Александр Покровский
Метаморфозы греха

Посвящается Матвею Кимелёву, инициатору создания этой повести.

Он вступал в то смутное, сумеречное время, время сожалений, похожих на надежды, надежд, похожих на сожаления, когда молодость прошла, а старость еще не настала.

Иван Сергеевич Тургенев, «Отцы и дети»

Пролог

История, которую я собираюсь поведать, произошла в провинциальном городе Ж. – типичном представителе российской глубинки, не известному широкому кругу лиц за его пределами. Однако именно на таких городах и стоит Святая Русь, а их жители составляют основную массу её населения. Было бы глупо думать, что это титан на глиняных ногах и золотой головой – скорее, наоборот. Ведь где была бы голова, если не ноги?

Провинциальный город Ж недаром когда-то называли городом авиаторов, ибо в центре его жизнедеятельности был (да, собственно, есть и поныне) завод по выпуску летательных аппаратов, преимущественно вертолётов. Сие предприятие в годы так называемого «застоя» поставляло винтокрылые машины для Советской армии, а в «тучные» 90-е, когда они стали вдруг не нужны, перешло на выпуск более актуальной продукции – изделий типа «машинка стиральная». Когда подобного добра стало поступать из сопредельных азиатских стран в количестве, как выразился один мой знакомый, «хоть жопой жуй», вновь стали актуальны винтокрылые машины. Что и спасло завод от дальнейшего запустения и преобразования в какой-нибудь торговый центр или автостоянку. Справедливости ради, спасло далеко не полностью, и баркас под названием АО «Улётный завод» до сих пор качает океан с романтичным названием «Рыночная экономика». Эдакие приливы и отливы всё время ощущают на себе рядовые рабочие, у коих давно появился иммунитет к этой, с позволения сказать, «морской болезни».

Однако тот завод не единственная достопримечательность, имевшаяся в том славном городишке. Недалеко от цехов по производству фюзеляжей и несущих винтов раскинулись две площади, не дотягивавшие по размерам до Красной, но по значению бывшие не менее важными для местных жителей. В праздничные дни оные прогуливались по набережной вдоль местной речки, из-за своей чистоты справедливо наречённой «Говнотечкой». Причём некоторые индивиды даже не стеснялись купаться в упомянутом отстойнике человеческой жизнедеятельности. Неподалёку от сих заповедных мест располагался парк, в котором по тем же праздникам развлекалось население панельных террариумов. Разумеется, потребляя горячительные напитки, сладкую вату, запивая весь сыр-бор пепси-колой. И просто культурно отдыхая. Из прочих достопримечательностей можно отметить другой парк, частично занятый огромным торговым центром и церквой, два стадиона, два дворца культуры, один из которых сначала облюбовали бомжи и наркоманы, а немного позже застройщики, строящие который год там неизвестно что. Прочие архитектурные объекты настолько заурядны даже по меркам провинциального города, что говорить о них значит лишь понапрасну тратить время.

Касаясь же до размеров, то путешествие из одного конца в другой займёт примерно такой же путь, какой занимает обычное путешествие от дома на работу в каком-нибудь крупном полисе. Сопряжённая со спальными районами промзона, именуемая в узких кругах «зоной отчуждения», действительно походила на таковую тем, что люди здесь практически не жили, и серым небом даже при палящем солнце. Многие здешние строения доживали свой век, постепенно сливаясь с окружающим ландшафтом. Место это было неприятно ещё и тем, что, вступая в его черту чистым, вызывало затруднения остаться таковым по выходу из «зоны», не наткнувшись на грязь и мусор. Или же не покрыться пылью с головы до пят в знойные и сухие летние деньки. В общем, «зона» по праву считалась местечком неприятным. Никто туда особо не стремился кроме незатейливых хозяев железобетонных конструкций, построенных в ряд, которые сами владельцы нарекли «гаражами». С вечера пятницы по вечер субботы они находили здесь отдушину от серой действительности, ибо одно только нахождение на территории этого уютного уголка вселяло какое-то странное чувство эйфории. До кучи подогреваемое горячительным. Сложно передать это чувство тем, у кого нет вожделенной железобетонной коробки.

Как и в любом другом городе, пусть даже небольшом, в провинциальном городе Ж. имелись школы. Школ насчитывалось ровно десять, отличавшихся преимущественно внешне. Две из них пользовались репутацией «элитных» – седьмая и десятая, так как занимали в различных городских соревнованиях в размерах собственного тщеславия первые и все остальные места. Элитными они считались ещё и потому, что позволить себе обучение там могли далеко не все из-за существования разнообразных «взносов». На новый принтер, евроремонт учительской и прочих кошерных вещей. Сама их бытность находилась за гранью понимания о «бесплатном образовании», оставшимся у некоторых великовозрастных родителей. Когда как более продвинутые граждане полагали нахождение своих чад в стенах учебного заведения за некую услугу, вроде смены унитаза. А за качество услуг приходится доплачивать, как и за красный цвет бумажки, выдаваемой на память. Что преимущественно выливается в содержание целой армии репетиторов. Из дополнительных расходов можно также вспомнить оплату выпускного вечера и прочих торжественных попоек, наём фотографов и далее по списку. Попытаюсь объять необъятное, сделав очевидный вывод – подобное удовольствие доступно не каждой семье, поэтому в основном «некаждые» семьи находили себе пристанище в этих двух «статусных» заведениях.

Из остальных школ можно выделить две – вторую для умственно неполноценных и девятую, речь о которой пойдёт ниже. Сначала стоит отметить удивительную деталь – изначально девятая школа находилась на месте второй, то есть занимала её здание и сопряжённую территорию. Но по мере разрастания поступающего контингента переехала дальше – на отшиб, к самой границе с «зоной отчуждения». С момента постройки до переезда на отшиб населением города принималась за «элитную» в плане качества обучения. Однако по означенной выше причине – разрастание контингента учащихся, постепенно «попсела» и превратилась в место, куда уже в наше время старались спихнуть отстающих и детей, не уживающихся в коллективах других школ. Причины на то у каждого имелись разнообразные. В основном то была ярко выраженная «индивидуальность» ученика, благодаря которой его дрочили в коллективах «обычных» детишек со всей детской ненавистью, имеющую неиссякаемый источник в прекрасные отроческие годы. И причина обратная – чадо само пыталось всех построить по собственному разумению, неизбежно вызывая конфликты в классе, драки и т. д. Крайние выражения рассматриваемого явления вытекали в уголовные наклонности субъекта, попытки жить по каким-то там «понятиям» с попытками их навязывания коллегам по учебному процессу. Всё перечисленное кроме самого субъекта и нескольких его «приближённых» никому не нравилось, поэтому таким личностям обычно приходилось менять школы как известные резинотехнические изделия.

Но существовала девятая школа, где подобные индивидуумы находили себе приют от злого мира, не желавшего жить по дебильным «понятиям» и совершать действия, граничащие со статьями административного, а то и уголовного кодекса. Иногда подобные действия означенных личностей приводили не только и не столько к смене учебного заведения, сколько к переезду в государственный заповедник с трёхразовым питанием. Говоря менее художественно, на нары, где к таковым относились со всевозможной любовью. Происходил переход данной публики в девятую школу помимо либерализма руководства школы, кстати, наречённой неизвестно за какие заслуги «лицеем», ещё и по причине индифферентности основной массы школьников к подобным ротациям. Конечно, пока ротации их не касались. А когда касались, то из-за всеобщей атмосферы «недоносительства». Лишь некоторые осмеливались сказать вслух о факте притеснения родителям, после чего те становились раза в два больнее и в три обиднее. Основная масса продолжала смотреть на зрелища сквозь пальцы, когда некоторые «примкнувшие» к извергу или извергам смотрели на унижения как гиены, иногда принимая посильное участие. Если им, конечно, разрешали. И только единицы могли ответить мучителю или чего больше вступиться за беззащитного…

Внимательный читатель задаст резонный вопрос: почему автор сначала пишет об отличиях школ чисто косметических, а потом специально делает акцент на конкретной школе. Отвечу, что на ярмарке тщеславия под названием «российское образование» всё отличие заключается в близости или отдалённости от кормушки, в то время как внутренние процессы в них примерно одинаковые. Акцент же на девятой школе делается нарочно, однако не из-за какой-то эфемерной «специальности». Наоборот, её типичность скоро представится читателю. Но потому что в ней оставило память по себе центральное лицо настоящей повести.

Семье Фёдорович Надеждинский с виду был неприметным мальчиком, ничем не отличавшимся от миллионов таких же, как и он, шестнадцатилетних отроков. Рост средний, волосы тёмно-русые, глаза карие, телосложение насильно откормленного дистрофика – в целом, ничего удивительного. Такие не привлекают внимание противоположного пола, не привлекают внимание сверстников, пребывая большую часть жизни в одиночестве или в обществе таких же неудачников и задротов, как и они сами.

С ранних лет Сеня избрал путь замкнутости, не чувствуя нужды в окружающем мире, будучи погружённым в какие-то свои думы и мечты. Однако, как действие порождает противодействие, так и замкнутый ребёнок породил к себе внимание со стороны некоторых ровесников. Дело развернулось ещё в детском саду. Тогда через некоторое время игры в дочки-матери Женя завёл себе узкий круг общения, в котором и пребывал до первого лета в своей уже сознательной жизни. Первого лета, проведённого вне стен этого замечательного учреждения для детей. К сожалению ли, к счастью ли, но многих своих товарищей по детскому саду он видел в последний раз. В первый раз маленький мальчик столкнулся с такой вещью, как разлука. Правда, в ту пору полностью осознать, что это такое, он ещё не мог, ведь близился сентябрь, а значит новые знакомства, новая обстановка.

И вот первое число – очередная годовщина начала Второй мировой войны, и вместе с тем ознаменование нового этапа в жизни длиной в целых девять лет. Это была его собственная война, со своими победами и поражениями. Первые четыре года прошли незаметно, можно даже сказать, пролетели. Конечно, тогда создавалось ощущение их бесконечности из-за схожести каждого последующего дня на предыдущий. По инерции в новой среде обитания Сеня почти ни с кем не общался, а если и общался, то в основном по делу. «Скукота, – скажет читатель, – каждый это проходил, может быть проявлял себя более активным и инициативным карапузом в плане покататься после школы с горки на портфеле или подёргать девочек за косички». Всё это, мол, давно схавано и высрано. Пожалуй, сюжет стар как мир, однако без подобного разжёвывания дальнейшие события потеряют свою остроту. Посему продолжим.

Пятый класс, новые учителя, занятия по разным кабинетам. Поначалу непривычно, да и новые лица несколько смущают, но прав мудрец, говоривший, что человек привыкает ко всему. Так произошло и в тот год. Вскоре новые лица стали старыми, все ко всем привыкли, одним словом, рутина. Но так ведь не бывает, чтобы молодой человек ни с кем не общался и вёл образ жизни схимника. Разумеется, и Сеня это понимал, но общался он преимущественно со своими уличными приятелями, с которыми лазал по деревьям, играл в бирюльки, ковырялся в говне вперемешку с песком, то есть играл в песочнице, зимой делал снеговиков, приделывая им первичные половые признаки. И вообще отлично проводил время. Благодаря родителям, особенно папе, научился материться ещё лет в шесть, приводя в недоумение мам своих приятелей различными речевыми этюдами.

Многие события с высоты сегодняшнего дня кажутся наивными, а переживания глупыми и недостойными внимания, но жизнь в ту пору казалась в целом проще и лучше, нежели теперь. Она не думала останавливаться, и Семён начинал заново открывать для себя своих одноклассников. С ними, в основном мальчиками, он проводил перемены за разговорами ни о чём, стоял рядом, когда те выкуривали первые сигареты, занимался безобразными, с точки зрения учителей, выходками, однако смешными и остроумными с точки зрения их инициаторов.

Не стоит, правда, идеализировать то время, ибо и среди детей случаются ссоры, потасовки и в целом недопонимание из-за всякой мелочи. Сеня с приятелями становился старше и в какой-то момент потерял интерес к прежним товарищам, собственно, как и они к нему. Всё течёт, всё изменяется, изменился и сам Семён. Всё цвело и пахло. Всё как у всех.

Часть первая. Школьная пора

Мы все учились понемногу,

Чему-нибудь и как-нибудь…

Александр Сергеевич Пушкин

«Евгений Онегин»

Глава 1. Алёна Дмитриевна

Девятая школа при всей типичности выделялась всё-таки одной удивительной деталью – она избрала себе роль эдакого заповедника мамонтов отжившего столетия, живых свидетельств ушедшей эпохи. Таким человеком, в частности, была Алёна Дмитриевна Калашникова. С виду определить её возраст вызывало затруднения – складки жировой массы скрывали внешние признаки давно, очень давно прошедшего бальзаковского возраста. Немногочисленные, хотя довольно крупные бородавки придавали ей сходство с огромной жабой, отвлекая всякое внимание на себя. Характером, вернее, норовом Алёна Дмитриевна была крута, поэтому если нечто шло наперекор её убеждениям или просто вызывало хотя бы мнимый повод, то неминуемо вспыхивал пожар. И счастлив был обидчик, коль услышал лишь отборную матерщину в свой адрес. Случались прецеденты, когда немолодая, но полная сил женщина могла выписать «каналье» хорошую пощёчину по одной щеке или звонкую оплеуху по другой. Однажды, будучи в нетрезвом состоянии и при паршивом настроении, на вопрос одного смельчака, пьяна ли она, Алёна Дмитриевна решила «разыграть сценку». Представив себя Наполеоном Бонапартом, а обидчика Кутузовым, отступающим от Бородина, она гналась за ним, крича на весь бельэтаж, что тот-де «одноглазая змея» и «позорный боров». И только старательная уборщица с мокрой тряпкой смогла остановить энергичного полководца, организовав для него собственное Ватерлоо. Конечно, если бы Алёна Дмитриевна добилась своего, то никто не стал бы спускать выходку на тормозах. Однако неудача в одном сменялась удачей в следующем, и ссылка на остров Святой Елены сменилась на дисциплинарное взыскание. Очередное.

По профессии эта замечательная женщина значилась педагогом, точнее, учителем русского языка и литературы. Как она им стала, история довольно тёмная, поросшая слухами и домыслами. Вообще же из её прошлого до начала работы в учебном заведении известно преступно мало, особенно рядовым посетителям «лицея». По одной из версий, папа будущего педагога служил полковником МВД ещё во времена «застоя», поэтому прикрывал молодую студентку в университете. Патрону, конечно же, не сильно нравилось активное пьянство дочурки при параллельном потреблении различных интересных веществ всех доступных расцветок, форм и агрегатных состояний. Но любил он её особенной любовью, найдя в ней замену почившей жене. К тому же, в отличие от нас, слухам страж правопорядка не верил, справедливо полагая их наветами от недоброжелателей. И лишь некоторые личности из преподавательского состава знали её истинную историю от «а» до «жо» …

***

Тогда выдался особенно дрянной октябрьский денёк. С утра шла мерзкая морось, которая пробирала случайного прохожего до костей. Провинциальные дороги, вернее, направления зияли воронками, будто бы город недавно подвергся ковровой бомбардировке. И все они до краёв заполнились грязной водой, размывшей их глиняные своды и превратив всё в уродливое месиво. Вообще же провинциальный город Ж. в глубокой осенней депрессии представлял собой печальное зрелище – серое небо, дождь. Про то же, что творилось под ногами, в приличном обществе лучше промолчать. Если коротко, то весь город заболел осенней хандрой, краёв которой не виднелось.

Алёна Дмитриевна проснулась в тяжёлом чувстве: голова была что твой чугун, ноги ватные, руки же при малейшей попытке сделать какую-либо манипуляцию опускались. Ноги свесились с измятых простыней, нащупав на полу батарею пустых и не совсем бутылок. Вообще же квартира более походила на пункт приёма стеклотары, когда полы покрылись слоем липкой смеси из грязи, пыли, сигаретного пепла и разлитых производных этилового спирта. Со стороны её хоромы напоминали логово каких-то алкоголиков, бежавших из ЛТП. Посидев на кровати с полчаса в состоянии полузабытья, несчастная женщина всё-таки продрала глаза, протёрла рот тыльной стороной ладони от следов вчерашнего веселья, встала и двинулась к уборной.

В последнее время подобный исход вечера и начало трудового дня для неё стали нормой. Пьяные шабаши проходили в «нехорошей квартирке» с частотой раза два-три в неделю и обычно заканчивались ночными стычками с полицией или приводами в ближайший околоток. Так как местным представителям правоохранительных органов подобный «порядок» вещей изрядно опостылел, то беснующимся алкоголикам порой нехило перепадало дубинкой по голове. На удивление, броня их черепных коробок оказывалась на зависть крепка, и обыкновенно весь макабр заканчивался блюющими на карачках телами. Или того хуже – под себя. Осквернив изолятор временного содержания, вонючие алкоголики засыпали в луже собственных испражнений с довольными ухмылками на лицах. Вернее, тем, что от них оставалось. Алёна Дмитриевна единогласно признавалась предводителем всей шайки-лейки, её знаменем и символом, ведь пила и веселилась она больше всех и лучше всех. Стоит отметить, что компашка имела непостоянный состав, зависевший от контингента местного кабака «Стоп-сигнал». Чаще всего там проглядывались черты сантехника Кузьмича, токаря Николаича и какой-то лысой образины, которую все почему-то называли Сержем. Всем было крепко за сорок, причём не только в плане возраста. Все они являли миру ни больше, ни меньше люмпенизированных индивидуумов, пропивавших свои и без того скромные заработки в означенном заведении. Когда-то их знали как порядочных пролетариев, имевших семьи и друзей, но в девяностые они вдруг оказались никому не нужными. Ни родным предприятиям, ни родным семьям, ни родной стране, канувшей в лету вместе с теми предприятиями и теми порядочными людьми. Теперь то, от них оставшееся, пропивало редкие деньги, и вместе с ними остатки печени и человеческого облика.

Совершив необходимый туалет, а именно прополоскав рот, отмыв волосы от остатков рвоты и стряхнув песок с кожаного плаща, Алёна Дмитриевна надела мятую шляпу и двинулась к выходу. Едва она переступила порог подъезда, как немедля оказалась в луже, поэтому и без того далёкие от идеала чистоты чёрные кожаные сапоги стали ещё и мокрыми. Просеменив метров десять, маленькая пухлая рука нащупала в кармане помимо шелухи от семечек старый ключ. Массивные сардельки открыли дверцу, и после длительных телодвижений с некоторым удобством туловище устроилось на велюровом кресле старой вазовской «шестёрки» цвета «охра». Машина значилась восьмидесятого года выпуска, неновая, конечно же, однако неплохо сохранившаяся. Достав из бардачка начатую пачку «Мальборо», Алёна Дмитриевна зубами вытащила сигарету, взяла лежавший на торпедо «Крикет» и подкурила. Далее вставила ключ в замок зажигания и завела мотор. Оставив его прогреваться в одиночестве, стремительно стареющая женщина впала в глубокие раздумья. Жизнь постепенно затухала в ней, все мечты канули в прошлое, осталось только доживать собственный век. Спустя какое-то время она очнулась от состояния лёгкой дрёмы, воткнула передачу и тронулась в путь.

Салон «жигулей» наполнился вонючим перегаром, из-за чего пришлось откинуть форточку, чем не преминула воспользоваться мерзкая морось в компании холодного ветра. На дороге иногда мелькали случайные авто, а на тротуарах случайные пешеходы, закутавшиеся в плащи и куртки и куда-то решительно спешившие. Часы на «торпеде» показывали одиннадцатый час, что означало настолько же близкое, насколько неминуемое начало урока. Алёна Дмитриевна переключилась на третью передачу, прибавила ходу и свернула к своему рабочему месту. На горизонте всё отчётливее обозначались черты знакомого здания. Она сбавила ход и свернула на территорию школы. Не выключая двигатель, так как еле работавшая печка была лучше холодной улицы, толстые дрожащие пальцы опять нащупали пачку. Снова щёлкнул «Крикет». «Да, ещё один грёбаный вторник», – с этими словами Алёна Дмитриевна заглушила двигатель и вывалилась в недружелюбное пространство.

Урок уже начался, когда тяжёлая одышка раздалась раскатистым эхом в коридоре – 9 «А» незамедлительно умолк. Как только Алёна Дмитриевна переступила порог кабинета, все как один протянули: «Здравие желаю!» Из-за резкого скачка амплитуды звука в её ушах раздался звон, словно на Пасху. «Вольно», – ответила утомлённая жизнью дама. Дама в пику шутникам сделала несколько шаркающих шагов и с грохотом рухнулась на стул. С первой парты подле учительского стола разразился громкий кашель, виной которому был тяжёлый вздох, обдавший двух девочек резким запахом перегара вперемешку с желудочным соком. Через минуту раздался оглушительный храп. Старое тело в неснятом пальто в такт настенным часам принялось издавать громкие звуки, похожие на звук работы тракторного дизеля. Девочка, оправившись от газовой атаки, покачала кракена из стороны в сторону, приговаривая шёпотом: «Алёна Дмитриевна, просыпайтесь, урок уже заканчивается», не возымев абсолютно никакого эффекта. Вместо него из противоположного конца класса в ответ на обидную безразличность встал Семён Надеждинский, крикнувший как можно громче: «Рота, подъём!». Рота с большим объёмом лёгких и печени поперхнулась, храп перешёл в глухой старческий кашель. Наконец командир роты опомнился и, переходя на крик, взорвался:

– Надеждинский! Горлопан хренов! А ну, доложить по форме, какое задавалось домашнее задание!

– Выучить-с наизусть отрывок из романа Евгения Онегина «Александр Пушкин», то есть наоборот, и рассказать ничуть не хуже, чем выучить-с, – вытягиваясь по струнке, отчитался Семён.

– Тогда с вас и начнём, мосье – откинулся на стуле и уже спокойнее продолжил преподаватель.

– Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог, он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог, – нараспев принялся за подражание голосу Алёны Дмитриевны нахалёнок с нотками иронии и фарса.

– Дальше… – продолжил учитель, томно облизывая губы. Её возбуждала декламация стихов, особенно поэтов Золотого века, особенно Пушкина. Вкупе с похмельем классические строки расслабили Алёну Дмитриевну, поэтому откровенная шалость прошла мимо ушей. Напротив, ей вспомнилось что-то из репертуара Магомаева. Впрочем, шалость вызвала ничуть не более улыбки и смешков у аудитории.

– Дальше я не учил.

–Какого ху… то есть по какому праву, вы, сударь, не учили дальше! – почти переходя на привычную лексику, завёлся педагог.

– Потому как считаю-с вашего Онегина праздным декадентом, вредящим делу рабоче-крестьянской борьбы против класса эксплуататоров! – прокартавил Надеждинский.

– Объяснить!

– Что тут объяснять. Шастал он, значит, по балам, крутил шашни с Татьяной и ходил на стрельбище с Ленским, вместо славного труда на благо общества. Одним словом, стрелять эту контру надо! – докончил красноречивый монолог молодой разоблачитель Онегина.

– А тебе и завидно, говно! – уже ничем не сдерживаясь, кроме ремня на потрескавшейся коже, изверглась «пиковая дама».

– Моя зависть никак не оправдывает его похоти, – раскраснелся как в крематории юный обличитель-авангардист.

Раскалившись подобно руде в доменной печи, Алёна Дмитриевна в то же время онемела. Видимо, этот чувственный спич запустил в действие какие-то заржавевшие шестерни в её голове. Неловкую паузу перервал звонок. «Сию минуту из кабинета вон!» – обдала она сидящих за первой партой девочек слюной. Все быстро взяли в руки по ранцу и организованно покинули помещение, благо происходило подобное не впервые.

После лёгкой встряски языка с подкожными складками похмелье будто бы рукой сняло. Чувство складывалось такое, словно кто-то приложил положительный импульс ей под зад. Было оно неприятным, правда, каким-то новым, во всяком случае в последнее время. В тот день требовалось отсидеть ещё три урока, но назло трудовому договору Алёну Дмитриевну обуяла какая-то тоска. Вспоминались ей эпизоды из бурной молодости, когда она сама слыла той ещё оторвой, правда, не испорченной жизнью, имевшей мечты, чувства и прочие атрибуты молодости. Молодости… На этом месте тягостные думы прервались, уже знакомая нам рука начиркала мелом на доске домашнее задание, натянула на себя чёрное пальто и шляпу. На удивлённые взгляды семиклассников она смогла лишь выдавить невнятное: «со звонком уйдёте. Чао, буратины». Кабинет обычно она не запирала, ибо ничего ценного кроме исписанных тетрадок и пару томиков Достоевского там не лежало.

Она дошла до двери своей «ласточки», открыла переднюю дверь, грохнулась на сиденье, снова взяла пачку и закурила. Сразу же почувствовалась какая-то хроническая усталость, как снежный ком становившаяся всё больше за последние годы. «Хоть что-то новое, точнее, новое старое, я ведь сама такой же была, правда, более умной. И ирония у меня имелась почти как у Оскара Уайльда, а у этого Надеждинского больше похоже на Задорнова. Баловство…» С этой мыслью она завела двигатель, докурила, выбросила сигарету и тронулась в сторону «Стоп-сигнала».

Мадам Калашникова добралась до «кабаре», как ею именовался прокуренный кабак с дешёвым пойлом, припарковала «шестёрку» у кустов, в которые ходили мочиться посетители, когда у туалетов ближе к ночи образовывались очереди. Постоянный посетитель, составлявший хорошие барыши владельцам сего чудного заведения, в тот дождливый день выглядела не по обыкновению задумчивой. «Что-то случилось, Алёна?» – дружественно спросил бармен, по совместительству владелец «кабаре». «Может быть и случилось, не знаю ещё», – задумчиво ответила Алёна. «Как обычно?» – продолжил бесплодные попытки зачать разговор бармен. «Нет, Русланчик, сегодня только пиво. Налей мне кружку тёмного». Удивлённый Русланчик налил пол-литра тёмного, после чего пухлая рука взялась за ручку и направилась к дивану со столиком в тёмном углу зала.

В такой же странной задумчивости днём учительница, а вечером буйная алкоголичка, отпила несколько больших глотков. Внезапно навалившаяся усталость взяла своё, и задумчивая посетительница рухнулась на стол, заснув мятежным сном.

Глава 2. Сон Алёны Дмитриевны

Белая «девятка» съехала с неглубокой лесной колеи на большой пустырь. Пустырь прилегал к реке и являлся естественным продолжением береговой линии. За «девяткой» ехали две «пятёрки» зелёного цвета и одна «шестёрка» красного, причём издалека кавалькада напоминала итальянский флаг, особенно с перестройкой в ряд на открытом пространстве. У местных глухой пустырь с густой порослью по периметру имел известность под названием «кричи-не кричи». «А докричаться не сумеешь», – прибавляли некоторые. Именовалось оно так по причине частых криминальных разборок, порой с автоматной стрельбой в финале в лучшем случае по колёсам. Доблестная милиция обычно старалась обходить упомянутое место стороной, ибо под пули лезть никто не хотел, к тому же некоторых сотрудников специально просили не участвовать. Кавалькада остановилась примерно посредине пустыря и стала кого-то дожидаться.

– Мальчики, сходите погуляйте, нам нужно пошептаться, – разверзлась репликой грузная девушка в чёрном плаще и шляпе.

– Этот прапор точно не кинет? – спросила сидевшая рядом на заднем диване мадам с высушенной кожей, напоминавшая шарпея.

– Точно, мой батя имеет с ним давние связи. Вместе учились в институте, пили из одной бутылки, щупали одних и тех же девок. В общем, не разлей вода. Только этого прапора на третьем курсе попёрли за то, что он взгляд положил на одну институтку, когда она уже на кукане плотно сидела у одного препода. Короче, подрались. Ну и после ему и говорят: пути у тебя два – или привод оформляем и сядешь годика на два, или иди в армейку на тот же срок. Уже в армии решил карьеру строить. Видимо, жизнь ничему не научила, поэтому на старости лет ходит с прапорскими погонами. Ну и нам стволы толкает по оптовым ценам. Кооператор! – на последнем слове рассказчица затряслась скрипучим смехом.

– А где он товар берёт, «коммерс» этот? Точнее, кто ему даёт? – задала вопрос дама с кожей крокодила.

– Говорят, с консерваций ворует, может достать что хочешь: от «Макарыча» до «Шилки». После удачных сделок бабки делит с гарнизонными начальниками, конечно, ворует, сука, ну и поделом ему. В нашем деле чем меньше знаешь, тем дольше живёшь.

– Алёна Дмитриевна, кажется, едут, – сказал один бык с полопанными ушами, бросая окурок наземь.

– Ладно, хорош трепаться, пора начинать.

С другой дороги выехал один «бобик» и две «буханки». В каждой «буханке» было человек пять вооруженных АК-74 солдата, в «бобике» же сидели два человека в фуражках и ещё двое рядовых. Остановившись, четверо кроме водителя вышли. Один из быков Алёны Дмитриевны открыл ей дверь, и она с шумным кряхтением буквально выдавилась через проём. Остальные быки покинули свои транспортные средства и встали рядом. Виновники «стрелки» пошли друг другу навстречу.

– Алёна Дмитриевна, мать моя, добрый день, – с напускной радостью огласился человек в фуражке.

– Добрый-добрый, Валерий Николаевич, – с затаённой усталостью поздоровалась Алёна Дмитриевна.

– Как там ваш старик поживает, на пенсию ещё не собирается?

– Да куда уж ему, перестройщики и к ним в МВД пробрались, в руководство, пытаются выжить его. Ну ничего – он Сталина пережил, их тем более переживёт.

– Точнее и не скажешь, голубушка, но я предлагаю отставить сантименты и перейти к делу. Эй, Левченко, скажи солдатикам нашим оловянным, пусть начинают ящики перетаскивать. Проверять товар будете или доверитесь военной приёмке? – с нескрываемой ухмылкой спросил Валерий Николаевич.

– Конечно, нынче демократия, нужно повышать частную инициативу, – Алёна Дмитриевна взяла из специально раскрытого ящика один снаряженный «рожок» и АКМ. Взведя затвор, она дала очередью по лесу.

– Надеюсь, остальное такое же, – растеклась мыслью Алёна Дмитриевна.

– Конечно, маточка, для вас только, того, лучший товар, – немного запнулся прапорщик.

– Ладно, грузите апельсины бочками, братья Карамазовы.

В этот момент служивые стали загружать ящики с автоматами и цинками патронов в багажники «Жигулей», а что не поместилось – в салон, накрыв их предусмотрительно заготовленными коврами. Под грузом корма «пятёрки» просела, чем никто не озаботился. Гении транзитных перевозок решили, что каждая машина после «стрелки» отправится своим маршрутом, и все они встретятся в назначенное время в назначенном месте. Через семь минут погрузочные работы завершились и, поболтав за политику, Алёна Дмитриевна отдала прапорщику набитую «зеленью» спортивную сумку.

– С вами приятно иметь дело, мать моя. Если не секрет, куда вам столько оружия? Хотите отправиться добровольцами в Никарагуа?

– Нет, Валерий Николаевич, в ДОСААФ хотим передать. Пусть молодое поколение привыкает держать оружие в руках, им скоро понадобится.

– Ладно, маменька, Дмитрию Николаевичу передавайте мой физкульт-привет, – смеясь, ответил Валерий Николаевич.

По окончании деловой встречи люди в форме погрузились в «УАЗики» и удалились в обратном направлении. Алёна Дмитриевна подошла к своему оруженосцу с полопанными ушами и сказала: «Серёжа, передай братве, действуем по старому плану. Завтра в девять вечера встречаемся с залётными в промзоне возле железнодорожного депо». Серёжа кивнул, и все погрузились в покинутые тарантасы.

– Как всё прошло? – спросила женщина-крокодил.

– Как по маслу, Нинель Григорьевна.

– Какой-то этот прапор слишком слащавый, базарить любит не по делу, как-то не по-военному, – посеяла тень сомнения Нинель Григорьевна.

– Человек он такой, общительный, сама понимаешь, в части особо ни с кем не побазаришь. Да и какая нам разница, пусть хоть стихи читает, Бродского там какого-нибудь, лишь бы товар хороший был без всяких там хвостов. Серёжа, поехали в «Голубую лагуну», отдохнём немного, а то всё работаем и работаем, как на заводе.

– Будет сделано, Алёна Дмитриевна, – отозвался Серёжа.

Проехав просеку, «Жигули» свернули направо к городу, когда как «девятка» свернула налево и поехала дальше по трассе, делая приличный круг в целях конспирации. Кому-то казалось, что подобные мероприятия излишни, что в городе бояться некого, но «шеф» стояла на своём. Оправдались предпринятые меры или нет, показало время. Вообще же, в масштабах областного города П. группировка Алёны Дмитриевны считалась после «чёрного передела» власти если не самой крупной, то точно самой влиятельной, ибо имела высокое покровительство в органах. На волне перемен Дмитрий Николаевич Калашников решил перестроиться в духе времени, наладить связи с нарождающимися преступными группировками. Делал это умело, по принципу «разделяй и властвуй», отдавая предпочтение группировке своей любимой дочурки. Как говорится, узы узами, а деньги врозь. «Официально» организацию возглавлял бык Серёжа, который отдавал распоряжения от своего имени и ездил в качестве главы организации на стрелки с братвой. Однако он всего лишь исполнял чужую волю, именно волю дочери милицейского полковника. В «консильери» у неё числилась её давняя, ещё с института, подруга Нинель Григорьевна Акопян, вдвоём с которой они вели дела. Женщиной она слыла хитрой и недоверчивой, имела армянские корни и в силу какой-то генетики вся покрылась морщинами уже к тридцати. Благодаря чему в криминальных кругах и милицейских сводках проходила под «погремухой» «губка». Подобно пожарной каланче она выделялась из потока коренастых молодчиков в кожаных куртках, из-за чего в известных кругах имела известность также как «небоскрёб».

Навернув хороший крюк, белый экипаж наконец-то въехал в черту города. «Серёжа, включи чего-нибудь для души, а то надоел твой рок», – вежливо, но в то же время повелительно проговорила Алёна Дмитриевна. Без лишних слов на ближайшем светофоре лысый коренастый мужчина вынул из магнитофона кассету с песнями Depeche Mode и вставил сборник песен Высоцкого. Промчавшись пару широких улиц, которых в городской черте действительно имелась пара, они быстро домчались до единственного приличного заведения – ресторана-кабаре «Голубая лагуна». Данное заведение в силу своего профиля, подчёркнутым относительно высокими ценами и относительно широким ассортиментом блюд, пользовалось репутацией довольно «статусного» – вечером трудного дня здесь собиралась техническая интеллигенция с местного электротехнического завода, всякого рода начальники и даже какие-никакие писатели, поэты, музыканты. Для души услады присутствовала культурная программа, представленная местным оркестром из местного же ДК «Железнодорожников». Оркестр на заказ исполнял песни из «Утренней почты», а по отдельному тарифу и зарубежные хиты групп вроде Modern Talking или C. C. Catch. Звучало это довольно посредственно из-за «отличного» знания иностранных языков, но невзыскательной публике и то считалось за откровение. Бывали здесь и люди при больших деньгах, как тогда говорили, с нетрудовыми доходами; вели они себя шумно и вызывающе. Когда же их набиралось больше одного, то вечер обычно заканчивался дракой или поножовщиной. В общем, приличное культурное заведение.

Любила сюда заезжать и Алёна Дмитриевна в сопровождении своих опричников. Она зашла щеголеватой походкой в фойе заведения, отдала свой плащ и шляпу гардеробщику, перекинувшись с ним парой фраз за здоровье его болеющей жены, вместе с тем дав ему пятак на чай. Гардеробщик работал при интеллигентной наружности, будучи бывшим сотрудником какого-то НИИ, на гребне волны перемен решившего стать кооператором. Ожидания были следующими: продать свою «копейку» и на полученные деньги купить бобриковые шапки. Но дело с самого начала в гору не пошло, отчего новоиспечённый коммерсант разорился. Поэтому, дабы не начать побираться и есть хлеб с водой, он стал гардеробщиком в местном кабаре. Не в НИИ же возвращаться, чтобы воистину не есть хлеб с водой.

Алёна Дмитриевна громко опустилась на кожаный диванчик, немного поёрзала и расплылась в широкой улыбке, подзывая официанта. На клич «обслужите работников ножа и топора» подкатил прыткий молодой человек, который сделал пару комплиментов знойной даме и попросил сделать заказ. На выпад молодого человека Алёна Дмитриевна ответила заказом всей честной компании борща и гречки с гуляшом, а на десерт пожелала отведать штоф водки. Когда официант собрался отчалить, она отвесила ему вдогонку хороший шлепок по мягкому месту, на что тот обернулся и снисходительно осклабился. После мадемуазель Калашникова разгорячилась, достала пачку «Мальборо» и крикнула оркестру через весь зал: «слабо «мурку»?» Те, прекрасно зная норов постоянного клиента, немедленно заиграли заказанную композицию.

Опосля комплексного обеда и половины выпитого штофа горькой Алёна Дмитриевна захотела подвигать туловищем. Заказав любимую песню Семёна Горбункова, она устроила импровизированный канкан с каким-то пьяным сопением с претензией на попадание в ритм музыке. При этом грузное тело маятником шаталось из стороны в сторону, пока в конце концов не грохнулось на стол компании из двух дружинников. На справедливое замечание «закусывать надо, шелупонь подзаборная» леди не сдержалась и выписала по морде одному из них. Да так, что заставила того отпрянуть к стенке. Завязалась драка. Но тут подтянулись молодчики в кожаных куртках – стоит ли говорить, что разделали они парней с красными повязками как бог черепаху.

Алёну Дмитриевну штормило: рассудок её помутился, действия превратились в бессмысленное барахтанье на диванчике. Закончилось всё грохотом буйной головы на обивку и испусканием притом слюны. Докончив штоф, опричники взяли тело шефа под руки и потащили в сторону выхода. Всё это время Нинель Григорьевна покуривала «Кэмел» через мундштук и попивала чёрный несладкий кофеёк. Когда началась потасовка, она потушила окурок о дно чашки и потянулась к выходу. Оттащив бездвижное тело к белому экипажу, его с трудом усадили на заднее сиденье. Но массивная туша никак не хотела поддерживать заданное положение, в связи с чем нашло себе опору в лице Нинели Григорьевны. «Мальчики, довезите меня до дома и можете везти её обратно в вытрезвитель», – отшутилась последняя, и белый экипаж двинулся в путь.

Через десять минут галантный кавалер провожал высокую женщину армянской наружности до двери подъезда. «Долго не возитесь, у нас завтра ещё дела. Адьё, командир», – отдала напутствие она и тут же исчезла во мраке подъезда. «Эй, притормози, мне чё-то хуё…» – просипел кто-то из салона. Через минуту из открытого проёма задней двери послышался ужасный рёв медведя-шатуна и звук мощной струи, запачкавшей часть сиденья, порога и куска резины на полу. Всё действие продолжалось минут пять и сопровождалось нескончаемыми звуками сплёвывания и высмаркивания. Наконец-то тот же сиплый голос заключил: «твою мать, вроде пронесло, трогай, шеф. Да не меня!» Выбросив недокуренные сигареты, два молчаливых спутника сели по местам и покинули поле брани. В салоне послышался раскатистый храп, из-за которого завибрировали стёкла и руки водителя. Ещё несколько минут езды в «погремушке» по ночной дороге привели эту интересную компанию к началу тёмного переулка, напоминавшего въезд в туннель. Здесь находилась фатера Алёны Дмитриевны.

Ночная тьма разверзлась от ближнего света фар аки море перед Моисеем. Машина погрузилась на самое дно переулка и остановилась у подъезда. Неожиданно спутники заметили подозрительную «шестёрку», стоявшую в метрах пяти прямо перед ними. В ту же секунду напарник Серёжи закричал с пассажирского кресла не своим голосом: «Ложись!» Мгновенно раздалась пара длинных автоматных очередей. Серёжа упал замертво на руль, и фрагменты его головы обновили дизайн приборной панели и передних кресел. Компаньон Серёжи по прозвищу «Гвоздь» оказался более вёртким, но и ему не удалось уйти от пули, попавшей в шею. Не теряя времени, он достал из бардачка две «Ксюхи», взвёл затвор у обеих и не поднимая головы повернулся назад. До роковой остановки мирно дремавшая Алёна Дмитриевна со звуками стрельбы очнулась, будто давешней попойки и в помине не было. Оценив обстановку как неблагоприятную, она взяла предложенный Гвоздём автомат и затаилась. «Эй, Сиплый, пойди глянь, сдохли эти сволочи или нет», – послышалось с улицы. Раздался щелчок дверного замка и звук быстро приближающихся шагов. Тогда же Гвоздь резким движением поднялся и разрядил весь «рожок» в приближавшегося убийцу. Послышался звук замертво упавшего тела. Через секунду в Гвоздя были выпущены две длинных очереди. Человек с автоматом Калашникова оказался последним, мелькнувшим перед ним в этой жизни.

В те тревожные секунды Алёна Дмитриевна не издала ни звука. Несколько пуль просвистело у неё над головой. Она готовилась к погибели. Не раз ей приходилось сталкиваться со старухой с косой, от встречи с которой её порой отделяли мгновения. На сей раз она осталась с ней наедине. В разгар раздумий послышались мерные шаги, и они быстро приближались. Алёна Дмитриевна заняла позицию, то есть изо всей силы вжалась в диван и стала целиться в оконный проём чуть выше окровавленной головы Гвоздя. Убийца всё приближался. Сначала он очутился у тела своего коллеги и окончательно убедился в гибели последнего. Данный факт разгорячил его, от бдительности не осталось и следа. С криком: «Ах, вы суки!» он расстрелял остатки магазина в трупы на передних сидениях. У передней двери киллер трясущимися пальцами принялся искать в кармане куртки запасной магазин. Как только он оказался на линии огня, Алёна Дмитриевна открыла стрельбу. Тотчас горе-ликвидатор с криками упал на холодный грунт. В этот момент всё ещё хмельная девушка открыла левую дверь и быстро вывалилась на улицу. Раненный оперативно отреагировал стрельбой, но из-за боли и волнения ни о какой прицельной стрельбе речи не шло. В какой-то момент кончились патроны. Послышалась неотвратимая поступь бывшей жертвы. Увидев своего убийцу, несчастный воскликнул: «ну давай, мочи меня, сука!». Его просьба немедленно была исполнена. Расправа выдалась быстрой, и крики прекратились. Настала гробовая тишина.

Алёна Дмитриевна осмотрела поле брани. Трупы, кровь и битое стекло предстало её взору. Перед ней встала необходимость действовать. Она кинула автомат между двумя мёртвыми спутниками и пошла к багажнику, из которого достала канистру с бензином. Обильно облив им салон, она сделала дорожку метра на три, достала спички и зажгла импровизированный бикфордов шнур. Через несколько секунд столб огня озарил ночное небо. В те тревожные моменты в тёмном переулке никого живого уж не виднелось.

Ночной город пустовал, и горящие фонари только подчёркивали эту пустоту. Почти во всех окнах не горел свет, в остальных же царило веселье, слышались песни, чоканье стаканов и гитарные переборы. Однако весь «шум» остался незамеченным для одинокого странника в чёрном плаще и чёрной шляпе. Когда он выходил из тьмы на свет, запёкшаяся кровь начинала отдавать контрастными бликами на чёрном глянце. Лицо же путника имело очертания молодой девушки с диссонирующими с ними морщинами и седыми корнями волос. Как зачарованная двигалась она по ночным улицам – мысли покинули её голову, в глазах смешались пережитый страх и недоумение. Источник недоумения крылся в факте того, что она живая шагала по тротуару вместо мертвенного остывания в своей «девятке». Попытки обдумать сей чудесный факт не привели к какому-либо положительному результату – голова с седыми корнями будто бы стала громоотводом для мыслей. В какой-то момент ночной пришелец сообразил о движении не в ту сторону. Однако куда идти, было решительно непонятно. Тогда одиночка остановилась посереди ночного города. Почувствовался холодный ветер, застучали зубы, как вдруг поникшее лицо озарилось краской мыслительного процесса. Странник развернулся на сто восемьдесят градусов и куда-то быстро зашагал.

***

В то солнечное утро Алёна Дмитриевна проснулась в не своей кровати. Кто-то завесил все стены коврами, полы застлал коврами, и вообще чувствовалось, что хозяин ценил хороший ворс. В комнате помимо восточного убранства стоял стол с двумя стульями, на одном из которых висел знакомый чёрный плащ с не менее знакомой чёрной шляпой. В один момент Алёна Дмитриевна сообразила свою полную несостоятельность памяти относительно вчерашнего. Складывалось ощущение, будто в голове происходят боевые действия, а во рту за ночь образовалась огромная пустыня под знойным солнцем. Подняться не представлялось никакой возможности, поэтому оставалось лишь созерцать новую для себя обстановку.

В таком положении прошло минут пять. Наконец послышался звук открываемой двери, и в комнате появилась высокая женщина восточного вида с подносом с располагавшимися на нём кофейником, пустой чашкой и баранками. Всё перечисленное богатство расположилось на столе. Обернувшись, она воскликнула:

– Сестрица-Алёнушка, ты очнулась! Как себя чувствуешь?

– Чувствую себя так, словно меня каток переехал, – сделав видимое усилие над собой, выговорила Алёнушка.

– Ты помнишь о случившемся за ночь? – озабоченно спросила её собеседница.

– Нет, ни хрена не могу вспомнить.

– А случилась попытка покушения, «мокруха», говоря по-нашему. Весь город из-за неё на ушах стоит. Менты рыть уже под нас начали, тачка-то твоя была. Но не переживай, я уже позвонила твоему отцу, он говорит, на тебя ничего нет, документы на убитых быков переоформили задним числом. Короче, для нас всё в ажуре.

– И кто же этой «мокрухой» решил заняться? Не залётные ли фраера?

– Почти. Абреки против нас выступили заодно с гастролёрами. Твой отец сказал, они теперь под ними ходят, с кем мы сегодня должны на «стрелку» ехать. Предатели сраные.

– А какой им резон меня мочить?

– Хороший вопрос. Мне кажется, шлёпнули бы тебя, тогда бы мы не поехали на стрелку, из-за чего нам бы предъявили «кидок», и был бы конкретный «шухер».

– Вот суки, мочить их надо, как щенят недоношенных. Братва одобрит, ведь наших ребят положили, да и товар можно будет толкнуть кому-нибудь менее прыткому.

– Это ты, Алён Дмитриевна, хорошо придумала, но они ведь тоже не дебилы конченые, понимают, чем дело пахнет. Абреки на «стрелку» или не приедут, или подготовятся к ней конкретно. Надо как-то застать их врасплох.

На сей мажорной ноте жертва ночного происшествия призадумалась. Засуху во рту после пару чашек кофе с баранками как рукой сняло, и серое вещество озарилось мыслительной деятельностью. Немного пораскинув мозгами, она выдала на-гора мысль:

– Слышь, Нинель Григорьевна, где эти сукины дети сейчас кантуются?

– Наверное, в местной кооперативной кафешке на выезде, которую они крышуют. Когда они под твоим отцом ходили, каждый день проводили там светские рауты с утра до ночи и с ночи до утра. Слышь, я, наверное, ребят пошлю на разведку. Пусть глянут, чё по чём, – окрасился мыслью лик Нинели Григорьевны. За чем та сделала телефонный звонок от имени Алёны Дмитриевны, послав пару «шестёрок» разведать обстановку.

Через полтора часа раздался звонок. Во всё это время две подруги пили кофий и играли в преферанс, беседуя на актуальные темы. Алёна Дмитриевна подтянулась к телефону. «Алло, Алёна? Короче, эти гастролёры в натуре кантуются в кафешке. Сейчас у них там чё-то типа совещания по поводу вчерашнего. С ними там находится их шеф, Толя «Ворон», поэтому можно их прямо в кафехе нахлобучить». Алёна Дмитриевна парировала: «Ладно, Мишенька, не горячись, собирай братков покрепче, пусть возьмут «игрушки» потяжелее и выдвигаемся на место через час. Кстати, тачку мне подбери незаметную какую-нибудь, «жигу» или «баржу» накрайняк. Когда всё будет готово, звякни сюда по таксофону. Всё, отбой».

***

Смеркалось. В кооперативном кафе «Радуга» наблюдался аншлаг: вдоль дороги стояла куча наглухо затонированных тарантасов; в самом же помещении заседали криминальные «бароны» всякого пошиба. Самым «авторитетным» из них восседал серьёзного вида мужчина по имени Анатолий Мамаладзе, по прозвищу «Толя Ворон». Данная «погремуха» досталась ему за вороную масть волос, а также за какой-то гипнотический взгляд, нагонявший на обыкновенных смертных ужас. Он имел грузинские корни, но сам себя считал русским, хотя обладал хорошо выраженными южными черты и говорил немного с акцентом.

Среди присутствующих речь шла о том, что делать с «бессмертными» клиентами. Кто-то кричал: «да мочить их надо и дело с концом». Кто-то отвечал: «нужно сделать вид, будто ничего не произошло, и попытаться добазариться». Третьи замечали: «нужно заманить их на стрелку и там всех грохнуть». Молчал лишь Толя, напряжённо перебирая в голове варианты развития событий. В таком виде длилась процессия часа три. Тем временем на улице столпились рядовые члены группировок, также активно обсуждавшие текущие события. И среди них не существовало единого мнения. Один из «шестёрок» докурил сигарету и посмотрел в сторону трассы. Ничего особенного он не обнаружил. Только вдалеке слышался отдалённый звук какого-то грузовика на форсаже. Это его заинтересовало, пока через минуты две на горизонте не появился сам источник шума. «Пьяный, наверное», – заключил рядовой бандит. После того как он отвернулся, дабы принять участие в беседе, бортовой КрАЗ свернул в сторону кафе, не сбавляя скорости. «Пацаны, атас!» – раздался крик из толпы. В ту же секунду грузовик почти на полном ходу протаранил кафешку, снеся её фанерный фасад и полностью обрушив здание. Грузовик пронёсся ещё метров десять, пока не врезался в дерево. Водитель оказался камикадзе – видимо, не подрасчитал. За сносом здания к нему подтянулись машин пять, из которых тут же открылся шквальный огонь по всему живому. Многие рядовые преступники после теракта оправиться полностью не успели: кого-то застрелили в попытке встать, кто-то достал пистолет и принялся стрелять в набежавшую кавалькаду, кто-то спрятался за машину и отстреливался из автомата. Однако за нападавшими было преимущество внезапности. Одни палили по растерянным, другие забрасывали гранатами припаркованные автомобили, убивая окопавшихся стрелков.

Минут через пять после террористической акции стрельба стихла. Алёна Дмитриевна задвигалась по окровавленному асфальту к разрушенному зданию. Ей предстала страшная картина: кто-то лежал задавленный колёсами, кого-то придавило остатками конструкции, других застрелили при попытке к бегству. Но большинство были или ранены, или в состоянии шока ползали на карачках, отчаянно пробуя что-то нащупать. В правом крайнем углу лежал шеф организации, который опёрся об обломок стены и держался руками за окровавленный живот. Открыв глаза, «Толя Ворон» увидел со вчерашнего дня своего самого заклятого врага. В отчаянии он дёрнулся к рядом лежащему ПМу, но Алёна Дмитриевна немедля пресекла самоволку. Она в праведном гневе с подлёта ударила его ногой в лицо. Тот упал и на минуту потерял сознание. Очнулся он от того, что шеф конкурирующей организации активно бил его в живот. «Ты меня заказал!?» – спросила она. В ответ на вопрос «Ворон» харкнул кровью ей на ногу и прохрипел: «у папаши своего лучше спроси». После этих слов он кончился. «Ах ты курва!» – крикнула Алёна Дмитриевна и разрядила ему в голову обойму своего ТТ.

По окончании вышеописанных действий она покинула остатки барной стойки, вместе с тем крикнув: «ребята, кончайте с этим садоводством!» Тут же ребята выхватили бутылки с горючей смесью, зажгли фитили и закидали бывшее кооперативное кафе «Радуга». Оттуда послышались истошные вопли горевших заживо конкурентов. С горизонта начали доноситься звуки милицейских сирен. «Ребята, тикаем!» – громко отдал приказ директор предприятия. Все оперативно погрузились в свои авто и удалились как прежде – каждый своим маршрутом…

***

Алёна Дмитриевна очнулась от мятежного сна. Бармен Русланчик отчаянно пытался разбудить нерадивого посетителя, который громко кричал и ворочался во сне, распугивая посетителей. Старая женщина вся вспотела, как будто разгружала вагон с презервативами с той лишь разницей, что пот был холодным. «Алёна, с тобой всё в порядке?» – осведомился бармен. «Да, более чем», – ответила Алёна. Когда успокоившийся бармен отошёл, она за один раз серией глотков осушила остаток нагревшегося пива. «М-да, приснится же такое», – с этими словами жертва страшных снов положила на стол бумажку с видами Архангельска и направилась на выход.

Улицу огласила тишина. Морось закончилась, но ветер, как и прежде порывисто, продолжал сотрясать окружающие деревья. Алёна Дмитриевна открыла дверь «шестёрки», села на пассажирское сидение, закрыла дверь, откинула спинку сидения и свою собственную. Через минуту из салона доносился только безмятежный храп.

Глава 3. Учат в школе…

Подле кровати на столе разрывался на части будильник. В кровати ворочался худощавый юноша, пытаясь спрятаться от неугомонного устройства и выиграть ещё несколько минут в тёплой постели. Наконец ненавистная канонада смолка. «Ладно, пора вставать, иначе опять будет драма», – нехотя просипел он. На телефонных часах было две минуты девятого утра.

Молодой человек пребывал в квартире в полном одиночестве – мать ушла в половине восьмого, другой виновник его бытия без десяти. Только их детище никуда не торопилось, чувствуя себя полноценным хозяином положения. Властелин обстановки поднялся, громко зевнул и нацепил заляпанные жиром «домашние» трико. Свершился необходимый туалет, совершён поход в кухню, где своего часа дожидался завтрак. В меню присутствовали куски хлеба с кусками докторской колбасы, или же просто «бутерброды», или на западный манер «сэндвичи». Всё это добро съелось без лишней спешки и запилось сладковатым чаем. «М-да, негусто сегодня бог послал», – заметил молодой гурман и двинул обратно в спальню. Там он надел рубашку синего цвета, заправил её в чёрные брюки, натянул носки и пошёл в прихожую. Накинув поверху светло-серую олимпийку, потому как на улице было прохладно, бейсболку цвета хаки и чёрные туфли, хозяин положения пару раз провернул ключ в замке и переступил порог жилища.

На улице после вчерашнего дождика дорога превратилась в сплошную грязную лужу, из которой лишь кое-где выдавались крохотные островки. Даже маленький каприз стихии обычно превращал провинциальную дорогу в большое море с кучкой мелких архипелагов. «Это определённо не Рио-де-Жанейро, это какой-то Тихий океан», – заметил юный географ. Часы показывали двадцать две минуты, до начала урока оставалось восемь минут. «Драма сегодня определённо будет», – в довесок подумалось ему. Путь от дома до «лицея» представлялся интересным тем, что издалека напоминал игру «сапёр», только в ускоренном режиме. Имея в виду не наступить в лужу, применялись всякого рода ухищрения и акробатические этюды различной степени сложности. Но и они не спасли – на брюках всё равно завиднелись следы грязных капель. Попытка выиграть несколько лишних минут успехом не увенчалась. Когда спринтер впопыхах добежал до двери кабинета, стрелки часов показывали без двадцати девять. Переведя дыхание, он тактично, но отчётливо постучал и открыл дверь, войдя в кабинет со словами: «не велите казнить, велите слово молвить!» Все присутствующие обернулись, дабы лицезреть очередное зрелище.

– Надеждинский, опять ты буффонаду разыгрываешь. Как же ты меня уже замучил своим несносным поведением. Почему опять опоздал? – вопрошала учительница, уставшая сносить подобные представления.

– Как всегда, сначала переводил бабушку через дорогу, потом раздавал голодающим гуманитарную помощь, – с гордостью отчитался нарушитель спокойствия.

– Что-то твоя бабушка слишком часто на одном месте в одно и то же время тебя поджидает, может быть, ты ей понравился? – сделал предположение педагог, – авось, поженитесь, она превратится в царевну, заведёте семью и переедете на радостях в большой замок…

– Никак нет, Виктория Игоревна, суть ситуации заключается в том, что у бабушки плохая оперативная память, но хорошая мышечная, вот она и наворачивает каждый день круги. Я же не могу смотреть с равнодушием, у меня, знаете ли, позиция… – в этот момент защитник прав бабушек пустил слезу.

– Ладно, хватит там стоять, а то встал на пороге, как лист перед травой. Семён, вот честно тебе говорю, всю душу мне извёл, засранец, то своими опозданиями, то дурацкими выходками. Ты почему отсутствовал на физкультуре в среду? – задала резонный вопрос Виктория Игоревна, усаживаясь на стул.

– По религиозным убеждениям – у меня был шабат, – отвечал и одновременно протискивался к своему месту Семён.

– Когда ты уже успел стать верующим?

– Видите ли, недавно один мой знакомый раввин…

– Всё, хватит, закрой рот, и чтобы до конца урока я тебя не слышала, – отрезала Виктория Игоревна.

– Хозяин барин, – действительно замолчал недавно уверовавший.

– Так, о чём это я… Ах да, молекула водорода…

Виктория Игоревна Сахарова была человеком непростой судьбы. Ей исполнилось всего тридцать пять лет, когда её муж знойной летней ночью полез пьяным купаться в озере и утонул, оставив супругу с пятилетним мальчиком сиротами. Поначалу она вздохнула с облегчением, так как прекратились пьяные загулы и пьяные же побои, однако одной воспитывать сына оказалось непростой задачей. Прежде всего финансовой. Будучи учителем химии, вдова решила стать завучем и взять классное руководство над 9 «А». Она звёзд с неба не хватала, жила скромно и по большому счёту безрадостно. В качестве единственного утешения у неё имелись дети. Что родной сын, что неродные девятиклассники – души в них Виктория Игоревна не чаяла. Иногда это приводило к не лучшим для неё последствиям, особенно если заступничество происходило за людей, чья вина лежала на поверхности. Однажды, вступившись за одного такого подопечного, ей сделали серьёзный выговор, что вкупе с чувствительной нервной системой привело к срыву. Стоит ли говорить, любовь эта была безответной, и обратная связь от учеников если и поступала, то только на нервы и большое сердце.

Именно так обстояли дела с Надеждинским. В преподавательских кругах большинство учителей его не любило, считая легкомысленным повесой, правда, не лишённым эрудиции и, возможно, некоторых способностей. Причиной очередных нападок стали почти каждодневные опоздания и сопутствующая им клоунада – серьёзных тёть данный факт заставлял излишне напрягаться. «И что вы нам прикажете с ним делать?» – хором негодовала немолодая сборная по недовольству. «Что тут поделаешь, понять и простить», – великодушничала Виктория Игоревна.

Тем временем интереснейшее повествование о гидролизе прервалось звонком. «Все могут быть свободны», – донеслось из-за кафедры. «Как птицы в клетке», – заметил опоздавший. Сложившие промокашки в рюкзаки школьники лениво и не торопясь освободили помещение. Коридоры, наоборот, заполнились человеческими массами. Все куда-то спешили. Одни спешили в столовую, чтоб без очереди купить втридорога какого-нибудь «хрючева» и запить приторно сладким чаем из гранёного стакана. Другие торопились поскорее взять куртки из гардероба и пойти смолить за угол отцовские сигареты. Третьи шли в кабинеты подготавливаться морально и физически к следующей интеллектуальной экзекуции. Ну а кто-то никуда не спешил, предпочитая наслаждаться переменой в коридоре. Таким и был Семён Надеждинский. Походкой Чарли Чаплина он добрёл до лавочки у большого панорамного окна, сложенной из досок на радиаторе отопления. Сел, скинул тяжёлый из-за гранита науки рюкзак и пустился в думы. Минуты через две к нему подоспели одноклассники: Влад Собакин, Игорь Рыбченко, Витя Фалафель и Захар Громов.

Влада Собакина все в школе знали как тучного юношу с крайне вспыльчивым характером, близким к неврастении. Из-за своей фамилии ему досталась оригинальная кличка «Пёс», но то была не единственная черта, за которую она к нему приклеилась. Владик любил, как говорится, «приударить» за прекрасной половиной класса, развязно пообщаться о том о сём, словом, любил «повилять хвостом». В детстве он держался более закрытым, вплотную приблизившись к Северной Корее. Как и она, приходя в истерику по любому поводу: начиная от очередной двойки вплоть до замечаний насчёт внешности. Однажды тучный мальчик получил плохую отметку за контрольную по математике, и первая его классная в суровых тонах приказала сдать ей дневник. Тот надул щёки и грозно отказался. Классная в воспитательных целях подскочила с места к нему, схватила дневник и пошла обратно. Начиркав на линованных листах «парашу», она пустилась распекать, по её выражению, «негодника», из-за чего тот взорвался и принялся с выражением материть пожилую женщину. Голос его срывался на крик, а крик на откровенно поросячий визг, переходя на лай ротвейлера. В финале он сам подскочил к учителю и вцепился в дневник зубами, но та без боя сдаваться не захотела, поэтому была укушена до крови за указательный палец. Расстроенный мальчик истерично захохотал, побежал к вещевому шкафу и спрятался там от причитаний классной руководительницы и смеха одноклассников. Истеричный смех перешёл в не менее истеричный плач. Пришлось даже вызывать родителей, дабы хоть они смогли успокоить разбушевавшееся чадо. И вся сцена, достойная Большого театра, закончилась только под конец учебного дня.

Похожая история случилась в седьмом классе на уроке литературы. Тогда Алёна Дмитриевна вышла из запоя и была, мягко говоря, не в настроении. Чтобы хоть как-то развеяться, она заставила читать «Слово о полку Игореве» нерадивого ученика, маявшегося тыканьями пальцами в телефон. Так как в телефоне было интереснее, он беспардонно отказался со словами: «а чё всё я, пусть вон отличники читают», продолжив водить большим пальцем по экрану. «Я не поняла, что ещё за восстание Спартака у меня в кабинете?» «Я за «Зенит» болею», – отвлёкся молодой болельщик. «Да мне насрать, за кого ты там болеешь, читай давай, иначе на одну двойку тяжелее станешь», – не унималась учительница. «Ставьте, мне всё равно». «Ах, всё равно тебе», – разгорячилась докрасна Алёна Дмитриевна. Она тяжеловесно ринулась к саботажнику и за дневником, сметая всё на своём пути. Влад в один миг покраснел, как помидор, и изо всех сил стукнул кулаком по парте. В ответ на что его оппонент кинула дневник на пол со словами: «ну, Собакин, апорт!» Это вывело его из себя окончательно, он встал и почти бегом помчался к обидчице с криками: «да ты ведьма!». «Ведьма» встала в стойку, но её противник оказался проворнее – взяв дневник, Владик швырнул его с чувством прямиком ей в лицо. Отпрянув, Алёна Дмитриевна взяла реванш и накинулась на крепыша, начав бить его остатками дневника. Из кабинета доносились крики взбешённой волчицы и дикий рёв медведя. Скоро остановить непотребство прибежал физрук, увидевший валяющихся на полу ученика с учителем, сначала растерявшийся. Но потом с помощью трёх крепких десятиклассников рефери удалось оттащить разгорячённых борцов в разные углы ринга. Итого потери составили: порванный дневник и сломанная первая парта, которая первая приняла противников. Синяки на физиономии Алёны Дмитриевны в расчёт не берём, ибо они растворились среди мешков под глазами, а на Владе Собакине всё быстро зажило, как сами знаете на ком. Всё-таки чувствовалось в его натуре что-то дикое, неукрощённое. Правда, в последнее время он научился контролировать приступы ярости, хотя природа иногда всё же брала своё.

«Пёс», как к нему обращались с подачи Семёна, общался в основном с одноклассниками, да и то только в школе (если не считать родителей). Зная его вспыльчивость, Витя Фалафель любил набрасываться на него, завязывая шуточный спарринг, порой переходивший в настоящий. Вообще, Витя имел реноме знатного задиры, часто пытавшегося уязвить физически более слабых. С детства он общался с Семёном, однако последний не испытывал от этого восторг, так как часто становился объектом этих уязвлений, доходивших порой до открытых конфликтов и столкновений. В общем, будучи жертвой этих нападок, он старался всячески избегать «друга детства». Внешностью Витя был смазлив, белокур, чем нравился противоположному полу и проблем в общении с ним не испытывал. Знавал Фалафель также много приятелей из среды любителей «жизни по понятиям», и чем больше якшался с ними, тем меньше его тянуло к школьным товарищам. Как человек Витя представлялся мелочным, сиюминутным, являясь нарциссом внутри и жёстким эгоистом снаружи. В плане увлечений сабж любил «погонять футбол» и в целом активные виды спорта, в которых имел некоторые успехи. В основном все они пришлись на его беззаботные детские годы. Слушал Витя исключительно самую модную, с позволения сказать, музыку, ходил по актуальной гоп-моде и с виду походил на типичного обитателя типичной российской подворотни. Читать он не читал, считая это утомительным и бесполезным занятием, поэтому его лексикон и круг тем для общения был довольно узок, как надетые на нём джинсы. Но учителя оставались им довольны, ставили ему хорошие оценки и вообще считали «способным мальчиком». Что обеспечивалось за счёт соседа по парте, то есть Надеждинского. Итого: Витя Фалафель – это заурядная посредственность, которая всегда находилась в центре внимания, являя собой человека мелочных личных качеств и скромных качеств умственных. Типичный герой нашего времени.

Игорь Рыбченко, он же «Большое гнездо», «Пушкин», «Панк» или просто «Гаврик» внешностью напоминал помесь молдавского босяка и гастарбайтера из Средней Азии. Из ярких черт лица у него можно отметить смуглую кожу и вороные вьющиеся кудри, послужившие поводом для большинства его прозвищ. Характером он представлял собой человека ветреного и беззаботного. На уроках «Гаврик» занимался преимущественно разговорами по душам с Владом Собакиным, лишь иногда отвлекаясь на замечания учителей. Общался Игорь довольно много, но не всегда соответственно обстановке. Однажды после школы они с «пацанчиками» решились закупиться на карманные деньги стрессом для желудка, и уже в очереди речь зашла о качестве магазинных пирожков. «Мне три пирожка с капустой и «кока-колу», – обратился тогда к продавцу Влад. «Смотри не обосрись, а то нагрузишься и до сортира не добежишь», – залился хохотом на весь магазин Игорь. «Слышь, козявка, хавало прикрой, не то воняет», – ответила на грубость грубостью хамоватая продавщица. «А теперь, гардемарины, быстро ножки в ручки, а не то до сортира не добежите», – продолжила она. «Эй, малахольные, не задерживайте очередь», – послышался из неё старческий скрип, который только подлил масло в чан веселья. «Вы, бабушка, лучше поберегите силы, вам ещё домой идти», – загромыхал весельчак, идя к выходу. «Иди, иди, без тебя разберусь, что мне лучше», – проворчала им вслед старушка.

Вообще же Игорь Рыбченко слыл на все окрестности чудовищно не пунктуальным человеком. Он умудрялся всегда и везде опаздывать, будь то уроки или встречи с ровесниками. Как шутил Семён: «Игорь и на собственные похороны опоздает». Поначалу все считали это милой особенностью, шалостями, «фишкой», но, когда это стало явлением постоянным, все стали напрягаться. Обычно «Гаврик» опаздывал минут на пятнадцать-двадцать в самый разгар учебного процесса, буквально врываясь в помещение, как правило, со словами: «полицию вызывали?» Знания у него в мозгу содержались специфические, преимущественно связанные с анатомически-половыми особенностями Homo Sapiens с некоторой долей оригинальности. Разумеется, с соответствующими темами для разговора. «Что будет, если член в стакан с кипятком опустить?» – вслух пускался в размышления малолетний теоретик. «Он определённо пастеризуется», – с умным видом отвечал Надеждинский. «А если анальное отверстие женщины залить эпоксидной смолой?» – не успокаивался почемучка. «Это элементарно, как дважды два, у женщины на одно отверстие станет меньше», – продолжал научные изыскания великий физик и логик.

С женским полом Игорь «Большое гнездо» вести словесные перестрелки особо не любил и занимался этим единственно в самых крайних случаях, то есть по учёбе. Учителя, да и взрослые в целом, любить его не любили, называя то «оболдуем», то «Незнайкой». Сверстники по большей части относились к его особенностям снисходительно, правда, подавляющее большинство интереса к нему не питало от слова совсем. Сходства с Незнайкой действительно наблюдались – будучи недотёпой, Рыбченко привлекал публику своим, не побоюсь этого слова, «обаянием».

Пятую вершину пентагона образовал скромный мальчик по имени Захар Громов. Это был человек контрастов. Его внешность словно загадывала загадку – лицо своими чертами походило не то на калмыцкое, не то на среднеазиатское с примесью русских фенотипических особенностей. Рост у него имелся средний, около метра семидесяти, тело смотрелось как таковое у начинающего атлета, на голове колосилось небольшое поле тёмных локонов. Сам же он вёл себя скромно до безобразия. Можно даже сказать до замкнутости в и на самом себе. За свои азиатские черты Захар удостоился прозвища «Батый», как выразился сам Семён, «за широкие горизонты в не очень широких глазах». Псевдоним прижился, и вскоре весь круг общения Захара начал называть его именем известного монгольского военачальника. Будучи генералом по фамилии и ханом по прозвищу, Захар Громов проявлялся как личность хоть и контрастирующая, но по сути заурядная. В школе он почти ни с кем не общался, а если и общался, то обрывками общих фраз с какими-то эпилептическими ужимками. Амбиций в учёбе «Батый» не демонстрировал и занимался ей по случаю, если не сказать честнее, по принуждению. Дома «сын монгольского народа» держался как монах в келье, которому бога заменили компьютер и игры в жанре «шутер». С ними он проводил большую часть своего свободного времени и лучшую часть своей жизни…

Но вернёмся к нашим героям. Все уселись на импровизированной лавке с со сборниками баек и фантазий, они же «учебники истории», в руках. Перед ними стояла задача выучить один параграф за одну перемену – бартер, в общем-то, справедливый.

– Да-с, жили раньше люди… На колчаковских фронтах воевали, а может быть даже были ранены. Да, погибали, но за что? За идею. Вот кто-нибудь из вас может погибнуть за идею? – мечтательно проговорил Семён, уперев взгляд в потолок.

– А ты бы смог? – перебил его Витя.

– Куда уж мне, я букашка по сравнению с этими великанами, – ответил зачинщик разговора.

– Фанатиками они были и воевали за то, что заведомо неосуществимо. Утопия, одним словом, – ввернул красное словцо Игорь.

– Слышали ли вы, месье Игорь, что-нибудь про первобытный коммунизм, при котором человечество прожило большую часть своей истории?

– Сказки это всё, разве ты считаешь, что неандертальцы читали Маркса и знали что-то про классы? Они и ходили, наверное, с трудом, – съехидничал Фалафель.

– При коммунизме нет классов, к тому же я не мерил бы остальных по самому себе, особенно тех, кто жил несколько десятков тысяч лет назад, – перешёл на серьёзный тон знаток классовой теории.

– О как, нет классов, то есть и школ у них тоже не будет? – включился в полемику Влад.

– Месье Шариков, получение образования – всего лишь право, никак не обязанность. Вы можете, не дожидаясь коммунизма, уже сейчас никуда не ходить, а лежать сутками на диване, смотреть в потолок и онанировать, отвлекаясь лишь на приём пищи и вывод оной из организма.

– Да не, меня мать сожрёт с говном за такое или вообще выгонит, и где я тогда буду лежать и онанировать? – с улыбкой ударился в софистику Собакин.

– Работать идите, – предложил Надеждинский.

– Да кому он такой нужен без образования? Вон он какую себе мозоль отъел, кто ж его возьмёт с мозолью? – снова ввернул фразу Игорь, постукивая обладателя «мозоли» по животу.

– Поэтому мы здесь сегодня собрались, – поставил точку в споре Семён. В ту же секунду прозвенел звонок.

– Хорош базарить, идти пора, – сказал Витя, и все не спеша двинулись к кабинету.

Маргариту Леопольдовну Свечникову все знали как женщину среднего возраста, однако сохранившую для своих лет довольно свежий вид, вид недавно открытой второй молодости. Её лицо украшали очки с прямоугольными линзами, которые придавали ей лёгкую ноту импозантности, а чёрные волосы без седых вкраплений визуально скидывали лет пять. Фигурой для своих лет Маргарита Леопольдовна также была весьма бодра. Сохранившаяся талия, вздымающийся бюст, видимый даже сквозь блузу, мясистые икры в комплекте с длинными ногами вполне могли привлечь какого-нибудь отставного офицера. И только подойдя ближе к этому экспонату отживающей эпохи, замечалось изрытое морщинами лицо и потухший блеск в глазах. В целом, неплохой экземпляр, доживший до наших дней в целости и сохранности, покрывшийся тонким слоем патины, она могла стать объектом обожания пубертатной публики, но жизнь распорядилась несколько иначе. Маргариту Леопольдовну не любили. Кто-то даже ненавидел. Причина крылась в строгом характере, который появляется у всякого, кто отработал в системе пенитенциарных учреждений среднего образования хотя бы лет десять. За глаза её называли «историчкой», реже «истеричкой», ещё реже просто по отчеству.

Урок у неё обычно начинался с фразы: «здравствуйте, дорогие учащиеся», произносимой строгим холодно-отстранённым тоном завуча. Однако то была лишь прелюдия. После леденящего спину приветствия, как правило, начиналась «сводка с фронта», как однажды выразился Семён. Суть «сводки» заключалась в пересказе новостей из телевизора с собственными комментариями, а затем непосредственно из школьных будней. Эта «пятиминутка ненависти» делалась с тонким расчётом усыпить внимание жертвы. Когда Маргарита Леопольдовна видела, что кто-то начал позёвывать, она резко обрывала пустую говорильню фразой: «теперь давайте проверим домашнее задание». Тут же все присутствующие оживлялись, принимаясь судорожно оттирать слюни с пожелтевших страниц и листать учебник в поисках заданного параграфа. Конечно, это была лишь бессмысленная агония – выдержав мхатовскую паузу, называлась фамилия жертвы. По такому сценарию протекал каждый урок из года в год. Не стал исключением и этот.

– Итак, рассказывать про Колчака и интервенцию будет…, – властная женщина стала водить тыльной стороной шариковой ручки по списку фамилий, – рассказывать будет… Собакин.

– Чё всё я да я, пусть интеллигенция распинается, – возмутился упомянутый, показывая в сторону парты Надеждинского и Фалафеля.

– Сам господин случай выбрал тебя, поэтому вставай и приступай к рассказу.

– Я не учил, – честно признался Влад.

– Послушай, Собакин, у тебя нет ни одной оценки выше двух баллов, одни «лебеди». Может, ты их коллекционируешь? Нет? Почему опять не готов?

– Я ночью вагоны разгружал, – в кабинете послышалось оживление.

– Да уж известно, какие он вагоны ночью разгружал. Не обляпался хоть? – раздалось замечание со второй парты.

– Фалафель, молчание – золото, особенно когда тебя никто не спрашивает. Свои колкости оставьте на входе в учебное заведение, здесь вам не вертеп, – обратилась тонкая учительская натура к шутнику.

– А чё я такого сказал? – как бы попробовал оправдаться Витя.

– «Чё» по-китайски знаешь чё? Не знаешь? Вот и сиди тихо, пока тебя не спросят. Эх, Собакин, не аттестовать бы тебя, ты же прям злостный двоечник, но ведь тогда придётся тебя ещё год терпеть. Как минимум, – задумчиво произнесла Маргарита Леопольдовна.

– Вот видите, вы же сами плодите нищету ума своим попустительским отношением к школьной действительности, сами поддерживаете уродливую конъюнктуру, – оживился Надеждинский.

– По-твоему, Надеждинский, я должна тут распинаться перед одним раздолбаем, который не хочет учить сам и мешает учиться остальным? – резонно заметил педагог.

– Вы должны донести информацию до всех участников процесса, так сказать, заинтересовать молодёжь материалом.

– Может быть мне ещё станцевать для вас? Краковяк. А то и польку. Моя задача заключается в ознакомлении вас с материалом и проверкой, как вы его усвоили. Если материал усвоен плохо, то кто в этом виноват?

– Вы и виноваты, раз не смогли заинтересовать публику. Здесь нужен другой подход, необходимо доносить информацию в удобоваримой форме, устраивать тематические игры, а для неуспевающих организовать консультации. Если и это не сработает, то уже тогда можно развести руками со словами «человечество не исправить…» – высказался как на духу юный Макаренко. В момент начала своей патетичной речи он встал, по окончании же спича раскрасневшимся сел на место, обтирая испарину рукавом рубашки.

– Это всё очень интересно, но почему я должна ради каких-то лентяев жертвовать своим свободным временем. И кто мне оплатит это время? Может быть ты, реформатор-самоучка? –загорячилась консервативная женщина, приверженец прусской школы.

– Мне кажется, вы сами должны решить, кто вы и зачем здесь находитесь. Или вы типичный человек, со своими достатками и недостатками, который отсиживает зарплату. Или Учитель с большой буквы, рыцарь без страха и упрёка, обязанный чему-то научить, несмотря ни на какие обстоятельства, – закончил тираду Семён. На минуту повисла немая сцена.

– Да вы идеалист, молодой человек, но ничего, когда посидите в этом кресле хотя бы лет пять, то посмотрим, каким рыцарем будете вы. Запомните: не человек ломает систему, а система ломает человека. Так, заболтали вы меня, через пять минут звонок. Поэтому у вас будет двойная домашняя работа, спасибо можете передать заступнику за сирых и убогих, – на персоне молодого реформатора заострили неодобрительные взгляды почти все те, чьи права эта персона попыталась отстоять.

На сей раз со звонком публика никуда не спешила и вальяжно направилась к выходу. В коридоре образовалась толпа. Последним помещение покинул зачинщик спора и причина двойной «домашки».

– Ну и кто тебя за язык тянул, Ганди недоделанный, – Фалафель толкнул своего соседа так, что тот от полученного импульса отшатнулся к стене. Кольцо недовольной общественности сжалось.

– Разве вам нравится, когда вам недодают знания или считают за «раздолбаев», которые ничего не могут? – попробовал привлечь одноклассников на свою сторону «заступник за сирых и убогих».

– Ты всех под одну гребёнку не расчёсывай. Если Пёс ни хера не делает, а только вагоны по ночам разгружает, то это не значит, что остальные такие же, – продолжил собственные умозаключения Витя.

– Действительно, мы же не такие, – разнеслось среди толпы.

– Да как вы не понимаете, сначала она расправится с Владом, потом возьмётся за нас. К тому же объём домашки не увеличился, просто за один урок нужно рассказать содержание двух, – отчаянно пытался переубедить толпу виновник происшествия.

– Короче, ещё раз чё-нибудь подобное выкинешь, и мы будем разговаривать по-другому, – почёсывая кулак, пригрозил Фалафель, – на следующем уроке поднимешь руку и расскажешь два параграфа, иначе будет больно.

– Правильно, Витя, нечего вперёд локомотива гнать, – грянули одобрительные возгласы. Напоследок радетель за интересы класса толкнул отошедшего от стены ещё раз и ушёл с остальными. С униженным остались только Игорь, Захар, Влад и Василий Кривенко.

Василий или же просто Вася располагал ростом ниже среднего, рыжими волосами и веснушчатым лицом, был худощав, но вместе с тем подтянут вследствие постоянных променадов. С детства он зарекомендовал себя бойким мальчиком, душой компании и хорошим другом. Треть жизни проводилась им на улице в составе друзей детства, с которыми им сначала гонялись во дворе голуби, а ближе к девятому классу гонялись по пищеводу спиртосодержащие напитки различной крепости. В школе Василий имел контакты, как правило, с одним Захаром и парой субъектов из параллельного класса. Предметом их разговоров между собой являлись компьютерные и телефонные игры, женская половина их знакомых, школьные неурядицы и прочая юношеская дребедень. Справедливости ради, в последнее время круг его общения расширился, и Вася переместил внимание на одноклассников. Правда, с одноклассницами общение не ладилось, что, впрочем, его беспокоило не сильно. Характерной особенностью Василия можно назвать обострённое чувство «справедливости». Разумеется, в собственном её понимании. Если нечто совершалось вопреки ей, то им предпринимались немедленные шаги по искоренению «несправедливости». Опять-таки, в своём понимании. Но каким бы сильным ни было желание искоренить несправедливость, хотя бы вокруг себя, порой обстоятельства оказывались сильнее. Особенно когда сильнее оказывались люди, её вершившие. По большому счёту именно поэтому и не заладились отношения между Витей и Василием. Первый считал второго зазнавшимся слабаком, который «как крыса судачит из-за спины», а последний первого «заносчивой посредственностью с замашками нарцисса».

После инцидента возле кабинета истории Василий подошёл к скамейке, на которой расположились свидетели и пострадавший. Сделал он это по нескольким причинам. Во-первых, из-за натянутых отношений с Фалафелем, которые инстинктивно заставляли его искать себе союзников в такой непростой ситуации. Во-вторых, учился Василий чуть лучше Влада, поэтому проникся речью Семёна. А в-третьих, сама личность Семёна начала в последнее время ему симпатизировать, причиной чему сам симпатизировавший находил в моральных качествах и индивидуальности объекта своего расположения.

– Да, Сёмыч, выдал же ты, не ожидал от тебя. Ты на этих неблагодарных внимания не обращай, пусть сами за себя вступаются, – попробовал приободрить он жертву народного гнева.

– А, Василий, это ты, спасибо тебе, ты как всегда прав, – очнулся от навалившейся задумчивости Семён.

– На твоём месте я бы вообще перестал общаться с этим Витькой. Разве ты не видишь, что он пользуется тобой, твоими знаниями, и как только ты делаешь что-то вопреки его хотению, то происходят подобные ситуации.

– Вот вы, господа, никогда не замечали удивительный факт: люди, которые служат для народа, для его блага, больше всех страдают от его неблагодарности, и как только происходит одна самая пустяковая неудача, то она перечёркивает всё хорошее. Всё хорошее, бывшее до этого.

– Да ты не расстраивайся. Подумаешь, с кем не бывает. Сейчас география будет, отвлечёшься. Слушай, курчавый, – обратился Василий к Игорю, – делал домашку?

– Мне-то зачем? Я её сдавать не собираюсь, а тройку она мне и так нарисует, будто бы в первый раз. Кто её вообще делает?

Последние слова Игорь молвил с ироничной улыбкой и нотками некоего вызова в голосе, оглядев при этом всех членов ареопага. Во всё время интеллектуальных бдений Влад Собакин смотрел куда-то в стену, переводя стрелку взгляда то в пол, то на проходивших мимо семиклассниц. Иногда он отвлекался на угрызения кожи вокруг ногтей, за чем выученным движением вытирал обслюнявленные пальцы об штаны. С выполнением всех важных действий Влад вставлял глубокомысленное «М-да-а» и замыкал цикл наново. Василий стоял напротив Семёна, засунув руки в карманы, Игорь находился по левую его руку, Собакин по правую. Захар сидел рядом с Игорем. Сам же мэтр сидел в центре и о чём-то размышлял. Наконец прозвеневший звонок отвлёк от глубоких дум.

– Сдаётся мне, господа, это была комедия, – с каким-то тайным смыслом проговорил он, встав и зашагав к кабинету, находившемуся в противоположном конце коридора. Остальные члены ареопага переглянулись между собой и пошли следом.

Ирина Петровна Сермяжная жила женщиной лет сорока, низкого роста и в целом невыразительного внешнего вида, однако некоторые черты позволяли узнать её из тысячи. И главной из них с уверенностью можно назвать лицо. Оно было довольно прямолинейно в том смысле, что издалека напоминало параллелепипед. Волосы имели каштановый оттенок и своей структурой смахивали на куски проволоки. Кожа сочетала в себе бледно-телесный и красные цвета, из-за чего складывалось впечатление, будто бы Ирина Петровна чем-то хронически болела. Разгадка сего явления на поверку оказывалась проста как два рубля – уважаемый педагог наносил такое количество макияжа, словно бы пытался заштукатурить кратеры на Марсе. К тому же на «штукатурку» у неё очевидно имелась аллергия, поэтому слёзы с её глаз не сходили никогда. В свою очередь являясь причиной постоянно опухших глаз. В заключение о голове – выглядела она непропорционально большой относительно довольно тщедушного тела. Благодаря чему Надеждинский нарёк её профессором Доуэлем, правда, осознав, что с профессором погорячился, стал именовать её просто «мадам Доуэль». Наряды мадам Доуэль подбирала себе довольно экстравагантные, иногда не соответствовавшие высокому званию учителя, более подходя дворовой девке. И чем глубже был вырез декольте и короче юбка, тем саркастичнее были обсуждения среди школьников. Ирина Петровна, видимо, не обращала внимания на тот факт, что её грудь напоминала тёрку, а ноги две сучковатые коряги с варикозом, похожим на чёртика из капельницы. Но главный недостаток этой многоуважаемой женщины проявлялся, как только она открывала рот.

Как несложно догадаться, с Семёном Надеждинским у них сложились весьма тёплые и, можно сказать, доверительные отношения. На уроки географии он всегда ходил как на праздник. Из богатой истории их отношений можно вспомнить парочку занимательных историй. Однажды Надеждинскому преподнесли презент в виде бутафорского топора в масштабе 1:1, который в тот же день им окрасился в чёрный цвет с добавлением кроваво-красных подтёков и надписи «Metallica forever». Не лишним будет упомянуть занимательный факт. Данный девайс имел возможность подсветки и озвучки – нечто напоминавшее медвежий рёв в брачный период. И надо ли говорить, что на следующий день убертопор снесли в чёрном пакете на урок географии. Без лишних промедлений им овладела одна особа, с придыханием относившаяся к подобным вещицам. Подобно Раскольникову она затаилась в ожидании у двери. Минуты через две вошла жертва в сопровождении какого-то господина, и как будто молния поразила её в самое темя. Сначала Ирина Петровна не осознала масштаб катастрофы, поэтому пронеслась к своему столу как бы по инерции. Но осознание всё же прихлынуло к ней в мозг вместе с горячей кровью к лицу. Поруганная женщина почти в бешенстве приказала отдать топор, и по окончании изъятия швырнула трофей на стол, и в сильном чувстве выбежала из кабинета. Тем временем зачинщик фантасмагории под заливной хохот зрителей взял орудие и спрятал его в рюкзаке. Через несколько минут тревожного ожидания в чертоги вторглась Ирина Петровна в сопровождении Виктории Игоревны. С вопросом: «где топор?», заданным в крике, устроила скоропостижный обыск рюкзаков. К сожалению, Надеждинский был не так прост, чтобы его поймать на подобных пустяках. Он достал и положил топор под стул соседа. Обе учительницы так разволновались, что и не заметили торчавший из-под стула чёрный обух. Когда обыск не дал ожидаемых результатов, Виктория Игоревна попробовала надавить на жалость фразой: «ребята, я всё понимаю, хочется порой повеселиться, сами такими были, но смех ваш зашёл за рамки дозволенного. Поэтому того, кто всё это сотворил, я прошу подойти ко мне после уроков объясниться». Естественно, Виктория Игоревна ждала втуне. Урок сорвался.

Ещё один случай произошёл в одну из середин апреля. Семён в то утро покинул родные пенаты с целью выбросить искусственную ёлочку и уже возле мусорного бака встретил Фалафеля. В ту минуту родился план. В тот день география как назло стояла в расписании первой строчкой, и одноклассники ждали десятую минуту под дверью. Дуэт шутников появился почти одновременно с объектом их розыгрыша. Семён тотчас спрятал ёлочку за спину и задвигался к жертве. «Ирина Петровна, от имени всего класса хочу преподнести вам за ваш самоотверженный труд этот букет». Растение выглянуло из-за спины. «Вы думаете, это смешно? Нет. Нет! А вот это уже смешно!». С этими словами мадам Доуэль приняла подарок и пустилась бить им вручавшего. Тогда тот с криками: «убивают!» побежал прочь от побоища. Вдогонку ему она бросила «букет» с напутствием: «и чтобы с этим веником я тебя не видела!»

Не стоит думать об исключительно низовой инициативе в настолько непростом деле, как любовь. Однажды Ирина Петровна занизила по какому-то надуманному предлогу оценки по практической работе всему классу за исключением двух-трёх зубрил. Тогда ей задали закономерный вопрос, мол, почему ущемляют права школьников? Каких-то внятных объяснений по каждому пункту обвинения не последовало. Вместо чего раздались реплики вроде: «я уже всё написала», или «других всё устраивает, только вы опять чем-то недовольны». Тогда к нескольким активистам присоединился весь класс за исключением человек пяти, которых «всё устраивало». Все они пошли с челобитной к директору, и встреча их состоялась в коридоре, где активисты объяснили всё по месту. Директор пообещал принять меры. И меры-таки были приняты. Но быстро к зарвавшимся революционерам нагрянула Виктория Игоревна с конфиденциальным разговором. «Почему вы не пришли ко мне, а сразу жаловаться к директору? Я же не вызываю сначала родителей, пытаюсь решить проблему как-то не вынося сор… В общем, пойдите извинитесь». «За что же?» «Сам знаешь за что. Если не извинитесь, то житья она вам не даст. Идите». Выразители народного гнева негодовали. Победа подобралась так близко, но после того разговора стала отдаляться с каждой минутой всё дальше и дальше. Делать оставалось нечего, ибо аналогичные вещи здесь, в «лицее», никогда не забывались. Простояв у входа минут пятнадцать, порываясь уже уйти, они всё же вторглись во владения. «Ирина Петровна, здравствуйте, мы хотели бы извиниться от лица всего класса». «Хорошо, но если ещё раз… то пеняйте на себя», – с торжествующей ухмылкой произнесла оскорблённая женщина. Получилась ничья. С одной стороны, оценки повысились, зазнавшаяся учительница получила отлуп от начальства, но с другой, выражение народного гнева заставило их извиниться, иначе бы победа получилась пиррова.

Теперь же поверженный выразитель народных чаяний шёл на свидание со своим любимым педагогом как на Голгофу, ведь там были эти… «Фарисеи», – подумал он в ту минуту. Наконец доблестный ареопаг достиг пункта назначения. В дверь постучали, и через секунду в проёме показались лица опоздавших. В целях хоть как-то развеселиться, председатель собрания выдал: «позвольте войти наёмникам капитала». Из глубин кабинета вынырнули отдельные смешки. «Вот и гвардейцы кардинала. Все равны как на подбор… Почему опять опаздываем?» – спросила Ирина Петровна, отдельно подчёркивая слово «опять». «Проводили заседание Пиквикского клуба», – не сдержался допрашиваемый. «Какого клуба?» – переспросила она. «Может быть мы сначала присядем, а там уже заодно поговорим по душам», – предложил он. «Ладно, садитесь, ещё раз опоздаете, даже на порог не пущу». Ареопаг в полном составе ввалился в кабинет и принялся рассаживаться. Надеждинский успешно миновал родную вторую парту, будто бы не замечая её, и сел на «Камчатке», то есть на последней парте прямо за партой Игоря и Влада. Мадам Доуэль немедленно справилась о причине рокировки, тотчас получив ответ: «дальнозоркость обострилась». В ответ на ответ повернулся уже Фалафель с вопросом: «эй, Дуся, чё, обиделся? Знаешь, чё с обиженными принято делать?». «Ещё не хватало обижаться на таких как ты. У меня и так есть, на что потратить свои нервы. Я же скорее принял к сведению, кто ты есть на самом деле», – изрёк Семён с надменным взглядом. «Так вы знаете, что делают с обиженными?» – подключился к перепалке Игорь. «Не здесь, Игорь», – осадил он неудавшегося рассказчика. «Понятно, обиделся. Ну и сиди в своей конуре, обиженка», – торжествовал Витя. Если бы он в тот момент высунул язык или согнул обе руки в бублик, то очень бы походил на не сильно умную мартышку из контактного зоопарка. И лишь Ирина Петровна Сермяжная смотрела с едкой ухмылкой на сцену, ища участие у зубрил с первой парты. Те, уловив желание своей госпожи, обернулись назад и принялись неприятно смеяться скрипучим смехом. Мизансцена действительно напоминала какой-то сюжет из передачи «В мире животных».

Вдоволь насладившись «унижением» извечного антагониста, Ирина Петровна решилась всё-таки начать урок.

– Кто нам сегодня будет рассказывать про страны Северной Европы? Желающие есть? – на первых партах мгновенно выросли две руки.

– Я вижу, Надеждинскому есть о чём сказать. Иди к доске.

– Спешу и падаю, – перервал он и нехотя поднялся.

Проходя мимо второй парты, ему достался шлепок линейкой по мягкому месту. Он обернулся и испепеляющим взглядом посмотрел на оппонента, но тотчас опомнился и театрально продекламировал:

– Если я тебе нравлюсь, то подари мне коробку конфет и армянский коньяк, к чему эти животные ужимки, – Надеждинский сделал явный упор на слово «животные».

– Ладно, начнём с карты. Возьми указку и покажи нам Осло.

– Ослов я могу и без карты показать, – на этих словах испытуемый указал на двух зубрил с первой парты и бывшего соседа.

– За метлой следи, иначе как бы отвечать не пришлось, – раздражённо процедил тот и зачесал свой правый кулак. С выбросом в эфир угрозы Семён презрительным взглядом смерил угрожавшего ему и больше уж не смотрел в ту сторону.

– С картой у нас не заладилось, так расскажи нам хотя бы про Швецию.

– В Швеции довольно прохладно, вследствие близкого расположения к морю, там много рыбы, по той же причине; там появились IKEA, ABBA, шведская стенка и шведская семья, а ещё там безработный получает в месяц денег больше, чем у нас инженер за год. Это всё, что я знаю про Швецию, – торжествующе закончил оратор. Во всё время выступления в глубине кабинета царило возбуждение – молча и с каменными лицами сидели лишь зубрилы и Фалафель.

– Садись, и чтобы я тебя сегодня больше не слышала, – с огорчением промолвила Ирина Петровна.

Да, то было поражение. «Опять дурацкий мальчишка поиздевался надо мной», – думала она про себя. Между тем «дурацкий мальчишка» двигался походкой триумфатора промеж рядов, причём нарочно обойдя парту Вити. Он патетично опустился на жёсткий стул, вытянул руки с целью расправить рукава рубашки. Оставшееся время урока вместо прослушивания пустой болтовни Ирины Петровны триумфатор развлекал себя рисованием на неё лубка, ехидно улыбаясь. Как только все черты лица любимого учителя очутились на бумаге, зазвенел звонок. Через пару минут в кабинете остались только педагог наедине с горечью поражения и лубок, оставленный на парте…

Тем временем инициатора веселья уже ждали. Он специально выждал время, сделав вид, словно ищет кукую-то безделушку в рюкзаке, для выхода с поля битвы в одиночестве. Возле двери стояли Игорь, Захар, Влад и Василий, а также доселе не упоминавшийся нами «друг Оушена».

Михаил Чистоплюев уродился выходцем из приличного семейства. Родители его считались типичными представителями технической и не совсем интеллигенции – отец работал оператором станка с ЧПУ на авиазаводе, а мать преподавателем химии в местном техническом училище. Людьми они были кристальной чистоты, и единственным их пороком можно назвать излишнюю опеку над своим «Мишенькой». Если он не появлялся домой к восьми часам, то ровно в 20:00 и ни минутой позже гремел звонок с обязательной сценой – для любящих родителей слабость в общем-то простительная. Но именно эта слабость приучила Михаила лукавить почти с самого детства. Сначала данное свойство касалось единственно указания местоположения во время затянувшихся прогулок, чуть позже ареал действия распространился на учёбу, а ещё немного погодя на общение со сверстниками. И как только Чистоплюев видел выгоду в искажении какого-либо факта – факт искажался автоматически. Несмотря на претившую ему излишнюю, с его точки зрения, опеку, с родителями Михаил имел довольно сносные отношения, хоть и юношеский максимализм порой давал о себе знать. Внешностью он владел довольно приятной, занимался по вечерам ненавязчивой физкультурой, и никаких комплексов на счёт экстерьера не испытывал. У сверстниц Чистоплюев пользовался интересом и дефицита в общении с ними также не ощущал. С Надеждинским у него завелись дружеские отношения ещё с детства, и разные их характеры не отталкивали, а дополняли друг друга.

– Здорово, Семён (они пожали друг другу руки), как жизнь? – завёл первым Михаил.

– Здравствуй, Михаил, да как-то не очень, – как бы отрываясь от какой-то думы, ответил Семён.

– Ты из-за этого, что ли, обиделся? Из-за инцидента у «исторички»?

– Было бы из-за чего обижаться. Я скорее принял к сведению. Ведь недаром говорят, интеллект толпы равен интеллекту самого глупого её участника. И чем глупее, тем активнее.

– Мне кажется, ты преувеличиваешь, к тому же ты сам виноват, что полез защищать Пса. Пёс, без обид, – закончил он свою тираду, обращаясь к начавшему суетиться Собакину.

– Так-то оно может быть и так, только если сначала мы не защитим Пса, то кто потом защитит нас? – задал риторический вопрос публике современный Цицерон.

– М-да… О чём это я? Ах, да. Кто-нибудь из вас готовился к контрольной по матёше? – вопросительно оглядел присутствующих Чистоплюев. Все как-то сразу потупились в пол, чем выразили немое отрицание. Все отметили про себя, что вопрос был не к месту.

– Ладно, пора идти, и так уже прилично опоздали. Вперёд, гардемарины, – устало извлёк из себя главный виновник сегодняшних опозданий и прочих приключений. Все неспешно поплелись к кабинету математики.

– Извините за задержку, разрешите войти, – скороговоркой проговорил задержавшийся.

– Вот и наши мальчики, легки на помине. Скажи-ка мне, Семён, приветствия у нас отменили, или, быть может, ты не желаешь здоровья старой больной женщине? – вызывающе встретила доблестный ареопаг учительница математики, впиваясь взглядом в говорившего. В наследство от царского режима в виде «математички» им досталась высокая пожилая женщина с тёмно-фиолетовыми волосами, бывающими обычно в обороте у дам старшего поколения, сильно в летах. Определить её возраст визуально не представлялось никакой возможности, хотя ощущалось, что ей стукнуло далеко за пятьдесят. Но насколько далеко, не знала скорее всего даже она сама. В глаза бросалась её шагреневая кожа, сильно напоминавшая барханы пустыни Гоби, к тому же имевшая цвет пляжного песка – чувствовалось нечто южное в чертах этого лица. Но главное, поражавшее в её внешности – нет, не чёрный мужской костюм в полоску, вероятно, бывший ровесником века, причём не нынешнего. Не глубокий шрам на лице, который, впрочем, почти сливался с барханами. Нет, поражали глаза… Чёрные глаза, горевшие каким-то адским пламенем. Они выражали глубокую муку, нечеловеческое страдание, сочетаясь с хитрым прищуром искусителя. Будто бы эти глаза принадлежали Мефистофелю, а не провинциальной учительнице математики.

Как только Надеждинский горделиво взглянул в эти глаза, он тотчас же осёкся и потупил взгляд в пол.

– Чего замолчал, птица-говорун? В коем-то веке тебе нечего сказать? И я не поняла, почему вы ко мне врываетесь как Швондер сотоварищи. Так, выйдите из помещения и войдите как ученики, опоздавшие на урок, – как бабушка отчитала вошедших, словно те как нерадивые внуки разбили вазу и съели все конфеты. Униженный в который раз за утро Надеждинский поспешно покинул помещение, хлопнул дверью, постучал, раскрыл её настежь и закатился громогласным:

– Здравствуйте, Нинель Григорьевна, извините холопов за задержку, позвольте войти окаянным, – с последними словами он поклонился в пояс.

– Ну здравствуй, братец Иванушка. А позволь узнать, голубчик, кто ты, министр лёгкого и среднего машиностроения, али, может быть, секретарь ЦК, что задерживается он, а?! – всё больше и больше закипала Нинель Григорьевна, в конце рявкнув своё «а».

– Вице-король Индии, особа, приближенная к императору! – выкинул с воодушевлением Надеждинский.

– Ах, вице, ах особа… – задыхаясь от злости, выцедила крайне раздосадованная женщина.

– Нинель Григорьевна…

– Я уже сто лет Нинель Григорьевна! – рявкнула она забывшись, но тут же опомнилась.

– Извини, Ксюша, тут, видишь ли, особы нагрянули. Чего хотела?

– У вас телефон звонит.

– Действительно. Алло. Да, здравствуй, душенька. Да, хорошо, после урока зайду. Чего дышу так часто? Да тут ко мне вице-короли Индии пожаловали. Нет, трезвая. После урока расскажу, – смягчилась к концу разговора учительница математики.

– Так можно мы войдём, профессор? – возвратился Семён на прежние рельсы.

– Вы только посмотрите на этого нахала, – обратилась к аудитории Нинель Григорьевна, – нет, особа, ты у меня теперь только с родителями войдёшь. Иди лучше отсюда, делами своими занимайся, вице-королевскими, – закончила за упокой она, отвернувшись к окну и закрыв лицо ладонью.

– Со щитом или на щите! – воскликнул поражённые вице-король, – мы ещё увидимся, Бэтмэн, но уже в следующей серии, – закончил он и быстрыми шагами засеменил к лестнице.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.