Наталья Кочегарова
Число сочетаний

Все герои и события вымышлены.

Он был почти уверен, что найдет ее здесь. Машина стояла у самой воды, передние колеса прочно увязли в илистом грунте. Двери были распахнуты, ключи болтались в замке зажигания. Похоже, что тут порезвились подростки, потому что в салоне валялись пустые бутылки и банки из-под пива. Больше ничего в машине не было.

Когда-то он очень гордился тем, что открыл это место: едва заметный съезд с грунтовки, небольшая поляна, удобный вход в воду, где прибрежный ил быстро сменялся песком. Для больших компаний простору маловато, а его семье хватало. Немало сил и времени он потратил, старательно очищая дно вокруг маленького пляжа, чтобы никто из детей не поранил ног. И вот теперь где-то там, на этом самом дне… Страшно представить, что кроется там, в глубине. Все, надо вызывать водолазов.

БОРИС

Все собрались на даче в Малаховке. На той самой даче, где каждое лето проводили каникулы младшие отпрыски семьи, наслаждаясь зеленью, жарой и свободой, недоступной в городе, где детская жизнь является просто частью суетной и скучной взрослой. Жара по-прежнему приятно расслабляла, зелень слегка поблекла, а вот свободы не было совсем. Ее давно уже не стало, но почему-то казалось, что здесь, в старом бабушкином доме, всё будет как раньше, и Борис сможет снова стать самим собой, а не отцом и мужем, не слишком профессиональным по нынешним стандартам программистом, но почти профессиональным водителем в свободное от программирования время, и … неудачливым любовником. Все эти многочисленные обязанности, которыми постепенно заполнялась его взрослая жизнь, в основном сводились к исполнению ролей, а он сам всё еще оставался мальчишкой из этого летнего сада с мечтами и надеждами, которые уже просто не успеют сбыться. Из всех ролей Борису больше всего удавались роли отца и водителя, первая – потому что действительно любил, а вторая – потому что умел. Все остальное как-то не получалось.

Свобода… Нет, Малаховка, старый дом, сад – все это есть, и всё это в прошлом. После смерти бабушки Борис редко бывал здесь. Родители как-то слишком сложно поделили наследство с остальными родственниками, и не прекращались споры и ссоры по поводу дачи. Ездить сюда не хотелось, тем более что отношения с двоюродными братьями и сестрами во взрослой жизни постепенно сошли на «нет», хотя в детстве казалось, что никого ближе и роднее не будет. Но сегодня приезжали “голландцы”, и ему казалось, что это шанс… Свободу могли дать только деньги. Даже не слишком большие, потому что он уже не мечтал о реальной свободе, речь могла идти лишь о мысленной, виртуальной свободе: чтобы не надо было постоянно думать о том, где эти деньги взять…

Восторженный голос сына вернул Бориса к действительности. «Приехали! Они приехали!» – с этим воплем Митька ворвался на террасу, и, забежав за плетеное кресло, в котором сидел отец, обнял его за шею и часто задышал в ухо. «Что же ты не встречаешь?» – вопрос был лишним, он знал, что сын успел отвыкнуть от своих «голландских кузенов», потому что виделись они редко, примерно раз в два года, и для младшего это был чересчур большой срок, почти треть его жизни. Но вечером, когда надо будет возвращаться домой, придется приложить немало усилий, чтобы расставание детей на ночь (на даче должны были остаться только гости), от силы на пару дней, обошлось без чьих-нибудь слез. «Ну, хорошо, идем вместе», – сказал Борис, поднимаясь с кресла, и Митька, сразу осмелев, потащил отца к воротам.

Всё семейство было в сборе. Старшее поколение, позабыв про все хвори и распри, вновь почувствовало свое былое «могущество»: в пределах отдельно взятого дачного участка сорокалетние вновь стали детьми, послушными воле семидесятилетних родителей. Взгляд Бориса, как всегда, на секунду запутался в кудрях жены – сзади Анну по-прежнему можно было принять за подростка, так мало она отличалась от стоящей рядом дочери. Но внимание всех остальных прочно захватили “голландцы”, ведь они не просто гости, завалившиеся на дачу к родственникам жарким летним днем, они – пришельцы из другого мира.

Двоюродный брат Леша и его жена Ляля почти не изменились с тех пор, как Борис был у них в Гааге проездом, возвращаясь из командировки в Штаты (чем очень гордилась вся его семья). Но дети! Красивые, здоровые, уверенные в себе! Борис и сам-то никогда таким не был, а его собственные дети, воспитанием которых занималась жена, особой раскованностью не отличались. Анна же всё и всегда делала по правилам, которые ей самой казались незыблемыми, и хотя подчас результат этих действий был не только далек от желаемого, но вообще никак не состыковывался со здравым смыслом, ничто не могла поколебать ее представления о том, «что такое – хорошо, и что такое – плохо».

Борис не мог понять, откуда в ней это? Ни тесть, ни теща особой ортодоксальностью взглядов не отличались, несмотря на то, что жили в те времена, когда малейшее отступление от принятых правил, которым следовали все окружающие, грозило неприятностями. Дети были послушными, милыми, но Борис со страхом думал о том, что им придется жить в мире, очень мало напоминающем тот, что существует в сознании их матери. Младшая сестра жены, Инка, подтверждала серьезность его опасений своим личным примером. Поначалу Борис пытался как-то повлиять на жену, пытался вмешиваться в так называемый процесс воспитания, старался добавить «правды жизни» в ту атмосферу стерильности отношений, которая складывалась в семье, но безуспешно. Слишком мало времени он проводил дома – в современном мире мужчина должен делать деньги.

Вот и сейчас, когда закончилось всеобщее целование и обнимание, и все двинулись к накрытым по дачному обычаю под яблонями столам, «голландцы», конечно, были по-прежнему в центре внимания, а Митька и Юля – рядом с мамой. «Придется бросить их одних посреди родни», – с усмешкой подумал Борис. Ему самому надо было устроиться где-то рядом с Лешей, чтобы не откладывая в долгий ящик, поговорить с братом о своих делах, тем более что «дружеский визит» мог оказаться чересчур коротким.

А в том, что дела Бориса оставляли желать лучшего, сомнений не было. Странное дело, ведь работал он в конторе, которая, в общем-то, находилась в нефтяном русле. Ну, конечно, не у самой бензиновой трубы и даже не у нефтяной, но все-таки довольно близко к ней (по общероссийским масштабам) – производственные договоры заключались непосредственно с нефтяными компаниями, и все начальники были довольно состоятельными людьми. Но Бориса денежный поток плавно обтекал, поскольку он так и остался обычным программистом в постсоветском научном пространстве.

Таких, как он, сорокалетних «бессребреников», по-прежнему работающих в их конторе, можно было перечесть по пальцам, остальные специалисты ушли после «революции» 90-х. Кто-то уехал за кордон, кто-то перешел на работу в открывшиеся представительства иностранных компаний, кто-то занялся предпринимательством. И уже вновь пришедшая в последние годы молодежь стремительно обходила Бориса практически на всех поворотах. Его попытка уйти в инофирму закончилась неудачей – не выдержал испытательного срока. И дело было не в отсутствии необходимого опыта или недостаточной квалификации, просто он не мог играть по новым правилам. Не мог и не хотел учиться.

Борис не умел просить. Никогда. Раньше это осложняло ему жизнь, но не сильно – можно было прожить. Мальчик из обеспеченной семьи советской интеллигенции мог себе позволить некоторые аристократичные черты характера, так же, как некогда дворянский сын с приличным доходом и образованием мог оставаться прекраснодушным. Родители обеспечили Бориса всем необходимым, для того, чтобы жить в ладу с самим собой, не вступая в отношения с властью чаще, чем это было нужно, чтобы «жить, учиться и работать, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия». Почему-то строчки из «Торжественного обещания юного пионера» прочно засели в голове Борьки, хотя пребывание в комсомоле особого следа в сознании не оставило, кроме некоторого стыда, а в партию Борис так и не вступил. Если бы он собирался делать карьеру… Но он не собирался.

Он слишком рано понял, что особых высот в науке ему достичь не удастся. То есть тогда ему казалось, что это так. Хотя, вполне возможно, что он сам задавал для себя абсолютные высоты, в то время как у других был относительный отсчет. Борис и тогда плохо знал правила игры, а, может быть, она его не слишком увлекала. В то время его влекла любовь. Но из попытки жить страстями, не обременяя себя заботами о хлебе насущном (что при наличии высшего образования в эпоху развитого социализма было нетрудно) ничего не получилось – его первая любовь осталась единственной, но абсолютно недосягаемой. Марина… Сейчас Борис не знал о ней ничего.

Марина, «Морская», стихи Цветаевой, море, Крым… Борису казалось, что всё это было вчера, настолько яркими и четкими были воспоминания. Казалось, он чувствовал запах цветущей акации, дурманящий и сладкий, от которого кружилась голова, терялось ощущение реальности. Этот запах заполнял всё окружающее пространство, и даже ветер с моря не мог его заглушить.

Борису с самого начала все представлялось чудом. Когда отец сказал ему про путевку в Артек, мальчишка даже не сумел обрадоваться, настолько сильным было удивление – ведь для того, чтобы поехать в этот легендарный лагерь, надо было совершить если не подвиг, то что-то героическое уж точно: предотвратить крушение поезда или собрать больше всех хлопка. Маленький Борька обожал книги Гайдара с тех самых пор, как отец прочел ему вслух «Голубую чашку». Честно говоря, Борис и теперь считал ее отличной повестью, хотя количество прочитанного после уже практически не поддавалось исчислению. Но тогда, в детстве, впечатление от этих книг было столь сильным, что его не смогли затмить ни Майн Рид, ни Жюль Верн, ни даже романтический Джек Лондон. И казалось, что путевка в Артек открывала дорогу в ту необыкновенную, книжную, чистую и светлую жизнь, где все честно и весело смотрят в глаза друг другу, поднимая руку в пионерском салюте. Борька подвигов не совершал, он и пионером-то уже не был, но путевку получил, и, оказалось, что он не один такой. И жизнь в лагере мало напоминала ту, о которой писал Гайдар, но Борис вскоре перестал это замечать – он познакомился с Мариной.

Высокая, длинноногая, с очень короткими черными волосами и удивительно голубыми глазами… Теперь таких девчонок много, тонких-звонких, красиво и стильно одетых, с легкой независимой походкой. Как будто появилась новая порода девушек. Тогда, лет двадцать назад, она была единственной. В лагере, на побережье, в огромном городе Москва, в стране и в мире. Одна. Марина. И она сама выбрала Бориса, несмотря на все знаки внимания ребят из старшего отряда, что было равносильно безоговорочному признанию статуса «первой леди». Марина просто подошла и спросила: «Ты научишь меня нырять?» До сих пор, когда Борис слышал это имя, в памяти всплывало море, огромный камень недалеко от берега и тоненькая загорелая фигурка в белом купальнике, сомкнувшая вытянутые руки над головой и чуть согнувшая колени, приготовившись к прыжку. Еще секунда, толчок упругими длинными ногами, и Марина полетит вниз, в облако прозрачных брызг, и скроется в синем море… Марина, «Морская»…

ИНКА

Как же ей не хотелось ехать в Малаховку! Но родители просили приехать – проще сделать, чем думать о том, что последует за отказом. Мама в который раз расстроится, что у нее ненормальная младшая дочь без должным образом развитых родственных чувств, что причиной всему отсутствие детей, а значит неудачный брак, что они с папой с самого начала были против, и так далее, и тому подобное.

Проще поехать. Сделать радостную мордаху, запросто перецеловаться с родственниками мужа сестры, местными и заграничными, наговорить всем максимально возможно приятных вещей, что, в общем-то, затруднительно. Особенно в отношении родни «отечественной»: ни возраст, ни здоровье (а, следовательно, и внешность), ни благосостояние к комплиментам не располагали. И что самое неприятное – придется сюсюкать с чужими детьми.

Воображение услужливо нарисовало ей семейный портрет Леши и Ляльки с их замечательным потомством: ну, как же, все такие умные, здоровые, красивые, отлично учатся, занимаются спортом, у старшей уже есть настоящий (!) бойфренд – короче говоря, победы на всех фронтах! Лялька – мать-героиня, да еще бизнес-вумен, словом не чета Инке, бездетной банковской служащей с непутевым мужем-художником. И все это будет читаться на лице каждого из дражайших родственников «седьмой воды на киселе»… Может быть, все-таки не ехать?

Нет, Инна не завидовала Борькиной “кузине”: Лялька – другая: здоровая, сильная, обладающая житейской мудростью и решительная настолько, что семья оказалась в сказочной Голландии в то смутное время, когда многие крутые мужики растерялись. Она другая, и у нее совсем другая жизнь. Все это Инка понимала, но детей, которых у Ляльки трое, хотелось мучительно…

Да что там эти блестящие «голландцы»! С недавнего времени даже встречи с Митькой, ее любимым и обожаемым племянником, оставляли в душе какой-то болезненный след. Она по-прежнему баловала мальчика, не пропускала возможности забрать его у Анны, и сестра, при всей ее маниакальной осторожности по отношению к детям – не дай Бог в чужие руки или в незнакомую компанию – доверяла ей свое сокровище. Но тем больше Инке хотелось своего, такого маленького, доверчивого, чтобы не надо было выпускать из руки его теплую ладошку. Солнышко, свет в окошке…

Впрочем, свет в окошке у нее уже есть. Ее Cолнце – Сергей. При мысли о муже что-то словно сжалось внутри: Инка не понимала, что происходит между ними в последнее время. Ее крепость – любовь, которая защищала ее от внешнего мира и от всего на свете, подверглась длительной осаде и, может быть, вот-вот падет… Что же делать? Их брак с Сергеем никогда не был образцовым, но теперь отношения между ними с большой натяжкой можно было назвать семейными, и мужа это нисколько не беспокоит. Может быть, стоит поговорить с Борькой? Ведь у них в семье бывали трудные времена, и некоторые вещи он, кажется, понимает лучше Анны. Тем более что сестры особенно не стремились обсуждать друг с другом проблемы своей супружеской жизни, так же, как никогда не обсуждалась жизнь родителей. И потом, он – мужчина, представитель того же загадочного племени, что и Сергей, такой же непостижимый… в некоторых отношениях.

Решено, она поедет. Поедет на эту реликтовую дачу в Малаховке, символ семейного благополучия и счастья. Но только без ночевки, этого Инка уже не вынесет, круглосуточно держать оборону невозможно. А посему не надо слишком утруждать себя сборами: джинсы и сандалии, майку и кепку. Да, не забыть купальник! Ну и пусть она неудачница, зато самая молодая и стройная! Самая стильная и обаятельная! Козыри слабоваты, но других нет, придется играть этими. Она схватила рюкзак, закрыла опустевшую квартиру и спустилась к машине.

«Восьмерка» с привычной легкостью тронулась с места, спасибо Борису, он не оставлял ее своими заботами. Сергей к машине был равнодушен, поначалу Инка пыталась приобщить мужа к «транспортному средству», но все сводилось к одному: ездить – да, а так – нет. Впрочем, если честно, он и ездить-то не особенно любил, предпочитал, чтобы водила Инка. Видимо, тонкая художественная натура не позволяла мужу проникнуться к «восьмерке» теплыми чувствами, вот если бы это была иномарка… Так что свой автомобиль Инка любила за двоих. Ей казалось, что когда она села за руль, жизнь изменилась к лучшему: появилось чувство уверенности, ощущение свободы – то, чего ей всегда так не хватало.

…Когда она наконец-то выбралась из Москвы, поток машин немного ослабел, основная часть их рассеялась на многочисленных новых развязках, и Инка смогла немного расслабиться. Хотя она уже не первый год за рулем, в черте большого города думать о чем-либо, кроме дороги, было непозволительной роскошью. Стоило только начать размышлять о чем-то постороннем, на секунду отвлечься – и все, проблемы обеспечены!

Инка обладала способностью «зависать», то есть настолько погружалась в собственные мысли, что просто «выпадала» из действительности на некоторое, иногда довольно продолжительное, время. Часто такое состояние грозило опозданием на работу или сгоревшим пирогом, но на «тропе войны», в которую превращается любая московская дорога в час пик, погружение в себя было просто опасно для жизни. Инка этого боялась и старалась за рулем ни на что не отвлекаться. Но сейчас, когда Москва осталась позади, на въезде в Люберцы можно было слегка оглядеться.

Несколько лет назад название этого города мало кому из москвичей что-либо говорило, пока его не «прославила» отпетая шпана в широких клетчатых штанах – «люберы». Постепенно это побочное явление перестройки растворилось во «всеобщей криминализации страны», пацаны повырастали из своих необыкновенных штанов, кто-то стал настоящим бандитом, а кто-то плавно вписался в поворот и пополнил ряды добропорядочных граждан.

От былой романтики осталась только группа «Любэ», которую Инка любила, что тщательно скрывала – ее круг таких увлечений не разделял. Хотя солидный солист ничем не напоминал мужчину ее мечты, от многих его песен мурашки бежали по коже. И вспоминалось детство, каникулы у бабушки в Томилине, поездки в Люберцы за мороженым, потом, когда стали постарше, в кино и на танцы. Конечно, с тех пор город сильно изменился, почти не осталось старых тенистых улочек, по которым так приятно было бродить. И разговоры, сколько их было, серьезных и бесконечных! И какая-то необычайная острота чувств, которая бывает только в юности! И запахи, запахи лета, пыль на дороге, прибитая коротким дождем…

Вопреки своим незыблемым правилам дисциплинированного водителя Инка посматривала по сторонам. Вдруг взгляд ее зацепился за тщательно выглаженную утром собственными руками майку с числом «54» на спине. Машину бросило к тротуару, Инка судорожно затормозила, и мотор заглох. Руки еще дрожали от напряжения, но она не могла оторвать их от руля, как не могла отвести взгляда от спины мужа, садившегося в щегольскую «Тойоту», за рулем которой была женщина! Сердце бешено колотилось, не хватало воздуха – Инка старалась успокоиться, но ничего не получалось. Опять! Опять «другая женщина». Очередная. Желание рассмотреть новую пассию Сергея было непреодолимым: рука сама решительно повернула ключ зажигания.

«Тойота» свернула в переулок, Инка чуть-чуть подождала и двинулась следом. Через пару кварталов юркий джип неожиданно заехал во двор. Последовать за ним Инка не рискнула и, даже не припарковавшись, как следует, остановила машину у самого поворота во двор. За ними, за этой сладкой парочкой! И будь, что будет! Стоп. Что будет, она уже примерно представляет. Не стоит повторять. Надо просто попытаться посмотреть на эту очередную подругу мужа поближе, разузнать о ней все, что можно. Конечно, игра в сыщика-любителя, доморощенного доктора Ватсона (на Холмса она явно не тянула, тому увиденного хватило бы с лихвой) может закончиться грандиозным скандалом – «другая женщина» не впервые появляется в ее жизни, и предвидеть развитие событий было не сложно, но остановиться Инка уже не могла.

Учащенный пульс, всплеск адреналина, и … Что дальше? Почему она терпит все выходки мужа? Почему позволяет так обращаться с собой? Любовь? Да это уже сумасшествие, болезнь какая-то… Наркотик, который избавляет Инку от всех горестей мира, от неудач, от боли, от страха смерти. Но за этой любовью, как за стеной, можно чувствовать себя в безопасности: все хорошо, пока рядом Сергей, остальное не имеет значения.

Она захлопнула дверь «восьмерки» и бросилась под арку, ведущую во двор. Сергей и его спутница как раз входили в подъезд, но того, что удалось увидеть, было достаточно, чтобы Инка расстроилась всерьез. Женщина была необыкновенной. Куда там дешевым натурщицам, одиноким владелицам галерей, находящимся в вечном поиске, и бухгалтершам, подвизающимся в арт-бизнесе! Здесь чувствовалась порода. Порода и класс. Инке давно уже не приходилось видеть такой гармоничной и одновременно сексапильной фигуры, а если там еще и лицо… И, видимо, деньги: машина и шмотки не оставляли сомнений. «Да, – с горечью подумала она, – можно гордиться собственным мужем: как говорится в известном рекламном слогане, «у нас чутье на моду и качество». Непонятно только, что такая женщина делает в люберецких трущобах.

Убедившись, что муж уже не сможет ее увидеть, Инка нарочито спокойным шагом направилась к группе подростков, которые оккупировали стол и лавочки в углу двора под развесистыми деревьями. «Американские клены», так, кажется, их называли в детстве, когда с увлечением клеили друг другу «носики», нынешние «тины» такой ерундой не занимаются – на столе стояли банки с пивом. Инка была почти уверена, что легко сойдет за свою в молодежной тусовке – с ней нередко пытались знакомиться шестнадцатилетние мальчишки, когда она возвращалась с дачи на метро. Потертые джинсы, распущенные волосы, минимум косметики и выражение трогательной наивности на лице делали свое дело: «Девушка, можно с вами познакомиться?» А девушке четвертый десяток! Так и тянуло ответить: «Попробуй, сынок!», да не хотелось смущать парня. Ну, ничего, сейчас она этим воспользуется. Инка достала сигарету и подошла к потягивавшим пиво подросткам:

– Крутая тачка! Чья такая, не знаешь? – махнув рукой в сторону небрежно брошенного у подъезда «Рав-4», спросила она сидевшего ближе всех к краю скамейки пацана с замысловатой стрижкой и в необъятных штанах.

–Эта «Тойота», что ли? Да ну, ерунда, «паркетный» джип! – в подтверждение своих слов пацан с презрением сплюнул в сторону.

Но тут вмешалась сидевшая с ним рядом девчушка лет пятнадцати с голым пузом по моде, весьма сомнительной в нашем климате даже летом: майка короче юбки, а последняя напоминала набедренную повязку.

– Это машина балерины, она снимает квартиру в нашем доме.

– Да будет заливать-то, – возразил мальчик – балерина! Скажешь тоже!

– Точно, мне рассказывала тетя Клава, наша соседка, она убирается у нее в квартире. Там даже станок есть во всю стену, ну, знаешь, такая палка перед зеркалом. Балерины всегда репетируют у станка, – бойко тараторила девочка, радуясь возможности продемонстрировать свою осведомленность.

– Ага, только на работе станок у нее вертикальный! Знаешь, что такое стриптиз у шеста? – в голосе парнишки звучало превосходство многоопытного мужчины, и взгляд, которым он окинул свою собеседницу, не оставлял сомнений в этом превосходстве.

– Ой, да ладно тебе, Пашка, что ты выдумываешь! Она просто танцовщица, на стриптизерку совсем не похожа, – усомнилась та.

– Ничего я не выдумываю! – не сдавался Пашка.

– А ты видел? – с явным недоверием спросила девчонка.

– Я сам нет, а братан видел! Он еще ее как-то называл, Денимур, что ли? – парень проявлял полное отсутствие знакомства с голливудской продукцией.

– Деми Мур, может быть? – попыталась вставить слово Инка.

– Ну, типа того, Демимур, – неохотно согласился пацан.

– Погоди, – решительно прекратила дискуссию подрастающего поколения Инка, про себя подумав, что Голливуд отдыхает: «солдату Джейн» далеко до незнакомки из Люберец. – В каком клубе?

– Тут недалеко, через квартал, «У Бибигона» называется.

– Ну, ладно, ребята, пока! А машина все-таки классная, я всегда мечтала о такой. Поговорить бы с хозяйкой – вдруг продаст, да некогда сейчас. В какой квартире она живет? – Инка обратилась к девочке.

– В 17-ой, это на последнем этаже – охотно ответила та.

Ну что же, для первого раза информации было достаточно, дольше задерживаться во дворе становилось опасно: Сергей мог выглянуть в окно, и тогда Инкиному расследованию моментально пришел бы конец. Надо уходить. Надо ехать на дачу.

…Инка сидела в машине, не решаясь тронуться с места. «Потом, я подумаю об этом потом», – спасительная формула Скарлетт. Только не за рулем. Надо сосредоточиться на дороге. Или вернуться домой? Нет, по Москве она точно не в силах рулить. Надо аккуратно выехать из Люберец, а уж до Малаховки она доберется.

Дача, эта чертова дача… Почему она так заворожила Инку? Всё Лялькины рассказы о дачных каникулах, компаниях, волшебных вечерах. И сама дача… Двухэтажный дом, сосны на участке, плетеная мебель, гамак, теннисный стол за домом на лужайке, огромная терраса для вечерних чаепитий. Для полной идиллии не хватало только дам в белых платьях и мужчин в полотняных костюмах (и все в соломенных шляпах!). На самом деле обитатели дачи выглядели куда менее романтично, особенно в те времена, когда туда попала Инка (после рождения племянницы ей иногда приходилось проводить в Малаховке день-другой, чтобы сестра могла выбраться в Москву), но она этого уже не замечала.

Дача родственников Бориса очаровала ее до такой степени, что, когда появились первые заработанные деньги, Инна решила купить свою. Наверное, это было ошибкой, следовало копить на квартиру, тем более что муж не разделял этой Инкиной дачной страсти. Но на квартиру нужны были совсем другие деньги, да и зарабатывала их в основном сама Инка, поскольку заработки Сергея были нестабильны: заказы редки, постоянной галереи у него не было. Иногда удавалось продавать работы на выставках, подчас довольно удачно, но и эти деньги муж старался вкладывать в работу, так что Инка перестала даже интересоваться ими – отношения в семье и без того были непростыми. В банке же платили регулярно, а тут подвернулась дача в Быкове.

Дом старый, но именно такой Инне и хотелось. Участок маленький, что совсем не типично для этих дачных мест, но с яблоневым садом. Сад тоже был старый, поэтому все вместе продавалось недорого. Короче, она не устояла. Родительские шесть соток в дачном кооперативе и щитовой домик на участке ее никогда не интересовали, а здесь вожделенный старый дом, с печкой, с террасой, в окна которой упираются ветки яблонь. Инка мечтала, как они с Сергеем будут приезжать туда круглый год по выходным, и будут только вдвоем, и это поможет. Поможет. Ведь она любит его! И его чувство вернется. У них будет нормальная семья, все получится! Так ей тогда казалось…

Вот и поворот на Малаховку, скоро начнутся дачи. Еще один поворот, немного проехать по проулку, и Инна у цели. Все, надо собраться. В конце концов, это не первая подруга Сергея, надо реально смотреть на вещи. «Ты живешь в каком-то выдуманном мире», – любимая фраза мужа, но ведь каждый живет именно в том мире, который существует в его воображении. Почему все так уверенны, что именно ее, Инкин, мир дальше всего от реального?

Инка остановила машину у самого забора. Из сада по дорожке к воротам спешила мама. «Почему ты так долго? И, конечно, одна?» – спросила она, открывая створки ворот. Последний вопрос был риторическим, но мама редко отказывала себе в удовольствии его задать, если представлялась такая возможность. Инка молча заехала во двор и припарковала машину рядом с Борькиной «Нивой».

– У Сергея работа, натурщица уже оплачена, он не мог отказаться, – запоздало отреагировала она.

– Работа, как же, – проворчала Любовь Васильевна.

– Мама, я тебя умоляю, не здесь и не сейчас…

– Ну, ладно, иди, поешь чего-нибудь, кажется, со стола еще не убрали.

– А где же все, где гости?

– Да все на пруд пошли, купаться, вот только Юлька осталась мне помочь, да Леша с Борей где-то в саду, беседуют.

Ну вот, «броня крепка», но не пригодилась: с ребятами можно общаться с открытым забралом, они не станут интересоваться, не находится ли Инка в «интересном» положении, как поживает Сережа – что-то его не видно, и так далее. Можно расслабиться…

– Тетя Инна! – Ей навстречу бежала Юлька. – Как я рада, что ты приехала! А то я здесь совсем одна, ну, то есть поговорить не с кем!

– Вот тебе раз! А Кира?

– Ой, да мне и в прошлый раз с ней говорить было не о чем, а теперь она совсем чужая. И Веня тоже. Вот Машка с Митькой сразу сошлись, хотя она плохо говорит по-русски. Хочешь торт? Или салат? Я уже убрала в холодильник, но сейчас принесу.

– Давай, тащи! Не зря же я в такую даль ехала. А я пока пойду, поздороваюсь с дорогими гостями.

Есть не хотелось, но и огорчать ребенка, проявившего такую заботу, было не к чему. Инка плеснула себе стакан немного сухого вина (до вечера далеко), которое, как обычно, не пользовалось популярностью, а посему осталось на столе, и направилась вглубь участка.

Она по-прежнему любовалась этой дачей, хотя очарования поубавилось. Хозяева (теперь уже во множественном числе) шли в ногу со временем, сделали пристройку с удобствами и летней кухней. Частично поменяли и обстановку внутри, заполнив пространство дачного дома устаревшей городской мебелью. Уцелел только буфет в столовой и дубовый стол – видимо, оказались неподъемными. А старые венские стулья, плетеные кресла, комод из прихожей с помощью Бориса Инка вывезла к себе на дачу, пока их не сожгли, как старый хлам.

И тогда ее собственный дом, где тускло поблескивала выложенная белым кафелем печка, на некрашеном полу лежали разноцветные дорожки, оранжевый абажур висел над круглым, покрытым кружевной скатертью столом, стал хранилищем духа прошлого, который совершенно исчез с малаховской дачи. Здесь только веранда позади дома, увитая плющом, оставалась прежней. Инка провела рукой по темным узорчатым листьям, и вдруг услышала голос Алексея: «И потом, зачем тебе все это? У тебя же нормальная семья, отличные дети. Что ты станешь делать, если найдешь ее?»

– Да ты ничего не понимаешь! – взвился в ответ Борис. – Ты думаешь, у всех так, как у вас с Лялькой?! Трое детей, почти двадцать лет вместе, и до сих пор стопроцентный секс! А тут… Я вообще удивляюсь, как у нас Митька-то появился! Знаешь, похоже, это семейное… И, если Инка такая же, как ее старшая сестра, скорее всего, они с Сергеем разойдутся: он не такой «домашний», как я, да и детей нет. Ладно, что сейчас об этом говорить, давай лучше о деле.

Инка неслышно отступила, залпом опрокинула стакан, и бросилась обратно к столу. Черт, и пить больше нельзя, тогда придется ночевать, и терпеть все это невозможно! Слишком много для одного дня! Давясь слезами, она уставилась в тарелку с салатом, принесенным ей хлопотливой племянницей. И тут за изгородью показалась (принесла их нелегкая!) пестрая компания купальщиков – ну, вот она, торжественная минута встречи. Инка смахнула слезы, улыбнулась (банковская выучка работы с клиентом, который всегда прав) и поднялась из-за стола.

Над разновозрастной ватагой ребятни царила Лялька – настоящая мать-героиня, такая точно «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». Веселая, с еще не совсем просохшими, несмотря на короткую стрижку, волосами, в цветастом пляжном сарафане 54-го размера, не меньше! И с ней 100% (!), а тут практически 90-60-90 при росте 173, и что? В общем, все ясно, какие же все мужики … Инку привычно затошнило при одной только мысли о «стопроцентном сексе».

Стараясь сохранить приветливое выражение лица, она, как могла, перецеловала детей, обняла Ляльку и стала отвечать на протокольные вопросы гостьи, пытаясь попадать в тон ответными репликами. «Что с тобой?» – шепнула ей на ухо сестра. Мокрые после купания Анькины волосы коснулись Инкиной шеи и приятно холодили кожу. Так захотелась окунуться в прохладную темную летнюю воду… «Ты бледная, как полотно, – продолжала Аня. – Напилась? Юлька, проводи тетю Инну наверх, пусть она полежит. Наверное, перегрелась на солнце». Инка не стала возражать, а Юля с радостью оставила не до конца прибранный стол на разграбление «голландцам», проголодавшихся после купания, и пошла с ней.

Девочка так любила свою замечательную тетку, что мама иногда ревновала. Если бы не тетя Инна, Юлька до сих пор ходила бы с косичками, носила бы плиссированную юбочку и белые носочки, сидела бы дома за учебниками, в качестве развлечения слушая только классическую музыку. Инка же часто дарила модные шмотки, иногда брала племянницу с собой в кафе, на теннис, в кино. Только благодаря ее ненавязчивой опеке девочка не чувствовала себя изгоем в школьной тусовке: пусть без макияжа (тут мать была непреклонна!) – зато хорошая фигура и модная прическа, нет украшений и дорогих электронных игрушек – зато умеет играть в теннис и в курсе последних новостей столичного «бомонда». Словом, Инка была ей не столько теткой, сколько старшей подругой, Юля и тетей-то стала называть ее по настоянию матери, и то, когда подросла.

Они поднялись на второй этаж, Юлька подошла к окну и опустила жалюзи. Когда она обернулась, Инна сидела на тахте, безучастно глядя в пол перед собой, не обращая на нее никакого внимания.

– Тетя Инна, тебе действительно плохо?

– Да, Юлька, мне очень плохо…

Девочка осторожно спустилась по лестнице, оставив Инку одну.

БОРИС

Наконец-то застолье благополучно подошло к концу. Иссякли рассказы о сказочной Голландии, о трехэтажном доме, двух машинах, цветочном бизнесе, зависти местных жителей, часть из которых когда-то была в статусе друзей, и успехах в деле телекоммуникаций, способствующих распространению прогресса в странах третьего мира. Анна и Ляля повели детей купаться на пруд, воспользовавшись воцарившей тишиной, старики пошли отдохнуть во флигель, только теща никак не могла угомониться и потихоньку убирала со стола. Юлька вызвалась помочь бабушке и деловито направилась в кухню. Вообще-то дочь не упускала возможности поплавать, Борис подозревал, что она слегка обиделась, потому, что за столом все восхищались успехами приехавших детей, совершенно забыв о своих, что называется, «местных»… Глупая, да она сто очков вперед даст им всем, вместе взятым! Впрочем, вероятно, она просто устала от общения с зарубежной родней. Чего нельзя сказать о нем самом – вот она, возможность спокойно поговорить с Алексеем.

– Пойдем, покурим в тенечке, – предложил Борис, и не успела теща в очередной раз напомнить им о вреде курения, как мужчины скрылись на веранде.

– Слушай, а Инна-то так и не приехала. Обидно будет, если мы не увидимся. Да и Сергея я сто лет не видел, начал разговор Леша.

– Ну, Серегу ты здесь вряд ли увидишь, он не большой любитель общения с нашими родственниками – своих-то навещает не каждый год. А Инка должна была приехать. Может, в пробку попала, хотя какие пробки в субботу после трех… Да я думаю, подъедет, увидитесь. Лучше скажи, не томи, тебе удалось что-нибудь узнать?

– Кое-что. Она действительно жила в небольшом городке на Рейне, местечко называется Эльтвилле. Муж, двое детей, мальчик и девочка, как у тебя, только мальчик старший, ему сейчас около двадцати, кажется. Но они переехали несколько лет назад: детям надо получать приличное образование, вот и решили перебраться поближе к цивилизации. Но это так, со слов соседей. Нового адреса у тех нет, а, может быть, просто не стали давать, так что следы теряются. Естественно, я попробовал порыться в Интернете, по телефонным справочникам. И даже один из звонков по берлинскому адресу показался мне странным: мужской голос как-то неуверенно ответил, что такая не проживает. Не знаю, то ли мой немецкий недостаточно хорош, то ли мне просто почудилось, но какая-то заминка на том конце провода была, это точно. Я могу дать тебе номер, попробуй, позвони, только вряд ли тебе больше повезет. И потом, зачем тебе все это? У тебя же нормальная семья, отличные дети. Что ты станешь делать, если найдешь ее?

– Да ты ничего не понимаешь! – взвился в ответ Борис. – Ты думаешь, у всех так, как у вас с Лялькой?! Трое детей, почти двадцать лет вместе, и до сих пор стопроцентный секс! А тут… Я вообще удивляюсь, как у нас Митька-то появился! Знаешь, похоже, это семейное… И, если Инка такая же, как ее старшая сестра, скорее всего, они с Сергеем разойдутся: он не такой «домашний», как я, да и детей нет. Ладно, что сейчас об этом говорить, давай лучше о деле.

– Не знаю, что ты называешь делом, Борь. Цветочный бизнес – это же мафия. То, что Лялька нашла свою нишу, не имея прямого контакта с криминалом – большая удача. Она общается с Россией только по телефону, даже здесь, в Москве, разговаривает только по мобильнику, то есть через спутник и обратно. Ты даже не представляешь, в какую петлю собираешься сунуть голову! И потом, у тебя же нет никакого опыта в этих делах. Конечно, я могу уговорить Ляльку отправить тебе партию цветов, но что ты будешь делать с ними? Поставишь Аню торговать у метро? Так она все продаст по 3 рубля, по старым советским ценам, которые, как и все прочие завоевания социализма, накрепко засели в ее бедной головке. Дальше-то что? И вообще, тебе не кажется, что это глупо: ты работаешь в нефтянке, а хочешь «разбогатеть» на цветах? Ведь экономика России по-прежнему держится на «трубе», и все, кто сумел как следует к ней присосаться – короли. Ты возьми любого сверхбогатого индивидуума, неважно, кто он будет: политик, предприниматель, шоумен, и копни поглубже – наверняка найдешь нефть! Причем без всякой сейсморазведки, или что у вас там? Нет другого источника сверхдоходов! Все остальное камуфляж, разговоры в пользу бедных, хобби, наконец.

– Да глупо, все очень глупо, особенно сейчас, когда оглядываешься назад. Я и сам не понимаю, как это получилось – кругом все миллионеры, один я нищий. Я и не представлял размаха наступившего капитализма в отдельно взятом городе Москва вместе с Московской областью. Ты посмотри журнал «Недвижимость» – там предложения на 100 страниц мелкими картинками от миллиона долларов и выше, и так каждую неделю! Такое ощущение, что бедных здесь уже меньше, чем богатых. Понимаешь, тогда, в начале перестройки, я и представить себе не мог, что можно так воровать – ведь масштабы потрясают! Что можно не платить зарплату врачам и учителям, что можно не платить рабочим, а самим ездить на «мерсах» и покупать виллы в Испании? В общем, остается воскликнуть, как чеховскому дяде Ване: «Зачем я не крал?!» И ты тоже будешь меня упрекать? А сейчас уже поздно, все разобрано, поделено, присвоено. И все кругом мнят себя порядочными, деловыми, им положено… Ну, почему, почему не я? Вот мы смеемся над Анькой, над ее идеализацией прошлого, а, в сущности, чем я отличаюсь от нее? Да в чем-то она права… «Унесенные ветром», да и только. Дети развитого социализма, начитались книжек и всему поверили… Ну да ладно, не стоит в жаркий летний день обсуждать судьбу Отечества и моего потерянного поколения. Если ты сможешь мне помочь c цветами, я все же попробую – у моей коллеги по работе брат открывает цветочный магазин, здесь недалеко, в Бронницах. Она в курсе, что у нас родственники в Голландии, сама предложила поучаствовать.

– Борька, с тобой все ясно! Скажи еще, что это не то, что я думаю!

– Леш, но это действительно не то, ты так говоришь, потому что Татьяну не знаешь. В общем, договорились. И телефон этот берлинский ты мне оставь. Хотя, честно говоря, я и сам не знаю, что буду делать, если найду ее. Но в последнее время все чаще и чаще думаю о ней. Она мне снится. А все остальное…Ты знаешь, я не самый примерный муж, но все мои похождения какие-то … ненастоящие. Все как-то мимо души. И Анька это чувствует, потому и не ревнует всерьез. Или мне только так кажется?

– Хорошо, договорились. Смотри, наши вернулись с купания. Да и твоя свояченица, оказывается, приехала. Пойду, поздороваюсь, расцелую красавицу – по сравнению с моей половиной она просто топ-модель!

Борис остался на веранде. Похоже, Леша совершенно не верит в его деловые качества. Но что-то же надо делать?! Дети растут, денег надо все больше. А потом надо будет еще больше… И пока все складывается так, что вряд ли он сможет их заработать в достаточном количестве. Выходит, права была Марина.

… Осенью, после возвращения из Крыма, в Москве он увидел совсем другую Марину. Там, на море, они были свободны от сети отношений ближнего круга, которая накрыла их по возвращении домой. Да и не только ближнего – в московской толпе легко потеряться. Борис, конечно, выделялся на общем фоне: довольно высокий, спортивный, удивительно хорошо сложенный для своих лет (спасибо плаванию, обычно в этом возрасте мальчишки еще довольно угловатые), в джинсах «levis» и кожаной куртке, привезенной ему отцом из Алжира, где тот работал по контракту. Да и учился он в 444-ой школе, которая в те времена уступала, быть может, только знаменитой 2-ой. Но Марина…

Она принадлежала к более чем труднодоступной в те времена богемной среде. Отец Марины был музыкантом, работал в театре «Ромен». Несмотря на свои цыганские корни, он был родом из Эстонии, и ее мама, эстонка по национальности, работала переводчицей в журнале «Дружба народов». Хотя отец был настроен против артистической карьеры дочери, Марина занималась танцами и верховой ездой, кроме того, училась в немецкой спецшколе, играла в теннис. На первом свидании она появилась в длинном черном пальто с капюшоном, которое распахивалось при каждом шаге, открывая почти безупречные ноги и красную кожаную мини-юбку. Сумка на узком ремешке слегка покачивалась в такт шагам, отросшие с лета волосы Марины были пострижены «каре», и вся она была красива какой-то иноземной красотой.

Борис окончательно потерял голову. Он ревновал ее ко всему миру, он жил от встречи до встречи с любимой, как во сне. Он провожал ее на ипподром, на танцы, играл с ней в теннис – словом, пытался заполнить собой все ее свободное время, всю доступную ему часть ее жизни. Но все равно, оставалась еще и недоступная: Марина, верная голосу цыганской крови, чувствовала себя свободной, хотя Борька и был ее первой любовью.

Казавшаяся раньше бесконечной московская зима пролетела незаметно. То, что при таких обстоятельствах ему удалось прилично окончить школу и поступить в институт, Борькины родители считали чудом. Не малую роль в этом сыграл страх попасть в армию и потерять возможность встречаться с Мариной. Лето влюбленные провели врозь: у Бориса были сплошные экзамены, Марина ездила в Германию – отец взял ее с собой на гастроли. А осенью Марина заявила, что после окончания школы собирается замуж.

…Они сидели в кафе «Огни Москвы», внизу шумел город, но Борьке казалось, что жизнь остановилась навсегда.

– Ты понимаешь, что я сбегу от тебя через месяц, если мы поженимся?! Ну, подумай сам, что это будет за жизнь? Да, мы любим друг друга, но я не хочу рая в шалаше! Я хочу жить нормально – в собственном доме с садом, и чтобы мои дети росли в нормальном мире. Ты понимаешь? Ты никогда не сможешь мне этого дать, Борька! Да я и не хочу ничего ждать. Этот человек на 10 лет старше тебя, он взрослый мужчина, умный и добрый. Я выйду за него замуж, и он будет отцом моих детей. Прости меня, я уже все решила: после окончания школы я уеду в Германию.

Борис плохо помнил, как он дожил до весны. Надеяться было не на что, но он по-прежнему искал встреч с Мариной, хотя та откровенно избегала его. Иногда он приезжал на ипподром, чтобы издалека, с трибуны посмотреть, как она гарцует на лошади (к тому времени она уже ловко держалась в седле). Часто толкался за кулисами театра, надеялся увидеть ее во время репетиций – занятия танцами Марина не бросала, просто так, чтобы не терять форму. На одном из таких занятий девушку увидел Лотяну, который тогда искал актрису для фильма «Мой ласковый и нежный зверь». Он предложил ей сниматься, но Марина, к всеобщему удивлению, отказалась, она не собиралась отклоняться от выбранного пути, к тому же отец ее был категорически против, он всеми силами стремился вытеснить дочь из богемной среды. Что мог в такой ситуации сделать первокурсник?

В июне она вышла замуж. Борька на свадьбу не пошел, и больше Марину не видел. Он страшно тосковал первое время. Заходил в театр, и, стараясь не попадаться на глаза отцу Марины, сразу скрывался в гримерке Василия Николаевича, ее крестного. Марина познакомила их в ту первую счастливую зиму, и, в отличие от ее родителей, с «дядькой» Борис нашел общий язык. Хотя мудрый старый цыган тоже не принимал всерьез отношений молодых людей, к Борьке он привязался, а после отъезда Марины ему частенько удавалось держать «на плаву» готового погрузиться в депрессию парня разговорами «за жизнь», которые они часами вели в опустевшем после спектакля театре. Переезд в Германию своей крестницы дядя Вася не одобрял, в прочность брака с немцем не верил: «Цыганская кровь! И половины достаточно, чтобы немецкий орднунг вдребезги разнести!».

Потом Борька с каким-то остервенением взялся за учебу, от которой теперь его ничего не отвлекало: девушки его не занимали, теннис слишком напоминал о Марине. Тут отец купил новую машину, и то ли он счел, что Борис уже достаточно взрослый, то ли «Жигули» казались ему более подходящими для сына, чем солидная «Волга», то ли он просто хотел чем-нибудь занять его, но он разрешил Борьке пользоваться машиной. И Борька «запал». Он выучил автомобиль наизусть, скоро мог уже сам разобрать и собрать двигатель, и звук работающего мотора заглушил, наконец, отчаянный цыганский романс.

После четвертого курса, на практике, Борис познакомился с Анной. Ее любви и черных кудрявых волос оказалось достаточно, чтобы после окончания института Борька сделал ей предложение. Они поженились. Борис ничего особенного не ожидал и ничем не был разочарован. Через год родилась Юлька. Бабушки и дедушки дружно скинулись и купили им квартиру в новом тогда районе Строгино. Борис работал, Анька сидела с дочкой, родители подкидывали денег, так что, если бы не бессонные ночи, можно было бы особенно не напрягаться. Лето жена с дочкой проводили на даче, в Малаховке, там же в это время жила и Лялька со своей старшенькой. Но, несмотря на такую компанию, Анна всегда рвалась в Москву – на даче она не чувствовала себя хозяйкой, да и разлука с мужем ее тяготила, но другого выхода не было: ребенок должен расти на траве, а не в каменных джунглях.

Зато Борис был свободен – машину была в полном его распоряжении, чтобы можно было ездить на дачу. Квартира тоже. Но как-то так получалось, что все летние романы, если они и случались, были коротки, как летние ночи, и проходили бесследно. Борьку действительно увлекла работа, возможность делать какие-то реальные вещи – программы, которые использовались в нефтяной разведке. Тогда все только начиналось, еще не было рынка программных продуктов, и каждый крепкий программист мечтал о лаврах Билла Гейтса. Борис не замечал течения времени, как не замечал череды похорон вождей, которыми была отмечена смена эпох. Но вот систему, в разработке которой он принимал самое непосредственное участие, стали продавать за рубеж, и он впервые поехал в командировку на Запад.

Пусть это была только Чехословакия, но все-таки это было окно в другой мир. И тогда он начал понимать Марину. Нет, он не простил, ничего не забыл, но теперь ему легче было представить, какой виделась жизнь в России семнадцатилетней девчонке, вернувшейся из западной Германии. Борька как бы побывал в ее доме в отсутствие хозяйки, посмотрел, как она живет… И снова затосковал. Анна почувствовала неладное, и при первой же возможности родила ему Митьку. Все. Брак был скреплен навсегда. Но и Марина осталась…

Да, она оказалась права, сопливая девчонка. Вокруг Бориса полно людей, которые смогли обеспечить своим семьям ту жизнь, которую Марина считала нормальной. А он не сумел этого сделать. За все надо платить. Получается, за то, что не крал, тоже? Ну ладно он, а дети и жена? Впрочем, Анна никогда ничего от него не требовала, кроме любви. Выходит, обе они хотели невозможного…

ИНКА

Она долго сидела, не шевелясь. Потом достала из кармана джинсов мобильный телефон, и набрала номер мужа. Но Сергей не отвечал, хотя Инка прождала достаточно долго.

…Они познакомились в Измайлове, на художественной ярмарке, которую тогда все почему-то называли вернисажем. Инка искала подарок сестре ко дню рождения – хозяйственная Анька хотела что-нибудь из посуды, но ничего подходящего не попадалось. И в результате бесплодных поисков Инка оказалась среди картин. Забыв про посуду, она разглядывала выставленные на продажу полотна – в основном это была откровенная халтура, рассчитанная на иностранцев: березы, купола, соцарт и ню. Но были и очень интересные работы. Инка остановилась напротив небольшого портрета обнаженной женщины. Конечно, это была тоже конъюнктурная вещь, ведь нагота – один из элементов свободы. Но было в манере художника что-то хорошо знакомое: казалось бы, далекий от реальности женский образ вызывал, тем не менее, совершенно недвусмысленные чувства.

«Нравится?» – Инка подняла глаза. Перед ней стоял парень лет двадцати пяти, не очень высокий, темноволосый, узколицый. Чисто выбрит и коротко пострижен, что выгодно отличало его от других «творцов», в светло-голубых вытертых до белизны джинсах и черном свитере. Его серые глаза смотрели дружелюбно и заинтересованно, а голос… Голос обещал ей все. Инка сдалась сразу, со всеми своими кораблями, без всяких попыток к сопротивлению превосходящим силам противника.

– Да. Она похожа…

– На работу Модильяни?

И до сих пор бывало часто, что один из них точно продолжал недосказанную фразу другого. Во всем, что касалось живописи, литературы и даже политики (что было актуально по тем временам) они понимали друг друга с полуслова, с полувзгдяда – тогда казалось, что все остальное будет с полувздоха…

Расставались в тот день долго, хотя оба уже знали, что завтра увидятся вновь – им хотелось быть вместе. Для Сергея в этом не было ничего удивительного, он привык побеждать, хотя, безусловно, ему было приятно такое всепоглощающее внимание с ее стороны. Потом он, правда, признавался, что их знакомству немало способствовал Инкин необычный для того времени «прикид»: она была в льняных галифе, на плече болтался рыжий кожаный рюкзак. Руки в карманах, независимый взгляд – кто бы мог подумать, что на самом деле это наивная девчонка, смешливая и простодушная! Инка же считала их встречу чем-то близким к чуду: ну как же, совершенно чужой, незнакомый человек оказывается таким близким, сразу, вдруг!

Очень скоро они решили пожениться. Сергей закончил Строгановку, снимал с приятелем на двоих мастерскую, там же и жил. Родители пытались отговорить Инку, им не нравилась профессия Сергея, то, что он не москвич, да и сам он был им не очень симпатичен. Но все было бесполезно, и они смирились, дали согласие и на брак, и на то, что вместо свадьбы молодые поедут в свадебное путешествие, и что жить они будут вместе с ними…

Когда же закончилось все чудесное в их семейной жизни, и начался этот кошмар, с которым она уже не в силах справиться? Вероятно, сразу, как только они вернулись из Киева в Москву, просто Инка долго не понимала этого, вернее, не хотела понимать. А сейчас все кажется таким очевидным. Муж был в сексе ассом, она – новичком. Поначалу его самолюбию льстило обладание «девочкой из хорошей семьи»: девственность в богемных кругах большая редкость. Но это только сначала. Он знал, как получить свое, и не собирался отказываться от привычных удовольствий. Там, в Киеве, когда они были вдвоем в просторном гостиничном номере, Сергею казалось, что жена быстро догонит его в «технике современного секса» – она проявила себя способной ученицей, и была готова двигаться дальше. Но стоило им вернуться в Москву, они словно вернулись к первой брачной ночи. В родительском доме Инка становилась какой-то скованной, нервной, вздрагивала от любого шороха, и … секс превратился из любви в супружескую обязанность. Она чувствовала, что происходит что-то неладное, настраивала себя на то, что будет выполнять все желания мужа, но от стараний ей было только хуже, она замыкалась сама на себя, и ничего не получалось.

Когда-то Сергей действительно был очень увлечен ею, влюблен в нее, да он и сейчас оставался близким человеком, он привязался к ней по-настоящему, все было хорошо … кроме постели. Со временем его стало раздражать настойчивое желание Инки забеременеть, стремление использовать для этой цели любой из моментов близости, которых становилось все меньше. Наверное, надо было сразу снимать квартиру, чтобы жить отдельно от родителей, возможно тогда их отношения развивались бы по-другому, но казалось так глупо выбрасывать на ветер деньги, которых и так не хватало…

Инка снова протянула руку к мобильному телефону, номер мужа был первым в стеке. Она решительно нажала кнопку вызова и замерла. «Да, – после нескольких гудков раздался в трубке голос Сергея, чуть глуховатый, с так хорошо знакомой ей особенной хрипотцой.

– Это я. Звоню из Малаховки. Тут все в сборе, Леша так хотел тебя увидеть, да и Лялька тоже. Может быть, приедешь?

– Извини, Инка, не получится. У меня работа.

– Работа?! – Инку понесло. – Да у тебя такой голос, что я чувствую запах твоей спермы!

Инка судорожно нажала отбой, она боялась услышать ответ мужа, но была уверена, что перезванивать тот не станет. Сил больше не было, она легла и закрыла глаза.

… Этот сон снился ей часто: стремительный поток ледяной воды, белый от пены и брызг, несет ее в океан, огромный, сверкающий и страшный. Неимоверными усилиями ей удается выбраться на берег, серый и холодный, и она, совершенно нагая, оказывается в каком-то поселке, кругом ни души. Все дома пустые, серые, деревянные, с темными проемами окон. Чувство холода, одиночества становится невыносимым, ей кажется, что это конец. И вдруг она спускается в какой-то подвал, где тепло, светло, навстречу ей выходит Сергей. Позади него накрыт стол, вино, фрукты, все блестящее и разноцветное. Но они не одни, в глубине комнаты, там, где свет не такой яркий, Инка видит женщину. Та оборачивается, Инка пытается рассмотреть ее лицо и … просыпается. И в этот раз она тоже не успела узнать ее.

Инка посмотрела на часы. Ой, как неудобно получилось, это называется «приехала пообщаться с родными»: поспала и назад. И Анька хороша – не могла разбудить! Внизу на террасе все пили чай. Ничего не значащий разговор о том, как замечательно и спокойно жить в Голландии, и как тяжело и страшно в России, мерно плескался в перевернутой чаше света от огромного абажура (его Инке не удалось заполучить, почему-то именно на нем процесс обновления дачи закончился). Тем легче ей было сейчас присоединиться ко всей честной компании – в неверном свете за границей яркого круга никто не мог разглядеть ее лица. Сзади подошла мама, обняв ее за плечи, спросила: «Скоро ехать, ты захватишь нас с отцом?». «Конечно, мам, ну что ты спрашиваешь?» – Инка поставила чашку, и, быстро откланявшись, направилась к машине.

БОРИС

Он выехал из Шереметьева-1, когда было уже совсем темно: чартер, как обычно, опоздал, пока цветы прошли таможню, пока он получил свои коробки – словом, процесс затянулся. Борис даже позвонил жене, предупредил, что, возможно, придется проторчать целую ночь в аэропорту, но вот все формальности позади. Алексей сдержал свое слово: с очередной партией товара для российского рынка они с Лялькой прислали розы – это самый ходовой товар, довольно стойкий сорт. Борис уже договорился с бронницким магазином о реализации, в которой были заинтересованы обе стороны, так что можно было надеяться, что сумеет прилично заработать.

Шоссе было практически свободным, Борька «рулил» на автопилоте, не обременяя себя заботами об ограничении скорости. Появившиеся впервые за долгое время мысли о деньгах (в будущем времени), о том, как их можно будет потратить (а не о том, как рассчитаться с долгами), поднимали настроение, зашевелились какие-то давно похороненные мечты об иномарке, надежды на отпуск за границей… Но тут его внимание привлек черный джип, который плотно приклеился к его «Ниве». Похоже, водитель «Паджеро» недоумевал, как это он не может обогнать паршивый жигуль, а машина Бориса действительно была с секретом. В пору романтических отношений жена, перефразировав Ремарка, назвала его первый автомобиль «Боб-кошмар ГАИ», потом это имя переходило от одной машины к другой, и на то были причины.

Юношеское увлечение Бориса автомобилями фактически дало ему вторую профессию – профессию механика. А участие в ралли, пусть только в российских, любительских, обеспечило соответствующий круг знакомств. В результате на его «Ниве» стоял двигатель «Ровера», и при неказистом внешнем виде его автомобиля (корпус, за исключением бамперов и фар, производил довольно скромное впечатление, хотя в салоне были кожаные сиденья и приличная музыка) гонки на трассе обычно развивались по сценарию, описанному в «Трех товарищах».

Анька ругалась страшно, говорила, что хорошо еще, что он не так сильно любит Лермонтова, а то его давно бы пристрелили на дуэли при таком неуемном стремлении к воплощению в жизнь литературных сюжетов; заставляла поклясться здоровьем детей, что он не будет больше «гоняться», но Борис ничем не клялся. Он до бешенства доводил новорусских «шумахеров», которые на своих «бумерах» и «мерсах» вступали с ним в отношения на шоссе, пытаясь обогнать. Правда, с появлением такого «бизнеса», как подстава на дорогах с целью выколачивания денег, он перестал развлекаться таким образом. Но, все равно, навыки, полученные на раллийных трассах, не раз выручали его, позволяя избежать аварийных ситуаций.

Вот и сейчас преследование черного «Паджеро» не особенно встревожило Бориса, поэтому он и не засек момент, когда джип неожиданно «подрезал» его, вынудив свернуть на обочину, чтобы избежать столкновения. Взбешенный, вместо того, чтобы заблокировать двери «Нивы» и попытаться удрать, не теряя драгоценного времени, он с матерным криком выскочил из машины навстречу двум крепким ребятам, и тут же удар в лицо свалил его с ног. Больше он ничего не видел.

… Кто-то настойчиво тряс его за плечо, пахло морем и почему-то цветами. Борька лежал на берегу, обессиленный от борьбы с волнами, саднило кожу, расцарапанную о камни, голова гудела. «Марина», – прошептал он разбитыми губами … и очнулся. В свете фар остановившейся машины он увидел склонившуюся над ним девчонку, чуть поодаль стоял парень. В руке у него были сломанные розы. Борис оглянулся вокруг: машина цела, только разбито заднее стекло, но багажник был открыт, а коробки с цветами валялись на обочине, безжалостно раздавленные колесами «Паджеро». Часть покалеченных цветов и держал в руке парень.

– Что с вами? У вас кровь! Вы можете встать? – спросила девушка. – Гриш, ну помоги же, брось ты эти розы!

– Знала бы ты, сколько все это стоит!

«Это точно», – вяло подумал Борис, попытался подняться – голова немного кружилась, но с помощью Гриши он сумел встать на ноги.

– Ирка, давай за аптечкой! – скомандовал парень.

– Да у меня все есть, там, в багажнике, – медленно проговорил Борис.

– Кто это вас так? – спросил Гриша, пока Ира старалась промыть Борькины ссадины перекисью. – Может, милицию вызвать?

И он с готовностью достал свой мобильник. Борис с тоской оглядел загубленные розы – конец всем его меркантильным мечтам и новый долг. Нет, разборку с милицией он не потянет. Да и номера джипа он не запомнил, тем более не помнил лиц этих подонков – все произошло мгновенно…

– Нет, не стоит, ребята. Помогите мне собрать то, что осталось, и я поеду. И спасибо вам огромное! Думаю, ваша машина была не первой, что проезжала здесь, но остановиться не побоялись только вы. Спасибо!

– Вот ее благодарите, это она у нас бесстрашная! Совсем потеряла чувство реальности в своей Хорватии, перекупалась, наверное. В самолет села еще в мокром купальнике, до сих пор не понимает, что уже в Москве, и тут другая жизнь!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.