Илья Чистяков
Бесконечное лето

Благодарность

Помимо открытий, связанных с созданием текста, одним из ключевых озарений явилось то, что меня окружают добрые и отзывчивые люди, готовые оказать безвозмездную помощь и продемонстрировать бескорыстную честную веру в меня и мои ограниченные способности. Это стало поистине одним из главных и ценных осознаний и, возможно, даже таким же удовольствием, равнозначным которому явился и сам творческий процесс.

Друзья,

Илья Боряев

Наталья Масленникова

Елена Рассыхаева

Андрей Химич

Татьяна Елюхова

Анастасия Власова

Асель Давлеткулова

Евгения Лаврова

Алексей Блюзов

Юлия Маринина

Чжан Циньхан

Наталья Ильченко

Николай Свечин!

Без вас я никогда бы не закончил «Бесконечное лето», и эта книга не получилась бы такой, какая она есть.

БЕСКОНЕЧНОЕ спасибо вам. Оно настолько же ваше, насколько и моё.

Отдельное спасибо тебе, Марина, за то, что давала возможность писать. Без наших пекарен в сумасшедших пятидневках «на кого-то» я бы никогда не выкроил время на эту историю.

Спасибо родителям.

За всё.

Предисловие

Дорогой читатель! Прежде, чем ты приступишь к чтению этой истории, я бы хотел дать несколько комментариев, которые помогут тебе лучше понять суть написанного.

Ну, во-первых, я бы никогда не начал писать, если бы не моё горячее стремление поделиться своим опытом и своими мыслями с другими людьми. То есть с тобой.

Перевалив за четвёртый десяток, я почувствовал, что мне срочно необходимо выговориться, рассказать окружающим о моих переживаниях, размышлениях, открытиях и разочарованиях. Такой уж я человек: этого добра у меня постоянно в нескончаемом избытке. В итоге это желание превратилось в то, что называется теперь «Бесконечное лето».

Главная цель, которую я перед собой ставил, не исчерпывалась лишь простой фиксацией и изложением своих соображений посредством героев этого повествования. Мне было необходимо создать такое произведение, которое откликалось бы у самых разных людей и помогало бы им в их обыденных делах и повседневной жизни. Я не хотел заниматься самоисцелением, марая лист за листом, только для того, чтобы избавиться от собственных навязчивых идей. Мной двигало стремление написать такой текст, при прочтении которого думающий человек получил бы дополнительную пищу для размышлений и на примере описанных здесь персонажей, тем и чувств смог сделать ценные умозаключения и выводы для себя самого.

Как бы это банально ни звучало, но именно желание быть полезным другим людям является главной причиной того, что я в принципе начал писать.

На этих страницах я ни в коем случае не претендую ни на гениальность, ни на какую бы то ни было исключительность. Я самый обычный человек, и написал историю для таких же простых людей. Надеюсь, что эти несколько десятков глав помогут тебе стать немного лучше и, возможно, расскажут о том, о чём ранее ты никогда не задумывался. Если, перевернув последнюю страницу этой истории, ты ещё на какое-то время останешься мыслями вместе с Сан Санычем и Асей, Евгением Николаевичем и Августом – это будет моей маленькой победой. Моя скромная цель будет достигнута.

Убедительная просьба: не читай быстро. Употребляй текст небольшими порциями и тщательно его «пережёвывай». Будь аккуратен и внимателен к деталям, пробуй извлекать смысл из каждого слова. Бережно относись к словам на страницах этой истории. Пробуй размышлять вместе с героями. Ведь от того, насколько внимательно ты будешь читать, зависит понимание всего произведения и того, что хотел сказать всем этим автор.

Кстати, аудиокомпозиции, вошедшие в повествование, вообще здорово было бы послушать во время чтения или после завершения главы. Благо они бесплатно доступны и легко находятся на бескрайних просторах этих дремучих «интернетов».

Ну, вот и, наверное, всё. Я и так сказал слишком много и даже успел проговориться.

Спасибо тебе, дорогой читатель, за доверие, оказанное мне. Надеюсь, ты с удовольствием разделишь это бесконечное лето вместе со мной, и оно придётся тебе по вкусу.

P.S.: Так как «Бесконечное лето» готовилось к публикации мной самостоятельно, то вероятность наличия ошибок и опечаток достаточно велика. Поэтому я заранее прошу прощения у читателей за свою неграмотность и невнимательность. Если вдруг случится чудо, и мы доживём до переиздания, всё обязательно поправим.

P.P.S.: Ах, да! И, конечно же – все герои и ситуации, описываемые в этой истории, вымышленные, и всякое совпадение является ни чем иным как случайностью (здесь я жульнически улыбаюсь, и хорошо, что ты этого не видишь).

С уважением, Илья Чистяков

Нижний Новгород

13 мая 2022 года

Часть 1
Человеческая комедия

Тайна двух отелей

Снег продолжал падать.

В вечерних сумерках он крупными частыми хлопьями медленно ложился на крыши молчаливых домов, на застывшие скрипучие подъёмники, на недавно прочищенную дворником дорожку от «Гилмен хаус» до «Коровы».

Однако всё бессмысленно: через час тропинки не станет, и даже не пытайся искать её следов под толщей пепельно-белых нескончаемых осадков. Наше заточение на горнолыжном курортном посёлке «Византия», спрятавшемся на высоте две тысячи метров чуть севернее Пика Данте, продолжалось. И никакие прогнозы погоды для нас не являлись утешением. Но, как сказал Август Алан, никогда не теряющий оптимизма, в мире есть два типа лжецов – политики и синоптики, и доверять кому-либо из них есть чудовищная ошибка.

Хозяин отеля «Гилмен хаус» надеялся, что совсем скоро снегопад прекратится, и все планировавшие отъезд с курорта смогут спокойно спуститься в Харвин и продолжить свои путешествия. Хотя стоит признать, что нервничал он изрядно, и скрывать у него это совсем не получалось.

Треск поленьев в камине наполнял гостиную уютом и отлично солировал в редкие и короткие паузы нашего плавно текущего разговора.

– Так что с вами произошло в «Дельфине»? – спросил Август и длинной железной кочергой стал перемешивать угли горящего очага. Необычный узор на конце её ручки приковал мой взгляд и заставил помедлить с ответом. Щупальца осьминога или какого-то кальмара оплетали её со всех сторон. Казалось, что они тянуться к чему-то или кому-то для того, чтобы проглотить.

Может быть, ко мне?

– Сложно сказать, – наконец, медленно проговорил я. – Или что-то случилось, или одно из двух, – оторвавшись от диковинного узора, я попытался перевести его вопрос в шутливое русло, процитировав известный отечественный мультфильм.

Ответ до сих пор был загадкой и для меня самого. После подъёма на «Византию» всё стало настолько нереальным и иллюзорным, что кажется, фуникулёр привёз меня в другую реальность! Привычный и знакомый мир остался где-то позади, а впереди – пугающая неизвестность.

Что это было? Галлюцинации? Или сломанный телефон действительно звонил? А это существо, что вырвалось из дверей номера на последнем этаже? Или же мне это тоже показалось? Или приснилось, и ничего этого не было?

Может, я схожу с ума?

– Наверное, ваш скотч, Август, чересчур крепок. Незначительная его доза вывела меня из состояния равновесия, вот и привиделась всякая чушь, – соврал я сам себе.

Август положил несколько поленьев в камин и снова поудобнее уселся в кресле. Было заметно, что мои слова его нисколько не убедили.

Он сделал глоток вина, и я последовал его примеру.

– Знаете, Сан Саныч, вся наша проблема в том, что мы зачастую не придаём значения очень важным вещам. Более того время от времени мы это значение приуменьшаем, – вкрадчиво ответил старик. – Хотя сами где-то в глубине души понимаем, что произошедшее приключилось с нами не случайно и неспроста. Мы боимся признаться себе в исключительности некоторых явлений этого мира, – осёкся и прервал свою речь хозяин гостиницы, обернувшись на звуки громыхания посуды из столовой.

– Которые нам кажутся невозможными и невероятными, – вырвавшееся у меня само собой продолжение фразы, казалось, осталось без его внимания…

Ведь «Гилмен хаус» был переполнен постояльцами, поэтому о возможности уединения и доверительной беседы здесь можно было забыть. По крайней мере, до окончания снегопада. Вот и сейчас, несмотря на то, что ужин уже давно прошёл, на кухне кипела жизнь.

– Да, вы совершенно правы, – снова повернувшись к огню, ответил Август, – а ведь это большая ошибка, и, как это ни парадоксально, наше единственное спасение!

Август задумался, а мой мозг, как это часто бывает, когда кто-то начинает читать мораль или пытается залезть мне в голову, объявил технологический перерыв и с треском закрыл свои воображаемые двери, после чего у меня обычно начинается продолжительный ступор, или, как я это называю, «тупнина».

Мой собеседник молчал, камин приятно потрескивал, а я глядел на совок, висевший рядом с кочергой. Его конец выглядел ещё более зловещим и производил куда более неприятное впечатление. Странное лицо мужчины с удивительным головным убором какого-то неизвестного происхождения являлось окончанием ручки этого каминного инвентаря. Сложно передать, в чём именно заключалась странность изображённого человека, но на интуитивном уровне оно вызывало неподдельные неприязнь и брезгливость.

С каким бы удовольствием я прямо сейчас, не теряя ни минуты, уехал бы отсюда. К морю… Однако, по-видимому, придётся провести ещё одну ночь в закрытом на межсезонье опустевшем отеле «Дельфин». От этой мысли я неосознанно поморщился, облизал высохшие губы и выпил ещё вина.

– Скажите, Август, что подтолкнуло вашего отца перебраться из Америки в Россию?

– Дьявольский культ и чудовища, которые захватили Инсмут, – он глядел на меня в упор с таким выражением, что однозначно определить, серьёзно ли старик говорит или шутит, было невозможно. – Как вам такая версия? Правдоподобна?

– Не, не очень, – я с самого начала разговора чувствовал, что он уже хлебнул того самого скотча, с которого вчера я так быстро опьянел.

– Ну, вот, – как бы подтвердив собственные догадки, сказал сам себе хозяин. – Честно говоря, дела у моего деда в Бостоне тогда шли не очень хорошо. Его производство доживало свои дни. Поэтому отец сначала уехал на заработки в Аркхем. Не пошло. Потом перебрался к тётке в Инсмут и занялся рыбной ловлей. Там его быстро прижали местные и, как бы это сказать, поставили ему такой ультиматум, на который пойти отец был не готов. Обстановка в то время там накалилась до предела, и туда зачастили федеральные власти… В общем он вовремя оттуда уехал в Россию. Здесь по материнской линии жили дальние родственники.

– Что произошло в Инсмуте? – я наполнил свой бокал.

– Официальная версия – война с бутлегерством, – развёл руками Август.

– А неофициальная?

Он посмотрел на меня с сожалением и хотел уже было ответить, как в этот момент его окликнули из столовой.

– Извините, Сан Саныч, нужно идти. Попридержите моё место на пару минут. Если не вернусь, смело можете говорить, что оно свободно. Сами понимаете, хлопотное это дело, – он обвёл рукой гостиную, похлопал меня по плечу и медленно тяжело зашагал на кухню.

Камин убаюкивал и успокаивал. Вдоволь насладившись его пением, я встал и достал с каминной полки пластинку Фила Коллинза.

«Another Day in Paradise» в данной обстановке была великолепна.

Когда уже совсем стемнело, и мне пора было возвращаться в отель «Дельфин», я решил подняться на третий этаж. Мне повезло, там никого не оказалось. Хотя ничего странного: библиотека же.

Зал был гораздо более внушительных размеров, чем я думал. По его периметру между оконных проёмов располагались высокие книжные деревянные стеллажи. У окон находились массивные столы со светильниками для чтения в вечернее время суток. В центре библиотеки также стояли книжные полки. Они были разбросаны в хаотичном порядке, отчего их расстановка напоминала лабиринт. Казалось, что бродить в поисках нужного тома можно бесконечно.

Помимо книг и рукописей тут и там мне попадались бюсты самых разных людей. К своему стыду я опознал лишь Эдгара Алана По и Авраама Линкольна. Многие являлись представителями разных эпох и национальностей. Я оказался удивлён, когда обнаружил среди них Николая Васильевича Гоголя. Кто-то был на отдельном постаменте, кто-то ютился посреди книжных полок. Некоторые гордо взирали на посетителей библиотеки с комодов и подоконников. Как будто ходишь по кладбищу, а не по хранилищу бессмертных человеческих мыслей и идей – столько мёртвых увековеченных в скульптурах личностей находилось в безлюдной библиотеке.

Среди картин, украшающих редкие куски пустующих стен, я узнал работы Ван Гога, Гойи, Дали, неприятную «Американскую готику» Гранта Вуда. Остальные полотна были мне неизвестны и изображали в основном антропоморфных фантастических существ.

Среди прочего на отдельных полках, а где-то вместе с книгами и рукописями, попадались диковинные безделушки и украшения, статуэтки и совсем непонятные своим назначением изделия. Некоторые вещи имели явно восточное или азиатское происхождение. Иные были сделаны из таких материалов, названия которых я просто не знал.

В общем и целом библиотека Августа больше напоминала музей. Сама подборка книг говорила об этом. Здесь не было современных изданий, наоборот, присутствовало ощущение, что вокруг много древних и редких экземпляров. Об этом свидетельствовал внешний вид книг и неизвестные имена их авторов.

Вдоволь нагулявшись, я остановился у большого резного деревянного шкафа с внушительным замком прямо посередине стеклянных створок. Полки были заставлены старыми непонятными книгами и рукописями. Из числа хранящихся там томов я разобрал «Liber-Damnatus» Джозефа Карвена, «… Kulten», вроде бы, какого-то фон Юнца, «The King in Yellow» Чемберса. На русском названий не было. Помимо английского и немецкого было множество других языков, прочесть которые я не имел возможности. Где-то корешки отсутствовали напрочь, отчего книга оказывалась для меня безымянной. Некоторые были настолько тонкими, что просто лежали поверх составленных ровными рядами книг.

На нижней полке валялось несколько тетрадей или что-то подобие журналов, а также стопка старых газетных выпусков и отдельно торчащих вырезанных из них статей. Все они были также на английском: «Arkham Advertiser», «The Boston Globe», «The Insmouth Leaflet» – пожелтевшие страницы, датированные 20-ми и 30-ми годами прошлого века.

Как обычно случается, всё запретное становится неимоверно желанным. Присев, я обнаружил, что будь у меня что-то длинное и тонкое, то мог бы попробовать подтащить к дверцам ближайшую ко мне тетрадь и вытащить её через щель между створкой и корпусом шкафа. Оглядевшись вокруг, решил, что самым подходящим инструментом станет линейка, найденная мной на одном из столов.

Не прошло и пары минут, как древний изъеденный временем журнал оказался у меня в руках. Он являлся не чем иным, как дневником. Написанная от руки крупным размашистым почерком с регулярной датировкой рукопись была на английском. Этот факт меня расстроил, учитывая мои скудные познания в этом языке. Я открыл её на первой случайно попавшейся странице.

При беглом осмотре смысл текста остался для меня загадкой, однако некоторые слова в нём заставили меня насторожиться: никто без надобности не будет употреблять в тексте дьявола… Окинув взглядом строки ещё раз, я понял, чем займусь сегодняшним вечером. Вряд ли кто-то заметит отсутствие здесь этого журнала. Почитаю, а завтра верну. Не вечно же перечитывать Сэлинджера. К тому же интересно, какой смысл хранить эту выцветшую рассыпающуюся тетрадь под замком?

Я пролистал тетрадь и среди страниц обнаружил вырезку из газеты. Беглое чтение на английском никогда не было моим коньком, поэтому изучение этого фрагмента я также отложил на вечер. Прочтём перед сном. Если в «Дельфине» снова не произойдёт ничего… необычного.

Отгоняя от себя пугающие образы, я сложил газетную статью и засунул её в тетрадь, как вдруг понял, что кто-то идёт.

Шаги были размеренными и тяжёлыми. Я слышал чьё-то громкое дыхание. Моё мгновенное оцепенение сменилось стремительным осознанием необходимости действовать. Не мешкая, я спрятал тетрадь в задний карман джинсов, быстро отошёл от таинственного шкафа, для того чтобы не вызвать лишних подозрений, принял самый что ни на есть праздный скучающий вид и стал ждать того, кто же появится из-за угла.

Несколькими днями ранее…

Как я познакомился с китайцами

Кто я такой на самом деле? Каково моё предназначение? Для чего дана мне эта жизнь?

Эти вопросы мучают меня на протяжении всего моего существования и особенно теперь, когда на горизонте маячит тридцатилетие.

Каждое утро восходит солнце, каждый новый день приносит нам свои радости и горести, событиями и делами наполнены наши ежедневники, мысли и глаза. И все люди знают, что им нужно делать. Знают своё место в этой жизни и свой путь. Секунды множат годы, и лишь один я до сих пор ничего не знаю и не понимаю. Сижу на берегу реки под названием «Жизнь» и смотрю на неё с любовью, заворожённо, но безучастно. Где-то там мои счастливые друзья строят себе уютные дома, покупают машины, заводят детей. Где-то там – мои родители, надежд которых я пока не оправдал. Где-то там, наверное, и моя жизнь. А я здесь, вне течения, смотрю им вслед и вижу, как они всё дальше и дальше удаляются от меня.

Я уже давно не спал. Часы показывали девять утра. За годы, проведенные в этой квартире, набежали целые дни, потраченные мной на игру в гляделки с потолочным вентилятором. Его звучание и вращение всегда завораживали меня. Как писал какой-то невеликий поэт: «И вверх смотрел на потолок и видел звёзды».

Я встал и подошёл к окну. Воскресное утро. Белоснежный девственный городской пейзаж. Все следы присутствия человека на земле скрыты под зимним покрывалом. Даже чёрные деревья парка стали белыми. Неизменными оставались лишь высотки, автобусная остановка, фонтан, детская площадка и пара машин, припаркованных у подъезда. Медленно падал снег. Было сказочно…

Со стороны центра осторожно проплелась машина. Следом за ней скрежетал и сыпал искрами трамвай. Я отвернулся.

Если бы квартиры были живыми существами и обладали интеллектом, то, вероятно, эта старушка сейчас смогла бы прочесть в моих глазах вопрос: «Что я здесь делаю?». Я же, в свою очередь, каждый раз, шагая по её длинным коридорам, различал в тишине недоумевающее: «Кто ты такой?».

Я кое-как поставил чайник кипятиться и пошёл в душ.

Кто-то скажет: всё в этом мире закономерно, и мы сами пишем свою судьбу, каждый день совершая выбор и поворачивая свою жизнь направо или налево. Отчасти согласен с этим. Я далеко не фаталист. К тому же, мой отец всегда говорил мне: если у тебя что-то не получается, то только от того, что ты прикладываешь слишком мало усилий. Он считал, что человеку всё по плечу – при условии, что человек действительно желает этого. Поэтому съёмная «двушка» за 25 000 рублей в месяц и должность низшего руководителя в области маркетинга – результат моих собственных трудов. «И лени», – добавил бы отец.

Однако вопрос не в том, ПОЧЕМУ я такой. Легко восстановить цепь событий, составляющих мою жизнь, чтобы прояснить все поступки и их мотивы, которые привели меня сюда. Я не понимаю другого: КТО я такой. Не чувствую себя счастливым настолько, чтобы отказаться от поиска ответа на этот вопрос и, отбросив все гнетущие мысли, нырнуть в эту реку с головой, как все мои друзья. Я на берегу и, по-видимому, не очень-то счастлив. И не оттого, что недоволен жизнью. У меня достаточно денег, есть машина, жильё, я регулярно отдыхаю и занимаюсь спортом. У меня лучшие родители. Просто всё это чужое. Или я чужой всему этому.

Выйдя из душа, я услышал, что звонит домофон.

– Алло! – утро воскресенья – не самое подходящее время для визитов, подумалось мне.

– Прислушивайтесь к предложениям незнакомцев и трижды подумайте прежде, чем внимать советам друзей, Сан Саныч. Может, тогда и поймёте что-то, – проговорил в трубку непонятного рода голос и замолк.

– Что? – молчание.

Я повесил трубку. Совсем рехнулись. Раньше хоть под видом почты просили в подъезд пустить рекламу раскидать, а сегодня совсем чушь несут…

Выдыхая негодование, я сделал себе кофе и сел за бар…

Почему за бар? Потому что в этой квартире не было привычного обеденного стола, и я завтракал и ужинал за высоким длинным столом, похожим на барную стойку. Здесь не было книжных шкафов, поэтому мои книги разбрелись по всей жилплощади кто куда. Здесь не было хорошего рабочего письменного стола, поэтому кабинетом мне служила одна из спальных комнат с небольшим туалетным столиком без зеркала (я его снял), шкафом для одежды и деревянной кроватью. Здесь не было камина. Его и не могло быть на девятом этаже многоквартирного дома. Но от этого не легче. А отсутствие камина круглогодичной жарой и духотой не восполнить, ибо его притягательная прелесть вовсе не в том, что он производит тепло. Здесь был сломанный электрический чайник, с которым у меня ежедневно возникали баталии, стоило мне захотеть выпить чего-нибудь горячего. Это утро не стало исключением.

Конечно, следовало купить новый. Но я не хочу. Ленюсь? Жалею денег? Нет. Почему-то я легко переношу подобные неудобства. У меня нет так необходимого мне спортивного турника. Нет полок для обуви и книг. Нет телевизора… И нет желания приобретать всё это. Пусть даже для себя.

Это не мой дом. Им не может быть квартира. Тем более чужая. Пока я не построил и не обрёл свой собственный дом, мне необходимо где-то жить. Поэтому сейчас я здесь и, в общем-то, ни на что не жалуюсь: спортом я занимаюсь регулярно, любимые телепередачи не пропускаю и горячий кофе пью ежедневно. Д.В., хозяин квартиры, говорит, что я идеальный постоялец: вовремя плачу аренду, бережно отношусь к мебели и вещам (чайник я застал уже сломанным), поливаю цветы, поддерживаю необычайную для холостяка чистоту и порядок. Единственное его замечание касалось расположения книг в доме. Я объяснил: невозможность уловить строгий порядок, в котором пребывают книги – это, извините, ваша собственная проблема. Ведь кто знает, в какой момент и в какой части квартиры мне приспичит прочесть Оруэла или Брэдбери?

Молоко оказалось кислым, а кофе – совсем испорченным. Раздосадованный этим, я взял книгу, которая лежала рядом на столе. Из неё высыпалось несколько писем на русском, английском и китайском, вдобавок – открытка с иероглифами и фотографией парка в азиатском стиле, с хижиной и круглой дверью в ней. Книга была написана Харуки Мураками и называлась «Медленной шлюпкой в Китай». На обложке изображены закатные туманные холмы, отражающиеся в реке, крохотная лодка с человеком и надпись: «…сяду на каменные ступени в порту и подожду, когда на чистом горизонте появится медленная шлюпка в Китай». Я помню, как меня поразили название этой книги и эта надпись на обложке.

Так я впервые познакомился с творчеством Харуки Мураками.

А когда я впервые познакомился с китайцами?..

Я собрал навеявшие на меня воспоминания письма.

Будучи магистром филологического факультета Йоханнесфельдского педагогического университета, я подрабатывал в Центре международных отношений. Занятий было уже немного, всего несколько пар в неделю, поэтому времени для заработка оставалось достаточно, даже при условии усердной стабильной работы над диссертацией. Я был чем-то вроде секретаря «принеси-подай», исполняющего всю бумажную работу для нужд центра и преподавателей. Платили мало. Иногда, даже редко. Спасала повышенная именная стипендия Эрнста Теодора Амадея Гофмана «за учебные и спортивные достижения», которая превышала мою тогдашнюю заработную плату. Впрочем, я всё равно жил один, тратиться было особо не на что.

В то время я мечтал о карьере учёного, который пишет научные работы, совершая открытия, утверждая гипотезы и опровергая мнения других. Моё идеальное будущее воплощалось в образе этакого мудрого, многое пережившего, но при этом добродушного старичка в твидовом пиджаке с чуть заметным брюшком и трубкой во рту. Хотя я уже тогда начинал чувствовать всю элитарность науки и оторванность её теоретической части от реальной жизни подавляющего большинства людей, пусть они и пользуются её вещественными воплощениями, стоящими на полках магазинов и аптек. Понимал, что молекулярная физика и литературные архетипы одинаково далеки от наших каждодневных дел и обязанностей.

Мне очень повезло с темой моего исследования и научным руководителем. Тогда я не понимал, как можно посвящать свою жизнь рассмотрению фонем, суффиксов, диалектов и истории языка. Лингвистика вообще давалась плохо: древнерусский, старославянский, греческий и латинский прошли совсем мимо меня. Помимо родного знал лишь английский, да и то посредственно. Таков результат учёбы в школе. Мне никогда не нравилась преподаватель по английскому, иногда я вообще не понимал, чего от меня требуют.

Помню задание: сочинить текст о самом себе и рассказать у доски. Я говорил о спорте, родителях, музыке, книгах – о чём угодно, кроме любви к английскому языку, разумеется. Свой рассказ я закончил словами: «It is my choice. It is my life». Учительница посмеялась и поставила «три».

Зато я любил читать, а так как преподавателем русского языка и литературы был один и тот же человек, то и русский приходилось любить тоже. И я искренне старался. По обоим предметам у меня были твердые «четвёрки». Временами, впрочем, моя оценка по языку смещалась в сторону «тройки», и по окончании школы, в признательность за наставничество, я пообещал Е.В., что буду работать над русским и выучу его. За два первых года университета я достаточно продвинулся в этом направлении, но… Словно ученик у доски, которого спрашивают, выучил ли он урок, могу сказать сейчас: «Ну, я УЧИЛ…» (акцентируя внимание на процессе, а не на результате). Хотя большинство педагогов подтвердит: едва ли можно ВЫУЧИТЬ наш богатейший язык на все 100%.

На третьем курсе я выбрал направление литературоведения. Поскольку с русской прозой и поэзией я познакомился в школе и до сих пор пребывал под впечатлением от её беспросветной скорби и мрачности, меня гораздо больше интересовала литература зарубежья. Тема моих исследований, подсказанная научным руководителем, звучала так: «Образ Крыма в литературе первой трети XIX века». С тех пор я влюбился в этот полуостров и за шесть лет изучения совершил четыре поездки туда, общей продолжительностью более двух месяцев. Моя диссертация разрасталась и к моменту защиты насчитывала около трёхсот страниц, включая приложения. Я с горечью воспринял новость о том, что её необходимо сокращать, и был удивлён, узнав, что для кандидатской диссертации по литературе достаточно и двухсот страниц.

После успешного окончания магистратуры я за три месяца экстерном закончил аспирантуру, но всё это было позже…

Так вот, с китайцами я познакомился, будучи магистром первого курса, работая и преподавая иностранцам в Центре международных отношений.

В то время политический авторитет России возрос. Весь мир учитывал мнение Москвы, а также интересовался нашей жизнью – социальной, научной и культурной. Множество студентов из зарубежья ежегодно приезжало к нам, в Йоханнесфельдский университет имени Х. Х. Стевена, входивший входил в число пяти сильнейших отечественных педагогических вузов. В первую очередь иностранцев интересовало изучение русского языка и гуманитарных педагогических дисциплин.

Наступило второе десятилетие XXI века. Культуры Европы и Азии продолжали отдаляться друг от друга. Особенно во всём, что касалось взглядов на понятие «семья», на рождение и воспитание детей, на легализацию прав сексуальных меньшинств. Очень рад, что позиция Востока по этим вопросам оказалась для нашей страны ближе, каким бы плохим ни казалось текущее руководство России, и какими бы абсурдными порой ни были его решения. (Что поделать – я, как и любой русский человек, на любом этапе истории страны, недоволен существующей властью.)

Словом, политические отношения между Россией и Китаем улучшались на глазах, межкультурные связи крепли. Страны шли на сближение, что прямым образом сказалось на моей жизни в университете. Начались обмены студентами, с каждым годом – всё более многолюдные. Множество преподавателей русского языка уехало в КНР для преподавания нашего языка и культуры. Оттуда, в свою очередь, хлынул поток молодых голодных до знаний китайцев, которые чётко понимали: владение русским языком в ближайшей перспективе будет востребовано. И денежно.

Как-то раз в середине осени 20.. года я сидел за стареньким компьютером и набирал текст служебной записки в IT-отдел, слёзно умоляя заменить умирающий «комп» и заправить два принтера чернилами. Других значимых событий за последнее время не произошло. Вообще, всё, что не касалось преподавания и общения со студентами, было скучным – то есть, 95% моей работы (тогда мне редко доверяли проводить занятия).

Только что начались пары, поэтому в Центре не было ни души. Я составил документ и пытался послать его на подпись в новомодной, лишь в этом году введённой электронной системе документооборота.

Тут в дверь постучали. Я выглянул из-за компьютера.

В кабинет робко вошла девушка азиатской внешности с тёмными аккуратно собранными волосами, в длинной смешной розовой курточке. Она молча стояла и улыбалась, глядя на меня.

Как я узнал позже, она уже владела английским, но совсем не говорила по-русски; я же к тому времени бросил попытки ВЫУЧИТЬ русский и напрочь забыл английский. Но в тот момент мы не перебросились и словом. Я снова нырнул за компьютер, вот и всё.

Так началось наше знакомство с Тянь Чи.

Лифт не спеша опускал меня с девятого этажа – на землю. Снег всё также продолжал медленно падать, засыпая только что оставленные кем-то следы. Пока прогревался двигатель автомобиля, я, вооружившись щёткой, смахивал снег со своего Фольксвагена и думал: какая всё-таки интересная эта наша жизнь. Мы годами можем не общаться со своими родными братьями и сёстрами, не находя общих точек соприкосновения, и в то же время чувствовать близость и духовное родство с чужим человеком, обладателем иного менталитета, родившимся на другом конце земного шара

Семь лет назад Тянь Чи писала мне те самые, выпавшие из книги, письма. Сегодня я должен был забрать её из городской Йоханнесфельдской клинической больницы.

Что произошло с Тянь Чи?

В то время мы обменивались письмами для того, чтобы подтягивать её русский. Это была моя идея – человека, прослушавшего всю историю и теорию литературы и прочитавшего уйму романов, герои которых писали друг другу письма. Я и сам всегда считал, что писать полезно (по крайней мере, мне): это заставляет глубже погружаться в проблему, больше размышлять и наиболее логично излагать свои соображения. И уж точно эпистолярный жанр должен жить в наше время, в этот век цифровых технологий, когда ручки и блокноты стали продаваться реже. Да и книги, я думаю, тоже.

Так или иначе, для Тянь Чи это тоже было полезно.

В число моих обязанностей входило посещение общежития, где проживали наши иностранцы. Там я иногда проводил занятия, но чаще отлавливал злостных прогульщиков и проверял порядок и чистоту в комнатах. Конечно, для исполнения последней функции существовали поочерёдные дежурные из числа самих студентов и комендант общежития. Но контроль – такая штука, которой не может быть СЛИШКОМ много, тем более – в этой интернациональной общине. Всегда находился кто-то, кому хотелось повеселиться как следует именно сегодня. Если что-то можно было сломать, оно обязательно ломалось. Всё, что можно было нарушить – нарушалось.

Помню своё изумление и ужас, когда я побывал в комнате №221 у четырёх первокурсниц из Китая: казалось, что это совсем не жильё девочек-подростков, а ночлежка гангстеров из какого-нибудь криминального боевика. Впрочем, до такого бардака и крайней антисанитарии даже бандиты бы не дошли…

Кто-то из преподавателей сказал: «У всех арабов и китайцев без исключения отсутствует понятие чистоты и порядка!». Это не так. На старших курсах они более чистоплотны. Вообще, мой опыт проживания в общежитии с русскими подсказывает, что наличие мозгов в голове никак не связано с национальной принадлежностью. Записи в дисциплинарном журнале это подтвердят. Если и искать какие-то общие тенденции и взаимосвязи, то порядочность у студентов зависит от их возраста, и неважно, штамп какой страны стоит в их паспорте.

Спустя некоторое время порядок в двести двадцать первой поселился навсегда. Тянь Чи была одной из четырёх девчонок, живших в той комнате.

Выяснилось, что мы ровесники. После окончания четырехлетнего бакалавриата филологического факультета Сычуаньского университета, она поступила к нам на первый курс магистратуры, чтобы продолжить изучение русского языка. В первое время она часто заходила в Центр международного сотрудничества, и мы подружились. Обменивались письмами, ходили на прогулки. Иногда она просила позаниматься с ней дополнительно в одной из свободных аудиторий общежития.

Россия для неё была другим миром. Она говорила, что у нас нечего купить в продуктовых магазинах – ведь невозможно же вечно есть картофель и макароны! Ей не нравилось качество нашей одежды. Она была шокирована низким уровнем жизни и зарплатой преподавателей. Её угнетали обшарпанные стены и исписанные парты университета, где в то время не было компьютеров, интерактивных досок и мониторов везде, куда ни глянь. Тем более, не было бесплатного WI-FI.

И в то же время ей нравилась (как она сама говорила) по-деревенски спокойная и размеренная жизнь нашего «одноэтажного миллионника». Нравилась природа нашей средней полосы, нравились люди – и местные, и другие студенты из-за рубежа.

В том уже далёком 20.. году ей нужна была поддержка. Нужен был друг, которым стал я.

Мы оба были «в себе» – кто-то называет таких людей интровертами. Наша внутренняя жизнь была в миллион раз богаче той, что окружала нас. Нас переполняли одни и те же фундаментальные размышления, далекие от тусовок и дискотек, денег и карьеры, секса и наслаждений. Всё окружающее казалось нам лишь декорациями, которые подобрал для нас невидимый режиссёр, да и то лишь потому, что ничего более подходящего не нашлось.

Первое время Тянь Чи было непросто в России. Она оставалась очень скромной, зажатой и малообщительной, даже несмотря на то, что её окружало много студентов из Китая, да и число её русских друзей постепенно росло. Казалось, она стеснялась самой себя. В ней сильно чувствовалось традиционное восточное воспитание, что особенно было заметно на фоне русских студенток. Хотя остальные китайцы, которых я видел тогда в университете, были по сравнению с Тянь Чи куда более раскрепощены и общительны.

Таким она была человеком. Добавьте к этому всю новизну обстановки, резкую перемену климата, чуждую культуру вокруг. И не забудьте, что никто из преподавателей не говорил на китайском и почти никто – на английском (большинство из них было «в возрасте» и за модными тенденциями не следило). Надеюсь, теперь ясно, в каком положении находилась Тянь Чи?

Я старался скрасить её первые месяцы на новом месте. Она жаловалась мне в письмах, что ей совсем не даётся русский язык, что жить вчетвером в одной комнате и при этом оставаться красивой тяжело, что она хочет чаще бывать одна, но в общежитии это невозможно. Она долго привыкала к зимнему холоду, но, по её словам, на всю жизнь осталась очарована снегом, который впервые увидела в России.

Я рассказывал ей о своих повседневных университетских делах, увлечении футболом и занятиях музыкой. Наряду с обсуждениями обыденной жизни мы размышляли о культурах наших народов, о религии, истории и современной политике России и Китая, затрагивали вопросы смысла жизни и поиска своего собственного пути в ней. Последнее нас особенно волновало. Казалось, что у нас обоих был талант – или проклятие – находиться одновременно в процессе жизни и как бы «вне её». Наблюдать за всем отстранённо, но, возможно, чуть более объективно, чем наши сверстники, которых переполняли азарт и увлечённость, жажда жизни и сумасшедшего водоворота событий. Эти люди, в отличие от нас, явно не задумывались над своим предназначением. Не лежали подолгу в кровати каждое утро, глядя в потолок. И уж точно не сидели на берегу реки и не ждали, пока по ней проплывёт труп их врага.

Однажды мне даже подарили книгу с названием «Философ» и пожеланием на обратной стороне обложки: «меньше думать и больше жить». Вспоминается Александр Сергеевич Грибоедов и его «Горе от ума». Про меня! Точнее и не скажешь.

…Я стоял у пустого окна в регистратуре уже несколько минут и наблюдал, как уборщица намывала полы в вестибюле, приговаривая: «Ужасный пол! Одни разводы. Невозможно мыть. Надо же было так построить! Что за плитка…».

– Да! – подхватил я, устав это слушать. – Надо им самим вручить по швабре, чтобы попробовали, как это! А то сидят там в своих кабинетах, жизни-то не знают!

Опешив, она уставилась на меня, будто впервые заметила. А может, так оно и было, и я её напугал?

– Ужас, говорю, а не плитка!

Она продолжала внимательно на меня смотреть. Мне становилось совсем неловко.

– Молодой человек! – по её интонации я понял, что сейчас меня отчитают. – Никого нет! Сегодня выходной! Вы чего пришли? И вообще, тут намыто, не видите, что ли?

– Мне девушку забрать нужно. Её выписывают сегодня, – прозвучало как оправдание за мои ужасные ботинки, оставляющие следы на этом ужасном полу, и за сам факт моего существования на этом свете. Но у меня действительно было важное, неотложное дело!

– Её не могут сегодня выписывать. Врачей нет. Либо уже выписали, либо завтра!

– Она не больна. У неё ушибы. Зовут Тянь Чи, – я сохранял ангельское спокойствие.

– Чё?

– Иностранка. Её привезли позавчера вечером…

– Алёна что ли? С побоями-то? Да, ловко её. А кто хоть? Муж, поди? Все вы мужики одинаковые, что русские, что японцы… – махнула она на меня свободной рукой.

– Она из Китая…

Но уборщица уже не слышала или делала вид, что не слышит. Медленно, раскачиваясь, она прошаркала мимо меня через холл и, бурча себе под нос что-то невнятное: «Чтоб тебя! Попадёшь под стекло! Под стекло!», – вошла в один из кабинетов левого крыла здания. Не прошло и минуты, как появилась медсестра и из-за стойки регистрации позвонила в травматологическое отделение, чтобы Тянь Чи спускалась.

Я присел. Медсестра исчезла, а женщина продолжала мыть пол. Было заметно, что работу свою она не любит, как и всех посетителей, за которыми она убирает. Себя она тоже, казалось, любить уже перестала, как и свою жизнь, однажды ставшую безрадостной…

– Привет. Почему не позвонил? – Тянь Чи по-прежнему говорила с акцентом, хотя и с менее очевидным, чем в годы обучения. Она, как и все китайцы, растягивала слова, делая их мелодичнее и иногда добавляя дополнительные ударения. Всё такая же хрупкая и миниатюрная… Мне всегда хотелось её накормить. А сейчас – ещё и приободрить, утешить. Обнять.

Мы не виделись более пяти лет и лишь изредка переписывались. Но вечером прошедшей пятницы мне позвонила её подруга и сообщила, что везёт Тянь Чи в травмпункт – её избил на работе собственный начальник. А вот отвезти Тянь Чи обратно домой подруга уже не сможет. С просьбой сделать это она и обратилась ко мне.

В тот день врачи запретили Тянь Чи покидать больницу, поэтому мы договорились на утро воскресенья.

– Телефон на морозе разрядился, – я был очень рад её видеть. Однако моя улыбка вызвала реакцию, к которой я был не готов: Тянь Чи заплакала.

Я взял вещи из её рук и обнял. Она крепко зарылась в мою куртку. Я не заметил на ней никаких следов происшествия, но всю её до сих пор трясло. Что-то говорить не было смысла, поэтому я лишь сильно прижимал девочку к себе и ждал, пока та успокоится.

Прошло несколько минут, прежде чем Тянь Чи нашла силы оторваться от меня. За это время я несколько раз заметил, как швабра переставала облизывать пол и замирала на месте.

– Ты считаешь, что дома будет безопасно? – спросил я, когда мы отъезжали от больницы.

– На работе не знают мой адрес, – она говорила медленно, подбирая слова, и теребила застёжку сумки, лежавшей у неё на коленях.

– Ты будешь писать заявление в полицию?

– Не знаю. Может быть, нет, – Тянь Чи смотрела на сумку, но было понятно, что она смотрит в себя. Девушка больше не плакала, но была задумчива и печальна.

– Он тебе уже звонил? – мы остановились на перекрестке. Горел красный. Я посмотрел на неё.

– Да. Звонил. Много раз. Я не ответила, – она подняла глаза на меня.

Я повернулся к дороге. Мне не хотелось, чтобы она снова расплакалась. Я не стал расспрашивать о том, что произошло и по какой причине. Какой бы она ни была, этого мужчину невозможно оправдать.

У неё зазвонил телефон. Тянь Чи долго с кем-то говорила на китайском. Было понятно, что это кто-то из близких, знавший о случившемся. Во время разговора она снова заплакала, закрыв лицо ладонью.

– Кто это был? – спросил я после того, как она положила трубку.

– Помнишь Ван Жуи?

– Конечно.

– Она знает. Жуи помогла мне взять все вещи в офисе и ехать в hospital. She offers to stay with her, because she is afraid that this man may find out where I live and come to my house, – она, еле сдерживая слёзы, снова взялась за замок сумки. – What do you think about it?¹

– Думаю, что это правильное решение, – я с трудом успевал за её китайским английским, но основную мысль уловил. – Только если ты и дальше будешь испытывать меня иностранными языками, то советов от меня больше не жди.

Она улыбнулась.

Ван Жуи приехала в тот же год, что и Тянь Чи. Они вместе учились в магистратуре, а потом вместе поступили в аспирантуру. Пока мы ехали, Тянь Чи рассказала, что Жуи тоже, как и ей, несколько лет назад отказали в общежитии из-за отсутствия свободных комнат, и теперь та арендует квартиру и работает в какой-то строительной фирме переводчиком и секретарём.

Мы заехали к Тянь Чи домой, чтобы она собрала с собой всё необходимое. Её съемная квартира находилась в верхней части города, ближе к его историческому центру. Я помог уложить вещи в машину. Было заметно, что активность пошла Тянь Чи на пользу, она хоть немного отвлеклась.

– Как твои дела? – спросила девушка, когда мы снова сели в автомобиль.

– Не люблю этот вопрос: если отвечать честно, то коротко не ответишь, а когда нет времени на разговор, остаётся бросить лишь «I’m okay». Всё в порядке, все родные и близкие живы и здоровы, у меня есть средства на существование и жильё. Поэтому, не вдаваясь в тонкости, могу сказать, что всё хорошо.

Мы пробирались по заснеженному городу. Снег продолжал падать, возвращая земле её утраченную чистоту. Белый-белый город. Как Севастополь. Только зимний.

Я ехал и думал: хорошо, что начальником был китаец, а не русский. В противном случае она бы точно уехала и увезла с собой тяжёлые воспоминания о России. Конечно, наша страна не идеальна, точно так же, как и любое другое государство мира. Кто-то развивается чуть быстрее, кто-то чуть медленнее. У кого-то социализм, а у кого-то липовая демократия. И какими бы ни были люди разными: буддистами, панками, демократами или арийцами, природа у всех одна и та же. Мы во власти одних и тех же страстей, и людская подлость равно, как и честность, заселяют наш земной шар равномерно. Подонком может оказаться каждый, что и доказал начальник Тянь Чи.

– Уедешь домой в Китай?

– Нет. Мне нужно защититься. Диссертация, – она смотрела в окно.

В зимнем слякотном мегаполисе мало красивого. Но сегодня воскресенье, на улицах спокойнее, чем обычно, а медленно падающие крупные хлопья снега, скрывшие грязь машин и людей, делали этот день особенным и сказочным.

– Может быть, я думаю, что уеду в Москву или Санкт-Петербург. И там учиться, – она посмотрела на меня. – Как ты думаешь?

– В другой ситуации я бы сказал, что не вижу смысла в переезде. Ты сама знаешь, что в столицах образование дороже. Но сейчас… думается… слушай, как ты считаешь, он будет тебя искать? – я не выдержал.

– Будет. Это большая китайская компания в России. Он будет бояться этой истории и полиции, – казалось, что она была готова к этому вопросу и сама размышляла над этим. – Я всё равно раньше думала о переезде. Там легче защищаться. Там есть диссертационный совет по моей теме.

– Значит, время пришло, – я остановил машину и заглушил мотор.

– Привет, Жуи! – мы с Тянь Чи заносили вещи в дом.

– Привет, Алекс, – ответила Жуи, закрывая входную дверь.

– Я не Алекс, я Саша. Ты меня с кем-то путаешь, – поставив чемодан на пол, улыбнулся я.

– Хоросо, Саса. Если тебе так больсе нравиться.

Мы обнялись. Девушки перекинулись парой фраз на китайском.

– По-русски, пожалуйста, – я решил напомнить им об университетских правилах общения.

– Я скасала Тянь Тси, где мосьно расьдеться и найти туалет. Рас ус ты вреднитсяесь, посволь усьнать, как твоё исутьсение буддисма? Я давала тебе книги много лет насад.

Всё-то она помнит…

– Честно – пока никак. Но я обещаю, что когда дочитаю Сэлинджера, то обязательно возьмусь за основы буддизма.

– Снаесь, сто ты только сто скасал? Сто, когда я протьсту все анектод на свете, я натьсну тситать Библию, – Жуи взяла верхнюю одежду Тянь Чи и повесила её на крючок.

– Сэлинджер не писал анекдоты, – парировал я, пододвигая Тянь Чи чемодан, которая пыталась что-то найти в своих вещах.

– Только про идиотов, – не унималась Жуи. Она наклонилась к подруге, сказала ей что-то на родном языке.

– Колфилд не идиот. Это только одна из версий, – начал было я, но Тянь Чи поднялась и ушла вглубь квартиры. Мы проводили её взглядами.

– Как она? – спросила Жуи.

– Плохо, – я не умел врать. – Вся в себе. Молчит и думает о чём-то. Переживает случившееся. Наверное, ей нужно время, чтобы прийти в себя.

– Да. Я весла её в больницу. Она вся тряслась. В комнате был бесьпорядок. Когда я приехала, в офисе она была одна. Этого тьселовека не было.

– Что произошло?

– Вратсь сказал, сто следов sexual assault² не нашёл. Много усибов и синяков на теле. Органы тселы. Когда я приехала к Тянь Тси, она была в истерика. Боялась, сто он вернётся. Сказала, сто он присёл, натьсял критьсять и ругать её из-за работа. Ударил один раз, потом есё и есё. Я…

Разговор оборвался, когда Тянь Чи к нам вернулась.

– Я пойду унесу весьси, – сказал хозяйка и кивнула Тянь Чи.

– Xièxiè³, – ответила та.

Мы остались вдвоём.

– Мы можем увидеться завтра и поговорить, как раньше? – она смотрела мне прямо в глаза.

– Я сегодня улетаю.

– Куда?

– В горы. В Долину Свободы или на Северную Корону. Пока не решил. У меня отпуск. Билеты на самолёт уже давно куплены. Нужно ещё успеть заехать на работу и собраться. Извини, – я смотрел в пол. Почему-то было стыдно.

– Спасибо тебе, что помог.

– Не за что. Я ничего такого не сделал.

Мы обнялись.

– Я застану тебя через неделю, когда прилечу?

Она не ответила. Точнее, ответила. Беззвучно. Одними губами: «I don’t know» или «Я не знаю», или ещё как-то на каком-нибудь другом незнакомом мне языке. На глазах у неё снова выступили слёзы.

Позади неё в коридоре появилась Жуи. Я вышел и чувствовал себя ужасно.

Никогда не работайте с мудаками

Мы перестали регулярно видеться с Тянь Чи спустя два года после нашего знакомства.

Я окончил магистратуру с красным дипломом и, не без помощи одного из проректоров университета, который мне особенно благоволил, бесплатно прикрепился к группе аспирантов, заканчивающих своё обучение. Проучился три месяца и осенью вместе с ними сдал кандидатский минимум: английский, историю и философию науки и русскую литературу. «Пять», «пять» и «четыре» соответственно. Об объективности оценок рассуждать не берусь. Особенно по иностранному.

Так завершилась моя учёба в университете. На протяжении полутора лет я ежемесячно получал стипендию в размере 25 000 рублей, а теперь должен был существовать на 17 000, составляющих заработную плату специалиста Центра международных отношений (за квартиру в то время я отдавал 15 000). Нужно было что-то решать.

Совпадение или нет, но примерно тогда же я разочаровался в научной работе и своём руководителе. На самом деле, не произошло ничего из ряда вон выходящего. Мой профессор был отличным человеком, интересным лектором и одним из лучших преподавателей литературы факультета. Он всегда снабжал меня книгами по моей теме, помогал писать и публиковать научные статьи (всего их было штук десять, причём одну мы написали в соавторстве), рекомендовал меня в качестве участника на всевозможные конференции. В чём же проблема? Наверное, в том, что не оправдались мои собственные ожидания от совместной работы. Только спустя годы я осознал и усвоил: не нужно ни от кого ничего ждать и надеяться на что-то. Наши надежды и ожидания так и остаются НАШИМИ, особенно тогда, когда мы о них НЕ ГОВОРИМ. Мне никто ничего не был должен. Я всё придумал сам и ждал, что оно именно так и случится. С чего бы?

Впрочем, понимание этого появилось позднее. А тогда я пришёл в науку юным энтузиастом и оторванным от жизни романтиком, думая, что буду работать над решением серьёзных научных вопросов бок обок со своим наставником. И вместе мы свернём горы! Выбирая себе в учителя профессора, доктора филологических наук, я надеялся на длинный совместный путь, в процессе которого я смогу многому научиться и перенять лучшее у мудрого учёного. Я рассчитывал, что наше общение не ограничится учебным временем, что совместное увлечение положит начало дружбе, что мы будем чаще видеться и обсуждать цель общего исследования, что поедем в Крым на конференции, что вместе напишем книгу…

Теперь понятно, что в наше время такое вряд ли возможно. А если у кого-то и бывают исключения… Что ж, я рад за этих людей!

Таким образом, на момент окончания аспирантуры я имел хорошего научного руководителя, но не имел Наставника, Учителя и Друга. К тому же мысли о том, насколько же всё-таки наука далека от реальной жизни, по-прежнему сидели во мне. А после прекращения стипендиальных выплат стали донимать меня всё чаще. Какие травелоги, если мне не на что жить?

Я оставил работу в университете вместе с надеждой на кандидатскую степень, хотя и совсем не знал, чем теперь заниматься. Всё было чуждым, я ничего не умел, кроме как читать книги. Впрочем, это означало, что я с равным успехом мог заниматься чем угодно. Поэтому, когда мне звонили и приглашали на любые собеседования, я соглашался.

В итоге осенью я подыскал себе должность рядового маркетолога в одном автосалоне. Профессия эта была не так далека от меня, как могло показаться. Всё-таки, я был знаком с теорией коммуникации и семиотикой – без того и другого не было бы и рекламы!

Я прошёл испытание, и меня взяли.

Тянь Чи в это же время поступила в аспирантуру и продолжила учёбу. За два года общения наши отношения стали очень тёплыми и доверительными. Мы виделись почти каждый день, а когда встречаться не удавалось – переписывались. Она сильно продвинулась в изучении русского языка, хотя и до сих пор стеснялась своего произношения.

Мне было интересно слушать её рассказы о жизни в Китае, об удивительной природе и исторических памятниках, о современной культуре и обычаях. Я никогда не выезжал за пределы СССР, поэтому эти истории казались мне чем-то невероятным, даже сказочным. Трудно было поверить, что вся эта красота существует… хотя Тянь Чи, сидевшая передо мной, была тому живым доказательством. Частичкой далёкого азиатского мира, который существовал за тысячи лет до моего рождения и будет существовать ещё дольше после моей смерти.

Невинные, казалось бы, разговоры со студенткой из Китая заставили меня осознать, насколько же я невелик, ничтожен и беспомощен в масштабах планеты, насколько скоротечно моё существование в собственном мирке, вот уже почти пятнадцать лет заключённом в пределах нескольких улиц Йоханнесфельда и пары десятков людей. Такова моя жизнь.

Это – моя жизнь?!

Вспоминается Мураками: «Дороги моих скитаний пролегают сквозь вагоны метро и задние сиденья такси. Пути моих приключений не ведут дальше зубных кабинетов и приемных окошек в банке. Мы можем пойти куда угодно и не можем пойти никуда»⁴.

Именно тогда я впервые остро ощутил потребность в путешествиях.

…Я ехал по проспекту Мира и думал: почему же мы перестали общаться? Потому что я уволился из вуза? Вряд ли. Хотя Тянь Чи и волновалась из-за этого, однако не отговаривала меня.

Спустя годы, я понимаю, что она испытывала ко мне более глубокие чувства, нежели дружба. Я неосознанно ощущал это: между нами всегда присутствовала некоторая неловкость, когда мы оставались одни, а это случалось достаточно часто. Мы никогда не прикасались друг к другу, не считая дружеских объятий, которые можно пересчитать по пальцам. Наверное, в какой-то момент я просто устал от постоянной недосказанности и нежелания сделать друг другу больно. Поэтому и поставил на паузу наши отношения, когда прекратил работу в университете. Тогда я сделал это бессознательно и только теперь увидел всё как есть.

Были ли у меня ответные чувства? Если бы кто-нибудь спросил меня об этом, потребовав дать чёткий ответ «Да» или «Нет» (людям свойственно всё упрощать), то я, укротив всю бурю эмоций и переживаний, бушевавшую в моём сердце, вынужден был бы сказать: «Нет».

Между нами так и не произошло объяснений. Помню, за несколько месяцев до того, как я нашёл новую работу, Тянь Чи пошутила: если мы к сорока годам не создадим себе семьи, она сделает мне предложение. Я засмеялся и поправил её: предложение обычно делает мужчина. Она махнула на меня рукой: мол, я сделаю это сама, ведь на тебя в этом вопросе нельзя положиться! Мы смеялись.

Когда мы расстались, у неё было много русских и китайских друзей. Поэтому я со спокойной совестью свёл наше общение к минимуму: ведь ей и без меня уже было на кого опереться в чужой для неё стране.

…Я остановил машину перед шлагбаумом и приветственно махнул рукой охраннику, сидевшему в будке контрольно-пропускного пункта на внутреннюю территорию автосалона «Полярис» – официального дилерского центра по продаже и ремонту Audi. Для меня это место стало особенным, даже знаковым.

Покинув свою alma-mater, за пять лет я сменил нескольких работодателей, причём по собственной инициативе. Я оттачивал своё мастерство и знания в области маркетинга, изучая теорию по трудам Ф. Котлера, К.Л. Келлера, Д. Огилви, современных авторов, а затем применял всё это на практике, в своей повседневной работе. И результат был! Я даже вошёл в тройку лучших маркетологов среди дилеров марки Chevrolet на территории стран СНГ. По мере того, как росли мои компетенции, я жаждал новых испытаний на профпригодность – и вновь увольнялся, находя место с более широким функционалом, более объемным списком задач и большим вознаграждением. Вскоре я стал руководителем над несколькими подчинёнными, затем – начальником отделов рекламы сразу в двух автосалонах. Наконец, я занял пост директора по маркетингу группы компаний ООО «Автомобильные технологии», где и пребывал до конца прошлой недели. В моём подчинении находилось двенадцать человек в шести автосалонах Йоханнесфельда с главным офисом в дилерском центре «Полярис».

Я считаю эту компанию особенной, потому что отсюда меня неделю назад уволили. Первый раз в жизни.

Хотя у меня уже изъяли пропуск, охранник кивнул мне и пропустил на территорию: нужно было вернуть документы, с которыми я работал вечерами, забрать личные вещи, оставшиеся в офисе, и сдать ключи.

Об увольнении мне сообщила сотрудница отдела кадров за неделю до моего запланированного отпуска и попросила сегодня же написать заявление. Моим непосредственным руководителем являлся собственник всей компании, однако ни он, ни кто-то ещё из руководящего состава холдинга это решение не прокомментировали.

Узнав о том, что меня увольняют, я очень удивился, даже чуть не разрыдался. Чтобы скрыть это, подошёл к окну кабинета отдела кадров. Что я делаю не так? Зачем я своими собственными ногами дошёл до этой комнаты, этого окна? Для чего прошёл весь этот путь – чтобы стоять теперь и глотать ком в горле?

Не то чтобы работа приносила мне счастье. После крушения больших университетских надежд я же должен был как-то зарабатывать себе на жизнь. А реклама – это интересно, особенно если использовать нестандартные подходы и современные технологии. Но стоило ли это того, чтобы ежедневно выслушивать крики руководителя, который, откровенно говоря, в продвижении компании ничего не понимал? Того, чтобы работать в постоянном цейтноте и стрессе? Вообще – стоит ли своих денег работа, которая не приносит удовольствия? Нужно ли ей заниматься, если она мешает тебе наслаждаться жизнью, если она угнетает и делает тебя нервным, раздражительным и несчастным?

Я никогда не считал себя гением, но и дураком не был. Отсутствие необходимых знаний и нужного опыта я привык дополнять и восполнять собственным усердием и работоспособностью. Мне нужно было лишь время, чтобы разобраться в любой непонятной задаче. Отец научил меня трудиться, много, ежедневно, не покладая рук, со стопроцентной самоотдачей. В противном случае, говорил он, лучше не начинать вовсе.

И я старался.

Вот и вся благодарность: меня увольняют без объяснения причины.

– Александр Александрович, добрый день! – улыбнулась мне девушка на ресепшен.

– Нина, привет! Как жизнь?

Ответ был очевиден, но я решил сделать ей приятное.

– Превосходно, Александр Александрович! – просияла она в ответ.

– Выглядишь изумительно, – я ответил на её счастливое лицо своей улыбкой и прошел в салон.

В шоу-руме царила обычная суета, от безделья никто не маялся.

Вот и хорошо.

Я проскользнул мимо сияющих новеньких автомобилей к лестнице на второй этаж, где находился мой (уже не мой) кабинет.

Я не идеальный человек и, как и все, совершаю ошибки. Но когда занимаюсь чем-то, то делаю это с искренним желанием достичь лучшего результата. Я постоянно измерял эффективность собственного труда в многочисленных таблицах и графиках. Еженедельно высылал отчёты о функционировании своих подразделений за прошедший период, их планы на новую неделю, с задачами для каждого сотрудника – даже тогда, когда от меня этого не требовали. Всегда старался быть честным во всём и со всеми. Взяток не брал, чужого не присваивал. За что же со мной так?..

Я достал принесённые бумаги и аккуратно положил их на угол стола, после чего включил компьютер. Пока процессор загружался, вынул из ящика шахматы и убрал в сумку. Снял со стены позади рабочего места все сертификаты, грамоты и дипломы и кинул в мусорное ведро. Стёр с доски схему взаимодействия рекламных каналов с потенциальными клиентами. Собрал книги. Нашёл на столе записку: «Мы вас любим! Будем скучать! Ваши интернетчики». И много подписей внизу. Мои рекламщики…

Когда компьютер загрузился, обнаружил, что мой пароль для входа в систему уже не подходит. Жаль: не хотелось бы оставлять собственные мысли и наработки своему пока что неизвестному преемнику.

Да, и Бог с ним.

Со внутренней стороны двери моего кабинета висела пара табличек с двумя вариантами определениями моей деятельности. Одна из них гласила: «Маркетинг – это эффективное привлечение и удержание клиентов, а также правильная работа с ними и возвращение их». Мне нравилась такая формулировка: короткая, ёмкая и понятная. Но почему-то среди всех моих посетителей, включая босса, именно вторая стала пользоваться большей любовью и вошла в рабочий обиход: «Маркетинг – это любовь к ближнему своему, благодаря которой получаешь Божью благодать в виде прибыли».

Я снял обе и швырнул в ведро.

За время работы в рекламе я прочитал немало тематических книг. Среди них были и содержательные, и так себе. Хотя не самая полезная информация обычно лучше всего запоминается – замечали? Вот и сейчас в голове всплыло название главы одного из многочисленных бестселлеров: «Всегда помните: однажды вас уволят». И я всегда помнил об этом, стимулируя себя работать из кожи вон. Помогло? Как видите, нет.

Другая глава называлась «Не работайте с мудаками».

Я запер кабинет и стал спускаться вниз по лестнице.

Уложив вещи на заднее сидение автомобиля, открыл водительскую дверь…

– Саша, привет! – откуда-то возник Леонид Александрович. – Ты как здесь?..

– Решил приехать упаковывать чемоданы в воскресенье, чтобы никого не видеть. Не вышло, – ответил я.

Мы пожали друг другу руки. Мне нравился директор кредитно-страхового направления. Он был хорошим человеком и руководителем.

– Не рад меня видеть? – улыбнулся он.

– Всегда вам рад, Леонид Александрович.

– Что произошло? Почему уволили? – мы с ним не виделись после того, как я написал заявление. Я сюда и не приезжал больше. Вот только теперь собрался, перед отъездом.

– Я думал, вы мне объясните.

– Вы с ним разве не встречались? – Леонид Александрович говорил о генеральном директоре.

– Нет, меня так и не вызвали. Мне Вера сообщила, – я смотрел ему через плечо на здание автосалона.

– Знакомый почерк. Всё, как всегда. Переживаешь? – он, в свою очередь, заглядывал мне в глаза.

– Уже нет. Но если вы хотите знать, ревел ли я, то да – было, – я хмыкнул и посмотрел на него, раз уж ему этого хочется.

– Почему не ходил к директору? Нужно бы разобраться, в чём дело. Ты только вроде порядок навёл в структуре, система уже вырисовывалась…

– А зачем? Если человек так со мной поступает, то я не имею ни малейшего желания что-то ему доказывать. Я цену своей работы знаю, – сказал я спокойно.

– Гордый, значит? – он снова улыбался.

– Нет, ленивый, – теперь мы уже оба смеялись.

– Это вам, – я вытащил из автомобиля книжку и протянул ему. – Недавно закончил читать, но, видимо, слишком поздно. Может, вам пригодится больше, чем мне.

– Психология влияния? – директор недоверчиво усмехнулся.

– Ненавижу психологию и психологов, но когда они на безопасном расстоянии и, к тому же, ещё и интересно пишут, терпеть можно.

– Спасибо. Приятно было с тобой работать, Саня. Грустно, что всё так. Опять бардак начнётся… – он пожимал мне руку.

– Всё к лучшему. Для всех, – ответил на его рукопожатие я. – Благодарен вам за работу, своевременные советы и простое человеческое общение.

Он был старше меня лет на пятнадцать-двадцать, поэтому что-то отеческое было в нашем прощальном объятии.

– Что будешь дальше делать? – спросил Леонид Александрович, когда я уже сел в машину.

– Радоваться жизни, – сказал я и помахал ему рукой.

Как Гомер и Ленин стали жить вместе

Снег падал без конца.

В такие снежные зимы чувствуешь себя королём на полноприводном кроссовере. За последнюю неделю февраля в городе выпала месячная норма осадков, и по прогнозу синоптиков такая погода должна была продлиться до середины следующей недели. Коммунальные службы, как обычно, оказались не готовы.

Перед съездом во двор я встал на «аварийку» и вышел из машины: справа и слева на подъезде к дому номер восемнадцать по Севастопольской улице стояли припаркованные автомобили, а ровно посередине, на единственной полосе для проезда, буксовал старенький «Рено». Его передние колёса беспомощно шлифовали голый лёд, не попадая в глубокие колеи.

Я подошёл к водителю, тот опустил окно. Рядом на переднем пассажирском сидении я увидел маленькую девочку.

– Давайте толкну?

– Ага, спасибо, – обрадовался мужчина.

Мы стали раскачивать «Логан», пока тот вскоре вновь не заскочил на гору снега, под которой уже совсем не угадывалось удобное когда-то парковочное место. Я отошёл в сторону и дал знак водителю. Он включил заднюю передачу и резво нажал на педаль акселератора. На этот раз уже все четыре колеса оказались в свободных от снега колеях.

– Спасибо большое! – сказал водитель и, в виде более внятной благодарности, поспешил освободить единственную дорогу к дому.

Перед входом в подъезд я встретил свою соседку по лестничной клетке. Древняя, но бодренькая низенькая старушка поздоровалась со мной.

– Добрый день, Елена Ивановна! – но её не интересовали ответные приветствия. Она говорила и не могла остановиться. Мне всегда казалось, что ей нужен не собеседник, а слушатель, а если так, то почему бы и нет? Я даже не был уверен, действительно ли она глуховата или просто делает вид. Какая мне разница? Она милая и добрая женщина, и этого было достаточно, чтобы при встрече с ней быть вежливым и добропорядочным соседом.

– Как тебе нынешняя зима? Я уже не припомню лет десять таких сугробов. Молодец, хорошо припарковался. Видел объявление в лифте? Завтра будут всех разгонять для уборки снега. Но ты не помешаешь. Обычно они там не расчищают.

Она болтала и болтала, а я уже представлял, скольких усилий мне будут стоить предстоящие раскопки.

– Пошла за молоком, а то кончилось. Ты видел, как задрали цены на молоко? – Елена Ивановна махнула рукой в сторону магазина.

Я невежливо покосился на часы. До самолёта оставалось два с половиной часа.

– Да, ужасные цены, – я указал головой на дверь. – Побежал я. Тороплюсь. Улетаю сегодня на отдых!

– Может, не время лететь-то, Саш? Я б на твоём месте погодила, – проскрежетала она.

– Это почему это? – я остановился.

– Не знаю. Кажется мне, и всё! – улыбаясь, кряхтела Елена Ивановна.

– Такое обоснование не может быть засчитанным, – ответил я. – Всё, убежал!

– Опять бежишь. Всегда ты бежишь, Саша. Ничего, с возрастом это пройдет, – усмехнулась мне вслед она.

А я уже открыл дверь подъезда, смиряясь с мыслью об очередной чашке кофе без молока и удивляясь странному совету соседки.

Никогда не брал с собой много вещей: тяжёлый багаж совсем не вязался с той лёгкостью, которой я наслаждался в путешествиях. В своих немногочисленных поездках я старался избавиться от всего будничного, серого и унылого, что могло отяготить мой отдых: от компьютера, телефона, знакомых людей и галстука. Обычно всё нужное убирается в один рюкзак. В конце концов, если что-то понадобится, есть кошелёк. Одинокая жизнь и присущая мне аскетичность позволили скопить изрядную сумму, чтобы в случае необходимости жить несколько месяцев без забот и при этом не выслушивать истерики начальства.

Я отложил рюкзак в сторону, «победил» чайник и сделал себе кофе. За баром открыл ноутбук и ещё раз перечитал своё резюме. У меня всегда было особенное отношение к этому документу: по мере того, как росли мои компетенции и навыки, я вёл историю своего карьерного роста. Кстати, что интересно, все мои друзья и коллеги вспоминали о своём резюме только тогда, когда их увольняли, либо когда они сами хотели поменять работу. Всё остальное время оно благополучно пылилось в одной из многочисленных папок компьютера или ящиках стола. Точно как в школе, когда нерадивый ученик заполняет дневник лишь в случаях грядущей проверки.

У меня всё иначе. Мне нравилось записывать свою историю. Я постоянно дополнял резюме и использовал его в качестве визитной карточки, где содержалась информация о моих профессиональных достоинствах, результатах работы и достигнутых целях. Например, я уже через полгода устройства на новую работу мог вписать в резюме свой функционал и задачи, пройденное обучение и курсы повышения квалификации. Это совсем не значило, что я собрался искать другое место. Это был мой профессиональный дневник, который постоянно находился в актуальном состоянии и полной боевой готовности. Удобно, потому что после увольнения ничего не нужно вспоминать: что я делал, какие были задачи, чему я научился, и всё в этом духе. К тому же, когда меня время от времени поглощают депрессивные мысли о том, что я ничего не добился и ничего ещё не имею, я перечитываю свою «историю болезни» и понимаю, что не всё так плохо! Кое-чего стою!

Читал, что опытные HR-специалисты советуют излагать информацию о себе максимально подробно и обязательно добавлять свою фотографию: мол, такие резюме набирают больше просмотров и вызывают большее доверие у работодателей. У меня же в поле для фотографии красовался белый прямоугольник с надписью: «Как увеличить конверсию и поток клиентов? Звоните».

После недолгого изучения фотоальбома в собственном телефоне я решил: пусть всё останется, как есть. И выложил резюме на сайте по поиску работы: посмотрим, сколько компаний к моменту моего возвращения заинтересуются таким «ценным» специалистом.

Я закрыл ноутбук, допил кофе и плюхнулся на диван. Гомер был как всегда грустен. Интересно, если бы мне подарили другой бюст, более жизнерадостного мужчины – скажем, Сартра или Пушкина – жилось бы мне веселее? Наверное, нет. Да и Гомер выглядел не таким уж и хмурым. Просто, мне думается, скульптор запечатлел его не в самый удачный момент, когда древнегреческий автор размышлял над спорными моментами своих поэм. Например, над поединком Гектора и Аякса в «Илиаде»: герои бились-бились целый день, пока не подоспели глашатаи с вестью о том, что наступает ночь и всем нужен отдых. После чего герои, только что желавшие друг другу смерти, разошлись мирно, почти как друзья. Ещё и сувенирами обменялись на прощание. По взгляду и выражению лица Гомера ясно, что он тоже недоумевает над исходом боя, как и все современные читатели.

Было время, когда меня занимала идея: приобрести ещё один бюст, чтобы древнегреческому поэту в долгие периоды моего отсутствия не было так скучно. Однако никого порядочного и достойного такого соседа в продаже не нашлось. Разве что Ленин, против которого я совсем ничего не имею. Просто он у нас уже был. Нарисованный. Поэтому я бросил эту затею, хотя бюсты (смею заметить, совсем не писательские) до сих пор преследуют меня в контекстной рекламе.

Владимира Ильича мне подарили в университете…

В наши учебные времена (а, может быть, и в любые времена, но в наши – точно) бытовало мнение, что на филологическом факультете нет парней, а все особи мужского пола, которые всё-таки туда поступают – либо неудавшиеся танцоры балета, либо господа, придерживающиеся нетрадиционных взглядов на сексуальную жизнь. Ну, или, в крайнем случае, чересчур утончённые натуры, ничего общего не имеющие с традиционным представлением об истинно мужском характере.

Наш поток ломал этот и другие стереотипы. На пятьдесят три студентки приходилось шесть ребят, включая меня, при норме два-три, максимум четыре на курс. Удивительным было ещё и то, что после первой сессии никто из нас не был отчислен за неуспеваемость. Почти. Был седьмой, которого ни разу не видели на занятиях, поэтому я думаю, его смело можно исключить из статистики.

Помимо того что мы откровенно наслаждались женским обществом, о нашей мальчишеской нормальности говорило еще и то, что мы были далеко не ботаниками. Конечно, кто-то учился лучше, кто-то хуже. Но все шестеро могли себе позволить без зазрения совести периодически прогуливать пары, устраивать сабантуи в общежитии или на съемной квартире одного из нас. Что мы только не вытворяли: залазили по верёвочной лестнице на третий этаж женского общежития, проносили своих друзей в сумке мимо коменданта кампуса через турникет, спали в ванной, прогуливались голышом ночью на улице по морозу мимо психиатрической лечебницы, спасались бегством от отряда полиции, преследующего нас за распитие спиртных напитков в парке. Зачастую участвовали в драках и приходили на лекции с фингалами…

Мы были дружны. Особенно первые годы. Помимо отдыха и учёбы нас сближал спорт. Хотя всех ребят-филологов старших курсов мысль об обязательном участии в университетских соревнованиях приводила в ужас. Факультетская команда всегда выглядела посмешищем и традиционно занимала последнее шестое место, в лучшем случае получая награду «За волю к победе». Нередко мужская часть факультета попросту не участвовала: собрать команду было просто не из кого.

Так вот, в первый же год нашего обучения мы дошли до финала футбольного турнира, сенсационно опередив физико-математический, естественно-географический, философско-теологический и исторический факультеты, многократно превосходившие нас количеством ребят. Проиграли только технолого-экономическому направлению просто потому, что они одновременно могли выставить четыре равноценных состава, тогда как мы играли вчетвером с двумя запасными.

С этого момента наша команда стала регулярно подниматься над четвёртой строчкой в ежегодных футбольных состязаниях. На следующий год мы заняли второе место по баскетболу (не обошлось без везения: нам разрешили заявить в команду афроамериканских студентов из США, которые приехали к нам на филфак изучать русский). Благодаря нам факультет стал постоянно участвовать в спортивных мероприятиях, а результаты в итоговом зачётё, включающём футбол, баскетбол, волейбол, бадминтон, теннис, различные эстафеты, стали заметно лучше.

Впрочем, мы сами к себе относились со здоровой иронией и никогда не «звездили». С чего бы вдруг? Учились мы далеко не идеально, обещания, данные однокурсницам, не всегда выполняли, а преподаватели… многие из них нас просто терпели. Всё это мы прекрасно осознавали. Даже после того памятного для всех нас второго места в футбольном турнире во время награждения мы хором скандировали: «На филфаке нет парней!». Было смешно. Мы шутили друг над другом, пели песни о самих себе, сочиняли стихи. Один из нас даже издал свой собственный сборник стихов в одном экземпляре под псевдонимом Лорд Бакенбард: несколько тетрадных страниц в клеточку формата А5, скреплённых степлером, с иллюстрациями и десятком стихотворений. На обложке красовался портрет самого поэта, его нарисовал Макс простой ручкой, как и прочие иллюстрации.

Не знаю, сохранилась ли книжица, но я навсегда запомнил из неё стишок. Прочитаешь – и всё поймёшь про автора и его натуру.

Без заглавия

Однажды в дремучем лесу

Ёж повстречал Колбасу.

– Привет, Ёж!

– Здорово, Колбаса!

– Как твои дела?

– Вчера покусала Оса!

– Давай её зарежем?!

– А у тебя есть нож?

Ежа звали Брежнев,

Целоваться любил Ёж.⁵

Смешно вспоминать… Как известно, многие пытаются что-то писать в юношеские годы. А на филологическом факультете – немногие не пытаются. Вот мы и пописывали.

Даже среди всего моего душевного слезливого бреда, никогда неунывающие друзья различали стоящие, по их мнению, жизнеутверждающие вещи. Автор вышеупомянутого сборника особенно хорошо отзывался о моей оде трамваю. Звучала она примерно так:

Ода трамвайная I

В моей душе такая мука,

Вам скажет каждый краснобай,

Что вот такая вышла штука,

Я взял и полюбил трамвай.

И не мешает нам, о боже,

Что он железный, я мясной,

Что он мужского рода тоже,

Что электрический такой.

Я полюбил его за бабок,

Которые везде и всюду.

Когда я вырасту, таким же,

Наверное, ворчливым буду!⁶

Не знаю, почему одна первая. Видимо, предполагалась и вторая ода, но её я так и не написал. Во времена студенчества я вымучил из себя немало стишков. К несчастью, они сохранились и, попадаясь мне на глаза, каждый раз вгоняют в тоску: наивно, глупо и бессодержательно.

Сейчас я совсем не читаю поэзию. Пора «ахов и вздохов» – в прошлом, а романтические иллюзии, как часто случается, разбились о несокрушимую филистерскую обыденность. Да здравствует проза в литературе! И в жизни.

Из всех шестерых ничего не писал только Макс. Зато он удивительно рисовал. Собственно, я не помню, чтобы он дарил мне эту картину с Лениным, которая в вычурной рамке висит сейчас на стене напротив меня, как и не помню, чтобы он её рисовал. Я нашел её несколько лет назад в своих книжных завалах. Вероятно, съезжая с общежития на свою первую съёмную квартиру, случайно прихватил искусно нарисованный карандашом на плотном картоне размера А3 рисунок, изображающий бюст Владимира Ленина на облупившемся постаменте в лесу.

Каждый из нас был по-своему интересной, необычной личностью. А как же иначе? Ведь среднестатистические здоровые юноши не поступают по собственному желанию на филологический факультет. Тем более после прохождения воинской службы, как Макс. Мы сочиняли нелепые стишки и невообразимые песни с припевом типа «Гномы! Гномы! Какие нафиг гномы?», которые после презентации на каком-нибудь из концертов распевал весь факультет. Участвовали в театральных представлениях и сценках – да впрочем, и в повседневной жизни чудачили кто во что горазд. Но рисовать умел один Макс, так что ответ на вопрос, кто в нашем общежитии мог нарисовать Ленина в лесу (а главное, зачем), был для меня очевидным. Тот же человек, что мог представить и изобразить лорда Бакенбарда, ежа, похожего на Брежнева, и колбасу, покусанную осой.

Ленин как Ленин. Ничего необычного. Таких памятников на просторах нашей необъятной родины полно, и, наверное, я бы выкинул этот красивый карандашный рисунок, если бы не одна деталь, которая меня занимала и не давала покоя.

Как он оказался в лесу?

Кто-то из моих гостей предположил, что это не лес, а городской парк, ведь буквально в каждом из них, в той или иной интерпретации, присутствует вождь мирового пролетариата. Однако я отказываюсь верить в то, что действующий парк может быть настолько заросшим и запущенным. На рисунке деревья, трава и кустарники подступали к изваянию вплотную, наполовину скрывая постамент и дальнее левое плечо революционера. Над памятником нависали густая старая ель и береза с широко раскинутыми ветвями. Мне думается, что именно растительность причастна к отколотой тут и там плитке и многочисленным трещинам на пьедестале. Что интересно, что птичьего помёта на памятнике не было…

Я часто сидел и размышлял вместе с Гомером, как же так случилось, что одинокий Ильич оказался в такой чаще. Именно благодаря этой интригующей тайне работа Макса была помещена мной в красивую винтажную рамку на самое видное место в зале. Из всех имеющихся вариантов ответа самым очевидным представлялось, что это был всё-таки парк в каком-то давно заброшенном городе. Либо это далёкое апокалипсическое будущее одного из ныне существующих городов —например, малой родины Макса, городка Иультин.

Самым здравым решением было бы задать этот вопрос автору. Однако на момент находки картины мы уже давно перестали общаться. Что стало с остальными, как они устроились и где работали, было загадкой для меня и Виктора. Только со своим бывшим одногруппником, с которым общался чаще благодаря учебному процессу, я до сих пор поддерживал дружбу. Хотя сейчас наше общение ограничивалось несколькими телефонными разговорами и двумя-тремя встречами в месяц. Да и то лишь потому, что он по чистой случайности купил квартиру неподалёку от меня. Ничего себе совпадение! В многотысячном-то городе!

Слышали термин: «потерянное поколение»? За всех не скажу, но нашу банду вполне можно так назвать, хотя, в отличие от героев книг Ремарка и Хемингуэя, мы, слава Богу, ни в какой войне участия не принимали. Потерянными мы были совсем по иной причине. В то время как наши школьные товарищи-мальчишки поступали в технические вузы, получали прикладные специальности в точных науках, становились инженерами, докторами, физиками, механиками или, на худой конец, слесарями и водителями, мы шестеро одновременно и в то же время каждый сам по себе, выбрали филологический факультет. Мой отец был всячески против пополнения рядов «невнятных гуманитариев»: дескать, это образование украдет у меня пять лет и в дальнейшей жизни совсем не пригодится, как и любому мужчине на моём месте.

Вспоминаю своих пацанов и думаю: не от безысходности ли они подали документы на филфак? Не верю, что кто-то из них всерьёз задумывался о работе учителя. Лично я после окончания школы совсем не знал, чем заниматься. Моё желание посвятить свою жизнь науке появилось позднее, уже после поступления. В седьмом или восьмом классе я заразился любовью к чтению, которая продлилась до конца школы и росла из года в год. Возможно, эта страсть и предопределила мой выбор?..

Чем руководствовались другие, я не берусь предполагать. Однако это не было похоже на джекпот и на беспроигрышный вариант дальнейшей счастливой жизни. По поведению ребят и их отношению к занятиям было заметно, что образ гуманитарного книжного червя, научившегося читать сотню страниц в час и больше ничего не умеющего, вряд ли был для них конечной целью. Наверное, наше появление на филологическом факультете было случайностью.

Возможно.

Но, так или иначе, это не сыграло нам на руку.

Сейчас, когда я осознаю, что за несколько лет мы разом изучили ВСЮ ИСТОРИЮ человеческой мысли, воплощенную в художественной литературе, и прочли все знаковые произведения, постепенно изменявшие человеческое сознание на протяжении всех пережитых им эпох, мне становится не по себе. Я никогда не брался судить, правильно ли или ошибочно устроено наше образование. Оно мне нравится. Но когда думающий человек, хотя бы раз задававший себе вопрос о цели своего бытия, размышляющий над причинно-следственными связями окружающего мира, получает такой огромный массив лучшего человеческого опыта со всего земного шара, с древнейших времён до XXI века, воплощённый в гениальнейших произведениях литературы – он, мягко говоря, теряется. Чёрная дыра вопросов, ранее мучавших его, разрастается ещё больше, подпитываемая новым топливом неразрешимых коллизий этих произведений. Вопросы отцов и детей, жизни и смерти, предательства и дружбы, любви и ненависти, личного и общественного, честности и лжи, меркантильности и бескорыстия – всего этого мы касались ежедневно, читая, читая, читая и подробно разбирая на практических занятиях. Сколько судеб и жизней авторов и придуманных ими героев пропустили мы через себя? А десятки и сотни тысяч фундаментальных вопросов, которые поднимались в произведениях? Всё это вряд ли может не оставить след в душе и мыслях думающего человека.

Кто-то скажет: мало ли что придумают эти писатели! Но я считаю, что художник не может создать того, чего не существует в нашем мире. Он волен выбирать форму и жанр, писать сказку или роман, фантастику или фентези, однако при этом всё равно рассказывает о любви, дружбе, добре и зле. Эльфы, фараоны, гномы или люди, какая разница? Это лишь форма выражения всем известных человеческих чувств и отношений…

В общем, в один прекрасный момент декан факультета торжественно вручил нам дипломы и помахал рукой, забыв только сказать: «Всего вам хорошего, и живите теперь с этим, как хотите!». И все мы чувствовали, что вопросов внутри нас стало больше, а ответов не прибавилось…

…Я вызвал такси и начал собираться.

Помнится, я где-то слышал, что кто-то из нашей шестёрки уже спился. Правда ли это? Надеюсь, что нет. У меня самого бывало, что я посылал всё к чёрту и сильно напивался. Но более чем на один такой вечер меня не хватало. На следующее утро я был скорее мёртв, чем жив, и, провалявшись так весь день, испытывал к себе полное отвращение, зато обретал месячный иммунитет к спиртному, не мог даже смотреть на алкоголь.

Не знаю, имеет ли приобретённый филологический багаж хоть какое-то отношение к нашей потерянности и оторванности от жизни, однако именно один из филологов посоветовал мне как-то давно «поменьше думать и побольше жить».

Отчего-то кажется, что он пожелал мне того, что больше всего на свете хотел обрести сам.

Города – лишь обрывки наших воспоминаний

Из-за всех этих рассуждений я чуть не забыл полить цветы.

Люблю больших собак, больших кошек и большие растения. Моей гордостью в этой квартире был Розан. Он уже перерос меня и достигал примерно ста восьмидесяти сантиметров в высоту и полутора метров в диаметре (в самой широкой части). Было бы грустно приехать через пять дней к увядшему гиганту.

Я поспешно поставил пустой кувшин на стол, с сожалением заметив, сколько следов от уличной обуви я оставил на полу. Уже выбегая из квартиры, в прихожей схватил первую попавшуюся книгу с гардеробной полки. Поворачивая ключи в замочной скважине, вспомнил о снегопаде, коммунальных службах и расстоянии до аэропорта. Часы показывали 17:15, самый час-пик, и чуть больше часа до самолёта. Чёрт.

«Уважаемые жильцы! В понедельник 22 февраля в 14:00 к нам приедет трактор для уборки снега! Прозьба, всем владельцам автомобилей убрать машины с прилегающей к дому территории на время расчистки, и оставить свой телефон на торпеде автомобиля. Администрация ТСЖ № 18», – гласило объявление в лифте.

Раньше, во время спуска или подъёма, я успевал исправить все ошибки ручкой, вынося их на поля и ставя оценку, как в школе. Однако меня быстро вычислили, взяв обещание более не унижать самооценку председателя правления. Я с сожалением покорился.

Свежая тарабарщина напомнила мне, что сегодня выходной, а значит шансы приехать к самолету вовремя увеличились. В такси очень сладко и приторно пахло освежителем воздуха, тщетно пытающимся заглушить сигаретную вонь. Я забрался на заднее сидение, и мы поехали. Таксист обнадёжил: несмотря на погоду, дороги пустые, и он доставит меня в аэропорт за сорок минут. Я расслабился и посмотрел на книгу, которая до сих пор находилась у меня в руках.

«Я себе представил, как маленькие ребятишки играют вечером в огромном поле, во ржи. Тысячи малышей, и кругом – ни души, ни одного взрослого, кроме меня. А я стою на самом краю скалы, над пропастью, понимаешь? И мое дело – ловить ребятишек, чтобы они не сорвались в пропасть. Понимаешь, они играют и не видят, куда бегут, а тут я подбегаю и ловлю их, чтобы они не сорвались. Вот и вся моя работа. Стеречь ребят над пропастью во ржи. Знаю, это глупости, но это единственное, чего мне хочется по-настоящему. Наверно, я дурак»⁷.

Может, и я дурак? Холден в отличие от меня хотя бы знает, чего хочет в жизни. А я…

– Любите читать? – неожиданно задал вопрос водитель.

Есть две профессии, для которых умение начать непринуждённую беседу является неопровержимым преимуществом – бармены и таксисты.

– Вообще я очень необразованный, но читаю много, – с неприкрытой иронией ответил я. Совсем не хотелось с кем-то сейчас разговаривать.

Извозчик, похоже, пропустил моё остроумие мимо ушей и продолжил:

– Хорошо, что хоть кто-то из молодёжи ещё читает…

– А вы сами когда последний раз книгу читали? – не дав ему закончить, выпалил я.

– Да-а-а… я как-то… газеты больше…

Разговор зашел в тупик, и я не желал его продолжать. Зачем обсуждать всем известные и понятные факты с незнакомым человеком, которому это тоже неинтересно и который пытается завести беседу только для того, чтобы развлечь меня?

Мне кажется, что в какое угодно время были те, кому читать нравилось, как и те, кто читать вообще не любил. Другое дело, что в наши дни помимо книг появилось множество других источников информации: телевизор, компьютер, телефон, радио… Так что можно не иметь дома ни одной книги Диккенса и при этом знать всё его творчество. Или проводить всё свободное время в планшете или ноутбуке за изучением физики или истории, не открывая учебник. Конечно, чаще всего люди тратят время перед экраном на менее полезные занятия. Но за всех не скажу, конечно.

Что касается меня, то я конченый «консервант», как называет меня Виктор. Я никогда не совершал покупки через интернет, не пользовался беспроводными наушниками, ношу только механические часы со стрелками. Моим телефоном нельзя оплачивать продукты в супермаркете, потому что для этого у меня есть большой толстый кошелёк с наличными и мелочью. В какой-то момент жизни я перестал ленно проводить своё время, пялясь то на всякие новомодные технические штучки в интернете, то на блестящие шмотки в витринах. Перестал сидеть целыми днями за компьютерными играми и тратить деньги на чипсы. Сперва, я осознал, что мне необходимо учиться, а потом – трудиться. Наверное, я просто вырос.

Я всё реже отрывался от работы ради того, чтобы отдохнуть, прикупить что-нибудь, развлечься. Безостановочно гнал и гнал куда-то вперёд и вверх, доказывая что-то – себе, родителям, окружающим. А тем временем, словно ярко-красное заходящее солнце, исчезало за горизонтом моё счастливое детство, и чем дальше оно пряталось, тем сильнее я зарывался в работу и всё меньше и меньше обращал внимание на окружающий мир, не успевая следить за техническими новинками. Расслаблялся, лишь когда пылесосил пол или мыл посуду, когда ходил в магазин или в гости к друзьям, когда занимался спортом или читал. И считал, что это отличный отдых, но как оказалось, для всех остальных эти занятия были непосильной тяжестью. Поэтому появились роботы-пылесосы, посудомоечные машины, бесплатные доставки всего, чего угодно, хоть жвачки, хоть автомобилей, всевозможные онлайн-чаты, видеохостинги и мессенджеры… В конце концов, даже супер-пояса для похудания: носи их, ешь сколько угодно и худей.

Сколько же свободного времени появилось у шести миллиардов людей, и куда им его тратить, пока одна половина земного населения ожидает доставку какого-нибудь хлама, а вторая её осуществляет? Хочется верить, что на что-то полезное, потому что в голову сразу же приходят слова отца: все нехорошие поступки и дурные мысли – от безделья.

Я убрал книгу в рюкзак. Меня всегда окружают книги: дома, на работе, в машине, в поездках. Несмотря на то, что они часто занимают много места, я предпочитаю бумажные издания и продолжаю ходить в букинистические магазины, чтобы пополнить свою библиотеку. Не могу читать с монитора, очень быстро устают глаза. К тому же электронные книги, даже при всём их удобстве, не доставляют мне той радости, которую я получаю, держа в руках настоящую книгу. Это похоже на ритуал, когда я подробно изучаю обложку, аннотацию, титульный лист. Прежде чем начать читать, могу познакомиться с биографией автора и историей создания произведения (или освежить их в памяти), бегло пролистав несколько статей в интернете. А когда мне попадается какой-нибудь редкий экземпляр или издание, я чувствую себя самым счастливым человеком на свете.

Как это ни банально, но лучшим подарком я считаю книгу. И если человек мне действительно близок, и я хочу ему добра, то обязательно подарю ему умную книжку из своей коллекции. Не жалею собственных книг для хороших людей. В своё время на этих же страницах я сам находил ответы на свои вопросы, размышлял о прочитанном, обогащался внутренне. Дарив их, надеялся, что они точно также послужат новым хозяевам и помогут им с решением их проблем.

Неприкосновенности подлежат лишь особо дорогие и редкие вещи. Например, моё собрание книг по Крыму, включающее в себя более сорока томов: путеводители, записки путешественников XIX века, сборники стихов, посвященных полуострову, легенды и предания, репринты древних изданий – в общем, всё то, что найти в магазинах Йоханнесфельда невозможно.

Книги из моего детства я тоже бережно храню: «Футбол» из серии «Я познаю мир» 1996 года, «Атлас мира для школьников» 1998 года, который я залистал до дыр, изучая страны мира и их города.

– Привет, мам, – мы уже выезжали из города, когда мне позвонила мама. Я стараюсь звонить родителям несколько раз в неделю: всё-таки, растить ребёнка семнадцать лет подряд, а потом в один момент лишиться его, отпустив в большую жизнь – тяжёлая потеря. Жаль, что заходить в гости так же часто, как и звонить, у меня не получается.

Увольнение с работы немного выбило меня из привычной колеи, введя в больший философский транс, чем тот, в котором я пребываю обычно, поэтому я уже несколько дней не разговаривал ни с отцом, ни с мамой. Вспомнил об этом только теперь, увидев входящий звонок.

– Привет, Саш. Что-то ты давно не звонил. Всё в порядке?

– Да-да, всё хорошо, мам. Извини. Что-то насыщенная жизнь в последние дни: поздно ложусь и рано встаю. Закружился, – я смотрел в окно автомобиля на сугробы и падающий в свете уличных фонарей снег. Почему-то вспоминалась родительская баня: она находилась в 20-25 метрах от дома, и, чтобы попасть в неё, нужно было улицей миновать сарай и гараж. Зимой, собираясь туда, я никогда не надевал на себя верхнюю одежду. Шёл прямо в том, в чём был: майка и шорты. Бежал в валенках, задыхаясь от морозного воздуха, и останавливался на середине пути, где свет от фонарей мне не мешал. Поднимал голову вверх и смотрел на небо, где бесчисленным множеством ярко сияли звёзды. В городе такое увидеть невозможно: слишком много уличного освещения. А в деревне от звёздного сияния захватывало дух. Я стоял, любуясь этим великолепием, и ловил снежинки носом. Потом находил Большую медведицу, желал ей доброй ночи и бежал дальше.

– Что-то случилось на работе? Как дела? – приятно было слышать её спокойный голос.

– Да нет, всё как всегда. Разгребал дела перед отпуском. Вот, наконец, вырвался. Еду в аэропорт, – я не собирался её огорчать новостью о своём увольнении, ведь она вздумает переживать. Расскажет отцу. Тот начнёт анализировать всю мою жизнь и тоже расстроится. Позвонит мне. Будет долгий разговор: точнее, я-то буду долго молчать, а вот отец станет много говорить. И как результат, расстроюсь я…

– Ой, а я забыла, что ты в отпуск собираешься! Куда ты всё-таки решил ехать?

– В горы. Я ненадолго, всего на пять дней. Сяду в Харвине, потом в Долину Свободы, на Пик Данте. Может быть, поднимусь до Северной Короны. Я пока не решил, мам. Как у вас дела?

– Потихоньку. Работа, дом, работа. Вчера весь день прибиралась, пирогов напекла, в бане мылись. Сегодня чистила снег несколько раз, да всё без толку: валит и валит. У нас таких узких тропинок во дворе никогда небывало. Отец завтра трактором расчищать будет, сказал.

– Как он?

– Только пришёл из гаража. Машина опять сломалась, чинил весь день, – было слышно, как папа по своему обычаю вклинивается в разговор и спрашивает, кто звонит, а мама говорит, что сын. – Собираемся ужинать вот.

– Ладно, не буду мешать. Приятного аппетита. Спасибо, что позвонила.

–У тебя точно всё хорошо? Голос грустный что-то…

Проницательная мама! От неё сложно что-то утаить. Она сейчас говорила, как в детстве, когда уличала меня во лжи: не гневно и без крика, но пытливо, с явным сожалением и бесконечной мудростью. Сейчас я скажу правду, а она как всегда по-доброму улыбнётся…

– Всё в порядке, мам, – глотать мне стало почему-то очень тяжело. – Прилечу, напишу тебе. Отцу привет. Люблю вас.

– И мы тебя. Пока.

На глазах у меня были слёзы. Вдруг захотелось домой к родителям. Обнять бы их… Я всегда был чересчур сентиментальным и никогда не стеснялся своих чувств. Особенно к самым близким людям. Постоянно говорил им обоим, что люблю их. Отец всегда молча заливался краской и тут же менял тему разговора или вспоминал о срочных и важных делах, а мама отвечала мне взаимностью. Папа никогда не говорил мне прямо о своих чувствах. Может быть, мне не хватало этих слов и объятий в детстве, и именно из-за этого я так трепетно отношусь к своим родителям сейчас?

Не знаю.

Мне часто хочется сказать им, что люблю их, и что они самые лучшие, когда понимаю, что придёт время, и я останусь один. Они должны знать, что я благодарен им за моё счастливое детство и за то воспитание, которое мне дали, и что они, в конечном счёте, просто состоялись как родители. Говорить об этом нужно, ведь возрастные кризисы не прекращаются вместе с половым созреванием – они продолжают появляться в определённые моменты жизни даже у совсем уже взрослых сложившихся людей. Что может быть лучшей поддержкой в такие моменты, чем слова благодарных детей? В конце концов, все мы однажды будем лежать на кровати (как писали в старых книгах – «на смертном одре») и подводить итоги своей жизни, и было бы неплохо в этот момент знать, что твои дети тебя любят. А вот несказанные слова навсегда обречены остаться одинокими, никому неизвестными мыслями. Разве стоит их жалеть для близких?

Таксист оказался прав: мы очень быстро доехали до аэропорта. Я расплатился с ним наличными.

– Это тоже вам, – я протянул ему записку.

– Что это? – недоверчиво спросил шофёр, но всё же взял бумажку.

– Обязательно сходите в библиотеку и возьмите почитать. Я думаю, вам понравится.

Он с удивлением посмотрел на меня, и я для большего эффекта дважды кивнул с уверенным видом.

– И. Шоу, «Ночной портье»?

– Да, маленький романчик американского писателя, в котором главный герой крадёт деньги у мертвеца и принимает участие в съёмках порнографического фильма. Ничего себе, да?! Классика, между прочим. Но я бы советовал вам сказать библиотекарше как бы мимоходом, что берёте не для себя. Скажите, мол, жене. Вдруг она её тоже читала, как бы чего не подумала! Ну, всё, Спасибо! Да здравствуют книги! Auf Wiedersehen⁸!

Поспешно хлопнув дверью, я засеменил к входу. Покуражился, и будет.

Я быстро прошёл регистрацию, контроль и предполётный осмотр. Самолёт вылетал в 18:30 – уже совсем скоро. Рейс был подобран таким образом, чтобы в половине девятого сесть в аэропорту Харвина и прибыть в гостиницу «У погибшего альтруиста» в Долине Свободы до десяти вечера. Я планировал хорошенько выспаться, дабы на следующий день отдохнувшим отправиться бродить подобно французскому «flâneur»⁹ по незнакомым местам русской Швейцарии.

Прислонившись спиной к стене, я стоял напротив своего выхода на посадку и смотрел, как ездят туда-сюда самолёты, направляясь к взлётно-посадочным полосам или обратно. Вообще летать я не люблю: у меня всегда при взлёте и посадке очень сильно закладывает уши, иногда даже голова болит. Читал, что нормализовать давление можно, если что-то жевать или часто глотать, поэтому заранее запасся леденцами, которыми сейчас шелестел в кармане джинсов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Госпиталь. Она предложила мне остановиться у неё, потому что боится, что этот мужчина найдёт мой адрес и придет ко мне домой. Что ты думаешь об этом? (англ.)

Вернуться

2

Сексуальное насилие (англ.)

Вернуться

3

Спасибо (кит.)

Вернуться

4

Мураками Х. Медленной шлюпкой в Китай / Харуки Мураками / Перевод А. Замилова. – М.: Эксмо, 2012. – С.35

Вернуться

5

Стихотворение Кирилла Серова. Приведено автором по памяти.

Вернуться

6

Здесь и далее в случаях отсутствия примечания стихотворение автора.

Вернуться

7

Селинджер Дж. Д. Над пропастью во ржи / Перевод Р.Я. Райт-Ковалёвой. – М.: Эксмо, 2020. – 224 с.

Вернуться

8

До свидания (нем.)

Вернуться

9

Flaner – прогуливаться, прохаживаться без всякой цели, от нечего делать (франц.)

Вернуться