробуждения, Игорь Владимирович тут же наткнулся на чат мессенджера и слегка удивился. Чат был пуст, а с фотографии чужого профиля на него смотрела девушка с волнистыми, цвета каштана, волосами и небольшой, но выделяющейся родинкой под уголком правого глаза. Чуть улыбающаяся. «Была сегодня в семь десять» – информировала сеть. Мужчина одним движением указательного пальца смахнул чат и приложение целиком с экрана. Телефон опустился обратно в карман.

Он почувствовал свое сердцебиение: живое, быстрое, выбивавшее ритм, увеличивавшее скорость. Дышать стало труднее и в этот момент он уловил едкий запах кофе, которым наполнилась белая керамическая кружка. Игорь Владимирович не понимал, почему и что его вывело из равновесия. Почему это странное волнение было таким незнакомым, почти забытым, но таким приятно щекочущим его чугунные нервы. Он посмотрел вдаль – начал скользить взглядом по крышам старых панелек. С высоты шестнадцатого этажа кирпичного, относительно нового дома, в котором он уже жил несколько лет, было видно многое: широкий проспект, оживленный перекрёсток, масс-маркеты и потоки спешивших куда-то людей. Игорь Владимирович вдруг вспомнил, о чем думал вчера, лёжа на диване. Он даже не пытался пробудить свои прошлые мысли – осознание пришло само и паззл сложился: алкоголь, чужая фотография, сон. Игорь Владимирович достал смартфон, открыл чат и еще раз посмотрел на него. Чат был пуст. Ему снова полегчало и телефон опять беззвучно исчез в кармане.

– Наконец-то уснула, – его жена Марина внезапно проникла на кухню и вырвала Игоря Владимировича из глубоких мыслей о себе самом, – всю ночь сегодня не спала толком, – она взяла из шкафа белую кружку и, открыв маленький тоненький кран, соседствующий рядом с большим – основным – наполнила его водой. Сделав глубокий глоток, женщина со звуком выдохнула, – Игорь, давай поменяем в той комнате мебель? Кожаный диван, – она чуть остановилась, – уже обтерся.

– Давай, – равнодушно произнес он, все стоя к ней спиной. Она подошла к кофе-машине и вытащила с поддона практически до краёв полную чашку с кофе и опустила ее на столешницу.

– Кофе сварился, – сообщила она ему, – ты Маркиза не кормил?

– Нет, – равнодушно ответил он.

Марина хотела открыть шкафчик, в котором лежали пакетики с влажным кошачьим кормом, и уже потянулась к нему, но Игорь Владимирович внезапно повернулся к ничего не ожидающей жене и одним рывком придвинул ее к себе, а затем резко, сжимая руками ее талию, он повернул ее лицом к окну и, когда она оказалась между ним и подоконником, прижался своими бёдрами к её бёдрам. Она не сопротивлялась, только немного задрожала в коленях. Игорь Владимирович своей крупной большой левой ладонью нежно водил по округлостям в верхней части её тела; он почувствовал, что тонкая ткань, облегавшая грудь жены, намокла от молока. Правая рука мужчины задирала подол ее шёлкового халата, нащупывая нижнее белье.

Солнце еле-еле выходило из-за громоздких питерских серых туч, лучами освещая всё те же крыши и скользя светом по проржавевшей жести. Пролетали птицы, гудел где-то ветер, приводя в движение провода.

Женщина задрожала сильнее, ее пальцы сжимали угол небольшой цветастой подушки, лежавшей на подоконнике. Она прикрыла рот рукой. Пальцы ослабли, а оба тела обмякли. Правая рука Игоря Владимировича уперлась в подоконник, а левая все еще обхватывала жену через весь ее еще округлый живот и держала за бедро. Головой он припал к её спине, вдыхая через тонкую ткань халата нежный её молочный запах.

Кофе так и остался не выпитым.

2.

Подземный паркинг был безлюдным и слегка пахнущим бензином. Автомобили в отсутствие людей тихо спали в своих коматозных снах, словно драконы на цепи, охранявшие сокровища, только здесь – пригвожденные к полу силами электроники: сигнализацией и противоугонными механизмами. Игорь Владимирович ставил свой автомобиль всегда на одно и то же место – у стены. Было удивительно, но это место никто и никогда не занимал, в какое бы время суток он ни приезжал на стоянку. Он любил этого черного «немца», любил всей душой, понимая, что это всего лишь груда железа, но воспринимал его как друга – тихого, спокойного, всегда слушающего и понимающего. Друга верного и сильного – сильного в пару сотен лошадиных сил. Черный «немец» стоял среди таких же тихих, чужих железных друзей – экспатов российского автомобильного рынка. Боковые зеркала были прижаты к большому телу машины, будто уши собаки, которая чего-то испугалась. Игорю Владимировичу нравилась эта бездна черного цвета, покрывавшая автомобиль. В черном цвете он видел какую-то силу, холодность, элегантность и отчужденность, но в то же время он находил в черном цвете и глубину, и вместе с тем и загадку. Почти так же, как черный, он любил только синий.

Сработала сигнализация: звук, появившись в пустом пространстве отскочил эхом о бетонные стены подвала и Игорь Владимирович взялся за ручку двери, потянув ее привычным движением на себя. Дверь открылась, обнажив безжизненное нутро автомобиля, а сам Игорь Владимирович устроился на сиденье и замер. Сон все еще маячил перед глазами. Она, танцевавшая перед ним, какая-то незнакомая и фантастическая комната и волшебство разнокалиберного света словно в психоделическом дурмане – все это было странно, ново и необычно, и невольно эта заблюренная картинка без четких контуров за пару часов бодрствования раз за разом прокручивалась в его голове в режиме слоу-мо. Головная боль утихла: спряталась в каком-то маленьком уголке мозга и больше не высовывалась, однако, Игорь Владимирович понимал, что это, скорее всего, было ненадолго. Приступы мигрени преследовали его всю жизнь: особенно сильной боль становилась после выпитого алкоголя. Он вставил ключ в разъем зажигания и вся приборная панель поприветствовала его, переливаясь разноцветным спектром огней: красным, желтым, зеленым и оранжевым. Машина рада тебе, думал он, в каком бы настроении ты к ней ни пришел, и встречала радостно – как собака, но без обезоруживавшего виляния хвостом, а холодным и резвым урчанием мотора, фейерверком цветов, которые уже на миллионный раз исполнения превратились в рутину и повседневность. Пальцы без сознательных команд, автоматически, сами тянулись к нужным кнопкам, к верным рычажкам и пластмассовым приборам. Игорь Владимирович пытался сосредоточиться на том, зачем он, собственно, ехал к родителям, но мысли в его голове сбивались в стаю словно мотыльки в свете фонаря и боролись в этом хаосе одна с другой как потные боксеры на ринге. Направлялся он к ним, потому что его уже долго не отпускало странное ощущение от их поведения – он в последнее время чувствовал холод между отцом и матерью: видел ее грустные глаза и его – вечно смотрящие вниз. Они приезжали и не разговаривали друг с другом, и думали, что в хаосе голосов Игорь Владимирович не замечал их отчужденность друг от друга. Он все это видел, чувствовал кожей, но не решался спросить, что было не так. И сейчас, сидя в пустой машине, Игорь Владимирович не торопился ехать. Его будто разрывало противоречие: с одной стороны, он понимал, что ехать было необходимо, так как тянуть с этой непонятной вещью уже нельзя – он хотел знать, что происходит на самом деле, с другой – он что-то чувствовал, какая-то догадка уже жила в нем и он от нее в своей голове бежал. Бежал, как можно быстрее, чтобы она его не догнала и не опутала в свои тяжелые и мучительные цепи. И больше всего на свете он боялся, что окажется прав. Вроде бы правота должна приносить удовольствие: можно упиваться собственной, пусть и иллюзорной, но победой. Но не в этот раз. Когда от правды его отделяло несколько десятков километров и почти час езды, он медлил. Он тянул время: растягивал его как тесто, в которую еще не добавили муку, и как жевательную резинку, которую перемалывали во рту битый час – он понимал, что встреча с правдой была неотвратима, тем более, когда ты сам стал ее инициатором.

Но наконец-то, спустя десять минут нахождения в тишине кожаного салона, он надавил на педаль и мотор в миллисекунды отозвался ревом. Вся машина зашлась в движении: детали закрутились, начали тереться друг о друга, неслышно стуча и соприкасаясь под капотом. Автомобиль наконец-то тронулся с места. Шины поскрипывали, переминая своим весом песок и частицы земли, принесенные в подземный паркинг случайными воздушными массами.

Последние полгода выдались для Игоря Владимировича сложными. В начале осени родилась их с Мариной дочь – Вера и жизнь их за одну неделю резко изменилась. В ноябре прошлого, уже ушедшего года Игорю Владимировичу исполнилось тридцать девять лет и за несколько месяцев до дня рождения его ум стали посещать нерадостные, порой даже тоскливые, а иногда и вовсе депрессивные мысли. Все, чего он достиг к своим почти сорока годам, вдруг почему-то перестало его радовать, он ощущал, что все это осталось в прошлом и он просто, по инерции, не задумываясь, пожинал плоды своих прежних заслуг. Он откровенно скучал на совещаниях, приходил на работу позже начала рабочего дня, а в своем кабинете, распределив все задачи между подчиненными, часто тосковал, не находя своей деятельной душе применения. И всю эту неудовлетворенность, которая с каждым месяцем разрасталась в его душе и поглощала его силы, словно чёрная дыра, можно было бы направить в конструктивное русло, он сам это понимал, вот только он не знал, куда ему двигаться дальше. А двигаться, в этом сомнении у него не оставалось, было просто катастрофически необходимо.

Игорь Владимирович посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Его темные каштановые волосы уже тронула седина. Она задела отдельные участки волос и походила на небольшие подпалины, словно на шерсти у котов. Он смотрел на свое отражение и будто спрашивал себя сам о чем-то и словно не решался ответить себе на эти вопросы.

Через полчаса, пробиваясь сквозь движущийся поток автомобилей, он выехал из города. Урбанистический пейзаж, состоящий из камня, стеклянных фасадов, шлагбаумов и вывесок пропал из его поля зрения. По обе стороны дорогу окружал хвойный лес: ровные, вытянутые фигуры сосен и елок, равнодушно сторожили каждый километр магистрали. Игорь Владимирович сильнее давил на газ и стрелка закономерно задвигалась на спидометре, догоняя очередное двузначное число.

В этом году случился абсолютно бесснежный январь. Весь месяц снегоуборочные машины простояли в своих холодных ангарах и, кажется, только раза четыре за тридцать дней вышли на работу – слегка примять снег. Игорь Владимирович вспоминал ее – манящую, интригующую, зовущую к себе, и свой сон, сконструированный его подсознанием, которое не стеснялось сюжета и который прервался звуком детского плача. Ему бы очень хотелось досмотреть тот сон, но он одновременно с этим и боялся его. Проезжая мимо знакомых, но давно не виденных улиц маленького городка, он достал телефон из кармана куртки. Нет, никто ему не звонил. И сообщений тоже не отправлял. Игорь Владимирович снова открыл тот чат с фотографией брюнетки, увидел в чате «была в сети в 10:10» и закрыл его.

Наконец, въехав в небольшой городок, выйдя на главную магистраль населенного пункта, он завернул на знакомую улицу. Дом, в котором жили его родители, был двухэтажным, деревянным, окруженным зеленым жестяным забором. Игорь Владимирович дернул калитку и увидел худую фигуру матери, чьи плечи покрывала коричневато-серая, пушистая, торчащая в разные стороны ворсинками шаль. Видимо, подумал он, мать, как только услышала звук мотора, сразу поняла, что он приехал и вышла его встречать.

– Ты чего без куртки? – кинул сын матери сразу, пока она смотрела на него в ожидании.

– Я быстро, – она обняла его. Виктория Андреевна положила свои руки на плечи сына, образовав на его шее кольцо, и Игорь Владимирович вдохнул запах матери, уткнувшись носом куда-то ей в светлые крашеные волосы.

Еще несколько лет назад мать Игоря Владимировича работала преподавателем в педагогическом университете имени Герцена, но достигнув пенсионного возраста, профессию оставила и ушла на заслуженный отдых. Она имела ученую степень доктора филологических наук и благодаря матери Игорь Владимирович хорошо знал всю русскую литературу, прочитав в детстве, а затем и в юности все книги, находившиеся в семейной библиотеке. Недостатка книг в их доме не было никогда. Мать любила свою работу, и их небольшая кухня в старой квартире в центре Петербурга часто была полна молодых студенток, которые при появлении Игоря Владимировича дома, тоже недавно вышедшего с пар, смущались и смотрели на него с интересом и даже, как выражалась сама довольная мать, с придыханием. Но не смотря на интерес противоположного пола к нему, Игорь Владимирович жениться тогда не торопился и в ЗАГС отправился, когда уже отчасти сделал карьеру.

Они зашли в дом. Снимая свои черные ботинки, Игорь Владимирович услышал доносившийся из глубины дома скрип деревянных дощечек – лестницы, волокна которой напрочь высохли и ломались в бесконечном столкновении внутри бревен друг с другом. Владимир Иванович, отец Игоря Владимировича, был на удивление веселым. Его усы, раскинутые надо ртом небольшими седыми полосками, шевелились – хозяин дома то и дело постоянно улыбался и был в приподнятом настроении. Даже слишком, подумал Игорь Владимирович и отметил в его глазах уже забытый, прежде им когда-то видимый, но он не мог вспомнить, когда, блеск. Что-то тревожное ежом зашевелилось в душе Игоря Владимировича в ту минуту. Будто унесло его назад. В те времена, когда он был мальчиком, а отец казался взрослым умным мужчиной, на которого Игорь Владимирович всегда хотел быть похож. Что-то брякало по пыльным клавишам детства и смутное предчувствие чего-то нехорошего, а что еще хуже – неотвратимого, занозой впилось в его внутреннюю кожу. Он ощутил, как внутри него все задрожало. Он будто уменьшился в размерах и вдруг оказался в той старой квартире в центре Петербурга, в которой вырос.

На отце были явно новые брюки и красный, с молнией на горле, шерстяной свитер. Они обнялись. Отец все также улыбался, но почему-то не смотрел сыну в глаза. Игорь Владимирович это тоже заметил. Отец ему казался счастливым, но отчего-то немного словно стыдящимся этого. А вот мать – напротив – не выдавала никаких эмоций. Ее лицо оставалось неподвижным: без мимики, без скачков, без еле уловимых всплесков. Сплошная отрешенность и равнодушие.

Затем они прошли на кухню. Мать гремела кастрюлями и плошками, а отец искал пульт от телевизора, чтобы выключить наконец-то источник раздражающих звуков.

Все трое сели за стол – продолговатый светлый деревянный стол с ажурной салфеткой посередине, на которой стояла миниатюрная пустая ваза. Возле нее находилась плоская хрустальная чаша с несколькими печеньями. Перед Игорем Владимировичем опустилась на стол дымящаяся тарелка с супом, которую принесла мать. В бульоне плавали картофель, кусочки грибов и слегка разварившийся овес. Он взял ложку и стал поглощать горячее снадобье, от запаха и вида которого в животе уже начинали скручиваться стенки. Всю дорогу, пока он ехал к родителям, он мечтал о супе из-за всё еще мучившего его легкого похмелья. Пока они обсуждали бытовые проблемы, работу Игоря Владимировича и его недавно родившуюся дочь, сын заметил, что родители странно переглядываются. Отец будто взглядом задает матери какие-то вопросы, а та безмолвно, глазами ему отвечает. Клапан в грудине Игоря Владимировича стал перекачивать кровь быстрее. Владимир Иванович сделал несколько тяжелых вдохов, готовя выбросить из себя слова, но в конце все-таки останавливался. Глаза бегали – изучали лакированную поверхность стола. Мать временами поглядывала на отца с ожиданием. Воздух сжимался. Игорь Владимирович вдруг снова почувствовал себя ребенком: будто он пришел из школы домой, и они всей семьей ужинали – не хватало только сестры. И вот сейчас семья засела в каком-то непонятном ожидании, готовясь сообщить ему новость и с каждой секундой Игорю Владимировичу казалось всё больше, что новость эта будет неприятной.

– Игорёш, – начал отец, сделав глубокий вздох, – мы с твоей мамой разводимся.

Игорь Владимирович застыл. Кусок картошки по инерции провалился в желудок, и он почувствовал его явственно, будто это не картофель падал между стенок пищевода, а он сам падал в какую-то бездну, словно Алиса, следуя за своим неумным любопытством. Жизнь будто в миг превратилась в стоп-кадр. Никто не мог этого видеть, но под его пиджаком и рубашкой по коже забегали маленькие предатели-мурашки. Игорю Владимировичу казалось, что его счастливое детство в одночасье разбилось на куски. Осколки полетели в разные стороны, царапая деревянную столешницу кухонного гарнитура, падая на кафельный пол, и улетая куда-то под холодильник и шкафы. Все его воспоминания, которые он прятал от себя уже всю взрослую жизнь, казавшиеся ему теперь собственными выдумками и бредом, снова стали явью. Они снова обрели свои четкие контуры в реальности.

– Это зрелое решение. Мы его приняли с мамой вместе, – Владимир Иванович только один раз глянул сыну в глаза, а все остальное время смотрел в сторону.

Сын бросил взгляд на мать. Его детская душа после долгого вопрошающего изучения отца автоматически искала ответа у матери. Но та не смогла ответить ему. Она молчала и в итоге опустила глаза. Игорь Владимирович понял, что не отрешенность и равнодушие это были, как ему показалось еще полчаса назад. В ее глазах он увидел разочарование, смешанное со старой, глубоко запрятанной болью. В убийственной тишине несколько секунд никто не произносил ни слова и можно было различить, как капала в раковине с крана вода в наполненную той же самой водой кастрюлю.

Игорь Владимирович не мог выдавить из себя слов. Даже не пытаясь сформулировать свои мысли, он резко встал и направился к выходу, снял с вешалки свое черное пальто и стремительно его надел, а вслед за этим и натянул ботинки, не застегивая боковой молнии на них. Дверь распахнулась. Свежий воздух ударил ему в лицо, но легче от этого не стало. Он шарил в карманах пальто и быстро нашел маленький пульт. Машина снова щелкнула.

– Игорь, стой, – кричал ему отец, который выбежал сразу же за ним, не надев ничего поверх красного свитера. Игорь уже открыл дверь, повернулся к отцу, а потом произнес:

– Это все из-за нее, да? – по лицу пробежала нескрываемая конвульсия. Он стиснул зубы, и поджал губы, – скажи, из-за нее?

Владимир Иванович опустил голову. Он молчал и будто изучал сырую землю, которая увлажнилась дождем, которого они не заметили, пока были дома. Потом он решился и поднял голову и посмотрел сыну в глаза.

– Да, – ответил он.

Несколько секунд Игорь Владимирович смотрел на отца, опустившего голову и не смевшего посмотреть сыну в глаза. Но всё же через мгновение он взглянул на Игоря Владимировича и увидел на его лице нескрываемое презрение, которое исказило все его еще достаточно моложавое лицо без каких-либо морщин. Сын, удостоверившись в своей догадке, сел в машину и завел мотор. Автомобиль вздрогнул, ручник пошел вверх. Владимир Иванович перегородил дорогу автомобилю: его рука хлопнула по капоту, давая понять этим жестом Игорю Владимировичу, что разговор еще не окончен. Отец обошел машину и быстро запрыгнул в салон, сев на пассажирское сиденье.

– Игорь… – опять он повторял его имя.

– Да что Игорь? – вскричал сын, – тебе сколько лет? – голос его срывался на высокие ноты, – а я скажу! Пятьдесят девять! Ты из ума выжил? А как же мама? Как она будет одна?

– Я прошу тебя, успокойся, – Владимир Иванович, повернувшись к сыну вытянул перед собой правую ладонь, – мы с твоей матерью все обсудили. Она давно уже все знает.

– И что же тебя останавливало все эти годы? – он повернул к отцу голову и посмотрел ему в глаза.

Отец молчал. Сын тоже.

– Выходи, – повернув голову влево, к окну, сказал Игорь Владимирович.

– Игорь, – тяжело произнес отец имя сына в сотый раз, а потом выдохнул и сказал, – я буду жить в городе в нашей старой квартире, а дом останется матери.

– Выходи, – безапелляционно повторил сын, не поворачивая головы.

Отец послушался и вышел.

Машина сделала движение задним ходом в сторону. Игорь Владимирович боковым зрением еще видел отца, стоящего у калитки, но не посмотрел на него в упор. Педаль газа приняла нажатие, и машина быстро стартовала, впоследствии так же быстро исчезнув за поворотом.

Владимир Иванович проводил автомобиль сына глазами, потом постояв еще минуту, зашел во двор, закрыв калитку, и двинулся в дом.

3.

Он гнал. Надавил на газ, как только вывернул из родительского переулка. Гонимый злостью и возмущением он не замечал ни марок машин, которые обгонял, ни цвета этих автомобилей, а только улавливал периферийным зрением объекты, которые стоило обойти на трассе. Внутри жгло – выедало все внутренности кислотой. Образовавшаяся вдруг дыра поглощала всю привычную ему стабильность, которую Игорь Владимирович собирал год за годом и по кирпичикам всю свою жизнь. Теперь фундамент рушился у него на глазах: почву размывало грунтовыми водами, дом слишком быстро проседал, стены пошли трещинами, а крыша начинала протекать. Игорь Владимирович чувствовал, что из него словно вынули стержень – так он ощущал своё нутро. Мир не рухнул, но какая-то его часть все же умерла. В тот год, когда ему должно было исполниться сорок, Игорь Владимирович теперь не понимал, кто он, в какой семье вырос и правдой ли в итоге оказалось то, во что он верил всю свою жизнь? И все, что у него есть сейчас – его ли это жизнь или все надуло ветром стереотипов, убеждений и пресловутого принципа «все так живут».

Ему нестерпимо хотелось курить, но как назло по пути не встречалось ни одного магазина и даже заправки.

Он решил проверить бардачок, потому что, помнилось ему, там иногда встречались неожиданные и давно забытые им вещи и, возможно, после последнего раза – посиделок со старыми друзьями пару месяцев назад – он, как ему казалось, бросил пачку где-то в машине. В бардачке сигарет не оказалось. Там прятались давно забытые им бумаги, небрежно смятые, табличка с мобильным номером на случай неудобных парковок, маленький шуршащий, но абсолютно пустой пакет с белой наклейкой и штрих-кодом на нем, плоскогубцы, непонятные пластмассовые детали, оставшиеся после чего-то, и оранжевая зажигалка. От неудовольствия Игорь Владимирович сжал губы. Чем недоступнее был табак, тем сильнее ему его хотелось. Он чиркнул зажигалкой, удостоверившись, что та работала, а потом открыл ящик между сиденьями, в котором предметов оказалось ещё больше, чем в бардачке. Он шарил там правой рукой, не заглядывая глубоко в ящик, а левой рукой держал руль и контролировал дорогу.

Пачка нашлась. Чуть измятая – от груза, ее придавливавшего – пачка все-таки сохранила свою форму. Она оказалась практически полной – не хватало всего пары-тройки сигарет. Игорь Владимирович вытащил одну и закурил. Сизый дымок потянулся наружу через небольшую щелку в окне. Уже от первой затяжки голова его сладостно закружилась, во рту появился давно забытый неприятный вкус, а горло обжигало ядовитым дымом. Серебристый пепел, сбиваемый им в окно, летел обратно и опускался то маленькими соринками, то большими комьями на полы его чёрного пальто. Салон наполнился отравленным воздухом, но Игорь Владимирович уже этого не ощущал. От расслабления он даже немного снизил скорость, пристроившись, незаметно для себя, за длинным грязным грузовиком. Злость разжимала свои сжатые кулаки, оставив свою громоздкую, рельефную печать на сердце. Игорь Владимирович сам не заметил, как уже подъехал к городу и как показались вдалеке длинные развязки, напоминавшие своими съездами детские горки и аттракционы в аквапарке. Он увидел слова «Мойка» и «Шиномонтаж» на крыше двухэтажного белого ангара и почувствовал, что был бы не прочь остановиться и передохнуть немного, потому что возвращаться домой в расшатанном состоянии ему совсем не хотелось, и машину, следовало уже давно помыть, размышлял он, хотя, стоило ли это делать при отсутствии снега и бесконечных дождей, плодящих грязь, он не был уверен.

Игорь Владимирович завернул. Оставив машину мастерам, он снова закурил. Вторая сигарета была уже не такой терпкой, жгучей и опьяняющей, но все же казалась ему спасительной.

Игорь Владимирович бросил курить, когда ушёл из «органов». На работе в своё время он смолил часто, а иногда и вовсе беспрерывно. Тот, полный ярких моментов период он вспоминал с ностальгией, считая, что самое интересное в его профессиональной деятельности уже позади и всё уже давно случилось. Практически сразу после увольнения он встретил Марину, а через год сделал ей предложение. И все эти восемь лет он почти не курил – только после алкоголя или с кем-то за компанию, когда такой случай ему предоставлялся.

На улице для январского дня было тепло, только ветер дул слишком сильно. Игорь Владимирович, чуть поёжившись, поднял воротник пальто. Плюсовая температура подняла столбик термометра до восьми градусов, а землю, не покрытую асфальтом, превращало в коричневое месиво. Вот и здесь, как и везде на окраинах, грязь подступала. Площадка перед автомойкой была заасфальтированной, но дальше – казалось, что со всех сторон начинается пустырь с застрявшими в грязи пластиковыми бутылками и прошлогодними листьями с деревьев, которые донёс ветер из леса.

Сигарета на ветру быстро прогорела. Он затушил ее и кинул окурок небрежно в лужу.

В небольшой комнате стоял диван – кожаный, коричневый и с небольшими трещинами. Слева от дивана, в углу, стоял огромный цветок, листья которого были похожи на длинные зелёные щупальца; справа еле слышно гудел кулер с водой, у другой стены – находился стол с лежавшей на ней одинокой пачкой чая, а у стены, противоположной дивану, находился, по форме и размерам похожий на холодильник, аппарат по приготовлению кофе. На четвёртой стене, между двумя окнами, висел плоский телевизор, что Игорю Владимировичу показалось странным и нелогичным. Все в комнате, думал Игорь Владимирович, было немного чудаковатым: и обои в желтую полоску, и не сочетающийся с ним темный линолеум, и серый пластмассовый, тянущийся по всему периметру плинтус, потрескавшийся в некоторых местах. Но интереснее всего было то, что все казалось здесь уютным – возможно, из-за лежавшего на полу цветного, с красно-чёрным узором ковра, у которого в одном из углов виднелась небольшая чёрная дыра – обожженный след от чего-то раскалённо-горячего. Запахи здесь все смешались: в воздухе витала смесь дешёвого кофе, старого машинного масла, которое как будто въелось в стены и остальные предметы, и автомобильной резины, которой нигде не наблюдалось, но ее незримое присутствие все равно в этой комнате было отчетливым. Игорь Владимирович сел на диван и подумал, как его сюда, в такую дыру, где никого в первой половине субботы не было, занесло. Видимо, он явно был не в себе, когда решил завернуть.

По телевизору крутили клипы. Звук еле доносился до уха Игоря Владимировича и слов было не разобрать, впрочем, он, хоть и наблюдал за происходящим, в смысл всего того, что видел, не вдавался. Глубоко внутри его мучили иные вопросы и сидеть на месте становилось для него невозможным, поэтому Игорь Владимирович встал с дивана и подошёл к одному из окон. На улице, перед ангаром, слонялись рабочие – некоторые были без курток, расхаживая январским днем в обед в одной футболке. Вдали виднелась трасса и мчавшиеся по ней автомобили. Игорь Владимирович гнал от себя вдруг всплывшее воспоминание. Оно его не отпускало с того момента, как он час назад сбежал с родительского дома, и каждый раз всплывая по новой, прояснялось большим количеством деталей. Прошло уже лет пять или шесть с того дня – он точно не помнил. Главное состояло в другом.

…В тот день Игорь Владимирович приехал к родителям – как и в этот раз один. Марина в тот сентябрь уехала на учебу в Москву, и на выходные решила остаться там – погулять и наконец-то встретиться со своими студенческими подругами, которые, восходя по карьерной лестнице, закономерно переехали в столицу. Почему-то Игорь Владимирович даже отчетливо помнил дорогу к родительскому дому в тот день и своё приподнятое настроение. Видимо, при сильных эмоциях в памяти отпечатывается все – что и происходило в те минуты и тот день, думал он. Осень в полной мере вступила в свои права и весь город оделся в золото и деревья поочередно сбрасывали на землю свои листья. Он даже немного жалел, что Марина осталась в Москве, ведь можно было погулять по городу или съездить, к примеру, в Пушкин, или в конце концов провести выходные у его родителей. Сам он не поехал в Москву, потому что родителям нужно было помочь с ремонтом и именно за этим Игорь Владимирович в субботу тогда и отправился к ним. После обеда, когда мать мыла посуду на кухне, а отец разговаривал с кем-то по телефону, Игорь Владимирович поднялся на второй этаж и зашёл в родительскую спальню, чтобы взять ноутбук. Он уже и не помнил, зачем ему тот понадобился, но хорошо и отчетливо, до конкретных слов, фраз и предложений, запомнил другое – то другое, так неожиданно ему открывшееся. Открывшееся в прямом смысле – в окне браузера, как только экран загорелся ярким светом. Несколько минут Игорь Владимирович не мог понять, что это была за странная переписка, явно имевшая романтическую подоплеку. Он не хотел осознавать то, что это был разговор отца в сети с какой-то незнакомой женщиной, но пролистав немного вверх, он понял, что женщина была давно знакома с отцом. Следуя за своим любопытством Игорь Владимирович перешёл в профиль женщины. На него с фотографии смотрела темноволосая женщина с короткой стрижкой, показавшаяся ему почему-то смутно знакомой. На вид ей было лет пятьдесят и выглядела она явно моложе матери. Ухоженная, улыбающаяся, даже слегка игривая, но в меру. В графе «город» значилась Москва. Игорь Владимирович облегченно выдохнул, понимая, конечно, что семьсот километров для двух людей не преграда. Фотографий было всего три и только на одной из них присутствовала сама женщина. Никаких шуток, рецептов, мудрых мыслей в профиле не было – на девяносто пять процентов он был пустым.

Игорь Владимирович навсегда запомнил напечатанные отцом слова: «я по-прежнему тебя люблю». Слова эти будто кто-то выгравировал в его памяти и забыть их он уже не смог. Каждый раз, уже потом, когда он приезжал к родителям – один или с Мариной – и видел отца, он всегда вспоминал эти слова. Вспоминал, но не решался поговорить с отцом. Из непонятного наваждения, пока он читал переписку, его тогда вытащил крик отца с первого этажа, звавший его вниз. Видимо, он закончил разговаривать, поэтому работы по дому можно было продолжать. Тогда Игорь Владимирович быстро закрыл ноутбук от испуга. Потом снова его открыл, закрыл все вкладки и выключил. Ему впоследствии казалось, что он влез во что-то, куда ему не следовало влезать и много раз думал о том, что лучше бы он этого не знал – возможно, сейчас ему было бы легче. Конечно, по роду деятельности Игорю Владимировичу постоянно приходилось узнавать что-то сокровенное, тайное, хорошо скрываемое, но в случае с отцом все было по-иному. Ему пришлось стать невольным свидетелем запретной отцовской любви, после чего в его душе остался неприятный тяжёлый осадок, и он на всю жизнь зарекся не читать чужих переписок, сообщений и писем, касавшихся его близких. У той женщины, конечно, была семья: муж, двое детей и уже внуки; жила она в Москве и работала врачом-эндокринологом в частной клинике, и как понял Игорь Владимирович, виделись они с отцом последний раз пятнадцать лет назад – в Петербурге. Игорю Владимировичу тогда было двадцать четыре года, и он только начинал свой трудовой путь. Он потом навёл о ней справки по своим каналам и выяснилось, что муж у неё работал в мэрии на хорошей должности, сын был стоматологом, а дочь только окончила университет. Ничего криминального и выходящего за нормы. Даже штрафов за вождение у неё не было.

За прошедшие годы Игорь Владимирович так и не поговорил с отцом о том случае и молчаливо хранил тайну. Марине он до сих пор так ничего и не рассказал.

Отойдя от потока воспоминаний, он спустился вниз, потому что ему снова захотелось курить. Он поднял голову вверх и посмотрел на небо, которое заволокло тучами. Очевидно, собирался дождь.

– Машина готова, – сказал ему парень в синей засаленной, чем-то измазанной куртке.

Зайдя в квартиру, Игорь Владимирович услышал пение. Тонкая мелодия неслась из спальни. Мелодия была знакомой – известной колыбельной песней, воспитавшей не одно поколение детей. Он понял, что Марина укладывала дочь спать и, стараясь, как можно тише снять ботинки и пальто, Игорь Владимирович прошел потом на кухню, прикрыв за собой дверь.

На истончившейся от времени подушке, лежащей на подоконнике, рядом с которым сегодня утром между ним и Мариной всё случилось, спал Маркиз, свернувшись калачиком. На столешнице все также стояла нетронутая чашка с черным кофе. Пребывая в скверном состоянии души, Игорь Владимирович, взял ее и тремя большими глотками опустошил. После он, ненароком скользнув ладонью по шерсти кота, открыл дверь на балкон и вышел туда. Балкон в российской действительности, подумал он, был местом, куда человек уходил поразмышлять. Духовный бункер, где обычно россиянин обдумывал своё бытие, рассуждал о несправедливости мира, о том, как жить дальше, и сожалел о содеянном и, что ещё печальнее, о не содеянном. На балконе всегда рождались все самые важные мысли и слышались самые сокровенные слова.

Игорь Владимирович достал сигареты и закурил. Огненная злостная магма, которая пару часов назад еще желала вырваться наружу, пришла внутри него в спокойствие и застыла. Он сам не мог понять, что чувствует – ансамбль эмоций и неприятных ощущений закружил его и лишил способности злиться. Скурив две сигареты, он вернулся обратно на кухню и обнаружил там Марину, которая мыла посуду.

– Уснула? – спросил Игорь Владимирович, понимая бессмысленность своего вопроса, потому что, если бы дочь не спала, Марина бы не мыла посуду. Ему жизненно необходимо было начать разговаривать, иначе собственные мысли бы его задушили.

– Да, – ответила Марина, – она как-то плохо спит сегодня. Кажется, зубки начинают резаться. Как ты съездил? Как они? – тихо спросила жена, выдавливая из среднего размера пластмассовой бутыли моющее средство. Негромко шумела вода, – фу, ты курил что ли? – учуяв резкий запах, Марина скривила лицо.

Игорь Владимирович сел на стул, положил на большой овальный стол свой смартфон, оттянул вверх рукава и спокойно, без резких эмоций, рассказал жене все, что случилось с ним за эту поездку. Марина была занята посудой и стояла к нему спиной, но иногда поворачивалась посмотреть на мужа. Наконец-то посуда закончилась, она вытерла руки и села за стол напротив Игоря Владимировича.

– В общем, седина в бороду, бес в ребро, – довершил он поговоркой свой недолгий рассказ.

– По-моему, бес совсем не в ребро, – слегка язвительно произнесла Марина. Почему-то эта новость ее не удивила

Ему отчего-то стало обидно за отца, хотя Игорь Владимирович сам был первым, кто его осуждал.

– А мать? – Марина поставила локти на стол и сложенные ладони приложила ко рту. В глазах своей жены Игорь Владимирович увидел сочувствие.

– Не знаю, – крутя головой в разные стороны, ответил Игорь Владимирович. Он также, как и жена, поставил локти на стол, лбом упираясь в раскрытые ладони, – он сказал, что будет жить с этой… – Игорь помнил, что ту женщину, к которой уходил отец, звали София, но умышленно не хотел произносить ее имя, – в квартире на Кирочной, а мать останется в доме.

– Я позвоню твоей маме, – выдохнула Марина, смотря ему в глаза.

4.

Комната вмещала в себя два кресла – красное и черное, на которых они и сидели; кулер у панорамного окна и большой стеллаж с книгами. У стены стоял широкий серый диван с двумя ярко-желтыми, почти кислотного цвета подушками. На столе, расположившемся у другой стены, стояла миниатюрная кофе-машина и множество разнообразных чашек: синих, белых, прозрачных, в горошек, с рисунками и без, маленьких и больших. В углу, у входной двери, сомкнутые воедино, в пару, громоздились совок с веником. Взгляд Кати через каждое её предложение упирался в них. Пока обдумывала слова, она сверлила старый инвентарь глазами, буравила его, словно в нем были все ее мысли. На двух противоположных друг другу стенах висело несколько картин – заснеженных крыш ночного города, которого Катя не угадывала. Окно своим видом упиралось во внутреннюю стену дома – серую, неровную и с небольшими выступами на ней.

Они вели беседу уже полчаса. Прямо перед Катей, в красном бархатном кресле, сидела женщина лет пятидесяти с русыми коротко стриженными волосами. Женщина была одета в темно-коричневые теплые брюки и черный свитер. На коленях она держала синий ежедневник, а в руках – шариковую ручку. Катя пришла к ней впервые, по рекомендации друзей, и немного смущалась, когда из нее нестройным потоком полились слова.

– Мой папа живет по принципу: не надо суетиться, излишняя толкотня только запутывает и мешает, – продолжала Катя, – а мама наоборот – надо подсуетиться, иначе можно упустить возможность.

– А вы? Вы сами здесь где? – спросила, подняв бровь женщина, которую звали Елена Витальевна.

– А я не знаю, – сказала Катя выдохнув, – я не знаю, как правильно. Не знаю, как правильно надо жить.

– Екатерина, попробуйте посмотреть на это с другой стороны, в этом мире нет правильного и неправильного, – Елена Витальевна отложила свой блокнот на стоящий слева от ее кресла стеклянный круглый столик, так и не сделав в нем никаких записей, – есть только ваш выбор.

– Да, наверное, так и есть, – Катя снова взглянула на совок с веником, – мне просто кажется, что если бы они всё-таки развелись тогда, двадцать лет назад или позже, то оба были бы счастливы, – тяжело произнесла Катя.

– Ваша мама сделала свой выбор, и ваш папа тоже однажды сделал свой выбор. И даже больше – они совершают этот выбор ежедневно, – Елена Витальевна посмотрела Кате в глаза, – да, скорее всего, они пытаются переложить на вас свою ответственность, но вы как взрослый человек не должны брать ответственность за их брак. Не втягивайтесь в их отношения, даже тогда, когда они ругаются и мать звонит вам. Вы ни в чем не виноваты. К сожалению, даже очень взрослые люди, прожившие целую жизнь, бывают в некоторых вопросах очень инфантильными.

Катя молча слушала женщину. Когда Елена Витальевна закончила, они снова переглянулись и Катя прислонила свою спину к спинке кресла, а правую ногу, лежавшую на другой, сняла и поставила ноги ровно – рядом друг с другом.

– Знаете, у нас на лестничной площадке была семья. Мама, папа и дочь. Девочка была меня младше на пару лет. Мы не особо дружили, но иногда играли вместе во дворе. Они мне казались дружными, счастливыми, в общем. И вот в какой-то момент, а мне тогда было лет четырнадцать, наверное, а ей, значит, двенадцать, в общем тогда их отец их бросил. Он ушел к другой женщине. Девочка, ее звали Олеся, сильно переживала тогда. Иногда даже гулять не выходила. А потом…я уже не помню, как и почему, я где-то прочитала ее сочинение, написанное для какого-то конкурса. Мы уже подросли тогда. Она заканчивала школу, а я уже училась на втором курсе института. Так вот, сочинение было посвящено маме, и она там в середине описывала тот момент, когда ее родители поругались и он ушел. Помню эти строчки… как за отцом захлопнулась дверь, что посыпалась штукатурка с косяка, как плакала она, как плакала мама, как она винила маму сначала в этом. Та женщина, кстати, так и не вышла замуж больше. Я не знаю, простила ли дочь отца, но те строки из детского сочинения, эти переживания подростка, я помню до сих пор. Они прям живут у меня в голове. Она это называла безрассудством и предательством.

– А как сейчас живет эта девочка, знаете? Не интересовались? – спросила Елена Витальевна.

– Да знаю, конечно, – Катя опустила голову, – все известно. В соцсетях вижу ее постоянно. Она замуж вышла, ребенка родила. Даже двоих уже, кажется.

– Ну вот, видите. Она страдала, однако, на личную жизнь, вернее, на вероятность выйти замуж это не повлияло. На самом деле девяносто пять процентов людей, – она тяжело и с сожалением выдохнула, – на этой планете не видели нормальных семейных отношений – здоровых отношений между мужчиной и женщиной. Это большая редкость. И это не зависит ни от религии, ни от страны, ни от режима власти. Так устроены люди. На самом деле у всех есть свои травмы, как бы мы ни старались правильно воспитывать детей, это все равно происходит.

– Да, – усмехнулась Катя, – интересно, какие травмы будут у наших детей, – грустно улыбнулась она, – я имею ввиду, свое поколение.

– Те же самые, – сразу же сказала Елена Геннадьевна, – в мире человеческих отношений ничего не меняется из века в век.

– Знаете, мой отец говорил мне, что любит меня только когда был пьян, а пил он очень редко, – говорила Катя и мяла пальцами левой руки язычок тонкого чёрного ремешка своих наручных часов, который пытался загнуть под него сам себя, а потом снова вытягивала его обратно, – он совсем не был пьяницей. Но, знаете, я и их – родителей – понимаю тоже. У каждого из них есть свои причины и объяснения, почему они стали такими. Не плохими и не хорошими, не в этой категории, а просто такими, какие есть.

– Да, Екатерина, – Елена Витальевна поменяла позу и придвинулась к правому краю кресла, положив предплечье и локоть на подлокотник, – в нашей недолгой отечественной истории психологии и психотерапии принято всю вину сваливать на родителей и винить их во всех бедах, – она взмахнула длинными ресницами и посмотрела на Катю своими красивыми голубыми глазами, – но дело в том, что взрослый человек может уже справиться со всеми своими травмами и жить дальше. Жить всю жизнь, обвиняя родителей, непродуктивно и зачастую приводит к позиции жертвы.

Катя кивала и рассматривала свои черные ботинки, вдруг заметив на них небольшую царапину.

– Катя, – она впервые назвала ее неполным именем и мягко, и пронзительно посмотрела на нее, – вы никогда не задумывались, что подсознательно ищете сценарии, где мужчины не могут быть полностью с вами? Присутствуют моментами в вашей жизни.

– Нет, – возмутилась Катя, – я…я…с ним…хотела…– она отчего-то боялась произнести имя того мужчины, о котором сразу же подумала.

– Давайте по-другому: вы когда-нибудь думали о том, что он уйдет из семьи и вы будете вместе? – Елена Витальевна откинулась к спинке кресла.

– Нет, – решительно заявила Катя, – я не смогу, у него же дети.

– А если бы не было детей? – спросила она.

Катя молча смотрела на нее.

– Я не знаю, – сказала она, – я не знаю, правда, – продолжила Катя, опустив голову, – думаю, что нет.

5.

Офис никак не трансформировался за выходные – поменялись только лица на посту охраны. Приложив потертую карту, которая когда-то отдавала белизной свежего пластика, Катя прошла через бесчувственное железо турникета, сдвинув напором своего тела металлический поручень. Вывернув из-за угла, она увидела заходящего через двери внутреннего дворика темноволосого мужчину, который шел с внутренней стоянки и шел он ей прямо навстречу. Они поравнялись у лестницы. Мужчина держал руки в карманах длинного черного, как густая смола, пальто, подол которого заканчивался чуть ниже колен; три массивные пуговицы были не застегнуты и из-под пальто выглядывал темно-синий костюм, а под воротником крахмальной рубашки пряталась петля голубого галстука, уходящего вниз толстой полоской атласной ткани. Твердые каблуки ботинок, натертых до блеска, выбивали четкий ритм шага.

– Доброе утро, – бросила Катя на ходу, мельком взглянув на него. Сзади уже подпирали коллеги, спешащие в свои кабинеты. Когда она увидела мужчину, ее лицо мигом стало еще более серьезным, чем обычно, и даже слегка смиренным и дальше она уже шла, почти не дыша.

– Доброе, – тихо произнес он ей уже в спину. Девушка исчезла в глубине лестничных пролетов, оторвавшись от мужчины и затем окончательно скрылась за массивной коричневой дверью на третьем этаже. Размеренным шагом, пропуская коллег по лестнице вперед, мужчина проследовал мимо той двери, в которую зашла девушка, и поднялся на этаж выше, следуя в свой кабинет, возле которого, справа от двери виднелась табличка с выбитыми на ней словами: «Директор по безопасности Королёв Игорь Владимирович».

Королёва Игоря Владимировича в «К*****» боялись многие – если не все. Конечно, чисто формально все понимали, что он обладал властью особого рода: не столько административным ресурсом, коим обладает любой топ-менеджер, и не столько той властью, какой обладает директор по безопасности, нет – Игорь Владимирович был наделён другим особым профессиональным даром – редко встречающейся не только у людей, но и в частности, у мужчин проницательностью. Своего рода социальный сканер, зашитый в глубокие слои ДНК, Игорь Владимирович наработал за годы напряженной работы с людьми в правоохранительных органах. Он обладал природным умением залезать под кожу, под кости, в самый мозг, его подкорку с потайными желаниями и слабостями – пугающий своими демонами даркнет человеческой души. И именно это умение, недоступное подавляющему большинству, у этого большинства и вызывало легкий трепет и страх. Всем контактировавшим с ним людям казалось, что он видит их насквозь. Игорь Владимирович имел в своём арсенале сильных качеств несгибаемую логику и легко находил малейшие противоречия в рассуждениях оппонента, если этот самый смельчак осмеливался вступить с директором в дискуссию. Он всегда защищал своих подчиненных, если затевалась ссора или появлялся слабый, или любой другой намек хоть на малейший скандал. Корпоративного обидчика в этом случае ждали самые жгучие сарказмы и словесные преследования – иногда даже и после того, как мелкий конфликт или стычка были исчерпаны. Игорь Владимирович за многие годы научился другому, отличному от административного, оружию – оружию психологическому, навыку интонационно и богатством обширной лексики победить противника. Он закрепил за собой репутацию человека крайне образованного, начитанного и умеющего мыслить и предлагать новые идеи.

Конечно, он знал, что за каждым добропорядочным гражданином, какими мнило себя большинство, водился хоть и маленький, и не смертельный, но все же грешок. За кем-то прятались и большие грешки – даже целые грехи и глубоко запрятанные, и пыльные, уже почти разложившиеся от времени скелеты в потертом платяном шкафу. Но ему даже иногда и не приходилось поднимать материал, потому что его гипотетические и потенциальные возможности всколыхнуть ил со дна давали ему фору никогда или довольно редко к этому прибегать. Но бывало, что он и из шалости интересовался чьей-то судьбой – не для дела, а чтобы лишний раз убедиться в правоте своих догадок. Ошибался Игорь Владимирович редко. Но странная штука: если он терял контроль и бдительность, ошибки стоили ему дорого и самая главная особенность, благодаря которой он добился многого, была в ловкости не верить на слово, а все тщательно проверять и перепроверять. Здесь нужно повториться: его боялись больше не за возможности, а именно за умение заткнуть и привести убийственные аргументы, против которых любые доводы казались несостоятельными. Игорь Владимирович к своим тридцати девяти годам слишком многое повидал в этой жизни и много куда проник своим незаурядным умом. Иногда он даже жалел, что так много знает, потому что некоторая информация хоть и была реальной, но зачастую противоречила здравому смыслу, но именно она приближала его к той самой реальности, от которой его иногда невыносимо тошнило. Тошнило мучительно, долго и это неприятное чувство он проживал в одиночестве, закрывшись в своем кабинете, подолгу размышляя над вопросами, которые ему подкидывала жизнь.

И в это утро понедельника последней недели января он поднимался по лестнице на четвертый этаж, где располагался его кабинет. Почти дойдя до двери своего кабинета, он остановился и призадумался. Повернув голову влево, в сторону окна, он посмотрел на жгучие сумерки: небо где-то вдалеке, уходя к линии горизонта, представало сизым полотном, переходящим через оттенки в нежно-розовый. Казалось явным, что скоро настанет рассвет и оно, солнце, уже близко. По коридору плыл слабый аромат кофе, все двери кабинетов были закрыты и в длинном проулке, между несвежими от времени стен, не было ни души. Игорь Владимирович пошел обратно, к выходу на лестницу – медленным шагом направился к соседнему кабинету.

– Доброе утро, Игорь Владимирович, – дама, сидящая за столом, чуть спустила свои очки в черной оправе и оторвалась от компьютера.

– Доброе, если можно его так назвать, – ответил он и опустился в черное офисное кресло у стены. Женщина посмотрела на него пристальнее, сняла очки с лица и чуть прищурила глаза – зеленые, внимательные и чующие какую-то проблему.

Даму звали Лариса Евгеньевна. Она была профессионалом своего дела, хотя и не питала к своей профессии большой любви. Она часто говорила, что сделала карьеру в управлении персоналом случайно – скорее, ненароком, потому как любила всегда экономику и цифры. Но судьба распорядилась иначе и ее перипетиями судьбы занесло в прямо противоположную сферу. Она страдала от неидеальности этого мира и населяющих его людей, зачастую сдающихся в самый неподходящий момент жизни, – людей таких же несовершенных, как мир, которые часто ее разочаровывали отсутствием идейности, выносливости, работоспособности и преданности своему делу. У Ларисы Евгеньевны были высокие требования к подчиненным и часто ее сотрудники тонули в абсурдных дедлайнах, засиживаясь допоздна в душных кабинетах. Она мыслила языком достижений, показателей и метрик, а с подчиненными, если те вздумали увольняться, не выдержав бешеного ритма, а расставалась легко и непринужденно, и ни о ком никогда не жалела. Она искала лучших, но так за годы работы с ними и не встретилась, потому что она всегда была сильнее и конкуренции с ней не выдерживал никто. Взгляд у Ларисы Евгеньевны был тяжелый, обезоруживающий, заставлявший подчас свернуть с ее дороги, если визави вдруг угораздило попасть на ее путь. Игорю Владимировичу было с ней легко, потому что они оба говорили на одном языке и под словами, которые употребляли, подразумевали в своей голове одно и то же – то есть жизненный, и что не менее важно, корпоративный, понятийный аппарат, у них практически совпадал.

– Что-то случилось, Игорь Владимирович? – Лариса Евгеньевна медленно выговаривала слова, бросив на стол, рядом с бумагами, очки в черной оправе. На даме была бежевая блузка, а нижней части туловища из-за стола, за которым она сидела, Игорю Владимировичу не было видно: только обутые в бежевые лаковые туфли ступни, да тонкие щиколотки в телесного цвета чулках. Он опустил голову вниз, вздохнул, выдержав паузу, и сказал:

– Ваша Мария, – начал он, имея в виду подчиненную Ларисы Евгеньевны, – как бы вам это сказать, – он медлил и подбирал слова, – …она не очень дружелюбна, – закончил он предложение. Он замолчал и образовалась неловкая пауза. Женщина смотрела на него выжидающе, но Игорь Владимирович не торопился продолжать.

– Не совсем понятно, Игорь Владимирович, – молвила Лариса Евгеньевна спокойно и внимательно глядя на него, – можете чуть конкретнее?

Он смотрел на нее и внутренне восхищался ее умению так невозмутимо держаться, не отдавать себя эмоциям, рассуждать здраво, даже когда, казалось, случилась катастрофа, и, конечно, не делать скоропалительных выводов, что свидетельствовало о сильной выдержке.

– Нет, по части понимания, кто нужен, вопросов нет, но вот манеры… оставляют желать лучшего. Мария все понимает, но вот тон, сам тон, которым она все говорит…она неконтактная. Бестактная, если хотите. Ей абсолютно все равно, что я говорю, она не слышит и не слушает. И, по-моему, как человеку, работающему с людьми, ей не хватает эмпатии. Хотя бы немного.

Лариса Евгеньевна подняла со стола очки и тоненькую дужку зажала между губ. Она думала и в это же самое время глядела на Игоря Владимировича.

– Хорошо, я в целом поговорю с ней, – она посмотрела на свои бежевые туфли, отодвинувшись чуть от стола благодаря колёсикам кресла, а потом снова подняла глаза на мужчину, – давайте вы поработаете с Екатериной?

У Игоря Владимировича вмиг перебило дыхание. Сердце застучало быстрее. Он одновременно и испугался, и был немного рад, но он явно не ожидал такого поворота. Он шел в этот кабинет с целью немного пожаловаться и повлиять на процесс подбора персонала, но что-то сильно менять – он даже не предполагал. И сейчас, когда его застали немного врасплох, он понимал, что выдавать свое волнение нельзя, потому что Лариса Евгеньевна, уже много лет работавшая с людьми, может это считать и прочувствовать, а он не мог потерять лицо – тем более перед ней – перед женщиной. Потерять свое самообладание было для него хуже, чем потерять деньги. Репутация для него была превыше всего.

– Как вы посчитаете нужным, – ответил он, поднялся, соединив полы пальто и вышел из кабинета прочь. Лариса Евгеньевна долго смотрела ему вслед и когда за ним закрылась дверь, она подняла трубку стационарного телефона и четко сказала в черный пластик:

– Катя, зайди, пожалуйста.

Игорь Владимирович захлопнул за собой дверь, зайдя в свой кабинет. Было тихо, царил полумрак – январское солнце вот-вот должно было показаться на горизонте. Воздуха, как и света, в помещении тоже не хватало.

Игорь Владимирович оглядел свой кабинет, который состоял из его рабочего, цвета темного ореха, стола, к которому был приставлен другой длинный вытянутый стол, за которым он собирал своих подчиненных для важных сообщений; трех светлых, кожаных кресел, два из которых боком друг к другу расположились у входной двери, а третье – неподалеку от его рабочего стола. При входе в кабинет сразу было видно окно, слева от которого и сидел за своим рабочим столом Игорь Владимирович, а на левой стене, возле кулера, который иногда шумел, нагревая воду, висела магнитная доска белого цвета с пятью небольшого размера магнитами и двумя маркерами, лежащими на полочке этой доски. На тумбе, под доской, стояла черная кофе-машина, занимавшая практически всю поверхность.

Игорь Владимирович повесил свое черное пальто на вешалку и направился к окну. Странное волнение не отпускало его.

«Чего ты так напрягся, Игорь? – спрашивал он сам себя, – не мальчик уже, кого боишься? Зачем ты пошел к ней с жалобой? Стоило ли оно того? Или в глубине души ты этого и добивался?». Он потянул за веревку и жалюзи стали отъезжать в сторону. Рассвет вступил в свои права и слабый, но уже усиливающийся солнечный свет медленно и степенно проникал в кабинет, мягко озаряя офисные предметы мебели. Игорь Владимирович от неожиданности прикрыл веки, а потом, открыв их, увидел за окном заснеженные пустыри рядом с небольшими очагами одиноких жилых домов напротив офисного здания. Вдалеке, за домами, виднелась полосатая труба, испускающая через свое жерло клубы дыма – густой, концентрированный поток, который заслонял собой часть неба. Пейзаж этот Игорь Владимирович наблюдал каждое утро уже на протяжении нескольких лет. Он еще несколько минут созерцал его, о чем-то усиленно думая, а затем, поправив галстук, сел за стол.

6.

В первый четверг февраля выпал снег и город, уставший от серости и грязи, наконец-то накрыло простынёй белой метели. Зима, так долго откладывавшая церемонию, все-таки надела свое пышное подвенечное платье и выбросила на Петербург за один день трехдневную порцию снега. На проспектах и улицах вмиг образовались многокилометровые заторы из автомобилей и Влад, давно закончивший все свои дела, решил переждать дорожную бурю, оставшись в офисе. Он сидел за своим массивным дубовым столом и перед ним лежали различные бумаги и папки, на которые падал приглушенный свет лампы, стоящей в левом углу стола. Чуть поодаль от правой руки Влада виднелась толстая, с втиснутой меж страниц закладкой книга, на обложке которой золочеными буквами было выбито «Бесы».

Кабинет его был достаточно широк. В нем поместились и стол с двумя креслами, стоящими между столом и входом, и находящийся справа от стола длинный кожаный диван, на котором Влад временами, посреди рабочего дня дремал, а иногда даже проводил целые ночи, не заезжая домой. За столом Влад сидел спиной к окну – большому, панорамному, открывающему вид на одну из улиц – линий Васильевского острова. Мимо этого окна ввиду нахождения вблизи воды часто пролетали чайки, издавая временами похожие на человеческие, крики. Между диваном и входной дверью расположился в метра полтора шириной и два метра в высоту темный книжный шкаф с шестью полками, забитыми разного рода литературой. Первые три наполняли книги по бизнесу, иногда перечитываемые Владом по мере необходимости, и литература по так называемому саморазвитию – слово, которое Влад не любил, но другого слова для обозначения он, увы, не находил. Остальные три занимала литература художественная: русская классика в самом лучшем ее проявлении, а одна из трёх этих полок была посвящена поэзии, столь любимую Владом.

Неожиданно телефон на столе задвигался, издавая прерывистые, но длинные вибрации. Влад отложил простой карандаш в сторону и потянулся к телефону рукой. В уголке листа, часть которого была занята печатным текстом, виднелся женский профиль с чуть вздернутым вверх носиком и большой копной волос, на фоне которой и вырисовывался тот самый профиль. Привычку рисовать в минуты раздумий он имел еще со студенчества: часто на лекциях, отвлекшись от речи преподавателя и погрузившись в свои мечтания, он рисовал девушек, сидящих в той же аудитории – чуть впереди него.

– Здравствуй, дорогой друг, – Влад услышал в трубке томный, грузный бас. Это был голос, не определившийся по номеру в его мобильнике, но явно определившийся в своей жизни, – узнаешь? – спросил он и, не дождавшись ответа, продолжил, – я звоню тебе напомнить про твой должок, – голос на той стороне был таким тяжелым и неподъемным, что подсознательно вызывал страх.

– Помню, – ответил Влад, чуть вжавшись всем своим телом в кресло.

– И? Ты думал, наверное, что я уже все забыл, – настаивал голос, – между прочим, уже февраль наступил.

– Ну, вы же понимаете, что это процесс не быстрый, – Влад снова взялся за простой карандаш и начал рисовать круги на свободном пространстве того листа, где раньше уже изобразил женский профиль.

– Понимаю, – неторопливо и участливо произнес голос, – даю тебе пять месяцев.

– Может, лучше сразу полгода? – робко, но четко спросил Влад.

– Пять месяцев, – ответил собеседник и отключился.

С полминуты Влад сидел неподвижно, пытаясь осмыслить услышанное. Конечно, он ничего не забыл с той самой ночи в закрытом кабинете старинной гостиницы в предновогодние дни, и в глубине души и ждал, и опасался этого звонка. Быстро отшумели новогодние праздники, оставив позади себя суету, и загадочный господин все-таки объявился.

Влад дотянулся рукой до стальных шаров, висящих на веревке, и оттянул крайний правый в сторону, от чего противоположный – крайний левый – тоже пришел в движение. Мужчина смотрел на шары и с виду это было похоже на то, что он глубоко о чем-то задумался. Глубоко настолько, что, пожалуй, только что-то важное, экстренное и срочное могло вытащить его из сложных пересечений мыслей, в которые он погрузился из-за звонка.

Влад был из тех мужчин, что всегда притягивали взгляды женщин. Высокий, русоволосый, даже не сказать, что с правильными чертами лица, но с тонкими скулами и чуть пухлыми губами – он легко мог бы сниматься для глянцевых журналов, рекламируя дорогую брендовую одежду и обувь. Его голубые глаза всегда смотрели уверенно на окружающих и всегда, и сразу, при первом взгляде на него и первом контакте, отчего-то вселяли доверие и уважение к этому молодому человеку. В нем, конечно, наблюдалась загадочная, ничем необъяснимая особенность его мужской сущности, которую эфемерно прозвали бы харизмой – неповторимой притягательностью, в которой внешнее и внутреннее переплелось в таинственном завитке, наслоилось друг на друга, став чем-то целым, цельным и неделимым. Он нисколько не сомневался в своём обаянии, с годами обтесав его до нужных, шедевральных граней, умело манипулируя людьми и, в частности, подчиненными – если это требовалось; он о себе все знал, как часто ему казалось, и шел по жизни уверенно, быстро и порой нагло – словно несся по трассе Формулы-1 на своем болиде. Ему было тридцать шесть лет, и он уже в полной мере ощущал, что многого добился, а некоторыми вещами в этой жизни даже и пресытился.

Когда ему исполнилось двадцать восемь, он основал кадровое агентство, используя лишь собственный ум, смекалку и врожденную, доходившую до одержимого состояния настойчивость в достижении поставленных цели. Он любил вызовы судьбы и часто, когда жизнь подбрасывала ему возможности, пускался в разного рода авантюры и приключения. Он мыслил жизнь как игру и искал в ней незатейливые и нестандартные ходы, которые в большинстве случаев приводили Влада к нетривиальным открытиям и необычным знакомствам, переходящими со временем в личные и деловые связи. Связями этими он он дорожил и всегда старался отношения с нужными ему людьми.

Влад всегда считал, что в этой жизни все зависело только от тебя. Только когда ты предпринял все попытки и жизнь уже взяла тебя за грудки и прижала к стенке, только тогда можно говорить, что что-то не получается. Если кто-то в окружении Влада говорил, мол, «это невозможно», он внутренне воспринимал это как вызов и пытался доказать визави его неправоту. У него была одна душевная особенность: ему всегда хотелось во всем дойти до крайней точки. До конца. До пропасти, если таковая существовала на пути к чему-то. Он готов был опуститься на дно, но суметь познать суть и сущность вещей, истину, корень, причину всего.

Влад встал и прошел до шкафа, вынул оттуда свое пальто цвета грецкого ореха и не спеша надел его, а потом, погасив настольную лампу, медленно вышел из своего кабинета. В офисе, как и в целом во всем бизнес-центре, уже почти никого не наблюдалось. К девяти часам вечера все давно разъехались по своим домам, погрузившись в домашние хлопоты и бесконечный просмотр сериалов на стриминговых платформах. Спустившись на первый этаж, Влад встретил только пожилого седого мужчину-охранника, который, как и обычно, сидел за стойкой рядом с турникетом и указательным пальцем правой руки на экране своего простенького смартфона сдвигал в разные стороны цветные шарики, от чего те лопались и перестраивались в рамках вертикального прямоугольника экрана. Влад тихо, почти незаметно, прошел мимо него и вышел на улицу через стеклянные двери.

Воздух был немного морозным, свежим и огромные клубы пара, образовывавшиеся от дыхания мужчины, растворялись в воздухе вокруг него, пока он о чем-то напряженно думал. Простояв так пару минут, глядя в вечернее чистое синее петербургское небо, он наконец двинулся в сторону своего автомобиля. Влад всегда считал, что автомобиль – это продолжение мужчины, а о такой машине, какая есть у него, мечтали и до сих пор мечтают многие мальчики, которые, не смотря уже на солидный возраст, все равно жили и живут внутри усталых и порой даже унылых душ взрослых серьезных мужчин. Рёв ее мотора был похож на рык зверя. Изгибы автомобиля напоминали идеально натренированные мускулы с выступающими поверх стального черного полотна длинными бесконечными линиями. Один только дизайн автомобиля, то внешнее, с чем встречается человек при беглом взгляде на машину, был четко выверенным и продуманным.

Он сел в автомобиль и тот еле слышно зажжужал, Влад понял вдруг, что ехать домой ему сейчас не хотелось. Те мысли, которые он крутил в своей голове и которые казались ему слишком важными, сразу бы рассеялись в воздухе домашнего уюта, наполненного запахами только что приготовленных блюд, как только бы он переступил порог своего дома. Он надавил на газ и автомобиль тихо двинулся по улице, а под шинами скрипел снег, раздавливаемый тяжестью машины.

Влад выехал на длинную набережную, открыл окно и закурил. Следующие полчаса, как только он выехал с Васильевского острова, Влад бесцельно кружился по городу, не находя в своей душе желания остановиться где-либо или все-таки поехать домой. Он по несколько раз проезжал одни и те же улицы, видел все те же магазины, вывески, автомобили, припаркованные у тротуаров, и перекрестки. Физическое движение автомобиля заставляло его думать, не терять мысли, быть в контакте с его глубинным механизмом, который в данный момент усиленно работал. Но когда от карусели ночных огней в его глазах начало рябить, и он почувствовал небольшую усталость, Влад неожиданно очнулся и обнаружил себя на одной из популярных улиц города и, повернув голову вправо, увидел светящуюся холодным белым оттенком неона вывеску. То была вывеска бара. Ничего примечательного во внешнем фасаде бара не было, но что-то Влада зацепило и ему неимоверно захотелось в него зайти. Он выключил зажигание и дернул ручник вверх.

Пока он спускался по чистым ото льда ступенькам, над которыми, видимо, с ломом потрудились сотрудники заведения, ему чудилось, что он спускается в преисподнюю – что врата ада открылись перед ним и сейчас сам дьявол на входе попросит у него пропуск для входа. Он спускался, а из бара, веселая жизнь которого еще находилась за дверью, доносилась музыка – что-то, судя по звучанию, подумал Влад, из рока шестидесятых-семидесятых годов прошлого века. Влад открыл дверь и вся волна музыки, вылившаяся на него, погрузила мужчину в пучину судорожных, алкогольных, будто бесовских тональностей, которые воспроизводили чужие рты в промежутках между глотками горячительных напитков. Бар был небольшим, но Владу, который последний раз был в недорогих заведениях очень давно, сразу стало понятно, что помещение только кажется небольшим, а на самом деле, пройти дальше по коридору, можно вдруг обнаружить, что бар бесконечный. Он прошел мимо деревянной стойки, за которой быстро двигался покрытый цветными татуировками парень в кепке, надетой задом наперед; он, не снимая своего пальто, шел, попадая из одной проходной комнаты в другую, и не задерживаясь ни в одной из них, он шел все дальше, только бросая внимательные взгляды на мужчин и женщин, которые порой очень развязно и вызывающе себя вели. Внутри себя он сравнивал этот коридор с кишечником, по которому он плыл и до конца не понимал, выкинет ли его наружу отсюда или же он останется здесь – как ценный и питательный элемент.

Он блуждал взглядом по залу, смотрел на мужчин и женщин, громко разговаривающих и также громко хохочущих. Его глаза не могли ни за кого зацепиться и он чувствовал, что сейчас, скорее всего, покинет это заведение и, наверное, все-таки поедет домой, хотя он все еще сомневался и вариант вернуться в свой кабинет казался ему более предпочтительным. Но в ту же секунду, как он об этом подумал, его глаза заметили за барной стойкой блондинку, одиноко сидящую спиной, казалось, не только ко всем посетителям, но и ко всему миру, который галдел, бесновался и просил все больше удовольствий. Даже в ее спине, так гордо выгнутой, в этой позе, в которой она будто бы застыла, мелькнуло что-то явно противопоставленное дешевому жалкому бару, в котором они находились. Она выделялась на общем фоне ярким бардовым пятном своего платья, всем своим видом говорившим этому месту «Нет!». Но что она здесь делает, подумал Влад, и неисправный светодиод, у которого однажды отошел контакт, в его голове вдруг зажегся ослепительно ярким светом. Влад почувствовал еле уловимое щекотание внутри себя, и загадка вдалеке поманила его, словно сирена своим магическим пением. И, не замечая всех вокруг – проходящих, надевающих одежду, чтобы выйти покурить, и официантов в застиранных затертых фартуках, он медленно, степенно, не спеша подошел к ней. На возникший слева от нее шорох и звук шагов блондинка повернула голову, и Влад увидел ее лицо и в долю секунды понял, что не ошибся со своим первичным заключением о ней. Ее лицо все говорило за нее. На нем не было следов дешевой косметики, а волосы, пусть и испорченные салонной дорогой краской, все же выглядели великолепно. С легкой небрежностью, крупной волной они струились по обе стороны ее худого лица с тонким ровным носом, а губы, на которые сразу обратил внимание Влад, в меру пухлые, словно налитые соком, были покрыты темной бордовой помадой. Из разреза декольте, опустившего на верхней границе допустимого приличия, вздымалась в такт дыханию ее пышная грудь, несправедливо заточенная в тесные рамки спиравшего ее нижнего белья.

– Что же вы, такая женщина, делаете в этом скверном баре? – чуть улыбаясь спросил Влад, положа свои локти на барную стойку и посмотрев на блондинку.

– Какая же? – низким приятным голосом спросила она в ответ.

Влад улыбнулся и повернул голову, уставив взгляд в дерево стойки, а потом снова посмотрел на девушку.

– Я думаю, вы о себе все знаете и, возможно, устали от глупых, однообразных комплиментов, – он наконец-то уселся на деревянный, уже чуть треснувший в некоторых местах стул. Влад видел, что губы блондинки хотели широко разойтись в обе стороны, но она сознательно сдерживала свой опрометчивый позыв и затем полностью погасила его глотком из бокала на тонкой ножке, стоящего немного выше ее правой руки – рядом с мобильным телефоном, который лежащим экраном вниз.

– Убиваю вечер в первом попавшемся месте, – она все же улыбнулась и посмотрела на Влада и ему на мгновение показалось, что интерес в ней к нему пробудился, – моя питерская подруга, с которой я планировала встретиться, внезапно уехала в командировку, а остальные местные друзья почти все в Азии – на зимовке. Либо тоже в командировках.

– И когда же вам обратно в Москву? – спросил Влад.

– У меня на лице это написано? – ее движения, за которыми незаметно следил Влад, становились все мягче и вальяжнее, – что я из Москвы?

– Если честно, то да, – ответил Влад. Вся его галантность и обходительность включались по щелчку, когда он этого хотел и чувствовал в этом необходимость, – уверен и готов поспорить, что это все ваши вещи, – он показал глазами на стоящий следом за девушкой стол, на котором лежала ее черная сумка с золотой круглой бляшкой, и зеленый картонный пакет без каких-либо опознавательных брендовых знаков, – а уезжаете вы, скорее всего, очень рано утром – первым «Сапсаном».

– В пять тридцать, – уточнила дама в бордовом, усмехнувшись, и снова глотнула вина.

– Влад, – протянул он ей руку. Девушка скользнула взглядом по его ладони, а затем и тыльной части, что Влад понял, что она искала кольцо на его безымянном пальце, но не нашла. При знакомствах с женщинами он этот взгляд видел практически всегда и в чем точно нельзя было отказать Владу – это в его внимательности и то, как он улавливал даже малейшие движения зрачков своих визави. Эти маленькие скачки глаз по пространству рассказывали Владу много секретов, и он почти всегда безошибочно и с предельной точностью до 99,9% по ним строил свои гипотезы о конкретных ситуациях, в которых он случайно или запланированно оказывался.

– Ольга, – ответила ему она, также протянув свою худенькую ладонь. Ногти ее пальцев были облачены в бордовый, под тон платью, цвет, а ее средний палец у самого его основания стягивало кольцо из белого золота, которое лицевой стороной представляло собой вытянутую восьмерку, изображавшую знак бесконечность. Когда Влад увидел этот узор, его сердце неожиданно кольнуло, и яркая мысль большой пестрой картинкой пронеслась в его голове. Грязно-барная реальность вдруг подсказала ему тот шаг, над которым он бился последние пару часов в своей бесцельной автомобильной прогулке по городу. Он подумал, что судьба не зря его загнала его в подполье ада на карте Петербурга. В его уме простроилась большая и пока не четкая линия действий – словно прорисовался размытый маршрут в навигаторе – и он понимал, что ему еще над всем только предстояло тщательно подумать. Но сначала…

– Какое красивое кольцо, – повернув ее руку наверх, тыльной стороной, со сладостью в голосе произнес Влад, – что ж, Ольга, – он мягко отпустил ее теплую руку, – если вы не боитесь незнакомцев, я готов вас увезти в другое злачное, но жутко приличное место, – в его голосе появилась загадочная бодрость и авантюризм.

Блондинка широко улыбнулась своими пухлыми губами, и Влад понял, что она не согласна.

7.

Улица их встретила мелким, медленно сыплющимся с неба, снегом. Снежинки падали на ее черную короткую шубку, которую Ольга накинула на себя. Влад открыл ей дверцу автомобиля, и она степенно, неторопливо села на пассажирское сиденье. Через пару минут они оказались на Невском проспекте и пока ехали, разговаривали о вещах незначительных, и никто из двоих не спросил, чем же занимается каждый из них в своей мирской, оторванной от гастрономической стороны жизни, которая их только что познакомила. Ольга за их недолгую дорогу то и дело улыбалась, обнажая свои белые, профессионально выбеленные зубы. Ее взгляд – скользящий, из-под полуопущенных ресниц, почти как у ныне покойной Мерилин Монро – Влада пленил. Однако, на фоне пустой болтовни между ними, Влад уже обдумывал конкретные шаги, которые обозначались в еще более четкий план, чем десять минут назад, и как он ни хотел оторваться от него и погрузиться в безмятежное общение с красивой женщиной, у него это до конца не получалось, хотя с виду он и казался включенным в процесс.

Наконец они доехали до нужного места – Владу очень знакомого. Ресторан в середине переулка между католическим храмом и жилым домом, снаружи представлялся тихим, с занавешенными и закрашенными с внутренней стороны окнами; горела зелеными огнями только вывеска из семи букв над деревянной, умбрового цвета дверью со стеклами с фацетом в верхней ее части. Когда они зашли, заведение окутало их полумраком, в котором небольшие тусклые лампочки, вделанные в потолок, освещали маленький предбанник. Сопровождаемые администратором Влад и Ольга прошли дальше в зал, где по всему периметру стояли хаотично разбросанные квадратной формы столики. Ресторан, в котором в этот будний день был аншлаг, состоял из шести залов. Влад, ненавидевший большие безразмерные залы и шум, вечно летевший с соседних столиков, попросил девушку-администратора с бейджиком «Оксана», которая хорошо знала Влада, его любимый закуток – место, где можно было спрятаться от толпы. Девушка улыбнулась, сделала им жест и Влад с блондинкой проследовали за ней. В следующем зале, через который они проходили, у одной из стен расположился бар с темно-коричневой стойкой, пивными кранами, возвышавшимися над ней, и двумя исполинскими абажурами со светящимися ножками. Из другой стены, соседней с баром, словно вылезала громадная бетонная голова льва с разинутой пастью, в которой на нижней части пасти стояло несколько искуственных, излучающих электрический свет свечей. В третьем зале на потолке через тяжелую развесистую люстру можно было разглядеть точнейшую репродукцию Микеланджело «Сотворение мира», а стены, смежные с другим залом, были стеклянными – с изображениями античных богинь и мифических существ. Когда они наконец проходили четвертый зал, Мария заметила у одной из стен мигающий разнообразными цветами металлический ящик с ручником справа и несколькими красными кнопками и экраном, на котором в тонких крутящихся линиях перемещались, ходили вверх и вниз значки и символы: веточки вишни, игральный кубик, капельки алмазов, цифры семь…И вот они дошли до последнего зала, маленького по своим размерам, где, кроме официантов никого не было и напрочь почему-то отсутствовали столики, стулья и диваны. Администратор подошла к книжному шкафу и на уровне груди чуть выдвинула к себе серую книгу с общего стройного ряда. Шкаф отъехал в левую сторону и в дверном проеме перед ними предстала небольшая комната площадью два на два метра. Все четыре стены являли собой деревянные темно-коричневого цвета полки, до потолка набитые книгами с обложками приглушенных оттенков от блекло синего до пыльно-розового. Обложки те были безликими и на них все выбитые буквы названий произведений потеряли свою яркость и свежесть. Книжное полотно не выглядело пестрым, скорее наоборот – смотрелось гармонично и даже слишком разные по фактуре книги мирно соседствовали друг с другом. Меж книг в разных местах были вставлены металлические трубки с круглыми лампочками, в которых спирали горели толстыми замысловатыми зигзагообразными изгибами. В свете одной из лампочек Влад, уже хорошо знавший и называвший это место кабинетом, разглядел несколько названий книг эпохи золотого века русской литературы. В зал вел отдельный вход с кухни, а из него – отдельный выход в уборную. В середине помещения стоял круглый, под цвет книжных полок, явно рассчитанный на двоих человек, стол, который сопровождали два бархатных кресла с двух противоположных сторон. И меж этих кресел огонек длинной зеленой лампы отбрасывал свой свет на шоколадную поверхность стола.

Влад и блондинка опустились на кресла, а через несколько секунд официантка, вышедшая из другого помещения, подала им две мягкие, кожаные коричневые папки.

…Утром, когда в гостиничном номере, в негромком свете встроенных в потолок лампочек, Ольга натягивала на свое стройное тело узкое платье, Влад в джинсах и с голым торсом, полулежавший на кровати, любовался своей новой случайной знакомой. Изгибы ее тела были красивы, и Влад предполагал, что она потратила не один месяц в тренажерном зале, чтобы мышцы на ее теле стали еще отчетливее и прекраснее – прекраснее, чем сама природа. Он смотрел на нее, иногда отвлекаясь на телефон, лениво улыбался и молчал. Она его все еще манила, но плоть его после длинной и интересной ночи уже ничего не просила. Тихое спокойствие поселилось в душе Влада и он, пребывавший в большой уверенности своих дальнейших будущих шагов, предвкушал грандиозную авантюру в своей жизни.

– Так что, – продолжала блондинка, – если вы готовы найти нам грамотных брокеров по недвижимости в Москве, то мы можем посотрудничать, – говорила она, глядя в зеркало, вонзив одну часть тюбика в другую, а губы сомкнула и потерла их друг о друга для того, чтобы кремообразная краска лучше распределилась по ее пухлым губам.

– Найдем, мы можем всё, – ответил Влад, отложив телефон на белоснежную простынь, на которой в стороне от него горкой лежало длинное смятое одеяло, – мой юрист свяжется с твоим, – он достал из переднего кармана джинс серую, с металлическим корпусом, тяжелую зажигалку. Крышка ее в его руках то открывалась, то закрывалась обратно, – я отвезу тебя на вокзал, – решительно добавил он.

– Не нужно, – улыбнулась она, подойдя к нему, – я доеду на такси. Обойдемся без соплей, – блондинка наклонилась к нему, чтобы поцеловать, и серебристая цепочка с миниатюрным крестиком слегка задела Влада своим холодом. Губы Марии были теплыми, а от нее самой после душа исходил тонкий аромат тропических фруктов, который смешавшись с запахом ее парфюма на платье, вызывал во Владе чувство безмятежности; этот запах бил в его ноздри и ему начинало казаться, что он снова пьянеет. Сладострастием дышала ее кожа и словно выходила через поры.

– Хорошо, – чуть помутневшими глазами посмотрел он на нее, когда блондинка достала из сумки визитку и протянула ему ее, – Лебедева Ольга, – неторопливо, улыбаясь произнес он своим ртом, на котором остался неровный безобразный отпечаток её бордовой губной помады.

Через пять минут, надев свою черную шубу, блондинка взяла сумку и картонный пакет, а потом исчезнула за дверью, оставив Влада одного. Он же все сидел на кровати и чувствовал приятную негу во всем своем теле и подумывал принять душ, но, посмотрев на часы, решил все же поехать домой.

8.

Он вставил ключ в замочную скважину, стараясь с первого раза точно попасть в металлические изгибы. Он медленно проворачивал механизм.

В прихожей горел свет: прямо над маленьким, болотного цвета ковриком, одна лампочка озаряла узкое пространство. Слева находился шкаф метра в два длиной с зеркальными, точно ходившими по монорельсу дверьми, справа – небольшая настенная вешалка с бесконечными пальто, куртками, шарфами и разноцветной обувью разного размера. На полу, недалеко от коврика для обуви лежала детская погремушка. Игрушечная рыба. Ярко-желтая, похожая на бублик с дыркой посередине, с разными по цвету плавниками – красным и фиолетовым, она, словно выброшенная на берег, жадно двигала губами, цепляясь за жизнь, насколько это было возможно. Его рука потянулась к правому глазу и начала тереть его. Влад, глядя на игрушку, зажмурил глаза, а через пару секунд открыл их. Рыба не двигалась.

Входная дверь наконец-то зашла в косяк.

– Думаешь, я не услышу, как ты пришел? – послышался из ближайшей комнаты женский голос.

Из глубины квартиры к нему навстречу вдруг выскочил маленький мальчик. Лет трёх.

– Па-па, – кричал он по слогам. Влад автоматически присел, чтобы сравняться ростом с крошечным человеком. Маленькие ручки опустились ему плечи и обвили его шею, когда сын обнял его. Влад взял ребенка на руки и встал вместе с ним, так и не раздевшись и не сняв ботинок.

Из кухни-гостиной показалась женщины, одетая в розовую блузку и серую, почти до колен юбку. Ее русые волосы были подстрижены под каре, а кожа на ее тонких скулах была натянутой и казалось все время, что она вот-вот порвется. Над тонкими губами, уже ближе к маленькому изящному носу, виднелась коричнева точка – родинка, в которую когда-то так отчаянно влюбился Влад.

Женщина скрестила руки на груди и смотрела на него, не моргая. Он чувствовал этот тяжелый, явно недовольный, даже не глядя на нее. Взгляд этот его жег маленьким лучом газовой горелки, олицетворявшим возмущение жены, которое ею и не скрывалось.

– Как дела, Эндрю? – спросил он у ребенка.

– Ничего не скажешь? – врезалась в разговор женщина, уже не выдержав.

– Наташ, – он посмотрел на неё, – я тебе ночью все написал. Зачем ты названивала, я не понимаю.

– Я звонила Коле, – она опустила глаза, а потом снова посмотрела на Влада, – ты не ночевал у него.

– Эндрю, ты поел? – он обратился к сыну, словно не слыша реплики жены.

– Он поел, – злобно ответила Наташа за сына.

– Да, – мальчик большими карими глазами смотрел на отца, медленно и осторожно трогая своим маленьким указательным пальчиком его щетину.

– Давай папа разденется и поиграет потом с тобой? – предложил Влад сыну, а потом взглянул уже на жену, – блефуешь, значит?

Он опустил ребенка на пол, снял пальто и повесил его на крючок, а потом стянул с себя ботинки без помощи рук.

– В смысле? – недоумённо спросила Наташа.

– Не звонила ты ему, – он прошел мимо нее, расстегивая ворот рубашки, а Наташа, чуть подвинувшись, освободила ему путь, чтобы он прошел, – у тебя даже номера его нет, – Влад знал, что, если бы она звонила Коле, давнему его другу, тот бы ему обязательно сообщил, а раз этого не случилось, значит, жена его блефовала и пыталась его обхитрить. «Но если бы это было возможно, Наташ, – думал он, еще и параллельно в своих мыслях разговаривая с женой, – меня и обхитрить?».

– Духи стали чуть лучше, Влад, – иронично сказала Наташа,

Влад обернулся и посмотрел на нее с удивлением, которое мастерски изображал.

– Не понял, – искренне ответил он и достал из холодильника бутылку минеральной воды.

– Чувствуется, что хорошие духи, – продолжала Наташа, – с тобой сегодня женщина была подороже, чем раньше. Хороший вкус, – она кивала головой, дьявольски улыбаясь.

На его лице появилась недовольная гримаса. Влад молча отпил воды, а потом проследовал в ванную комнату, чтобы помыть руки.

– И ты хочешь, чтобы я тебе поверила? – она пошла вслед за ним и встала в дверном косяке.

– Давай не при ребенке? – намыливая руки ответил он.

«Лицо, если против него выдвинуты претензии правового характера, имеет выбор между тем, чтобы не признать вину, либо признать вину частично, либо согласиться с предъявленными обвинениями полностью», – вдруг в голове Наташи всплыла фраза из какого-то университетского учебника, – «значит, он выбрал первый путь».

Наташа была адвокатом. Закончив юридический факультет, она получила довольно разносторонний опыт, попав сначала в районную прокуратуру, а затем несколько лет проработала в Следственном комитете. После рождения их второго сына – Андрюши – она решила сменить направление и получила статус адвоката.

Влад дошел на кухню, а за ним проследовали Наташа и Андрюша. Мальчик уселся на пол, взял в руки планшет и разглядывал существ, прыгающих по экрану, он бестолково тыкал в экран пальчиками, пытаясь попасть в блуждающие мишени. Влад дошел до шкафа и достал из него чашку, а потом указательным пальцем дотронулся до кнопки кофе-машины, которая в следующую секунду задребезжала. Из маленького металлического носика потекла коричневая жидкость. Он оперся ладонями на столешницу, повернувшись спиной к кофе-машине, а лицом к супруге.

– Интересно, с каких пор тебя начало волновать психическое здоровье детей? – издевательски спросила она.

Андрюша, бросив планшет, снова пришел к отцу. Он тянул свои ручки вверх, обнимая колени Влада, что-то лепеча на своем выдуманном, никому не понятном языке.

– Ты видишь, как он по тебе скучает? Вчера весь вечер спрашивал про тебя, – Наташа смотрела на мужа, пытаясь призвать его к совести. Ей казалось, что внутри нее бурлит река. Не горная холодная речка, а кипящая вода, которая вот-вот превратится в гейзер – вырвется фонтанирующим потоком на волю.

– На жалость давишь, да? Думаешь, подействует? – его голос повысился, но потом он вдруг осекся и спросил, – а Митя еще спит?

– Да, – ответила Наташа и, поняв, что мужа ничего не добьется, развернулась и проследовала в спальню. Влад заметил на лице жены промелькнувшую тень разочарования, но все равно промолчал и уставился в работающий телевизор, который висел на стене. Через минуту он снова опустился к ребенку на пол, сев на корточки.

– Эндрю, давай иди убери свои игрушки, – он рукой указал куда-то в сторону, – а папа пока сходит в душ искупается, – он поцеловал в лоб ребенка, а тот улыбнулся и побежал в коридор.

Мужчина отхлебнул кофе, а потом провел по волосам – против шерсти, немного взъерошив их. Телевизор на стене говорил голосами неискренне довольных ведущих для столь раннего утра, которые живо и быстро что-то обсуждали между собой. Влад взял рядом лежащий от него пульт, нажал на кнопку и изображение на экране сменилось. Небольшая громкость была словно заставкой на фоне неудавшегося завтрака. Темноволосая женщина в строгом синем костюме рассказывала новости последних суток . Внизу экрана плыла строка из текста: происшествия, события, котировки. Аварии, курс доллара, выборы президента другой страны. Курс евро, добыча нефти, спасение редких животных. Реформа. Политика. Митинги. Забастовки. Влад не слушал: он пил кофе и о чем-то напряженно думал. Скользил взглядом по кухне. В мойке лежали грязные чашки, ложки и вилки, на столе – тарелка с недоеденной манной кашей, а под столом валялись игрушки. Влад подошел к окну и посмотрел на тихое течение реки, которая была видна из квартиры. Крестовский остров еще спал. Спал и, кажется, видел сны.

В детстве Влад все лето проводил на Крестовском острове – у бабушки, матери отца. Он приезжал с юго-запада, спального района, наполненного заводами, на остров, в котором была совсем другая жизнь – яркая, спортивная, утопающая в зелени местных парков и по-настоящему летняя. В те времена, когда он был мальчиком, на берегу острова стоял огромный стадион, который в дни матчи собирал болельщиков со всего города. Громадный, исполинских размеров стадион, до отказа наполненный поклонниками футбола, сотрясал всю округу словно раскатами грома криками и возгласами. Стадион в нулевых снесли и на его месте несколько лет назад построили новый.

На этом острове, казалось, что вся молодежь Ленинграда играла в волейбол, занималась легкой атлетикой, каталась на коньках и садилась в узкие лодки, беря в руки вёсла. Остров был сосредоточием активной и спортивной жизни, ее сердцем, которое пульсировало без остановки. В середине 90-х, с приходом нового строя, многое из того, что долгое время существовало в советское время, было разрушено. Старые дома сносились и остров планомерно готовили к новому витку жизни – впоследствии его застроили новым элитным жильем, стоившим миллионы рублей.

Бабушка Влада в конце 90-х скончалась, и Влад потерял связь с островом, который так любил. Однако, шесть лет назад Влад вернулся обратно. В юности, когда ему было чуть больше двадцати, так долго возмущавшийся беспощадной жестокостью власти, которая разрушила спокойную жизнь простых людей и расселила их в другие районы города, он сам впоследствии, став уже уверенным игроком капиталистического рынка, и как будто позабыв идеалы молодости, купил здесь квартиру в одном из жилых кварталов. Район населяли предприниматели и бизнесмены и Владу казалось, что он с переездом сюда словно встраивается в новое общество, но вместе с тем, он уже понял это позже, им тогда двигало желание вернуть себе свое – свою частичку детства, которую отобрали капиталисты и чиновники, и в нее уже невозможно было вернуться.

Но у него получилось, думал он.

9.

– Ты сам по себе, без меня ничего не стоишь! Не можешь! – на эмоциях как-то крикнул Владу распаленный отец в разгаре их ссоры, случившейся в кабинете, – ты сам не сможешь построить ни один бизнес. Даже самый простой, – лицо отца покрылось алыми пятнами и Владу казалось, что он видит, как от гнева пульсирует венка на виске отца, а глаза наливались кровью, полной злости.

Владу тогда было двадцать пять, и он пару лет, как закончил экономический факультет, после чего стал работать под руководством отца в его небольшой компании, продающей комплектующие для яхт и катеров. В тот непростой год случился очередной кризис и в один из осенних дождливых дней между отцом и сыном состоялся разговор на тему дальнейшего ведения бизнеса.

– Неужели ты, правда, так думаешь? – тихо спросил сын отца, откинувшись к спинке кресла. Владу глубоко внутри себя хотелось, чтобы он ответил ему «Да», чтобы он честно, открыто в нем усомнился и выхода, кроме как пойти против, вырваться из родительского крыла у него не осталось бы.

Отец сощурил глаза и долго смотрел на него из-под своих уже давно поседевших бровей.

– А разве есть сомнения? – лицо отца побагровело, – ты – щенок и считаешь себя умнее всех! Да как ты посмел за моей спиной без меня и от моего имени вести переговоры? Сначала создай сам что-нибудь, а потом критикуй. Ты же ни черта не смыслишь в продажах!

Сын улыбался какой-то дьявольской улыбкой, положив одну ногу на другую, а руки сцепив за головой.

– Давай поспорим? – снова спокойным голосом заговорил Влад, – спорим, у меня получится создать бизнес? И не самый простой.

– У тебя ничего не получится, – не глядя на него ответил отец. – Тебе далеко до меня!

– До твоего Божественного лика? Я зато в девяностые никого не обворовывал, – изрыгал из себя яд сын.

Лицо отца покраснело, налилось в две секунды еще большей красной краской, а мелкие мышцы на нем начинало сводить, и оно в итоге искривилось в какую-то невиданную ранее Владом пугающую гримасу.

Влад в упор смотрел на отца, но тот не поворачивал на него головы. Тишина сковала кабинет, и одна пролетавшая мимо чайка с душераздирающим криком нарушила их минутное молчание. Наконец-таки отец посмотрел на него и лицо Влада, когда он поймал его взгляд, вмиг посерьезнело. Он резко встал и пошел к двери.

– Вот увидишь, – сказал он ему на прощание, – я построю бизнес.

За ним с грохотом закрылась дверь. Отец опустился в свое массивное зеленое кожаное кресло и начал тереть область груди в районе сердца.

Влад в тот же день покинул родительский дом, забрав с собой небольшую спортивную сумку, куда поместилось всего несколько рубашек и пара брюк. Он ушел ночевать к другу – начинать новую жизнь – самостоятельную, отдельную, где сомнения в будущем оставались лишь его собственные – гоняемые по ночам в голове в выборе направления, в котором ему предстояло строить карьеру.

В один из серых осенних ноябрьских вечеров его друг Саша, которого Влад знал по боксерской секции, пришел в свою двухкомнатную хрущевку на юге Питера – там, где те самые хрущевки соседствовали с брежневками и образовывали похожие друг на друга словно близнецы улицы – с двумя девушками: одногруппницей, с которой он учился на архитектурно-строительном, и ее школьной подругой. Лежа на диване в одних трениках, Влад увидел в дверях скромно одетую девушку – русоволосую, с короткой стрижкой. Девушку звали Наташа. Подойдя чуть ближе и взяв с ее рук старенький плащ, он увидел на ее лице, прямо над губой с правой стороны, небольшую родинку, а когда она улыбнулась, вдруг смутившись его голого торса, на котором рельефом проявились четко очерченные квадраты, Влад заметил небольшую щербинку меж ее верхних белых-белых зубов.

– Наденька рубашку, – сказал ему Саша, – ты смущаешь дам.

– А, по-моему, дамам нравится, – смотря на покрасневшее лицо Наташи, улыбаясь ответил Влад.

Через два года они поженились – Наташа забеременела. Когда она узнала о своем положении, то долго собиралась с силами, чтобы сообщить об этом Владу. С самого начала их интрижки, вылившейся в отношения и совместный быт, она не была уверена в его чувствах к себе. От той Наташи, которая была лучшей на курсе, и за которой все годы учебы бегали парни, не осталось ни следа. Она растворилась в своей влюбленности к нему, сама этого не осознавая.

Однажды они гуляли по Васильевскому острову и Наташа неожиданно для себя самой поперек беседы, уже минут пять не слушая то, что говорил ей Влад, сообщила ему о беременности. Она тогда застыла в мертвенном ожидании, подумав о том, что женщины иногда до последнего не знают, что движет мужчиной и сообщение о беременности – это всегда проверка; и реакция мужчины здесь и сейчас, в этот решающий миг – лакмусовая бумажка отношений. Карты вскрывают и на маленьком вытянутом отрезке проявляются не только две полоски, но и истинные мотивы поведения. Была ли это все игра или между нами действительно все серьезно? Любит ли этот мужчина меня или только секс между нами? А секс и дети – вещи, связанные напрямую, но иногда для кого-то несовместимые. Влад от услышанной новости пришел в восторг и тут же сказал Наташе, что родится мальчик. И оказался прав.

Свадьбу они играть не стали, а тихо расписались в ЗАГСе и через пару дней отправились путешествовать по Европе. За три месяца до рождения их первого сына – Мити родители Влада разбились в автомобильной катастрофе на трассе, следуя из Москвы в Петербург. На похоронах Влад не проронил ни одной слезы, только потом на месяц он забросил свой набиравший обороты бизнес по торговле запчастями и аксессуарами к мобильной технике. Находившаяся на восьмом месяце беременности Наташа все ждала, что, вот, наверное, сейчас Влад запьет – сорвется, сломается, ведь после ссоры, случившейся почти три года, Влад с отцом так и не наладил общение. Наташа все эти годы вспоминала те страшные дни и так и не смогла себе объяснить, что с ее мужем тогда происходило.

10.

Оставив чашку недопитой Влад двинулся в ванную. Он снял рубашку и приложил ее к своему носу. Да, она пахла духами. Дорогим парфюмом той блондинки из бара. Запах въелся в плотную льняную ткань напрочь. Наконец-то отпрянув от собственной рубашки, он бросил ее вместе с брюками в стиральную машину. Белый порошок посыпался в отведенное ему отделение, а кнопка была придавлена, и машина запустилась. Затем Влад принял душ.

Выйдя из ванной, он, накинув на себя халат, отправился в одну из комнат – детскую спальню. Просторная и широкая – комната для мальчиков была больше спальни Наташи и Влада, и вмещала в себя две кровати, вытянутый стол, припаянный к стене и окну вместо подоконника и превосходивший его по размерам; были здесь и шкафы во всю стену и небольшое грушевидное кресло. Справа от входа, к стене была прикреплена небольшая шведская стенка, а рядом стоял детский вигвам, сконструированный из длинных выточенных шестов с бело-голубой тканью, покрывавшей каркас. Сама стена была отделана фотообоями с самолетами и воздушными шарами на них. На одной из кроватей, стоявших ближе к окну, завернувшись в оранжевое одеяло, спал мальчик. Светлые ресницы немного подрагивали, а под веками медленно двигались в разные стороны глазные яблоки.

– Митя, – Влад шепотом позвал мальчика, – просыпайся, сынок, – усевшись рядом на полу, возле головы мальчика, он погладил его по волосам. Он вспомнил, как уже почти восемь лет назад в одно серое сентябрьское утро забирал его, этот маленький комочек в пеленках – из роддома. Теперь комочек подрос и не хотел вставать.

Мальчик что-то прокряхтел и перевернулся на другой бок.

– Митя, – отец не унимался, – вставай, – теперь он тронул его за бок, а потом сел на край кровати рядом с ним, чтобы снова увидеть лицо сына.

Неожиданно мальчик повернул к нему голову, не раскрывая век и всё также что-то бормоча.

– Постричься надо будет сходить, сына, – говорил Влад ему, снова гладя его по волосам. Влад, сам того не понимая, видел в сыне самого себя: в манерах, в профиле лица, даже в детской неуклюжей походке – он узнавал себя и любил от этого сына еще больше. Все внешне также было похоже на него – светлые волосы, голубые глаза, тонкий нос. Все, кроме одного – характера. Митя любил подолгу спать, был немного замкнутым и немногословным, любил листать книжки, игнорируя телефоны и планшеты. Читать научился в четыре года.

– Ты только пришел? – промычал мальчик, открыв наконец глаза.

– Да, – Влад смотрел на него, – только что.

– А что ты делал и где был? – робко спрашивал Митя.

– Работал, сынок, работал, – нежно говорил отец.

– Отвези его в школу, – послышался за спиной голос Наташи. Голос этот был жестким и суровым. Влад через плечо обернулся. На пороге комнаты у второй детской кровати стояла его жена, держа в руках вытянутый черный предмет с электрическим проводом.

– Я не могу, у меня совещание, – ответил он и отвернулся к сыну.

– У тебя всегда совещания, собрания, планерки и…бабы, – Влад не видел, что на последнем слове у его жены на глазах выступила влага, – а на своих детей у тебя никогда нет времени. Никогда!

– Ну не ругайтесь, я встаю, – открывая глаза, прошептал сын, который за это время чуть опят не провалился в сон.

Наташа тут же вышла, направившись в спальню.

– Давай, – он легонько хлопнул его по мягкому месту, – вставай, умывайся, чисти зубы, мама уже завтрак приготовила.

Влад поднялся с кровати и пошел к двери и услышал, как под его ногами скрипнула дощечка паркета, который укладывали здесь уже много лет назад.

«Надо сделать ремонт» – пронеслось в его голове, и он пошел вслед за женой в спальню.

Наташа стояла перед шкафом, в дверь которого было вмонтировано большое, во всю ширину и высоту, зеркало. Она брала прядь своих светлых коротких волос и, схватывая эту прядь двумя раскаленными пластинами черного предмета, с которым приходила в детскую комнату, тянула этот прибор по волосам сверху вниз, отчего те самые волосы становились абсолютно прямыми.

– Ну не злись, – он поцеловал Наташу в шею, когда она закончила с волосами и начала красить ресницы. Щеточка черной туши, которую она держала левой рукой, от неожиданного движения соскользнула и на щеке остался черный жирный штрих.

– Влад, осторожнее, – она нервничала, – от тебя несет перегаром, меня сейчас стошнит, – и продолжала злиться. Она чувствовала, как от мужа исходила смесь запахов: вчерашнего алкоголя, который еще не до конца растворился в его организме, и чего-то морозного – легкого флёра ментола, оставшегося на его коже от геля для душа.

Он поцеловал ее в шею с другого бока и обхватил руками талию. Женщина смочила палец слюной и пыталась убрать черную грязь с лица. Подушечка пальца скользнула по верхней части щеки.

– Ты все равно не носишь кольца, – бросила она ему, глядя на его руки через зеркало.

– Я же тебе говорил, – он чуть отстранился от нее и тоже посмотрел на жену через зеркало, – мне, когда жмут руку, то сжимают пальцы так, что кольцо врезается в кости, – объяснял ей Влад, – вам, женщинам, это не понять. Жмет оно мне, понимаешь?

– Душу оно тебе жмет, Влад – язвительно сказала Наташа, закручивая одну часть тюбика в другую, – сегодня вечером ребята придут.

– Кто? – спросил он, опять обняв жену сзади.

– Кто-кто, как обычно, – её раздражение становилось все меньше, но еще не ушло до конца, – Лена с Артемом и Гена с Машей, – Влад, ты блузку мне помнешь, – Наташа вырывалась из его объятий,

– Хорошо, хорошо, не трогаю, – он уже успел убрать руки от жены, – придут, так придут, – потом начал разглядывать свое отражение в зеркале, приглаживая волосы, – а во сколько?

– В восемь, – она пригладила волосы, поправляя то, что чуть взъерошилось.

– Окей, – сказал он, стоя под дверным косяком, а потом добавил, – я отвезу Митю, – добавил он и вышел из спальни.

11.

Дама смотрела на Игоря Владимировича в ожидании.

– Есть ли у вас еще какие-нибудь вопросы? – он поднял глаза с темного офисного стола на брюнетку, сидящую напротив него. Игорь Владимирович то и дело щелкал шариковой ручкой синего цвета с чуть потертой желтой надписью К***** на ней. Женщина обратила внимание на это и Игорь Владимирович, заметив движение ее глаз, отбросил ручку в сторону, и та отлетела ближе к клавиатуре.

Все собеседование Игорь Владимирович пытался понять, кого эта женщина в сером клетчатом пиджаке ему напоминает. Дама с длинными черными волосами смотрела на него внимательно и долго, словно это не он ее спросил о чем-то, а она ждала ответа от него. Ее кошачьи зеленые глаза были притягательными: большие, с четко очерченными контурами, под навесом пышных ресниц; и уверенный долгий взгляд, который почему-то сбивал его с толку. Ее зрачки не бегали по предметам стола, не шарили по сероватым стенам, не цеплялись за мелкие оборки и детали в костюме Игоря Владимировича; она смотрела четко и целенаправленно – точно зная, что и для чего она говорит. Возможно, это ему сходу и понравилось в ней, но все же это было второстепенным и блекло на фоне какого-то странного чувства, которое словно ил поднялось со дна его обычно невозмутимой души, которую уже давно ничего не удивляло.

– Нет, у меня нет вопросов, – ответила она и широко, по-доброму, почему-то улыбнулась.

«Забавно все же, – подумал Игорь Владимирович, – как иногда смысл слов и выражение лица, а особенно что-то такое потаенное в глазах, не совпадают. Но она красива. Привлекательна». За те тридцать минут, что женщина находилась в его кабинете, он успел быстрыми и неназойливыми взглядами изучить ее всю: смугловатая кожа, пухлые губы, чуть подпорченные ботоксом, которые показались ему слегка не естественными – он не понимал, что конкретно с ними не так, но видел, что это есть; черные-пречерные волосы натурального цвета, как заключил Игорь Владимирович; тонкие пальцы, словно принадлежавшие пианистке и эти аккуратные ноготки в нежно-розовом цвете. Он оценил ее стройную речь и то, как она держится и как совсем не волнуется и умеет себя преподнести. В ней не было вульгарности, несмотря на небольшой тюнинг внешности и аккуратную шлифовку, которую сможет заметить только внимательный и настороженный глаз; и это ему явно симпатизировало. Даже не столько как к женщине, а как к человеку, умело наносящему штрихи на себя. У нее отсутствовало кольцо не безымянном пальце правой руки, но Игорь Владимирович почему-то сразу подумал, что она наверняка замужем и, скорее всего, у нее есть дети. Возможно, он в этот момент судил по себе, так как сам обручального кольца последние пару лет не носил. И чем больше он смотрел на нее, тем больше он понимал, что прав. Он множество раз отмечал внутри себя, что в женщине, когда она становится матерью, возникает некая неосязаемая, но ощутимая черта – в поведении и манерах, черта, которой не было в молоденьких девушках, хотя, он это тоже подмечал, бывали исключения и в них эта черта также встречалась.

Он смотрел на женщину и что-то его отталкивало от нее, и эта примесь разнородных ощущений, которыми она его опутала, начинала мужчину томить своей слишком сложной антропологической загадкой. Игорю Владимировичу вдруг сильно и жгуче захотелось, чтобы женщина побыстрее покинула его кабинет – в ту же секунду испарилась и ему бы стало легче. Он не мог никак объяснить себе возникнувшего желания, но ему уже подумалось, что, чтобы понять, в чем дело, необходимо было срочно распрощаться с кандидаткой и остаться в одиночестве.

– Хорошо, – он опустил глаза, столкнувшись снова взглядом с буквами на резюме, лежащим прямо перед ним на столе, – тогда на этом пока все, – он посмотрел ей прямо в ее зеленые глаза.

– Когда мне ждать обратной связи? – она не торопилась уходить. Ни одна мышца на ее теле не задвигалась, ничто в ней, и она сама не собиралось к выходу. Игорь Владимирович помолчал, выдержав паузу, хотя внутри него уже что-то начинало вскипать, но показать он этого не мог, потом взглянул на календарь справа на стене, на котором в верхней части, прямо над стройными рядами чисел, был изображен величественный собор с золоченой крышей, задержался на слове февраль, а потом сухо сказал:

– В среду будет ответ. От Екатерины.

– Хорошо, спасибо, – она снова улыбнулась ему и Игорь Владимирович почувствовал неприятный укол где-то в области груди. Он стиснул зубы и больше ничего ей не говорил.

Наконец – к его радости – она поднялась со стула, взяв одновременно с соседнего свою черную сумку, и направилась к двери. Игорь Владимирович нажал на кнопку и дверь щелкнула. Он снова, так же, как и в начале, увидел ее во весь рост – в черной юбке и клетчатом сером пиджаке, в телесных колготках и черных блестящих сапожках.

«Как можно?» – подумал он в тот момент, когда его глаза повторно резанул контраст цвета колготок, облегавших худые голени, и цвета сапожек. Игорь Владимирович был эстетом и педантом и считал, что внешний вид многое говорит о человеке. И данный аргумент только добавлял силы к его уже сложившемуся не самому приятному мнению о кандидатке. Помимо внешнего вида, многое рассказать о человеке, считал Игорь Владимирович, могло еще рассказать его чувство юмора. Он часто вспоминал, как отец говорил ему: «Просто понаблюдай, над чем человек смеётся и легко ли его рассмешить и тебе многое станет ясно и о нем и его отношении к тебе».

– До свидания, – обернувшись, женщина бросила ему на прощание.

– До свидания, – уже отвернувшись от нее к монитору компьютера, ответил он.

Дверь захлопнулась. Игорь Владимирович выдохнул. Кабинет окутала тишина, которую слегка нарушала секундная стрелка настенных часов, находящихся слева от входа и справа от его стола. Взгляд мужчины с двери, которая только что захлопнулась, переместился на стационарный телефон, стоящий неподвижной глыбой у края стола. На нем красным цветом мигала кнопка. Игорь Владимирович заметил это, но глубина мыслей не отпускала его и он, скорее всего, даже не понял, что кто-то звонил ему, пока шло собеседование, и что он, еще с утра, забыл снять беззвучный режим с аппарата. В такой задумчивости он просидел несколько минут, а потом встал и подошел к окну.

Облака в небесной синеве разбредались рваными клочьями ваты. Они плыли куда-то на восток, по пути своего следования, все время трансформируясь в неведомые фигуры. По дороге, которая тянулась под окнами, катились в стройном потоке автомобили и большегрузные машины. Еще не успело стемнеть и были видны краски объектов за окном: многоэтажного дома, людей в куртках и пальто, шедших по тротуару – все это еще не поглотила одноцветная по своей природе тьма. Игорь Владимирович, наблюдая за машинами, чувствовал, как скрипят в его голове маленькие детали, как они пытаются сложиться в единый механизм, но не могут. Его внутренняя поисковая система сейчас производила огромную обработку файлов, но все было безуспешно. Он словно пытался вытащить что-то из какой-то особой коробочки, но содержимое не поддавалось – слишком тяжелым оно было. Его сосредоточенность прервал стук в дверь и через пульт, который был у него в руках, он открыл ее.

– Здравствуйте, Игорь Владимирович, – входя сказала Катя.

Он обернулся, а она прошла дальше по кабинету, стуча каблуками своих черных кожаных туфель, и села на тот же самый стул, на котором еще не так давно сидела черноволосая дама. Стук маленьких набоек остановился.

«Каблуки, – думал Игорь Владимирович, – приблуды дьявола. Приправа к женской хрупкости, призванная усилить вкус эфемерной неустойчивости женщины».

У девушки был тонкий, чуть вздернутый вверх нос, зеленовато-оливкового цвета глаза и густые, но аккуратные брови, а волосы – тонкие и не очень длинные, доходящие до плеч – струились темными, цвета кофе, природными завитками и окружали с двух сторон ее тонкие скулы. Под правым глазом – небольшой, почти черной точкой застыла в природной вечности родинка.

– Я видела, что вы закончили, – неуверенно, но мягко, не смея взглянуть ему в глаза, сказала Катя, – что скажете?

Кате становилось не по себе уже от одного сурового взгляда его лица. Его сдвинутые друг к другу, над большими голубыми глазами, брови, сомкнутая челюсть и всегда, практически всегда напряженный лоб приводили ее в какое-то физическое и мыслительное онемение, из-за которого она забывала все слова и, находясь в одном кабинете с Игорем Владимировичем, долго думала и необычайно медленно формулировала фразы.

С того самого момента, как Лариса Евгеньевна передала Кате вакансию руководителя отдела информационной безопасности по новой, недавно введенной в штатное расписание должности, Катя начала ощущать жгучую тревогу. Тревога эта была связана непосредственно Игорем Владимировичем, потому как контактировать с ним, как и многим другим сотрудникам в компании, было сложно и требовало от человека немалых усилий, а также подстройки под его непростые и высокие запросы.

Отдела еще не существовало, так как всё застопорилось именно на данной вакансии, которую уже полгода не могли закрыть Катины коллеги. Перед тем, как приступить к поиску кандидатов, несколько дней назад она зашла к Игорю Владимировичу, чтобы обсудить нюансы и подробности профиля кандидата и в тот же день, почти дрожа, но сумев все-таки совладать с собой, она почувствовала, что в ближайшее время ей придется нелегко.

– Нет, – сухо ответил Игорь Владимирович, и отвел глаза. Катя от удивления даже наклонила голову в бок. Она в этот момент ожидала совершенно другого ответа.

– Как нет? – с трудом выговорила Катя, – она же идеальная. Она крутая…она… – Катя терялась в эпитетах. Она открыла рот в желании выдать новое прилагательное, да так и застыла в растерянности и поиске еще более подходящего слова.

Игорь Владимирович ощутил легкий аромат чего-то сладкого. Запах медленно распространялся в воздухе и быстро дошел до его ноздрей. Девушка, сидящая сейчас в его кабинете, принесла с собой это конфетно-цветочное облако, и он истово пытался разложить этот запах на ингредиенты. Он сел обратно за стол и наконец-то их взгляды с девушкой встретились.

– Вот так, – он снова заглянул ей в глаза – удивленные, с огромными зрачками, которые перекрыли всю радужную оболочку, – бизнесу не надо идеально, ему надо хорошо, оптимально. Тут высокие идеалы никому не нужны, – сказал он первое, что пришло ему на ум.

– Пожалуй, не соглашусь с вами, – подрагивающим неуверенным голосом, выждав паузу, через пару секунд ответила Катя, – только бизнес с высокими идеалами дорастает до больших корпораций, а те, кому надо хорошо, а не отлично, со временем погибает. Ну или будет так же влачить своего жалкое существование, – она не смогла промолчать и перебороть себя. От возмущения и ответа Игоря Владимировича, которого она никак не ожидала, ее язык сработал быстрее, чем она смогла осмыслить, что и кому она говорит, но как только она произнесла последнее предложение, Катя тут же пожалела о сказанном. Она знала, что Игорь Владимирович совсем не любит, когда ему перечат и диалогов, и дискуссий почти не признает. Однако, чувство справедливости, нежели страх, в ней взыграло первым.

– Хотите поговорить о бизнесе? – язвительно произнес он с издевательской интонацией, щуря свои глаза и наклонив голову набок, подставив под висок согнутые фаланги пальцев правой руки. Глаза его были сосредоточенными, а взгляд метким и уверенным, отчего хотелось сбежать, не видеть этих глаз и больше никогда не попадать под их прицел, потому что смотрел он на нее так, словно держал на мушке.

Катя чувствовала, как ее сердце забилось быстрее, и она от волнения не могла подобрать слов и, не опуская головы, вперила свой взгляд в стол, будто бы ища те самые слова там. После небольшой паузы Игорь Владимирович нарушил молчание:

– У вашей Матвеевой, – он взял в руки резюме и тряс в воздухе листами, – маленький опыт именно как у управленца. Всего два года. И она уже куда-то бежит с хорошего места. А вы же видели, – тут она остановился, потом добавил, – наверное, видели… что у нас в заявке, – он снова остановился и поправил себя, – в профиле… стоит требование «от трёх лет». Читайте повнимательнее, – формальным, сухим, таким, какой обычно свойственен языку протокола, голосом произнес он, бросил листы на стол и отвернулся к компьютеру. Катя ощущала, что ее внутри начинало трясти: все органы как будто бы задвигались в теле и сжимались. Она силой мысли пыталась унять задрожавшие от его слов и его сурового взгляда колени и встать, чтобы побыстрее выйти из кабинета.

По истечении некоторого времени проживания в Петербурге Катя начала замечать, что агрессия в людях, живущих в этом городе, скрываясь под маской интеллигентности, переквалифицировалась в сарказмы, шуточки и, говоря по-молодежному, в троллинг. В тебя летят не тумаки и пощечины, а слова – резкие, колкие, которые иногда бывают побольнее кулаков и ладоней. Культура здесь не подавляет агрессию – она ее трансформирует в нечто другое.

Катя встала.

– Хорошо, – произнесла она, еще чувствуя дрожь в ногах, и двинулась к выходу.

«Черт бы ее побрал, эту кандидатку», – подумал Игорь Владимирович, когда за девушкой закрылась дверь. Он сжимал шариковую ручку. Сжимал так сильно, что мгновение и она бы переломилась. Наконец он выдохнул, бросив ручку на стол. Ему стало неприятно от самого себя: от того, что он не смог корректно выразиться сразу и до конца сдержать свои эмоции. Он заметил еле уловимое, но все же читаемое волнение в глазах девушки и ее желание скрыть это самое волнение. Но сам Игорь Владимирович находился между тем, что чувствует Катя и тем, что он сам пока не мог словами нащупать в своей душе. Противоречие это в данную минуту его тяготило, и он пытался сбежать от него. Он все спрашивал себя, почему ему так не понравилась кандидатка: что в ней не так? Ведь по всем формальным признакам она подходила, и он бы мог закрыть глаза и на небольшой руководящий опыт и на многие другие недочеты и тонкости, но Игорь Владимирович, опустив наконец-то все свои размышления и аргументы в пользу кандидатки, все же понимал – брать ее на работу он точно не собирался – это было исключено.

12.

«Игра, Катюш, – говорил он, – она как жизнь. В ней начинаешь лучше понимать себя и других, – его голос чуть понизился. Он всегда так играл голосовыми связками, когда внутренне ощущал, что скажет что-то важное, – игра показывает, кто ты и на что ты способен и еще, на что способны другие. Особенно, они. Особенно, они, Катюш». Он сидел на подоконнике и курил сигарету. По плечу правой руки, окольцевав и трицепс, и бицепс, бежала извилистая чернильная, чуть поблекшая и уже начинавшая отдавать в неприятный синий, линия, перекинувшая свой рисунок дальше – через плечо. При более близком рассмотрении линия превращалась в дракона и достаточно увесистого, основная масса которого легла на двигающийся, переливающийся мышцами каркас спины.

«Даже если у тебя на руках очень сильные карты, – дым от сигареты вытягивался потоком майского воздуха в окно, – ты можешь все равно проиграть. Из-за страха. Страха все потерять и боязни риска. Вдруг у соперника карты лучше? А никогда не узнаешь, пока не проверишь. А жизни, как и игры, без потерь не бывает. Это непреодолимое и обязательное условие, Катюш». С этими словами он потушил уже и так переставшую дымить сигарету.

– Девушка, – вклинился какой-то голос, – девушка, – голос был настойчивым, – предъявите…

Катя очнулась и перевела свой стеклянный взгляд от пустующего утром проспекта, которого она все равно не замечала, на людей, находящихся с ней по одну сторону окна. На неё смотрела женщина в жилете оранжево-кричащего цвета, которая держала в руках пластмассовую чёрную продолговатую штуковину, периодически издающую звуки. Катя засуетилась и быстро вытащила кусочек зелёного пластика из бокового кармана сумки, а потом приложила к черной пластмассовой электронной коробочке. Женщина удовлетворилась и пошла дальше искать пассажиров, только что вошедших в салон. Так сонное тёплое майское воспоминание сменилось февральской реальностью воскресного дня и прохладного салона троллейбуса. Недалеко от Кати, через проход, у окна с другой стороны, как она несколько секунд спустя обнаружила, сидел парень. Из правого рукава бетонного цвета куртки выглядывал хвост дракона, главная часть которого была спрятана под тканью. Катя заметила этого парня, когда он заходил в троллейбус и прошел мимо нее, но именно сейчас она смотрела на этот рисунок не отрываясь, как загипнотизированная. Заметила она эти рисунки потому, что всегда первое, на что обращала внимание Катя при взгляде на мужчину, были его руки, а если быть еще точнее – безымянный палец правой руки.

«Как ты там, интересно?» – подумала про себя Катя. За прошедшую неделю все напоминало о нем. Она размышляла и предположила, что, возможно, этому посодействовал ее визит к психологу, который оживил, как ей казалось, не так давно уснувшие воспоминания. Катя глубоко вздохнула и также, как пару минут назад, уставилась в грязное, вымаранное окно. Голос в маленьком репродукторе объявил следующую остановку и дребезжащие створки дверей закрылись, наконец-то ограничив проникновение холодного воздуха в помещение.

«Есть три вида людей, Катюш, – он встал с подоконника, застегнул ремень своих джинсов и на его упругом торсе проступил рельеф, – первые – это те, кому многого в этой жизни не нужно. Они это осознают и делают свою небольшую, но зачастую очень важную работу, которую мы обычно не замечаем. У них нет амбиций и они составляют большую часть нашего общества. Вторые знают, чего хотят и добиваются этого. Не ноют и часто вдохновляют других на подвиги. А есть третьи: с претензией на жизнь, с хорошими умственными способностями, но так и не решившиеся что-то сделать, прыгнуть выше себя. И эти последние, – сказал он, внимательно глядя ей в глаза, – самые несчастные». Он надел рубашку и двинулся на кухню.

– Остановка метро Петроградская, – механически проговорил репродуктор где-то в уголках троллейбусного потолка. Створки, раскрывавшиеся уже миллионы раз, чуть скрипнули и салона внутрь снова проник свежий февральский воздух. Катя, через долю секунду осознавшая произнесенные мертвым голосом слова, резко повернулась, а потом вскочила со своего пригретого места и вылетела наружу – на улицу. Троллейбус закрыл свои двери и последовал дальше по маршруту. Субботний проспект был практически пуст и редкие машины, как могли, заполняли проезжую часть.

Неподалеку от метро, в кафе на углу старинного дома с длинной бетонной лестницей, заканчивающейся небольшим пятачком перед входной дверью, было тепло. Даже жарко. Работавшая там же, в одном пространстве с кассой пекарня издавала крайне много жара, с которыми специальные вытяжки, увы, не справлялись. Практически каждую минуту открывающаяся то и дело дверь, впускавшая посетителей, исправно дарила помещению пусть и небольшую, но остужающую порцию свежего воздуха. В зале, состоящем из нескольких столиков, несмотря на середину дня, было немноголюдно: подальше от входа, в углу сидел высокий парень в огромных наушниках, спущенных на плечи, а недалеко от него, через столик – грустная старушка, взявшая чашку чая и маленький рогалик и если бы не бодро-торжественная музыка, лившаяся из круглых серебристых колонок, вмонтированных в потолок, то в те редкие моменты между посетителями, делавшими заказы, и хлопавшими дверьми, в помещении стояла бы тишина.

Вся выпечка за стеклянной витриной, отполированной до блеска и отсутствия разводов, выглядела аппетитно. Свежие румяные розаны, круассаны, конвертики, миниатюрные грузинские хачапури стояли ровными рядами друг от друга, не соприкасаясь. На деревянных паллетах они громоздились позади чёрных квадратиков – крошечных меловых дощечек, на которых аккуратным почерком были выведены цифры, обозначавшими цену. Катя считала, прикидывала, складывала в уме эти цифры, невольно вспомнив, что на карте осталось всего лишь семьсот с небольшим лишком рублей, а до зарплаты – еще пять дней. Целых пять дней, которые нужно было просуществовать. Питаться и ездить на метро. Она, как могла отгоняла от себя неприятную мысль, осознавая, что придётся брать в долг.

– Сахар, корица? – спросила моложавая девушка за кассой, облачённая в чёрный фартук, туго обернувший ее пышную грудь, а поясом – тонкую подростковую талию.

– Нет, не нужно, – ответив томным басом, какие случаются обычно у актеров или дикторов, мужчина средних лет в чёрном кашемировом пальто блудливо и медленно, словно облизывая таявшее мороженое, скользил глазами по фигуре девушки по ту сторону деревянной стойки. Вся погружённая взглядом в горящий экран, по которому она быстро ударяла пластиком, девушка этого не замечала.

Катя наконец определилась. Нутро все ещё жгло неприятной мыслью. Сам факт одалживания денег воспринимался Катей как унижение, хотя оно, это унижение случалось часто – практически каждый месяц. И унижало Катю это потому, что данный поступок каждый раз констатировал ее собственную ничтожность и неумение зарабатывать в эпоху рыночных отношений, когда способов получить деньги было предостаточно. Тем более, когда тебе тридцать. От этих размышлений на душе Кати становилось грустно. Неприятно и стыдно. Стыдно за саму себя и за то, что на оставшиеся рублевые крохи она не дотянет до зарплаты.

Рыжий парень в сером капюшоне толстовки, находящийся в двух шагах от нее, поглядывал на Катю искоса, иногда отрываясь от своего смартфона. Возле его ног вилась маленькая собачонка с короткими ногами и большими ушами. Ее длинной чёрная шерсть была особенно примечательна белым пушистым воротником и рыжеватыми вкраплениями-клоками по бокам, а также на коротких её, но упругих ногах. Собака ходила вокруг хозяина кругами, обходя его то с одной, потом с другой стороны, останавливаясь только на пару секунд – посмотреть вверх, на него. Мужчина в кашемировом пальто, бросив «Спасибо» девушке, посмотрел ей пристально в глаза и неторопливо взял в руки сначала белую картонную коробочку, потом бумажный стаканчик с кофе, а затем степенно дошёл до двери и вышел.

– Два розана, пожалуйста, – сказала Катя куда-то в сторону, не глядя на сотрудницу пекарни.

– Напитки? Чай? Кофе? – мило отозвалась вопросом девушка. Катя помотала головой.

– Вам здесь или с собой? – атаковала вопросами сотрудница кофейни.

Катя вдруг подумала, что этот вопрос один из самых популярных в современном мире, популярнее которого может быть только «Карта или наличные?». С этой мыслью она достала смартфон из кармана зеленого пухового пальто. Второго вопроса отчего-то не последовало и на маленьком пластмассовом аппарате высветилось число. Числа, по природе своей абстрактные, думала Катя, стали ещё более абстрактными за последние несколько лет, и все более переходили в утрированную виртуальную реальность. Впрочем, виртуальными стали не только деньги, но и люди. И если с деньгами ещё можно было разобраться, размышляла она, то с людьми всё в разы сложнее. «Хотя, – промелькнула в ее голове мысль, – деньги всегда связаны с людьми и приходят через них».

Выйдя из тёплой пекарни, Катя почувствовала, как ее привычно обдало свежим, густым, пронизанным крохотными частицами воды, северным ветром. Тяжелый как свинец, воздух ловко нырял под полы пальто и заставлял съеживаться, выколачивая из тела последнее тепло. Катя пошла по поблескивающему застывшими лужами тротуару вдоль магазинов и офисных помещений, расположившихся на первых этажах зданий. Пройдя метров пятьсот, она заметила отделение банка и быстро в него зашла. В зале, наполненным огромными машинами-аппаратами, был один человек – девушка, которая стояла возле окна во всю стену и смотрела на падающий большими бесформенными хлопьями снег. Она говорила по телефону.

«Введите сумму», – говорил с Катей банкомат – бездушное железное существо, знавшее только стандартные шаблонные фразы. Она взяла две купюры из небольшого углубления в аппарате и спрятала их в глубине сумки. Катя снова попрощалась с теплотой помещения и вышла на улицу. Здесь, недалеко от метро, где обычно скапливается большинство магазинчиков и кафе, торговых точек и различных заведений, холод ощущался не так сильно – будто бы эпицентр капитализма пригревал своих адептов иллюзорным чеканенным теплом. Словно, чем ближе к костру подходил человек, тем теплее ему становилось, а само тепло между очагами торговли просто не успевало улетучиваться и перетекало из одной двери в другую.

Катя увидела на противоположной стороне улицы большие желтые буквы на красном фоне. Возле входа в здание стояло несколько человек – все были мужчинами, и все были в полугрязных, неопрятных одеждах. Они громко разговаривали и их голоса были слышны даже Кате – оттуда, с той стороны улицы. Она взглянула на серое, с маленькими вкраплениями блестящих стеклышек кольцо на среднем пальце своей левой руки. Фианиты образовывали небольшую вытянутую восьмерку, являвшую собой знак бесконечности. Катя посмотрела на мужчин с опаской, чувствуя небольшую тревогу, но все же решила идти.

То был ювелирный магазин с несколькими витринами: одна казалась бесконечной и тянулась по всему периметру зала, вторая же расположилась в центре. В зале было всего трое сотрудников: две женщины в белых рубашках и черных брюках, друг с другом что-то живо обсуждающих, и седовласый мужчина в форме охранника, наблюдавший за окошком, которое было врезано в одну из стен в углублении зала. В этом окошке, отделенного от остального зала толстым стеклом, сидела молодая девушка в красной легкой жилетке с логотипом магазина на груди.

– К сожалению, принять не можем, – девушка просунула парню, стоявшему по ту сторону стекла синий маленький сотовый телефон с потертыми кнопками. Парень, судя по всему из той компании, что ожидала его снаружи, с виду был совсем молодым – не достигшим еще тридцатилетнего возраста, но казавшимся старше своих лет из-за обрюзгшего лица, кожа которого начинала потихоньку покрываться тонкой шершавой коркой. Его возраст выдавали глаза, которые Катя случайно увидела, приблизившись к нему, ожидая своей очереди. Он был одет во все черное – все запыленное и обмаравшееся землей и песком. Волосы на его голове, выглядывавшие из-под шапки, были слипшимися, запутавшимися, а пальцы, по всей своей длине, особенно на фалангах с ногтями, выглядели замызганными, с въевшейся в кожу грязью.

– Как не можете? – обомлел паренек, – девушка, ну посмотрите еще, ну миленькая, ну, пожалуйста, – вымаливал он у нее последнюю надежду. Он увидел в выемке под стеклом, в полке, которая ходила то туда, то обратно, свой телефон.

– Мы не принимаем такие, – сухо ответила она, – идите, – она зло бросила ему, – иначе я позову охрану.

Молодой человек нехотя забрал телефон и медленно поплелся к выходу. Он один раз обернулся и его тоскливый взгляд поймала только Катя, которая встала на его место. Ей стало жаль паренька, но она ничем не могла ему помочь.

– У меня кольцо, – она нехотя его вложила в углубление и придвинула.

Девушка за стеклом взяла кольцо и начала его рассматривать через вытянутую лупу, которую она зажала в глазнице, потом вынула из колбочки стеклянную пипетку и что-то капнула на кольцо. Катя наблюдала за девушкой внимательно, ощущая странное волнение где-то внутри себя. Ей показалось, что зашла она в то помещение по ошибке и делать ей этого не стоило, чувствовала она себя неуютно, неуклюже и не своей тарелке, а когда девушка по ту сторону стекла приблизила к кольцу что-то похожее на напильник, Катя не выдержала.

– Что вы собираетесь делать? – воскликнула она.

– Проверяю, – обратила на нее свой удивленный взгляд девушка, сняв лупу с глаза.

– Я передумала, – строго и сухо ответила Катя, – верните, пожалуйста, кольцо.

Девушка, хмыкнув, положила кольцо обратно – в выемку. Катя взяла кольцо и развернулась, кинув на сотрудницу все тот же строгий взгляд и вышла из помещения. Возле входа толпы мужчин уже не было, остались лишь несколько окурков на том месте, где они ожидали своего товарища. Катя накинула на голову капюшон и застегнула до упора молнию на пуховике, слегка поежившись от холода.

«Катя, Катя, – ругала она сама себя, – вот и стала ты его заложницей».

13.

В коридоре, чуть поодаль от троицы, восседавшей за столом на кухне, громоздились пирамиды коробок: коричневых, молочно-коричневых, разноцветных, с описанием и упоминанием разных брендов заграничного и отечественного рынка бытовой техники. Лена с Мишей жили временно в квартире, которая не была жилым фондом, а числилась как мастерская художника, каких в Петербурге было много и обычно их владельцы нелегально сдавали эти квадратные метры в аренду, но раз в год, согласно плановым осмотрам, наведывалась проверка в виде комиссии, целью которой было удостовериться в том, что мастерская используется по назначению. Доподлинно неизвестно, догадывались ли проверяющие об обмане или им все было понятно с самого начала и проверка совершалась только для галочки.

В квартире старого дома в самом сердце Петроградской стороны, было прохладно. Батареи были скупыми на тепло и то, что они отдавали в квартирное пространство, казалось слёзно малым, чтобы отогреть все многочисленные квадратные метры.

– Мне кажется, по нам видно, что у нас любовь, – сказала Лена, улыбаясь, одновременно с этим примостив свою голову на плечо Миши. Она прятала слегка озябшие руки в рукава своей просторной, но уже довольно поношенной толстовки. Немного шумела газовая плита, нагревая синим пламенем эмалированную посудину – кастрюлю, в которой закипала вода. Катя смотрела на Лену с Мишей и тоже невольно улыбалась. Два розана, купленные в пекарне полчаса назад, лежали теперь перед ней на керамическом блюдце.

– А что, есть пары, по которым можно сказать что-то другое? – Катя двумя пальцами подцепила из крошечной керамической миски болотного цвета маслину. Рядом с миской стояло блюдце и на нем лежали оставшиеся с завтрака, белые, с пустыми выемками, половинки яичного белка, которые так не любила Лена и не ела их. За Леной их обычно доедал Миша, но сегодня, по всему видимому, не успел или не захотел.

Катя знала Мишу еще по Новосибирску. Он был старше ее на три года. Познакомились они в студенческом клубе много лет назад – сколько точно, никто уже не помнил – учась на одном факультете истории в университете. Миша переехал в Петербург восемь лет назад, Катя – на пять лет позже и, попав в новое окружение, познакомилась с Леной, которую, в свою очередь, познакомила с Мишей. На почве одной профессии на двоих и схожих взглядов, мировоззрений и суждений у них завязались отношения и год назад они поженились.

И Лена, и Миша были дизайнерами – очень продвинутыми для своего времени. Они знали о всех технических новинках на рынке гаджетов, открывающихся кафе и ресторанах в городе, проводимых мероприятиях, были знакомы со многими интересными людьми, и далеко не только из своей сферы, и вхожи также в разные круги общения. Лена была девушкой любознательной, предпочитала смотреть наперёд и просчитывать возможные последствия и риски, она прочесывала весь интернет в поисках нужной информации и это ее роднило с Катей и было их общим знаменателем в противовес всем остальным качествам, составлявшим большие противоположности. Миша же, наоборот, всегда считал, что проблему надо решать тогда, когда она возникнет и даст о себе знать. Он, как и Катя больше импровизировал по жизни. При редких почти философских разговорах, разгорающихся между Леной и Катей, когда они могли спорить несколько часов, он откровенно скучал, уходил с головой в виртуальный мир своего смартфона и иногда вставлял в разговор свои короткие реплики в виде шуток. Мишу интересовали вещи приземлённые, практичные: то, как был устроен какой-либо предмет, как он функционировал, как его можно было разобрать и по возможности еще и собрать. Что-то изучать или читать он любил только по делу – для него должна была стоять задача, к которой требовалось найти решение. Все духовные страдания, которые окружающие его люди постоянно крутили в своей голове, вызывали в нем, если не скуку, то, возможно, некоторую отвлеченность отрешенность. Он сразу в своей голове находил себе задачу, которую нужно было решить или обдумать и зачастую сбегал в потоки информации, которая потом могла пригодиться и которую в дальнейшем следовало применить. Эти знания уходили будто бы не в мозг, а сразу в руки, которыми Миша мог работать подолгу.

– Да,– подняла с плеча Миши голову Лена, – например, Лёша с Таней. Мне кажется, они выглядят так, будто задолбали друг друга.

Катя хотела возразить, что, возможно, они не всегда были такими и, может, когда-то тоже смотрели друг на друга влюблёнными глазами, но промолчала, дабы не рыть яму для спора.

– А ещё Юля с Ваней, – продолжала Лена, – они ругаются постоянно. И так и не разводятся.

Миша в разговоре не участвовал и что-то сосредоточенно печатал в телефоне.

– Она же хотела от него уйти вроде, – вспомнила Катя.

– Да, она года два уже об этом говорит, – тон Лены стал немного строже и чуть презрительнее. Потом она на пару секунд замолкла и позже добавила, – не знаю, почему не уходит. Говорит, что из-за ребёнка.

– Моя мама все наше детство говорила мне, что не разводится с моим отцом только из-за нас. Потому что у детей должен быть отец, – вставила Катя.

– Говорить можно все, что угодно, – Лена сдвинула брови, а Катя, услышав последнюю фразу, наморщила лоб, – Юля не уходит, потому что… да черт его знает. Говорит, что из-за Тёмки, – Лена имела ввиду сына своей подруги, – но мне кажется, что она просто боится. Остаться одной с ребёнком, хотя она зарабатывает больше, чем он. Может, боится что-то менять.

– Но моя мама не из таких, – возразила Катя.

– Мне кажется, время было другое, -сказала Лена, глядя на Катю, – девяностые. Тяжело было.

За час, который Катя находилась здесь, у друзей, снег в городе покрыл практически все: от бесконечных проводов, пересекавших диагоналями улицы, до вечно треснутых тротуаров и узких поребриков. Но сквозь окна, которые глядели во двор-колодец, были видны только крыши домов, покрытые белой снежной скатертью, скрывавшей все прорехи, трещины и ржавчины старого, практически не ремонтируемого города.

– Я иногда смотрю на своих родителей, – оторвавшись от смартфона, неожиданно включился в разговор Миша, до этого словно отсутствовавший в комнате, – и вижу, как они друг друга достали, и думаю: ну разведитесь уже, не мучайтесь.

– Ну ты что, – снова возразила Катя, – ну сколько им? Под шестьдесят, наверное, уже? В таком возрасте уже не разводятся.

– Да ну, – не унимался Миша, словно речь шла о чужих ему мужчине и женщин.

– Ну куда они разойдутся? – стояла на своем Катя, – столько лет прожили вместе.

– Да у них даже жилплощадь вторая есть, – аргументировал Миша, положив телефон на стол.

– Нет, уже не разойдутся, – сказала Катя и почувствовала, как что-то опустилось ей на колени. Она увидела, что собака Лена и Миши, взрослый кобель бордер-колли положил ей свою морду на колени. У собаки была черно-белая шерсть. Оба уха и область вокруг глаз были окрашены в черный, а с самой холки и далее по узкой мордочке тянулась белая тонкая линия, расширявшаяся ниже, у рта, и окружавшая черный мокрый нос. Карие глаза смотрели на Катю по-доброму, сверху вниз, и даже будто слегка виновато.

– Ты мой хороший, – она взяла его за уши и опустила свою голову к его мордочке, прижавшись к ней, – ты мой сладкий, хороший, – разговаривала она с ним, как с ребенком.

Кобель по имени Дюк, спрятавший свою мордочку внутри Катиных волос, облизывал ей ухо, от чего она начала смеяться и уворачиваться от пасти собаки.

Миша в это время дошёл до прихожей и вернулся оттуда со связкой ключей.

– Держи, – протянул он их Кате, – сразу отдадим, а то потом забудем. Это твой экземпляр ключей.

– Когда вы уезжаете? – Катя взяла ключи и кинула их в сумку, стоящую возле стула, слева от нее, а потом продолжила гладить Дюка.

– В пятницу, – ответил Миша, – мы с ним после обеда погуляем. Ты можешь и утром в субботу приехать.

– Я приеду в пятницу, но, скорее всего, уже вас не застану, – ответила Катя, отпуская голову собаки, а та легла возле ее ног, – в воскресенье вернетесь?

– Да, вечером, – произнес Миша.

– Я дождусь вас, – сказала Катя.

Миша с Леной в пятницу на следующей неделе собирались съездить в Финляндию на выходные, чтобы, как говорилось в простонародье, «откатать визу».

– Миш, – вода вскипела, – встряла в разговор Лена.

Он поднялся со стула и в два шага подошёл к плите. Взяв в руки свежую пачку пельменей, которая вне морозильной камеры уже чуть потеплела, он раскрыл ее и бросил содержимое в воду.

– Это пятерка? – всматриваясь в чёрный шрифт на упаковке, спросил будто саму эту упаковку Миша, а потом ответил, не дожидаясь ответа Лены,– пятерка.

Миша смял хрустящую упаковку и положил в белый пластмассовый контейнер, рядом которым стояли несколько других: немного потёртых, кое-где с багровыми и желтоватыми пятнами – прилетевшими откуда-то сверху случайными каплями. На контейнерах, сверху, на крышках, которыми они были прикрыты, значились надписи: «стекло», «тетрапак», «бумага», «пластик», «железо».

– Кстати, надо везти уже, Лен. Сдавать, – сказал Миша, помешивая пельмени.

– Давай во вторник, – ответила она, ставя на плиту серый эмалированный чайник.

– А когда у вас проверка? – поинтересовалась Катя.

– В среду должны приехать, надо во вторник все отвезти, – отвечала Лена, придвинув к себе поближе ноутбук, лежавший на столе.

В среду должна была случиться проверка и к этому дню Лене с Мишей, что она та самая проверка прошла успешно, нужно было на день вывезти почти все вещи из квартиры.

Лена ловким движением раскрыла ноутбук и перед ней и Катей возникла большая, занимавшая всю площадь экрана карта города – точнее, его центра. Слева большим неровным пятном выделялся Васильевский остров, правее него располагался Заячий, словно находившийся в объятиях Петроградского острова, выше которого лежали на поверхности воды Каменный, Елагин и Крестовский острова.

– Что это? – недоуменно спросила Катя, приближая лицо к экрану и вглядываясь в еще несуществующие детали, – карта?

– Даа, – протянула Лена, – делаю карту для одного гида. Мне тут бывший коллега заказ подкинул, – она всматривалась в карту, – а это оказалось не очень просто, но на самом деле интересно.

Лена скользнула указательным пальцем по вырезанному на нижней части корпуса компьютера прямоугольнику – возле клавиш – и изображение карты уплыло в левую сторону, а на экране появились небольшие черные значки, в которых Катя тут же по знакомым очертаниям узнала основные достопримечательности города.

– Очень красиво, – улыбнулась Катя, разглядывая рисунки.

– Да, я только начала, – Лена откинулась на спинку стула, – там много еще работы, наверное, недели на три.

– Дедлайн – самая ненадежная вещь в мире, – усмехнувшись, заметил Миша, погасив огонь.

– Ой, ну хорош, а? – Лена запрокинула голову и с улыбкой посмотрела на Мишу.

14.

День Святого Валентина Игорь Владимирович не любил. Он в целом не любил все до одного праздники и искренне считал их лицемерным злом, особенно те, что праздниками считать было уж совсем трудно – с большой натяжкой. В дни таких праздников – для демонстрации своего презрительного к ним отношения – он сменял свои строгие офисные костюмы на джинсы и свитера, подчеркивая тем самым свой молчаливый циничный протест.

Марина, он слышал это вчера от нее, затевала что-то вроде романтического ужина на вечер этого дня. Но до вечера оставалась еще целая, казавшаяся вечностью половина дня, которая навевала на него скуку и поэтому он, прочитав уже все новости в своем смартфоне, сидел в мягком кресле у входной двери. Из коридора, через массив светлого дерева двери, слышались медленные шаги коллег, проходивших мимо его кабинета, а где-то в стороне привычно задребезжала кофе-машина, стоявшая на подоконнике в том самом коридоре.

Игорь Владимирович догадывался, что весь муравейник К***: менеджеры, начальники, аналитики, коих появилось в последний год довольно много, все их многочисленные помощники – все они уже знали, почему он несколько месяцев не такой как раньше – нервный, срывающийся на всех подряд, а иногда и слишком жестокий и более обычного саркастичный. Все знали, что у него родился ребенок. Первенец. Игорь Владимирович в глубине души понимал, что вокруг него никто не виноват в том, что он не высыпается. Однако на поверхности в этом признаться самому себе было сложно, поэтому кто-то вечно подпадал под его горячую, а иногда и даже сильно жгучую и даже обжигающую руку. Его продолговатое, чуть вытянутое, с острым подбородком лицо стало сероватым, а временами делалось опухшим: с набухающими, словно апрельские почки, мешками под его огромными, чуть на выкате, голубыми глазами.

Игорь Владимирович не высыпался дико. Днем ему хотелось уснуть в одном из кресел своего кабинета, а утром, когда надо было вставать с постели, он мечтал сжечь этот мир дотла. Вечером он еле доползал до дома и падал в кровать в районе девяти-десяти часов. Жизнь стала какой-то вязкой, словно мокрая глина, тягучей как мед, который размазывали на засохшем куске хлеба. Она ощущалась им медленной и совсем не радостной, а дни становились похожими друг на друга, вытоптанными в какую-то тропинку, которая с каждыми новыми сутками делалась ему еще более знакомой и от того ставшей уже совсем не интересной. Никто не предупреждал его, что ждет его, как мужа, по ту сторону беременности жены. И дело было не только в повторяемости дней, их избитости и однообразности, но и в том, что ему казалось, что он чувствовал себя не нужным дома. Теперь он ощущал себя на вторых ролях. Следующий в жизни жены после ребенка. Из-за недосыпа он в этом мире существовал наполовину: одна его часть дремала, вторая была начеку и пыталась вникать в происходящее. Особенно на совещаниях он терял нить разговора, что ему было совершенно несвойственно, хотя именно на совещаниях, считал Игорь Владимирович, иногда правильным выбором было бы как раз-таки отключиться. Но надо сказать по правде, что последний месяц дался ему легче, чем все остальные после рождения ребенка. Во-первых, дочь немного подросла, а во-вторых, новогодние праздники помогли ему отдохнуть и выспаться, поэтому пока он имел небольшой запас энергии.

Дочитав новости, он положил телефон в карман пиджака, потом пару секунд подумал и вынул его обратно. Через пару мгновений и несколько уверенных кликов на экране появилось черное-белое видео, транслировавшееся в режиме онлайн: длинный коридор с пятью большими офисными окнами на одной стене – тот самый коридор, где располагался его кабинет. Игорь Владимирович увидел выходящих на лестницу и уже прошедших его дверь, менеджеров из коммерческого отдела. Потом он стукнул по мобильному стеклу еще раз и экран показал коридор, который располагался этажом ниже. Там никого не было. Он нажал снова, и картинка замельтешила людьми: кто-то нес папки в руках, двое стояли и что-то бурно обсуждали, а над стойкой ресепшена склонился мужчина в куртке и кепке, по всему видимому что-то говоривший секретарю в приемной. Рядом с ним на полу стояли связанные тонкой веревкой коробки – три штуки.

Игра в подглядывания была одной из самых любимых у Игоря Владимировича. Он любил наблюдать за перемещениями сотрудников по офису, словно за товарами по складу, которые медленно развозит по своим местам погрузчик. У каждого человека в его представлении было свое место – своя полочка на стеллаже, свои соседи и даже свой собственный артикул. Игорь Владимирович словно бы наблюдал за симуляцией офиса в Sims – жизнями, коммуникациями, движениями, разговорами, пусть и немыми, ведь язык телодвижений был понятен и без слов. Он наслаждался этим корпоративно-цифровым вуайеризмом, через который его жажда информации удовлетворялась – не в полной мере, но в большей уж точно. Он всегда отрицал, скрывая и пряча от других свой живой интерес к человеческой душе и ее мотивам, прячась за формальными фразами и требованиями. И найти в человеке грязный чулан, простыню в крови и пятнах, следы преступлений и моральных падений ему хотелось не потому, что этого требовала работа, а из-за того, что копнуть глубже хотела его природная сущность. Игорь Владимирович в своем стремлении узнать других, залезть к ним в голову, не мог остановиться и это стало для него словно жаждой сериалозависимого человека, где было жизненно необходимо получить новую серию и не мочь себе отказать в ней. Он считал, что в каждом человеке есть неповторимая, свойственная только этому человеку, особенная сущность. Уникальный код, на котором был написан человек, и который можно и даже хотелось в итоге хакнуть. Вскрыть. Но вскрыть не всегда означало воспользоваться информацией, а скорее приобщить конкретное знание о человеке к уже имеющемуся за долгие годы в Игоре Владимировиче пласту информации о людском роде. Загадка должна была быть, считал он – иначе ему становилось неинтересно и скучно, а разгадав эту загадку, ковырять дальше душевные внутренности ему больше не хотелось.

Игорь Владимирович махнул указательным пальцем по стеклу и экран начал показывать центральный вход в здание. Иномарка неясной модели припарковалась напротив главного входа, а рядом с ним остановилась она – Катя, кутаясь в свое зеленое пуховое пальто. Не смело, будто сомневаясь в чем-то, она не торопилась взять в руки громадный по своей величине букет бордовых роз.

У камер видеонаблюдения, думал Игорь Владимирович, при всех неоспоримых имеющихся достоинствах был всего-навсего один существенный недостаток – они не могли передать звуков и разговоров, но, что еще было важнее, мелких эмоций человека и неуловимых деталей, которые раскрываются только при живом общении. И как он ни силился что-то увидеть и разглядеть в черно-белых картинках, всё же понять, что происходит с человеком внутри него самого, было совершенно невозможно. Но что там мысли, и даже слова, думал он, главное же действия. Только действия определяют человека. Однако, дискутируя сам с собой в собственной голове, он также понимал и то, что даже на камерах видеонаблюдения ему видны не все поступки и движения человека – что-то обязательно оставалось за кадром, когда люди не попадали под прицел видеокамер. Даже здесь, где у него было множество рычагов, знать, что происходит там, в кабинетах, он не мог. И внимательно следя за тем, как Катя зашла в здание и прошла турникет, а потом поднялась на лестницу и вышла из поля зрения камеры, он вдруг почувствовал что-то странное, его будоражащее, интригующее до самых глубин. Потеряв ее из виду, он понял, что она зашла в кабинет. Игорь Владимирович закрыл приложение и заблокировал телефон, глубоко вздохнув. Своим взглядом он блуждал по комнате, будто изучая стоящую напротив кресла, тумбочку у противоположной стены с находящейся на ней небольшой кофеваркой, а в метре от тумбы чуть гудящий кулер – полный бутыль с водой, который своим узким горлышком прятался в белом массивном кубе с двумя небольшими кранчиками.

Игорь Владимирович снова разблокировал телефон, нажал пальцем на иконку приложения и перед ним на экране раскрылось белое пустое полотно. Пару секунд он смотрел на него в задумчивости, а потом начал стучать по клавишам и через три минуты на экране появилась длинная вертикаль текста: «Мир навсегда провалился в безграничную цифровую клоаку. На улицах, словно постовые, стоят камеры – мертвые бесчувственные сторожи общественного порядка, а каждая транзакция в безналичном измерении хранится в сети будто в сейфе – ее не уничтожить. Вся жизнь – это паноптикум Бентама, а люди в нем – заключённые. Бог все видит, и Бог в наше время – это глаз камеры».

Он остановился и перевёл свой взгляд на окно. Несколько секунд он думал, приложив ладонь к подбородку, а потом вернулся к тексту и продолжить печатать: «Сказка про старшего брата-надзирателя перестала быть сказкой и брат младший – обычный маленький человек – находясь в виртуальном круговороте сетей, балансирует где-то между чек-ином, чек-апом, чек-поинтом и qr-кодом, лавируя и постоянно угождая в руки то одного, то другого корпоративного гиганта».

Дописав заметку, он встал, прошел к своему рабочему столу и сел на кресло».

Он два раза щелкнул по значку на рабочем столе компьютера перед ним появился цветной прямоугольник, который через десять секунд расширился на весь экран. В скоплении нескольких прямоугольников – вертикальных и горизонтальных со столбцами сухих протокольных слов – Игорь Владимирович быстро нашёл нужную строку и нажал на неё. Вылез большой список с фамилиями, именами и отчествами. Игорь Владимирович на клавиатуре начал вводить буквы: «о», потом «с» и «и». Цветная строка остановилась на фамилии «Осипова». Ещё через два щелчка мыши на экране проявилась большая карточка с личными данными. Игорь Владимирович начал изучать ее. Он видел ее не впервые – в конце декабря он уже открывал данную страницу и тогда в телефонной книжке его смартфона стало на один номер больше. Однако, он не звонил по этому номеру и сообщений тоже не писал. Зачем он вообще его занёс себе в телефон Игорь Владимирович сам не знал. Несколько раз он открывал один из мессенджеров и смотрел на фотографию профиля. Сегодня же он полез в корпоративную систему с личными данными сотрудников по внутреннему зову, желая узнать что-то новое – что-то, что, возможно, не заметил в прошлый раз. «Тридцать лет, Новосибирск, Васильевский остров… – бегущей строкой неслась в его голове информация, – детей нет, не замужем».

Не найдя ничего, что могло бы привести его к новым размышлениям, он закрыл карточку и долго смотрел в одну точку, пока вдруг не позвонил генеральный директор и не вызвал его к себе в кабинет.

15.

Замкнутый сам на себя двор-колодец Катиного дома на Васильевском острове находился недалеко от станции метро, но, не смотря на близость к эпицентру людских передвижений, эта часть острова, а если быть точнее – квартал, был достаточно тихим и размеренным. Двор, как и множество других, типичных петербургских дворов, обычно тонул в стелющихся по стенам дома эхо – громких голосах жильцов и случайно забредших сюда пешеходах, оглашался прерывистыми сигналами домофона, утопал в редких отзвуках автомобилей, поставленных на сигнализацию, и припаркованных прямо под окнами. Как в концертном зале при хорошей акустике все шумы во дворе становились громче, а все сказанные шепотом секреты важнее. Но в этот вечер в обоих дворах, соединенных обшарпанной аркой с огромной лужей посередине, было тихо, а все звуки, нарушавшие тишину, были лишь частыми и большими ударами капель дождя по полуржавой крыше – нестройным маршем, который исполняло небо в отсутствие дирижера.

Водосточные трубы, словно змеи овивали мокрые фасады домов, с чьих стен в разных местах по всей поверхности сходила болезненно-желтая выцветшая краска, образуя неровные серые проплешины, похожие на разорванные облака. В других же частях – у окон и в нижней области стен – постепенно отваливался большими и маленькими кусками штукатурный слой, обнажая кирпичную кладку, что иногда казалось, что Петербург через явную, все увеличивающуюся ветхость показывает свои гнилые некрасивые вековые зубы. У подножия стен, где влага была особенно сильна, встречался ложащийся тонким слоем зеленый бархат мха, который словно болезнь медленно проникал в незащищенный иммунитетом организм дома, и инфицировал его незаметно, но уж если попадал, то заражение остановить было уже практически невозможно.

Подбиравшаяся вплотную тьма заполонила все пространство двора и Катя еле различала оттенки автомобилей, которыми набилась маленькая желто-горчичная площадь двора. За последний час сумеречного вечера поднялся сильный ветер, трепавший беспорядочно проходящие через темный квадрат неба линии проводов двора. Тишина в этом пространстве была емкой, глубокой, объемной и каждый Катин шаг отскакивал глухим тусклым близнецом от полужёлтых и грязно-пыльных вымаранных стен.

В огромной галерее окон на первом и втором этажах по периметру всех четырех стен не горело ни одной лампочки и ни одна люстра не зажглась, пока Катя шла к парадной. Она возвращалась от Лены с Мишей, пробыв у них в их отсутствие два дня с Дюком. Свет мягко выглядывал только из трех в самом верху в разных частях двора окон и их слабые отблески не доходили до асфальта и не освещали ничего, кроме влажного воздуха где-то высоко над головой.

Катя пошарила в боковом кармане сумки и нащупала длинный железный отрезок ключей. Она подошла уже вплотную к парадной, над дверью которой, между крашенными в желтый цвет проводами отсутствовал похожий на треугольник громадный кусок штукатурки, как вдруг багровое, потемневшее от дождя полотно входной двери осветилось ярким ослепляющим светом. Через долю секунды она поняла, что это были фары автомобиля. Он стоял напротив парадной. В двух прямых целенаправленных потоках холодного белого света сверкали падающие с неба капли. Катя выставила вперед ладонь, закрывая глаза от слепящей жесткости, как вдруг, в этот момент потоки погасли, и дверца автомобиля раскрылась. В кромешной темноте, которая ощущалась еще сильнее после погасшего света, ей удалось различить, что возле автомобиля стоял мужчина. Мощные плечи были видны даже издалека, а короткостриженая голова обрамлялась в силуэте вдруг зажёгшимся и упавшим во двор пучком света из окна второго этажа. Катино сердце в каком-то странном предчувствии забилось быстрее обычного. Мужчина направлялся к ней, и Катя не понимала, почему она до сих пор не зашла в парадную, ожидая незнакомца, который будто бы только ее и ждал в этом дворе. Ее охватило оцепенение, пребывая в котором она не могла сдвинуться с места: ноги словно вросли в голый бесснежный асфальт, а слабый голос разума почему-то приказывал оставаться на месте. Впоследствии она так и не смогла себе объяснить, почему не пошла сразу в квартиру, почему не приложила ключ к магнитной выемке и не побежала вверх по лестнице. Уже потом, спустя несколько месяцев, невольно вспоминая эту сцену, Катя думала, что лучше бы это тогда был маньяк. Лучше бы это был он.

Неожиданно для них обоих – для нее и незнакомца – дверь распахнулась и из парадной вышел мужчина в кепке и черной, чуть подранной, кожаной куртке, что-то бормоча себе под нос, а свет слабой лампочки из парадной проявил темноту двора и Катя увидела лицо мужчины, который несколько секунд назад вышел из автомобиля. Мужчина в черной куртке исчез, завернув в посыпавшуюся от времени арку, а темнота снова восторжествовала, погрузив все вокруг в смоляную черноту.

– Привет, – произнес мужчина бодрым баритоном и сердце Кати сжалось, будто кто-то из него, словно из кухонной губки выдавливал воду.

Сколько раз в своей голове она представляла, сама себе в этом не признаваясь, что город их где-нибудь столкнёт, что пути их снова пересекутся, и что, не смотря на все свои обещания ему и себе, она вновь скажет ему «Привет». Но город за четыре месяца их так и не столкнул друг с другом и Кате в какой-то момент показалось, что всё-таки лимит их встреч по воле мироздания уже давно исчерпан.

«Выберите дальнейшее действие», – произнес банкомат внутри Катиной головы, но она, всё пребывая в оцепенении, застыла на месте и не нажимала ни на одну из воображаемых кнопок в своем мозге, а банкомат, судя по всему, надолго подвис. Коробка передач в ее голове находилась в нейтральном положении, и мыслительная машина не двигалась с места.

– Это ты прислал цветы в четверг? – дрожащим голосом спросила она.

– Я, – ответил мужчина.

16.

В тот теплый сентябрьский день, четыре месяца назад, Катя выбрала свободу. Придя на работу с покрасневшими и опухшими за ночь глазами, первое, что она сделала – это распечатала заявление на увольнение. Она думала об этом всю ночь, бесконечно ворочаясь в кровати. В то утро все шло кувырком: нужный файл долго не находился, кто-то поперек ее поисков звонил, принтер неожиданно отказывался печатать и в довершение всего внезапно закончился картридж. Кате и так тогда казалось, что она была не трезва, не смотря на отсутствие алкоголя в крови, а тут еще для совершения отчаянного, но жизненно необходимого поступка вставали на пути разные офисные препоны.

Катя понимала, что ни в одном решении в жизни нельзя быть уверенным: предугадать, чем что-то конкретное для тебя может обернуться в будущем – слишком много данных надо было сопоставить, а некоторых фактов и в помине могло не быть на руках. Поэтому в некоторые моменты жизни, считала она, надо идти на небольшой риск. Иногда – на большой. Но Кате в тот момент решение казалось правильным, хоть и какая-то ее часть отговаривала саму себя, потому что другого выхода, кроме, как уйти, она не видела. Она взяла всю волю в свои хрупкие кулаки и поняла, что пора действовать.

Последние два года были слишком яркими: страстными, буйными, бурными и ослепительными. И с того момента, как она здесь, в этом офисе встретила Влада, жизнь ее изменилась. Однако сейчас она чувствовала, что пластинка заела, что все вокруг напоминает затянувшийся уровень игры, который она никак не могла пройти. На экране каждый раз высвечивалось «Game over» и злополучная игра все время возвращала Катю к исходной точке, потому что, по всему видимому, игрок не понимал своей главной ошибки. Снова и снова этап повторялся и эта игра, длившаяся уже долго, в какой-то момент перестала напоминать ей самое начало отношений, когда от радости перехватывало дыхание, а коленки предательски дрожали.

Она постучала к нему. Дверь щелкнула, и она ее дернула за ручку. Увидев ее, Влад демонстративно отвернулся к компьютеру, на котором еще не было открыто ни одного окна. Она посмотрела на него и поняла, что до ее прихода он о чем-то напряженно думал. На нем в тот день была клетчатая синяя рубашка, которую Катя никогда не видела и которая, как подумала она в тот момент, ему совсем не шла.

– Если ты пришла извиниться за вчерашнее, то мне сейчас некогда, – сухо произнес он, не глядя на нее.

Катя снова вспомнила события прошлой ночи и ей опять захотелось плакать, но слез уже не было – они все были израсходованы за ночь. Она молча прошла до его стола и протянула ему чуть измятый, в нижней части слегка влажный от ее пальцев листок, и положила прямо перед ним. Влад оглядел белый прямоугольник, вымаранный черными и синими чернилами. Дата в заявлении везде была одинаковой – сегодняшний день. Поняв наконец, что перед ним лежит, он взглянул на нее и только тогда осознал, как несвеже она выглядит и что такой он не видел ее никогда за все время их стремительного романа.

Обычно импульсивный и ярко выражающий свои эмоции Влад сегодня был на редкость сдержанным. Злая гримаса с самого пробуждения не сползала с его лица и видеть сегодня он никого не хотел и как только зашел в свой кабинет. Однако, как назло, посетители в первые тридцать минут рабочего дня валили к нему один за другим.

Он тоже сегодня не мог уснуть после домашнего скандала – спать ему пришлось в комнате, в которой обычно они селили гостей, и кроме дивана, как выяснилось за все ночные часы, неудобного, и как оказалось, скрипучего, больше ничего в этой комнате не было. И даже не семейные разборки его расстроили, а скорее Катины слова и ее действия – он не думал, что она, эта умная и интеллигентная девушка, позволит себе вторгаться в его жизнь – жизнь, которая к ней, к Кате, никак не относилась.

– Может, возьмешь выходной и проспишься? – сухость в его голосе не пропала.

Катя, прикрыв глаза, покачала головой.

– Кать, – чуть мягче сказал Влад, – не пори горячку. Ты вчера была не права, вспылила. Но все пройдет, – он посмотрел ей в глаза.

Внутри Кати уже ничего не бурлило. И злость, которая ночью кипела с неистовой силой, вдруг пропала. Испарилась. Исчезла.

– Не пройдет, – холодно сказал она, – подпиши.

Влад подумал, что она его испытывает. Разводит. Блефует и просто хочет заставить его помучаться, чтобы он что-то понял. Но ведь он, Влад, умный и проницательный, каким он всегда себя считал, ее комбинацию просчитал и, конечно, он ей сейчас подыграет.

– Кать, – он взял в руки листок и потряс его в воздухе, – я два раза одного и того же человека в организацию не беру. У меня не так много принципов в жизни, но здесь это железобетонно. Я не прощаю предательств.

– Тем лучше, – спокойно сказал она, – значит, я никогда сюда не вернусь. Подпиши.

С минуту он колебался и даже предположил, что она, возможно, не шутит и все сейчас происходит взаправду и что она, действительно, может уйти и из компании, и из его жизни навсегда. Но потом, не восприняв все-таки эти мысли всерьез, он отбросил их и решил не торговаться. Достав ручку из малахитового органайзера, он резким движением руки оставил на листе свой росчерк.

«Вернется» – подумал Влад, отдавая ей заявление. Он смотрел ей вслед и видел, как она качающейся походкой вышла из его кабинета и тихо прикрыла за собой дверь.

Он впоследствии пожалел о том, что отпустил ее в то сентябрьское утро, что не настоял на дне отдыха и не дал ей одуматься. Он не один раз спрашивал себя, что, возможно, глубоко внутри себя он хотел ее отпустить и поэтому не стал держать, упрашивать и уговаривать. Ведь он. Но он этого не сделал.

Она не вернулась.

Ни через день, ни через неделю и даже месяц. Она не писала ему сообщений и не звонила и у него сложилось впечатление, что она совсем забыла его.

Катя, забрав свои небольшие пожитки с работы, после обеда, стояла на набережной, когда день уже катился к своему логическому завершению. Сентябрь подходил к концу. Он, на удивление, выдался сухим и теплым. Кораблики своими металлическими телесами все еще разрезали толщи воды в Неве и каналах, разнося звонким эхо по каменным стенам города историческую информацию, оглашаемую гидами. Водная ребристая поверхность воды, испещрённая волнами от проплывающих мимо со стремительной скоростью тех самых корабликов и катеров, раскачивала понтон. В Катиной душе все тоже качалось из стороны в сторону: прошлое проносилось в ее голове яркими кинолентами, закручивая поток событий в кольцо уробороса, пожирающего самого себя. Недолго думая, она села на кораблик, пытаясь понять, что же ей делать дальше. На удивление после тяжелой ночи сон в голову не лез, а когда речная прогулка закончилась, Катя села на другой кораблик, а потом еще и еще, пока ее совсем не сморило и она, не помня себя, дошла до своего старого двора на Васильевском острове, где она и прожила все три года после переезда в Петербург.

Она быстро нашла новую работу и через месяц мысли о Владе стали постепенно меркнуть, несмотря на то, что в квартире, в которой они провели так много времени, все напоминало о нем – от дверного глазка до простыней. Ее хорошо нагрузили делами на новом месте и свободного пространства в ее голове практически не осталось. Влад пытался лишь дважды выйти на связь: в первом случае он позвонил, и она не взяла, а во втором – он написал сообщение, которое тоже осталось без ответа. И Катя, видя его ненастойчивые порывы, утвердилась в правильности своего решения. Лишь иногда, случайно попадая в тот район Васильевского острова, где находился бизнес-центр, она вспоминала о Владе, и горячая волна мыслей накрывала ее с головой.

17.

«В квартире – Влад оглядел небольшую комнату, а потом поднял голову вверх – все так же, по-прежнему», – подумал он.

Квартира представляла из себя студию площадью двадцать квадратных метров, с высокими, под четыре метра потолками и вторым, искусственно созданным этажом. На этот второй этаж вела деревянная, выкрашенная белой краской – под цвет стен – лестница. Под ней стоял невысокий холодильник, напротив которого разместился словно усеченный, казавшийся при первом взгляде на него уменьшенным, кухонный гарнитур, словно раньше бывший частью чего-то большего. На шкафчике стояла высокая, почти гигантская картина, изображавшая до сих пор непонятный Владу рисунок – зеркало в коричневой раме, полузанавешенное странными и тяжелыми по фактуре материями, у краев которых валялись какие-то высохшие цветы. Картину рисовала не Катя, а прошлый жилец, съехавший отсюда три года назад – прямо перед ее заездом. У подоконника, с той стороны, где к стене примыкала лестница, примостился небольшой белый письменный стол. У другой стены – серый миниатюрный диван. Единственное окно, которое обрамляли зелёные шторы, выходило во двор – темный и глухой, почерневший от времени колодец, в котором там под окнами стоял автомобиль Влада. Квартира – если ее вообще можно было назвать таковой, так как она больше походила на комнату – раньше была частью большой коммунальной квартиры, которую выкупил один предприниматель и поделил на студии. Коридор, ведший к Катиной квартире, напоминал лабиринт, чьи стены были выложены красным кирпичом. Все время с того момента, как Катя переехала в Петербург, она прожила в этой квартире.

Влад присел на третью ступеньку лестницы и его взгляд неожиданно упал на пышный букет темно-красных, почти бордовых, на высокой ножке роз, которые еле-еле поместились в высокое, но небольшое в диаметре, белое пластмассовое ведерко, стоявшее между кухонным гарнитуром и диваном. Заметив его, он невольно улыбнулся.

– Ты заставил меня объясняться перед коллегами, – смутилась Катя, стоя у подоконника и уловив его взгляд, – меня допытывали полдня, а я, – улыбка осветила ее доселе серьезное и местами нервное лицо, – не знала, что и сказать.

Влад еще раз довольно улыбнулся, на секунду прикрыв глаза.

– Я ждал тебя здесь во дворе в пятницу. До самой глубокой ночи. А тебя все не было.

– Я с пятницы по воскресенье жила у Лены с Мишей, пока они были в отъезде, – сообщила Катя, – присматривала за собакой.

– Что за собака? – с интересом спросил Влад, – они завели пса?

Про Лену с Мишей Влад много раз слышал и раньше, но никогда не был с ними знаком. Кроме работы и романтических отношений их жизни с Катей больше нигде не соприкасались.

– Да, завели, – отвечала она, – бордер-колли. Кобель.

– Понятно, – улыбнулся Влад, – и все же вернемся к делу, – сказал Влад, имея ввиду то, что он успел ей рассказать, когда они зашли в квартиру. Он поставил ноги на вторую ступеньку, а обе ладони положил на чашечки своих колен.

– Ты мне предлагаешь стать врагом для собственной компании? – спросила Катя, – мы сами потом где будем брать руководителя? Тем более, он сам основал там всю службу с нуля. Уверена на все сто, что уходить он не собирается. Так что ты бредишь, Влад, – она посмотрела ему в глаза. Голос ее звучал уверенно, но внутри Катю до сих пор сотрясало от неожиданного появления Влада в этот вечер.

– Мы найдем вам потом не хуже, я тебе обещаю, – ответил он, почесывая ухо, – а может, даже лучше.

– Почему бы тебе самому с ним не переговорить? Как мужчине с мужчиной. Тем более, ты же сам – отличный переговорщик, – она держала руки скрещенными на груди и олицетворяла собой броню, как подумал Влад – стену, которую было сложно пробить.

– Нет, ну ты что, Кать, – замялся Влад и начал беспорядочно водить головой из стороны в сторону, – король на короля не ходит, – сказал он и заметил недоумение на ее лице, – это из шахмат, – прояснил Влад, – король никогда не идет на короля. Они могут только стоять в оппозиции, а сам король на самом деле довольно беззащитная фигура.

– Значит, ты у нас король, – иронично заметила Катя, склоняя голову на бок и чуть-чуть улыбаясь, – и хочешь, чтобы я стала ладьёй или ферзём для тебя? Или может быть пешкой? Или кем еще? Я не разбираюсь в шахматной теории, – руки ее невольно спустились.

– Это метафора, Катюш, – мягко произнес он, – никем становиться не нужно, – Влад вытянул ноги вперед, сняв их со ступенек, – но если хочешь знать, то пешка не так проста, как кажется: дойдя до последней клетки соперника, они может стать кем угодно – ферзём, ладьёй, слоном или конем.

– Зачем он им нужен? – вернулась к теме Катя, – что в нем такого, чего нет в других?

– Честно? Я сам не знаю, – Влад опустил голову.

– Ну неужели они, эти… о ком ты там говорил, не могут его уговорить? Ты ведь толкаешь меня на обман.

– Это не обман, Катюш, – он всё также мягко и ласково говорил, – обман – это когда тебе что-то навязывают, а сформировать идею в голове человека – это просто подтолкнуть его к неким выводам. Идеи, которые сами приходят в голову, воспринимаются как свои. Это же твои мозги сами до этого дошли, это твои нейронные связи. Тем более, он же уже тёплый клиент для тебя.

«Не такой уж и теплый», – подумала Катя.

Она молча смотрела на него, стоя у подоконника.

– Прощупай его, – продолжал Влад, – помнишь же, как в продажах называется первый этап?

– Установление контакта, – вяло ответила Катя.

– Вот, – протяжно сказал Влад, – а следующий – выявление потребностей. Хорошая продажа – это, в первую очередь, хорошая презентация. Если продаешь товар, то это презентация самых лучших качеств товара, а если же услуги, то это презентация самого себя, своей репутации, а репутация складывается из совокупности мнений твоей аудитории, – он говорил медленно и делал паузы, – но и это еще не все. Репутация – это и про выстраивание коммуникации с клиентом. А он, – Влад сделал ударение на слове он, – просто не будет знать, что он – твой клиент. Нужно вызвать у него доверие, Катюш. А для всего остального есть… мои сотрудники, – сказал он и снова замолчал на пару секунд, а потом продолжил, – люди всегда себя продают. В любой ситуации. Просто кто-то умеет это делать очень хорошо, а кто-то не очень.

– Это какая-то гнилая авантюра, – Катя покачала головой. Она смотрела на него и все еще не могла поверить, что Влад снова находится в ее квартире. Все эти четыре месяца, прошедшие с их последнего разговора, многое стерли в Катиной голове, и она, уверенная в том, что все навсегда осталось в прошлом, ощущала старое, но с каким-то новым привкусом, течение в своей душе. Та непонятная, болезненная мания, владевшая ею несколько лет, была удалена из тела словно злокачественная опухоль точными и верными движения онколога-хирурга. Казалось, все раны зажили, швы рассосались, даже память уже почти не хранила те мучительные снимки МРТ, которые хотелось побыстрее забыть. Но случился рецидив и теперь придется лечиться заново.

– Кать, ну ты что, – протянул Влад в недоумении, а потом вдруг замолчал, – ты боишься, что у тебя не получится? Знаешь, как говорят, если ты думаешь, что у тебя не получится, то ты прав. Если думаешь, что получится, то ты тоже прав. Эту фразу, между прочим, не я сформулировал.

Катя ничего не ответила.

Влад поднялся со ступенек, подошел к ней вплотную и она снова почувствовала тот родной запах из прошлого – бодрый и яркий цитрусовый старт, сменявшийся имбирём, и придававшим остроту и пикантность этому аромату.

– Кать, – он прижался к ней и положил руки на талию, – ты же очень способная.

– Ты его не знаешь, – Катя подняла голову и посмотрела на него снизу вверх, – он очень суровый. Он же из наркоконтроля вышел.

– Ой, я тебя умоляю, – он отстранился от нее в возмущении и отвернулся, заходив по комнате, – они там все лапочки. Покуривают свой бамбук, – он пальцами обозначил в воздухе кавычки, – и хорошо живут.

– Угу, – отозвалась с иронией Катя, скрестив руки на груди.

– Кать, на кону хорошие бабки, – Влад использовал, как ему казалось, свой почти главный аргумент в убеждении.

– Его не получится, Влад, – нервно сказал она, – он сложный. И я его совсем не знаю. Пусть твои вон попробуют, – она имела ввиду подчиненных Влада и своих бывших коллег.

– Пробовали. Не получилось, – с разочарованием ответил Влад, – а у тебя есть прямой доступ к нему. Котенок, – он снова подошел к ней ближе, – ты же очень хорошо разбираешься в людях, у тебя точно получится. Иначе, я бы не стал рисковать.

Она молчала.

– Кать, да, все говорят, что он – человек сложный. С ним надо быть смелей. Даже напористей, чем обычно. Чем с другими, – Влад подошел еще ближе, – он, конечно, удивится, но зауважает, – потом он посмотрел поверх ее головы во двор и увидел стену дома, – знаю я такой тип людей. Я много о нем наводил справок. Надо просто понять на что он реагирует. Что его триггерит, как сейчас модно говорить.

– Триггерит? – усмехнулась Катя.

– Тебе не нужно его хантить, – словно не слыша ее вопроса, продолжал Влад, – ты просто подтолкнешь его к решению. Понимаешь? Просто надо создать в его голове идею. И при этом понять, чего он хочет. А он точно чего-то хочет. У каждого человека есть желания.

«Вот всегда у тебя в голове все просто», – подумала Катя.

– Влад, я боюсь его очень. Я не смогу, – она обхватила ладонями свое лицо.

– Не бывает такого, Катюш, человек может все. Не могу – это просто значит, что тебе будет сложно. Но это просто страх.

– Влад, это бред всё-таки, – сопротивлялась Катя, – по крайне мере, звучит точно, как бред.

– Катюш, – он одной рукой обхватил ее за талию, а второй коснулся щеки, – все крутые идеи сначала кажутся бредовыми. Любая инициатива, любое изменение – все может быть бредом, а самое смешное заключается в том, что обществу можно втюхать все, что угодно, – он долго смотрел ей в глаза, а потом наконец он поцеловал ее в губы. Долго и продолжительно. После этого Влад сел на диван.

Он понимал, что, чтобы привести дополнительный аргумент в свою сторону, и чтобы она не почувствовала давления на нее, нужно физически быть чуть дальше, чем могут быть любовники. Она, конечно, согласится, думал он, потому что по ее взглядам и поведению он видел, что она его еще любит. Любит все также, как и четыре месяца назад, что она ничего не забыла и все остатки чувств не угасли в ней. А любовь для женщины, по непонятным для Влада причинам, значила многое и стоила больше и дороже денег. Не зря ведь говорил Жванецкий, что «женщины бывают прелесть какие дурочки и ужас какие дуры».

Провинциальные девочки, считал Влад, всегда были очень трудолюбивыми – трудолюбивыми поневоле, потому что по приезде в большой город необходимо было как-то закрепиться. Он всегда с охотой брал на работу приезжих, особенно девушек – потому что они были сговорчивее, послушнее и, к тому же, радовали глаз. Самыми мотивированными из приезжих были те, что приезжал на собеседование практически с вокзала, или те, что жили ещё только первый год в Петербурге. Они были голодны не только до работы, но и до подвигов и желания доказать всем и, в первую очередь, самим себе, что не зря вырвались из родного болота. Ведь возвращаться обратно с побитым хвостом в свой город не хотел никто.

Именно такой и пришла в компанию Влада Катя. Воодушевленная, но чуть испуганная. Долгое время Влад не мог себе ответить на вопрос, что в этой вроде не глупой, но все же еще наивной и доверчивой девочке его так привлекало. Она манила его чем-то неочевидным, но сильным и попадающим в его личностную сущностную характеристику.

И однажды он все-таки понял. В Кате он чувствовал желание жизни. Оно сквозило через ее зеленые глаза и его невозможно было скрыть, не смотря на всю её внешнюю скромность, сдержанность и интеллигентность. Она горела огнём, который проступал не только в ее глазах, но и во всех манерах, движениях, жестах и позах. Она не теряла своего энтузиазма и на второй год работы, когда между ними неожиданно случилась симпатия, хотя, как говорила она позже: Влад ей понравился сразу – прямо на собеседовании, когда он в завершении их беседы попросил назвать ее свое главное достоинство. Катя несколько секунд подумала, потом подняла на него глаза и ответила: «Я никогда не сдаюсь». Фраза эта, сказанная ею очень спокойно, с выдержкой, задела во Владе что-то живое, что-то основополагающее в нем, проникла глубоко и он помнил ее до сих пор. Катя ему казалась склонной, как и он сам, к разного рода авантюрам и приключениям и их связь, продолжавшаяся два года, его мнение только подтверждала. Наташино же желание всему и всем соответствовать, не выходить за рамки, не отклоняться от заданного курса, и, что ужаснее всего для Влада, жить по написанному плану, не имея возможности для маневров было ему чуждо и он инстинктивно всегда тянулся к людям, и к женщинам в частности, способным идти на риск и любящим его, этот риск.

– Я видел тебя однажды, после того, как ты ушла от нас, – произнес он, раскинув руки на диване.

Катя перевела свой взгляд с лестницы на Влада. Она смотрела на него, не отрываясь и кусала щеку изнутри.

– Пару месяцев назад. Ты переходила дорогу. Здесь, на Ваське. Прошла в метре от моей машины. Я обомлел, – он правой рукой поправил ремешок часов, сделав паузу, и сдерживая улыбку, – мне так хотелось выскочить из машины, но было много народу, да и стоял я на светофоре. Вообще, конечно, странно, что за четыре месяца мы пересеклись лишь однажды, да и то – об этом знал только я.

Влад, конечно, умолчал о том, что в тот момент он в автомобиле был не один и что, тому, кто сидел на пассажирском сидении, такая выходка вряд ли бы понравилась.

Катя посмотрела на него с какой-то нежностью и теплотой. Она улыбнулась. Все-таки Бог сводит любящие сердца, подумала она, но сами люди могут об этом не знать и не подозревать вовсе.

– Я много раз хотел тебе написать. И даже набирал сообщение, но потом стирал, – продолжал он свою линию.

Он смотрел на нее, не отрываясь и Кате казалось, словно всех этих месяцев разлуки как будто не бывало. Его взгляд был таким прожигающим, полным любви, что она забыла всю жаркую ссору и последний холодный разговор в его кабинете. Планета сделала оборот вокруг своей оси и вернулась в прежнее положение. Все ее многодневные увещевания самой себя о том, что разошлись они закономерно, что все это лучше для нее самой и что она наконец стала свободной, обернулись прахом – исчезли в тот миг, как только она его увидела вновь. После Влада она не могла ни к кому проникнуться симпатией – все парни и мужчины меркли рядом с его образом, который невольно хранила ее память. Ведь если мужчина божественно красив, а ещё умён и сообразителен, и к тому же неравнодушен к тебе, можно сойти с ума. Что, впрочем, верно, и в отношении женщин.

– А помнишь, как ты пришла ко мне на собеседование? – он улыбнулся, – ты опоздала почти на полчаса. Как можно было там заблудиться? – его голос был спокоен и как будто бы убаюкивал.

– Ты помнишь это? – мягко и с какой-то нежностью спросила Катя.

– Я все помню, Кать, – ответил Влад, – у меня память, как у лондонского таксиста.

– Я тогда плохо знала город и Васильевский мне был тогда непонятен, хотя сейчас я понимаю, что устроен он очень просто, – ее губы чуть дернулись в улыбке.

– У тебя горели глаза тогда, – говорил он, снова сев на ступеньки, – не у всех приезжих они такие воодушевленные. И знаешь, я всегда считал, что этот мир двигают именно энтузиасты – те, кто пусть и слепо, но верят в то, что делают. Вера и действия пробивают всё – даже самые толстые и бетонные стены. Именно поэтому я и взял тебя на работу. В кадровом агентстве без энтузиазма никуда. Где эти горящие глаза, Катюш? – спросил он, посмотрев на нее, но не ожидая от нее ответа. Она промолчала, а Влад опустил глаза, но через мгновение снова их поднял, посмотрев на Катю, – ты тогда сказала самую главную фразу, которая меня обезвредила, – Влад подходил к финалу своего мысленно сконструированного разговора, который двигался почти что строго по сценарию и лишь с небольшими отклонениями.

– Какую же? – спросила Катя.

– Что ты никогда не сдаешься, – серьезно произнёс Влад.

Они молчали примерно с минуту. Влад выжидательно смотрел на Катю.

– Ну хорошо, – неуверенно сказала Катя и опустила голову вниз на этих словах, – давай попробуем. Но я очень боюсь. Мне кажется, ничего хорошего из этого не выйдет.

Часть вторая.

Рокировка.

18.

Прошёл почти месяц с той самой поездки Игоря Владимировича к родителям. Он уже немного успокоился, забылся в суете будних дней и домашних забот. И как-то вечером в воскресенье, неожиданно, отец ему позвонил.

Он сначала не хотел брать трубку: вертел в руках смартфон, выключив на нем звук, долго смотрел на слова «Папа» на экране и тяжело вздыхал в раздумьях. Но все-таки взял.

– Игорёш, – тихо говорил Владимир Иванович, – давай спокойно поговорим, встретимся.

Сын молчал. Он бегал по комнате глазами, соображая, что сказать, но ничего подходящего ему на ум не приходило.

– Игорёш, – отец в телефонной черноте и пустоте мобильных волн звал сына через десятки километров.

– В понедельник на нашем месте в девять, – отчеканил Игорь Владимирович, имея ввиду вечер, и отсоединился. Он знал, что отец понял то, о чем он говорил. «Наше место» в их семье именовалось любимым рестораном, где они на протяжении многих лет отмечали все дни рождения, юбилеи, годовщины; и там же Игорь Владимирович когда-то сделал Марине предложение. Ресторан располагался в тихом районе Петербурга, что в обиходе звали Коломной.

Можно ли их было назвать семьей теперь – Игорь Владимирович сомневался и в последний месяц часто размышлял над этим. Все рассыпалось вмиг в его душе после тех слов и всех бусинок уже было не собрать в прежний браслет – что-то укатилось далеко-далеко, а то и вовсе потерялось.

Понедельник выдался дождливым. Плюсовая температура создала в городе и на дорогах огромные лужи, в которых шинами автомобили толкли подтаявший снег с реагентами. Дождь, словно кара небесная, не прекращал лить с самого раннего утра. После работы Игорь Владимирович заехал домой, чтобы переодеться и помочь Марине с Верой. Он натянул на себя плащ и бросив Марине: «Я встречусь с отцом» вышел из квартиры.

Сев в автомобиль, он долго не решался ехать и все смотрел через лобовое стекло на шумную улицу, объятую дождем. Дворники ходили по ровной поверхности стекла, счищая очередную порцию воды в сторону, а Игорь Владимирович наблюдал за ними завороженно будто находясь в сеансе медитации.

Он быстро, минут за двадцать, добрался до нужного места – дороги в это время уже были пустыми и словно вымершими. В ресторане было тихо, а в выходные и поздним вечером в будни – особенно, поэтому Игорь Владимирович столик не бронировал. Он приехал на полчаса раньше: специально, чтобы попить в одиночку кофе до прихода отца, тем более, что Игорь Владимирович всегда отличался пунктуальностью, да и дома его особо никто не держал, как ему казалось.

Официантка поднесла меню.

– Спасибо, – поднял он на нее голову, – принесите сразу капучино, я пока ожидаю человека.

«Человека, – в недоумении подумал Игорь Владимирович, – никогда я так отца обезличенно не называл».

Негромко играла музыка. Похоже что-то из классики. Игорь Владимирович любил классическую музыку и считал, что это лучшая музыка в мире. Однако, ни друзья, ни близкие его интересов не разделяли.

– Игорь, выключи, давай попозже, – с раздражением как-то сказала Марина, когда они однажды ехали в машине.

– Вы не можете ее слушать, потому что голова ваша, как шлаками, забита разной попсовой ерундой, – ответил он, имея ввиду под «вы» всех тех, кому классика была не по душе.

Внутри ресторана, в самом большом зале, было уютно и привычно – всё знакомо. Деревянные стулья с обивкой гобелена, зеленовато-бежевые обои в полоску, пшеничного цвета фортепиано у стены – чуть потертое временем, платяной шкаф, множество абажуров, большие круглые столы из массива дуба. Сохранилась и лепнина: у большого абажура под потолком и, конечно же, по периметру стен. Неяркий скупой свет проникал в комнату сквозь два больших окна. Игорь Владимирович зацепился взглядом за столик у окна и воспоминание нахлынуло на него. Именно за ним, за этим столиком Марина сказала ему: «Да». Он вспомнил ее серые, чуть влажные глаза от его слов и той синей бархатистой коробочки, которую он неожиданно для нее достал из кармана брюк. Наверное, она думала, что он глыба, железо, упрятанное в человеческое тело, а тут такое: в красивом ресторане, ужин, кольцо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Способ возобновления игры в футболе

Вернуться