Ольга Агур
Ad libitum

© Агур Ольга, 2022

От автора

Дорогие читающие поэзию!

В этой книге – стихи, написанные в Израиле.

Тридцать лет назад я приехала сюда, и совсем другая жизнь развернулась передо мной. Не похожая на прежнюю – и все же неуловимо совпадающая, ведь это та же я – мысли и чувства, стремления и вера, – все то, что составляет человека. Надеюсь, стихам удастся рассказать больше о неизменном и развивающемся, дороге и окружении, о ландшафтах, отношениях, приметах времени и места, пропущенных сквозь собственное видение, облеченных в слова родного языка.

Жизнь в стране, в иной реальности – это прежде всего освоение языка этой реальности. Так стал близок и иврит, возникли стихи и переводы – на русский и с русского, так вышли в свет и – смею надеяться – появятся книги не только переводные, но и рожденные на иврите. Книга – всегда ребенок, всегда творение любви, как написала израильская поэтесса Йона Волах.

За эти годы много всего произошло – вот оно, перед вами.

Ad libitum означает “по собственному усмотрению”. Именно так.

Моя величайшая благодарность и память – ушедшим в иные миры людям:

Освальду Даниэлю Руфайзену, священнику, как он себя называл – “служителю человека”,

Вере Горт, поэту и переводчику,

Якову Когану, поэту и барду,

Александру Вогману, книжных дел мастеру.

Бесконечно признательна:

Эвелине Ракитской, прекрасному поэту и издателю поэзии, благодаря которой эта книга увидела свет.

Илье Спиваку, многолетнему другу, музыканту и моему неизменному первому читателю, внимательному и взыскательному к своему “другу стихотворцу”.

Лане Тейхерт, читательнице первых моих стихов, и по сей день не оставившей это занятие – как будто и не прошло стольких лет!

Борису Ланину, мастеру высокого искусства литературоведения, так много и хорошо написавшему о прозе и не оставившему без внимания и интереса мои стихи.

Давиду Альтману, замечательному барду, поющему мои стихи и переводы на двух языках.

Хомуталь Бар Йосеф, израильской поэтессе, любящей и знающей русскую поэзию.

Вике Братт, как всегда.

Трем моим любящим дочкам Ане, Маше и Алене.

Без вас другими были бы стихи…

Счастливое меньшинство

У Ольги Агур нередко повторяется в стихах сакральный срок – сорок лет. А если нашей дружбе уже больше сорока лет? Как написать о стихах авторки, которую я помню 16-летней девочкой, поступившей одновременно со мной в институт? Не хочу я писать «объективно», да и не умею, наверное. Оля тогда еще помнила белорусский (надо писать “беларуский” после августа 2020, я пока не привык) язык, рассказывала, что может объясниться с бабушкой из самой заброшенной деревни. Была школьницей-школьницей, словно случайно оказавшейся в университете, занималась фехтованием, училась на все пятёрки, пока мерзкая тётка-шовинистка, за время московской аспирантуры так и не избавившаяся от резкого акцента, не поставила ей тройку – чтобы красный диплом не давать: а то своим не хватит, из родного сельского района… Впрочем, пятёрки и потом сыпались – инерцию книжного образования нелегко остановить. Пожалуй, из всех студенческих влюблённостей самая преданная досталась Бахтину: его мениппею она пыталась отыскать даже в “Мастере и Маргарите”.

Открывая этот сборник, я боялся увидеть ностальгические стансы: город у моря, трали-вали, наша нация бакинцы, чинары-арбузы, седой Каспий и прочая чушь. Не было такой нации. Мы хорошо знали свою национальность, а кто забывал на мгновение – тому быстро напоминали. Чинары я впервые только в Калифорнии увидел… Тот город выплюнул нас и не заметил, меня раньше, её – чуть позже, когда славные войска непобедимой советской армии прошлись огнем по улицам, опустевшим после трехдневных погромов. Словно не было. Точка на карте. Остались только могильные камни. Даже друзья – кто в Иерусалиме, кто во Флориде, кто в Мюнхене, кто притаился в Москве… Оля – в Хайфе. Стихи её – о новом мироощущении. Вот я прожил всю жизнь в меньшинстве. Я знал, что за меня – я сам. И за моим ребёнком – тоже я. Мы – вечное меньшинство. Оля живёт в своей стране. Она уже тридцать лет не меньшинство. Если и есть у неё это чувство – то это самоощущение культурного меньшинства, окружённого работягами, лавочниками, и проч., ах, да, ещё айтишниками, как же это я позабыл. Её самоощущение, которым напоена книга, – ощущение поэтического источника посреди жаркой пустыни.

Впервые я услышал её стихи на творческом вечере в доме культуры завода имени Лейтенанта Шмидта в Баку. Никогда не был там прежде, хотя проезжал мимо него всё детство: утром – в 27-ую школу, после уроков – обратно. В Баку народ стихами не баловался. Как-то раз я попал на заседания поэтической студии Владимира Кафарова и ушёл оттуда с нехорошей улыбкой, которую только и могло вызвать зрелище самовлюблённых малограмотных болванов с самым самовлюблённым во главе. Олины же стихи в этом ДК – нет уже в Баку ни этого завода, ни ДК, ни первой советской электрички Баку-Сабунчи, дребезжавшей рядом – звучали радостно, сквозь них светило солнце и куролесил летний бакинский ветерок. В этих стихах и тогда, в бакинском прошлом, которого словно не было, была искренность, культура, зрелая поэтическая техника, которая рождается вместе с человеком и которую не вытравить и не вырастить никаким “Цехом поэтов”.

В те годы Евгений Евтушенко взялся прославлять маленькую девочку, которая просыпалась ночью и в слезах бормотала стихи. В этих стихах было неутолённая страсть сорокалетней женщины. Девочке было восемь лет, а маме… Ну, в общем, понятно. Стихи Ольги Агур, представленные в этом сборнике, написаны молодой яркой женщиной, о ком бы она ни писала. В них есть взгляд изголодавшейся по жизни души. Так и надо: пока мы не наелись жизни – мы бессмертны.

Борис Ланин,

профессор, доктор филологических наук

(Познань, Польша)

Песах, 2014

Илюше, с любовью

Идет Господь по Иерусалиму,
пьет воду, насвистывает, гладит пса,
и в зеркальцах покрывал незримо
лик Его отражается.
Холь-а-моэд, Махане Йегуда,
лужи, крошки мацы, апельсинная мякоть,
воздух дрожит в преддверии чуда,
сердце сжимает, и не заплакать.
Это хамсин, пятьдесят дней в году,
небо из серого сквозняка,
пыль и песок, местный недуг,
лучше не будет пока.

Христос идет по Иерусалиму,
в джинсах из гмаха, в рубахе драненькой,
мимо солдат и туристов, мимо
халатов, штраймлов, газет и пьяненьких,
глядит на чашку в потеках кофе,
на руку с номером на предплечье,
на рваное небо, на детский профиль,
на все ранимое, человечье.
Толпа пыхтит, остановок много.
Скользят ступеньки на Долороза.
Араб с тележкой зовет подмогу.
Приезжий курит, глотая слезы.
Солдатка пробует дозвониться,
кричит в мобильник – плохая связь!
движенье, свет, пустота и лица,
и птица садится в грязь.

Христос на Пасху идет по городу,
Он третьеклассник с куском мацы,
Он врач, неохотно входящий в “Скорую”,
Он бабка с кошелкой, он чей-то сын.
Он девочка в синей блузке на пуговках,
Он с узи болтающимся солдат,
Он дос в талите, он фреха напудренная,
Он слово, голос и взгляд.

И больше нет ничего, и россыпью
дары, события – чем ни владей.
И что же мне остается, Господи,
в Тобой отмеченный жаркий день?

Я тихо иду за Ним. Я иду за Ним —
за каждым встреченным на пути,
за каждым “здрасте”, за каждым узнанным,
за каждым, кто хочет рядом идти,
в этом городе и столетии,
с этой внешностью и судьбой,
страною – этой, чувствами – этими,
со всей неспящей самой собой,
со всем, что пройдено и любимо,
как эти вытертые холмы…

Христос идет по Иерусалиму,
а значит, Песах. И живы мы.

Примечания для неизраильтян:

Холь-а-моэд – недельный период между началом и завершением Песаха.

Махане Йегуда – иерусалимский рынок.

Хамсин – пятьдесят(арабск), ветер пустыни, дующий (предположительно)пятьдесят дней в году.

Гмах – благотворительный склад.

Штраймл – меховая шапка, ритуальный головной убор определенной религиозной иудейской группы.

Долороза – улица Виа Долороза в Старом городе

Иерусалима, крестный путь Христа.

Узи – автомат.

Дос (идиш) – разговорное название религиозных евреев.

Талит – молитвенное покрывало.

Фреха – выпендрежная израильская девица предположительно восточного происхождения. Но может быть и европейского.

Песах – не требует объяснений.

Пятое ноября девяносто пятого года

ветер гоняет горсти пыльного снега
комья пыльного хлопка пыльный репейник
меж городами в них зимы не бывает
пыльное солнце микрогали со скидкой
авива гефена слушают глуподростки
ни весны ни винограда тянет жарой морозом
завтра уроков нет
радиорадиорадио на дорогах
меж городами там говорят смеются
бедный израиль второго сорта черного хода
пыльные лица трисы окурки корки
спят считают гладят форму смеются плачут
не забыть укол дискета аккумулятор
не забыть с собой воду не забудь пожалуйста воду
кормят считают снимают форму смеются плачут
и выключают радиорадиорадио телевизор
ну что телевизор газеты снова газеты
сколько можно есть видак есть кассеты
книги в конце концов открой пожалуйста книгу
любую открой любую всюду одно и то же
не лги не желай не убий
господибоже когда закончится этот день
бедные люди бедное время бедная дата
боли избегнуть любой ценою избегнуть боли
не взрослеть не взрослеть
дни часы в дороге бедное время
радиорадиорадио на дорогах.

Израильские праздники

1. Песах (1990)

На праздник Песах я уже была,
я теплый камень трогала, зажмурясь,
я каплю из бокала отпила —
на дне дрожало ожерелье улиц,
закрученное в нескольких часах
гортанной речи, не привычной горлу.
Сверкают новой жизни голоса,
звенящий жар, в ослепшем солнце город,
и неуютно сердцу моему,
как будто на часок зашла к соседям,
и вот, усталый гость в чужом дому,
пытаюсь поучаствовать в беседе,
как будто можно что-нибудь понять
среди чужих портретов и пеленок!
Но если это – Родина моя,
то я – ее детдомовский ребенок.
Не по ее, не по моей вине,
ни ей, ни мне от этого не легче.
Крошится хлеб, и вкуса нет в вине,
и время только давит, а не лечит.
– Ты где? – Я здесь. – Откликнись! – Не могу:
я не ищу ни умысла, ни сходства,
я снова у грядущего в долгу
за равнодушье моего сиротства.
…Но праздник Песах подтвердит исход,
перелистнет сожженную страницу,
волной меня на берег отнесет,
коль время не захочет расступиться.
А будущее – где? Есть только крик,
мгновенной боли сигаретный привкус.
Я буду в ночь глотать по десять книг.
Я научусь. Я постепенно свыкнусь.
И обретет дитя твои черты,
и назову субботу воскресеньем
в звенящем море красной пустоты,
где впереди не видно Моисея.

2. Рош-а-Шана (Новый Год)

В жаре – отыскивать точку поверх голов,
уставясь в нее, спросить про свою отгадку.
Но ракурс, дай ему власть, сместиться готов,
дрожат слова, и день плывет по порядку:
нахальные лапы гуляющих воробьев,
и небо, прежде – скорлупка, сегодня – всмятку.

Теперь так будет: дешевая эта синь,
текущая мне в ладони, глаза и уши,
и щелочь по пятницам, и мокрая муть простынь,
и полная беззащитность в сломанном душе,
и ныне, и присно, во веки веков, аминь,
пока не окажешься этой судьбы снаружи.

И тут припомнится все, что не сберегла:
и шепот волос, и вкус сигарет, и дождик.
и улицы, избегающие угла,
и черные ягоды под ногами прохожих,
и на асфальте – смола, и по крышам – смола,
и в горле – смола. И в детских складочках кожных.

Не верь, что мир неровен, а глаз – дурной:
сладка земля, на яблоке – капли меда.
И дети, возникшие из воздуха за спиной,
сменили кровь за три с половиной года.
И остается то, что зовется мной:
три строчки, твой взгляд, неправедная свобода.

3. Ханука (Почти Новый Год)

В мокром воздухе продвигаясь по декабрю,
повтори себе, задыхаясь: еще люблю.
В каждой капле дождя, видишь, горит свеча:
это наша зима, я не стану о ней кричать,
потому что – не докричаться: в горле вода.
заболеешь – уже не ищешь, кому подать.
Продохни, сглотни, сквозь снег надыши тепла
на моем окне, в черноте моего стекла.
Облака, облака, стосвечники, блики лиц,
в новогодних блестящих бусинах кипарис,
запах корочки, но без горечи, дым без слез,
над землей плывет по дождичку дед-мороз.
Подари мне “хануке гелд” и еще – волчок,
закрути четыре буквы в пустой зрачок,
и по комнате прорисуется мокрый след
в центре елочной крестовины, которой нет.
Это Ханука. Повторяй же: декабрь, свеча,
парко в поле, холодно в доме, птенцы пищат.
Дай нам Бог пережить все это в Его земле
и остаться светом, растаять светом,
отраженьем света, дождинкой света —
в черноте, на чужом стекле.

4. Йом-Кипур (Судный день), Москва

В день, когда я вернулась, убили еще четверых.
До свидания, новых таможен, тележек, тунгусов,
впрочем, диких и ныне. Стал островом твой материк.
На рябиновых листьях – следы комариных укусов,
проступает по ягодке осень, мороз достает
до застежек на лифчике… дальше идти разучилась.
До свидания,
                новых заслуг перед жизнью, холодных щедрот,
принимаемых мной сгоряча за последнюю милость.
Впрочем, неудивительно. Редечный дождик сквозит,
под салями кассеты вопят о любви и разлуке,
и отечества запах, дешевый поместный транзит,
протрезвеет, несвежей газетой испачкает руки.
Нас с пути не свернешь! До чего хороши облака!
Проплывают, гляди,
                 над говяжьим, с подливочкой, храмом.
Золоченую крепкую луковку тронет Господня рука
и простит, и помилует, с ложки накормит —
                                           за папу, за маму,
и пока что живой, ты отыщешь пельменную, в ней – уголок,
над безгрешной тарелкой вздохнешь о чеканке устава
и, склонившись над тенью,
                        столовским ножом ее срежешь у ног

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.