# Дар Грома. Лошади в культуре индейцев равнин

Алексей Берков

Новое издание книги «Лошади в культуре и жизни индейцев Великих равнин», вышедшей в 2008 году, существенно дополнено и переработано. Индейцы равнин не только по праву считались одними из лучших наездников в мире, но и за очень короткую историю расцвета конной культуры сделали невероятные открытия, некоторые из которых до сих пор являются для нас откровением. Жившие в гармонии с природой, они обладали наблюдательностью и непосредственностью, которых так не хватает в современном мире.

Иллюстратор Игорь Ефименко


© Алексей Берков, 2022

© Игорь Ефименко, иллюстрации, 2022


ISBN 978-5-0056-6729-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Прежде всего, лошади подарили нам возможность мечтать. Равнины – таинственное место, здесь ветры приходят на землю прямо с небес, здесь всё становится мистическим. Равнины всегда были местом для мечтаний, но с лошадьми они стали им ещё больше. Что-то случается с человеком, когда он получает лошадь в стране, где он может ехать куда вздумается; здесь весьма легко подняться к впечатлению, что живёшь в сказке.


Книга наследия американских индейцев.


В Новой Мексике, в прекрасных незабываемых местностях, вы чувствуете тот же гимн Востока… те же созвучия… великого прозрения и мудрости.


Николай Рерих. Наследие майя

## Вступление


Мастерство индейских наездников их единение со своими пони стало поистине легендарным. Кто-то искренне верит в таинственные знания индейских шаманов, кто-то считает эти истории просто досужим вымыслом. Так кто же из них прав?


Увы, наверное, мы никогда не сможем восстановить полную и точную картину отношений индейцев со своими пони, тенденций развития конной культуры и распространения лошадей по территории Равнин. Представители европейской цивилизации начали интересоваться культурой индейцев слишком поздно, когда большая её часть уже исчезла под покровом времён, и, по большому счёту, они никогда не проявляли внимания к индейским лошадям и методам тренировок.


Фактически любая теория, опирающаяся на исторический материал, является всего лишь предположением, одной из возможных картин мира, но ни одна из них не может быть полностью достоверной. Предлагаемая теория рассматривает ещё одну точку зрения на вопросы о распространении лошадей, их влиянии на культуру и жизнь индейцев Равнин, а также отношений между человеком и лошадью. Но прежде чем приступить к изложению материала, мне бы хотелось внести некоторую ясность в то, что мы считаем историческим фактом и как следует к нему относиться.


Существуют два вида «исторических фактов». Первый – это свидетельство некоего наблюдателя, записанное им самим или с его слов, имевшее место в определённое время и в определённом месте. Второй – это вычисленное с помощью современных научных методов и сопоставлений некое событие или явление. Рассмотрим оба этих вида и оценим степень доверия к ним.

С одной стороны, «свидетельство очевидца» – один из самых ненадёжных методов получения информации, ибо сильно зависит от множества причин и условностей. С другой стороны, зачастую это единственный из доступных источников, так что игнорировать его не нужно, но и слепо доверять тоже не стоит.


Ещё менее надёжной кажется информация, полученная через третьи руки, то есть что-то вроде «мне говорили» или «я слышал». Обычно она обладает свойствами «испорченного телефона» и сильно зависит от мнения или понимания человека, ее передающего. В частности, мы имеем огромное количество противоречивых сведений относительно раннего распространения лошадей в том или ином регионе Северной Америки. Учитывая, что автор ни в коей мере не желал вводить читателя в заблуждение, мы всё же не можем полностью доверять полученной информации, поскольку отдельные частные наблюдения зависят от множества причин. В результате мы имеем, что, например, Кларк Уисслер видел множество лошадей и верховую охоту на бизонов у янктонаев уже в 1740 году, а Дэвид Томпсон в1794-м отметил, что первые лошади появились у них всего пару лет назад.


Ещё один факт: Верендье, описывавший территорию Дакоты в 1735—1743 годах, ясно дал понять, что к северу и к востоку от реки Миссури не было никаких лошадей, пока один из его сыновей не привёл двух животных в район канадских постов у Блэк Хиллс (Чёрных холмов). Лошади появились тогда только на южном берегу Миссури в деревнях манданов, которые купили их у «лошадиных индейцев», живших к западу от Блэк Хиллс. Однако есть свидетельства путешественников, утверждавших, что первые лошади имелись у манданов уже в 1690 году! Всего через десять лет после восстания Пуэбло. И в том, и в другом случае ошибка в пятьдесят лет. В чём же дело? А в том, что за период с 1740 по 1794 год среди лошадей янктонаев было несколько эпидемий, к тому же и суровые голодные зимы повлияли на существенное сокращение поголовья табунов, доведя некоторые бэнды до совершенно «безлошадного» состояния; а манданы получили первых лошадей от индейцев Плато или французов, но не смогли их сохранить. При оценке такого рода источников всегда нужно учитывать возможность того, что лошади могли погибнуть или быть украдены, или настолько истощены, что не в состоянии перевозить что-либо и т. п. Те же янктонаи в 1740 году охотились верхом на бизонов, в 1766-м передвигались и охотились уже пешком, а враги нападали на них верхом. Однако в 1770 году снова владели множеством лошадей.


Вместе с тем получение первых экземпляров животных ещё не предполагало наличия конной культуры. Эти лошади, как правило, являлись предметом роскоши и признаком высокого положения в племени, но не более. Часто они гибли, не внеся каких-нибудь изменений в жизнь индейцев. Например, у индейцев чокто лошадь появилась в 1690 году, а её участие в повседневной жизни и вхождение в культуру произошло лишь через сорок лет, когда чокто осознали полезность этого «транспортного средства». Исключением из этого правила могут являться племена, жившие в непосредственной близости от торговых путей и имевшие постоянный приток лошадей с самого начала их появления. Таковыми были апачи, жившие в районе Санта Фе, а также племена шошонов, команчей, кайова, неперсе, кроу, черноногих, плоскоголовых и кутене. Поэтому, когда мы говорим о появлении первых лошадей у того или иного племени, то в одном случае речь идёт уже о начале формирования конной культуры, а в другом – лишь о появлении первых экземпляров. В последнем случае мы не знаем (за некоторыми исключениями) точного времени начала формирования конной культуры и предполагаем, что оно началось лет на сорок-пятьдесят позже. Распространение же лошадей к востоку и северо-востоку Великих Равнин, и формирование конной культуры индейских племён этих регионов происходило значительно медленнее, в период 1740—1790 годов.


Возьмём ещё один пример: в 1724 году французский исследователь де Боржмон обнаружил в нижнем течении Миссури племя канза, «перевозящее пожитки на спинах своих женщин и собаках травуа». Из этого можно было бы сделать вывод, что в этом регионе лошадей ещё не было, но через пару дней де Боржмон встретил апачей падука, имевших к тому времени очень большие табуны и считавшимися прекрасными наездниками. Падука широко использовали лошадей на протяжении уже почти ста лет! Два племени разделяло всего несколько миль, и столетний опыт конной культуры. То же самое могло происходить даже с несколько отдалёнными друг от друга бэндами одного племени. Разные бэнды могли иметь неодинаковое количество лошадей. Скажем, разница во времени получения лошадей между санти сиу и янктон сиу составляла восемьдесят лет, а между пауни Канзаса и Оклахомы – около ста лет! Стоит отметить и тот факт, что перевозка вещей на собаках, несмотря на обилие лошадей, практиковалась индейцами даже после 1860 года, то есть до самого резервационного периода.


Мало того, очевидец мог отметить в своих записях лишь то, что его удивило или бросилось в глаза. Оценка эта чисто субъективна. Например, описание одного из лидеров племени плоскоголовых по имени Маленький Вождь зависит от того, чей дневник вы читаете: он предстаёт перед нами то высоким, то низким, то толстым, то худым, то старцем, то человеком средних лет…


Также часто встречаются погрешности в числительных. Когда мы имеем дело с единицами, то это не страшно, но когда речь идёт о тысячах, то ошибки довольно велики. Причём данные, касающиеся численности индейских лошадей того или иного племени в одно и то же время, но взятые из разных источников (например, индейских агентов, самих индейцев или путешественников и сторонних наблюдателей), могут сильно различаться. Например, в случае с индейцами кри невозможно узнать точное количество имевшихся у них лошадей, поэтому мы вынуждены опираться на данные, полученные от самих индейцев. Так, информаторы более раннего периода утверждали, что их племя «хорошо обеспечено лошадьми», в то время как их потомки говорили лишь о «немногих», а в некоторых случаях настаивали, что эти «немногие» стоили целое состояние. Более того, после 1790 года среди лошадей кри бушевала не одна эпидемия, так что точно невозможно сказать – насколько изменилась их численность.


Многое зависит также от интерпретации имеющихся свидетельств. К примеру, в 1834 году знаменитый художник и исследователь Запада Джордж Кэтлин описал использование собак травуа у команчей, владевших самыми огромными табунами и считавшимися лучшими наездниками на территории Равнин на протяжении уже двух веков! Если этого не знать, то можно было бы сделать вывод, что команчи ещё не пользовались лошадьми, а перевозили вещи на собаках. В отличие от команчей, пауни около ста лет не вводили лошадь в повседневную жизнь, используя её только для военных целей.


Что же касается свидетельств самих индейцев, то именно здесь имеет место получение информации через третьи руки. Зачастую мы не можем полагаться на индейских информаторов, поскольку данные часто меняются не только с течением времени, но и от человека к человеку. Например, многочисленные свидетели 1809—1870 годов описывали гон бизонов как бег «по ходу солнца» в специально построенном бизоньем коррале. Однако один из информаторов племени черноногих, родившийся около 1900 года, считал вращение солнца абсурдом. Он же упорно отрицал, что его племя когда либо ело собак, но у этнографа Кеннета Е. Кидда имелись данные о заимствовании этого обычая от сиу. В абсолютном большинстве случаев индейцы очень плохо помнили события, отстоящие от них по времени более чем на пятьдесят лет. Чем глубже в историю, тем фантастичнее и невероятнее становились в их умах «дела давно минувших дней», часто сливаясь с мифами или обретая мифологическую форму. Увы, но зачастую это так!


Второй источник информации, как правило, относится к археологии.

Например, по количеству костей при раскопках в древних деревнях пауни можно сделать вывод, что это племя не сильно зависело от охоты на бизонов, но это будет не совсем точно. Дело в том, что сезонная охота на бизонов производилась загонным способом (испуганное стадо просто направляли в сторону какого-нибудь утёса, где животные падали вниз, ломая себе шеи и спины) вдали от деревень, и доставка мяса домой была трудоёмкой.

Индейцы прекрасно знали анатомию животного, поэтому в деревню транспортировали не туши, а тщательно срезанные с костей куски, а то уже и провяленное мясо. Поэтому количество костей в деревне оказалось гораздо меньшим, чем можно было бы предположить. Кроме того, пауни жили в стационарных поселениях и следили за санитарным состоянием своей территории, прекрасно зная, что гниющая плоть способна вызывать болезни.

Кости, которые не использовались в качестве инструментов или оружия, как правило, сгрызали собаки или степные волки. С другой стороны, пауни, в ранний период действительно мало зависели от бизонов просто потому, что удаление от родной деревни на большое расстояние было не только утомительным, но и опасным делом – люди были почти беззащитны перед военными отрядами враждебных племён. Из этого можно сделать вывод, что археологические находки крайне редки, зачастую не обладают достаточной точностью для серьёзных утверждений и временами могут служить лишь косвенным подтверждением какого-либо свидетельства.


Другими словами, фактически невозможно точно сказать, что именно в таком-то году, в таком-то месте данное племя получило своих первых лошадей. Мы располагаем только некоторыми отрывочными данными, относиться к которым следует критически, по возможности проверять и сравнивать с другими источниками, и всегда держать в голове предполагаемую поправку на пятьдесят лет.


Теперь по поводу археологических раскопок, музейных коллекций и исторических фотографий.


Представления, составленные о различных культурах по результатам раскопок, то есть памятников, оставленных этими культурами, временами очень далеки от реальности. Фрески и каменные сооружения могут хотя бы частично уцелеть, летописи и иконы, даже если сгнивают или сгорают, могут быть переписаны, и дойти до потомков. Но как быть с тем, что не хранится в храмах, а создаётся в степных или лесных урочищах, гниёт в земле? Часто пропавшее считается несуществующим. А если у народа нет письменности, нет каменных сооружений и хранилищ? Если все его произведения – это творения души, обретающие лишь условно материальную форму (например, танец или стих, история, не записанная на носитель), выражающиеся только в поведении и отношении? Доказать их существование невероятно сложно.

Мундштуки, шпоры, арапники находят при раскопках или продают белым исследователям нуждающиеся в деньгах потомки древних кочевников, сами почти забывшие о деяниях своих предков. Эти вещи попадают в музеи. Но туда не может попасть доброта, доверие или свобода. Если индеец ездил на своём коне без уздечки, доверяя лишь нерушимой дружбе с конём и тому, что лошадь понимает его, как человек, он не может ничего оставить потомкам, кроме легенд, да и то, если они их не забудут.


На протяжении исторического периода с XVII по XX век менялись не только методы работы с лошадьми, их роль в культуре и жизни индейцев, но и используемое снаряжение. Говоря о конной культуре, мы, главным образом, имеем в виду период её расцвета, то есть временной промежуток с начала XVIII века до середины XIX столетия – около ста лет, хотя некоторые племена были знакомы с лошадью приблизительно 300 лет. Почему именно это время? Потому что индейцы уже полностью адаптировались к новому для них животному и начали самостоятельный путь развития, с одной стороны, и не были подвержены такому сильному влиянию белой цивилизации, как во второй половине XIX века, с другой. Особенно это касается племён Северных Равнин, влияние на которые со стороны белого человека, во всяком случае, что касается лошадей, было минимальным.


Что же имеется в распоряжении исследователей для установки исторической достоверности? В исследованиях мы нередко опираемся на музейные коллекции, но всегда надо помнить следующее: большая часть образцов, представленных в музеях и каталогах, принадлежат к позднему периоду и довольно грубы по исполнению. Дело в том, что если уровень мастерства индейских всадников и их способность эффективно общаться с лошадьми были существенно выше, чем у белых поселенцев, то уровень производства снаряжения был заметно ниже, главным образом из-за отсутствия необходимых станков, инструментов и некоторых технических знаний. А в музеи чаще всего попадали вещи, с которыми легче расстаться.


Кроме того, у индейцев был обычай: после смерти владельца уничтожать всё его имущество. В старые времена этот обычай соблюдался особенно строго, поэтому огромная часть ценных вещей до нас не дошла, а те, что найдены при раскопках, находятся обычно в очень плохом состоянии: кожа и дерево недолговечны.


И, наконец, даже в одном племени уровень его членов сильно разнился. Хотя большая часть людей хорошо ездили верхом, потому что это было необходимо, но количество специалистов высокого уровня, как по уровню общения с лошадью, так и по уровню лечения лошадей или производства амуниции, было невелико. А также известно, что далеко не все племена были одинаковы по уровню общения с лошадью и производству амуниции. Например, самыми искусными наездниками считались команчи, а самыми плохими – ассинибойны и кри. Самыми известными мастерами в изготовлении сёдел были восточные апачи и навахо, а на Северных Равнинах большинство сёдел были грубыми, хотя временами встречались и очень красиво отделанные. В то же время индейцы Южных Равнин и Юго-Запада часто использовали «железо», а индейцы Северных Равнин почти до середины XIX века не пользовались металлической упряжью.


Теперь об исторических фотографиях. Фотография появилась во второй половине XIX века, то есть ко времени упадка индейской культуры. Для нас, жителей индустриального века, считается само собой разумеющимся доверять запечатленным на пленку кадрам. Мы полагаем, что реальность была именно такой, в том числе и до появления фотографии. Но это не так. Во-первых, фотографы зачастую старались запечатлеть на пленку лишь то, что привлекало их внимание, то есть было не совсем обычным (хотя, конечно, имеются кадры вполне реальной жизни того времени). Во-вторых, распространение фотографии совпало с активной экспансией американских поселенцев на территории к западу от Миссисипи. Но то, что предстало их глазам, а так же объективам фотоаппаратов, уже не было похоже на то, чем была эта территория даже 50 лет назад. Горы, леса и прерии остались те же, индейцы все так же носили орлиные перья и одежды из шкур, внешне мало что изменилось, и это ввело в заблуждение. На самом деле, на фото мы видим не реальных индейцев времён расцвета конной культуры, а их деморализованных потомков из резерваций периода упадка индейской культуры в целом, хотя они и носят боевое оперение и шикарные одежды. Фотографы, работавшие на Диком Западе, запечатлели лишь увядание индейской культуры: конец индейских войн и начало резервационного периода. Материальные предметы в данном случае сохранились намного дольше, чем дух и идеология «диких» предков загнанных в резервации индейцев.


Во второй половине XIX века, когда войны с индейцами стали постоянными, армия США поняла, что легче лишать индейцев пищи и возможности передвигаться, чем воевать с опасным и неуловимым противником, то есть истреблять бизонов и индейских лошадей. Если об истреблении бизонов известно давно, то факты уничтожения лошадей долгое время оставались без внимания исследователей, хотя их никто не скрывал. Просто представления белого человека о бизоне, как об источнике пищи, одежды, укрытии и т.п., не позволяли ему сравняться по значимости с «вьючным животным». Но индейцы, считавшие лошадей своими близкими друзьями и помощниками, были другого мнения, и об этом прекрасно знали офицеры армии США, приказывавшие уничтожать индейских лошадей сотнями и даже тысячами. Особенно этим прославился «герой Запада» генерал Нельсон Майлс по прозвищу Медвежий Мундир. Прекрасно обученные боевые пони гибли вместе с тысячами других лошадей. Например, команчи группы квахади, насчитывавшие всего около пятисот человек, владели табунами в пять тысяч лошадей, а после разгрома в 1875 году им было разрешено оставить всего одного пони на семью. Остальные были розданы вражеским скаутам или расстреляны прямо на глазах потрясённых команчей. А ведь их лучшие лошади погибли ещё раньше.


Ситуация постоянного военного и социального напряжения, тотального уничтожения лошадей и специалистов по общению с лошадьми и изготовлению амуниции (лучшие из них были люди довольно видные, они ходили в дорогих ярких одеждах и, соответственно, гибли первыми при атаках армии) привела к упадку лошадиной культуры. Боевого пони могли убить в следующем же сражении, воспитывать его было некогда и некому – все мужчины становились воинами, чьим долгом было обеспечить выживание племени, и заниматься «высоким искусством» было незачем. Как следствие, к концу XIX века, то есть ко времени окончания индейских войн, многие индейцы Равнин ездили верхом с использованием «железа», а их сёдла были далеко не лучшего качества. В начале резервационного периода нищие и голодные индейцы продавали их в музеи, именно эти экземпляры мы сейчас и наблюдаем.


Установить истину можно лишь используя (хоть и в несколько урезанном виде) сравнительный и критический анализ имеющихся фактов: археологических, исторических записей, музейных экспонатов, работ художников и путешественников того периода, рисунков, легенд и воспоминаний индейцев, отчётов и записок первых поселенцев и т. п. Лишь тщательно сопоставив и проанализировав все данные, отбросив стереотипы и предвзятые мнения, можно восстановить картину канувших в Лету времён.

Приведённые в этой книге данные, разумеется, небесспорны. Я лишь пытался создать общую картину распространения лошадей и их роль в мировоззрении, культуре и укладе североамериканских индейцев прошлых веков. Здесь отражены общие тенденции и некоторые выдающиеся случаи общения с лошадью представителей племён, создавших образ американского Запада, чьи отголоски дошли до нашего времени.


Влияние лошадей на культуру и образ жизни индейцев


Охотничьи культуры Западных Равнин периода до 1600 года известны мало, но, скорее всего, они были схожи с охотничьими и собирательскими культурами к западу и северу от Равнин. Валдо Р. Ведел обращает внимание на то, что народы культуры фолсом в Нью-Мексико были пешими кочевыми охотниками. В Канзасе и Небраске также была развита кочевая культура, не имеющая лошадей. В Юте были найдены остатки кочевых поселений, не занимавшихся земледелием и существовавших только за счёт охоты и собирательства. В качестве транспортного средства они использовали собак, запряжённых в небольшие волокуши, охотники ютились в маленьких типи из шкур бизонов. Эти культуры были малоразвиты, а их элементы слишком рассеяны, чтобы говорить о каком-то едином центре. Ближайшими к данной территории были культурные центры пуэбло на Юго-Западе и оседлых племён долины Миссисипи.


Денхарт обращает внимание на одно обстоятельство: в конце XVI века, самом начале появления одичавших лошадей, многие племена Мексики считали их видом оленей и благополучно на них охотились. Так сперва поступали и индейцы Равнин – насколько известно, ни одно племя не ловило и не одомашнивало мустангов без предварительного знакомства с домашней лошадью. На самом деле индейцы не очень любили ловить мустангов. Скорее это была вынужденная мера, если племя теряло лошадей в случае эпидемии или нападения врагов, если поголовья своих табунов не хватало, если требовалась темпераментная и выносливая лошадь или если молодому человеку хотелось продемонстрировать свое уникальное умение. В последнем случае молодые люди обычно предпочитали отправляться на тропу войны.


Племена Северо-Западных Равнин вообще ловили мустангов очень редко, потому что занятие это было трудным, а дикая лошадь, даже если её приручали, всё равно никогда не становилась такой, как выросшая среди людей. Но мустанги давали хорошее потомство и, кроме того, их не нужно было покупать, поэтому племена других районов Равнин всё же занимались этим. Мустанги, прирученные индейцами Северных Равнин в XVIII веке, были потомками лошадей угнанных или сбежавших из испанских поселений Нью-Мексико и Техаса веком ранее. Но приобщение индейцев к конной культуре шло не по путям миграции мустангов, а по торговым тропам, от одного народа к другому, к тем, кто был готов воспринять испанское учение о новом животном. Так что индейская конная культура начиналась не с диких мустангов, которых было тяжело поймать и ещё тяжелее приручить, а с одомашненных лошадей, получаемых от испанцев или племён-посредников. Большой вклад в это внесли торговцы-полукровки, позже получившие название «команчерос».


После 1600 года влияние испанцев в районе современного Юго-Запада США (В дальнейшем мы будем придерживаться современных названий, если они не обозначают другое) стало настолько сильным, что привело к новому витку его развития и резкому воздействию на прилегающие пространства Равнин. Испанцы предложили индейцам много замечательных вещей, которые те нашли полезными или красивыми: железо для инструментов, оружие, стеклярус и бисер, металлическую посуду… Но самым драгоценным приобретением оказалась лошадь. Получение лошадей охотничьими племенами Равнин имело совершенно неожиданные последствия – к востоку от южных склонов Скалистых гор возник высокоактивный культурный центр. На фоне бурного роста этой культуры практически отсутствовали какие-либо изобретения или же они были крайне редкими, однако в изобилии присутствовали всевозможные заимствования, переделывания, комбинирования уже ранее существовавших элементов. И всё же это была новая культура, и распространилась она по всем Равнинам.

Это был тот самый культурный центр, в котором развились военное снаряжение, навыки, тактические приёмы, на базе которых в более поздний период выработалась характерная церемониальная, организационная и декоративная надстройка так называемой «типичной» культуры Равнин. Введение лошадей в жизнь обитателей Равнин изменило все культуры. Некоторые племена даже оставили свой оседлый образ жизни, чтобы стать кочевниками быстрее, чем проходит жизнь одного поколения!


Наличие лошадей не привело к отказу от земледелия, плетения корзин или лепки глиняной посуды ни у пуэбло, ни у апачей, ни у какого-либо другого оседлого или полуоседлого племени. Оседлые племена, жившие на Равнинах ещё до прихода многих других, не изменили своего образа жизни.

Правда, ко второй половине XIX века земледелие начало «тяготить» пауни по вполне «цивилизованной» причине (а не под влиянием лошадей!) – вооружения их врагов скорострельными винтовками. А кикапу, переселившись на территорию Равнин и обретя лошадей, так и не стали кочевым народом. Лошади практически ничего не изменили в жизни оседлых племён Юга и Юго-Запада: ни оседжи, ни кэддо, ни пуэбло, ни другие племена, даже имевшие лошадей в довольно большом количестве, не стали кочевыми.


Строго говоря, кочевые племена, вели не кочевой, а миграционный образ жизни: они передвигались от одного известного им места до другого, от зимних стоянок к летним, и наоборот. Пауни кочевали только летом, запасая мясо бизонов на зиму. Манданы же, например, вообще не двигались с места, а навахо, наоборот, из кочевого племени превратились в оседлых земледельцев, но способствовала этому не лошадь, а большое количество бежавших к ним индейцев пуэбло после восстания 1680 года.


На раннем этапе появление лошадей не положило конец земледелию у апачей, а напротив, продвинуло его вперёд. Так как лошади и новая военная модель были сначала принадлежностью только их народа, отдельные группы которого жили в мире друг с другом, это давало им огромные преимущества над другими племенами, а, следовательно, и безопасность. В этих условиях кочевая жизнь с наличием бизоньей охоты не казалась апачам более выгодной по сравнению с жизнью земледельцев. Они успешно сочетали охоту с земледелием, в зависимости от годовых циклов, что позволяло максимально использовать ресурсы Западных Равнин.


Апачи процветали лишь до тех пор, пока имели явное превосходство в своей военной модели, то есть до того времени, пока эта модель не была скопирована кэддо и команчами и не усилена Блуждающей Нацией, что лишило апачей превосходства. При отсутствии военной безопасности оседлая земледельческая жизнь в небольших поселениях становилась крайне уязвимой, и должна была либо перейти в новое качество (кочевье или укрепления), либо превратиться в обузу или «ахиллесову пяту» племени. Поэтому апачи отказались от земледелия и вернулись к нему лишь после того, как укрылись в горах, где их не могли достать военные отряды команчей.

Индейцы Блуждающей Нации также превратились в кочевников не из-за лошадей. Их вынудили оставить родные поля враги – апачи. Хотя именно апачи владели лошадьми. Видимо, такая же история произошла и с другими племенами, например с понка или шайеннами. Последние двинулись к югу ещё до того, как узнали о лошадях.


Культура Равнин существовала и до 1492 года, но она была существенно ограничена как территорией, так и населением. Черноногие как народ сформировались не на равнинах Монтаны, но всё же были гораздо более старыми жителями Равнин, чем, например, сиу. Черноногие вышли в степи под давлением своих давних врагов лесных кри, уже имевших ружья французского производства. А вот равнинные кри и до приобретения лошадей считались племенем более «диким» и склонным к кочевой жизни, чем их лесные сородичи. С полной уверенностью можно сказать, что только команчи мигрировали к югу с явной целью приобретения лошадей. Другие племена, скорее всего, участвовали в Великом переселении по совершенно иным обстоятельствам (или не участвовали в нём вообще). Восточные апачи, склонные к кочевью, пришли на Юго-Запад по другим причинам, и во времена первых испанских экспедиций, ещё до приобретения лошадей, полностью зависели от охоты на бизонов, которые играли в их экономике такую же важную роль, как и в начале XIX столетия. Таким образом, появление лошади повлияло только на расширение территории и регионов боевых действий.


Ни лошади, ни ружья, ни железные котелки, ни шерстяные одеяла не изменили образа жизни индейцев, они повлияли на усиление или ослабление уже имевшихся черт уклада, и позволили индейцам делать то же самое, что и раньше, но более удобным способом. Лошадь лишь выступила в качестве стимула к кочевому образу жизни у основной массы уже кочевавших до этого племён.


С другой стороны, Уолтер Прескотт Уэбб не преувеличивал, когда утверждал, что «пар, электричество и бензин не привели к таким огромным переменам в европейской культуре, какие произвели лошади в культуре индейцев Равнин». Лошадь оказала сильное влияние не на суть индейского образа жизни, а на форму выражения этой сути. И, разумеется, на ощущение самодостаточности индейцев и на социальные отношения. В последнем случае наличие лошадей подтолкнуло к распаду первобытнообщинного строя индейского общества и появлению племенной аристократии.


Шаманка племени кроу по имени Красивый Щит говорила: «Именно появление лошади наилучшим образом изменило жизнь кроу… Я родилась в счастливые времена. У нас всегда было вдоволь жирного мяса, мы много пели и танцевали в наших селениях. Сердца наших людей были лёгкими, как перышки». В прежние времена индейцы часто голодали и бросали своих стариков, если те не могли идти самостоятельно. Иногда старые воины шли на войну в одиночку, чтобы умереть в бою. Многие старики присоединялись к военным отрядам, желая быть убитыми врагами, но не умирать в одиночестве от голода, как происходило со старухами.


Чем большим количеством лошадей владело племя, тем богаче и счастливее считали себя его члены. Индейских лошадей с удовольствием покупали белые торговцы, охотники и первопроходцы, давая за них ружья, боеприпасы, табак, выпивку, одеяла, котелки и т. п.


Очень сильные перемены произошли как в военной тактике, так и в вопросах выживаемости. Конный воин обладал большей мобильностью, а привязанная на ночь у палатки лошадь в случае внезапного нападения давала ему возможность защищать свой лагерь, быстрее преследовать врага или спасаться бегством. Конечно, как правило, его враги тоже были конными, поэтому особым преимуществом он не обладал, но изменились скорость жизни, расстояния, возможности.


С другой стороны, Эдвин Дениг писал: «Огромную часть времени каждое племя тратит на то, чтобы охранять своих лошадей или пытаясь захватить их у своих врагов… Эти люди живут в постоянном страхе потерять всех лошадей, которые являются их единственным богатством… Без лошадей индейцы не могут поддерживать свои семьи охотой. Их выбор невелик – либо иметь их, либо голодать». Бывали случаи, когда враги угоняли всех лошадей племени, лишая его возможности кочевать, охотиться, защищаться, ходить в военные походы или бежать от врагов, отчего ставилось под угрозу само существование народа. Таким образом, влияние лошадей на жизнь индейцев Равнин было чрезвычайно велико.


Если же обратить внимание на горные области Северо-Запада, лишь частично затронутые кочевой культурой Равнин, то до появления лошадей индейцы племён каюс, уматилла, уолла-уолла, неперсе и палуза полностью зависели от собирательства и рыболовства. Они, как и многие другие племена собирателей, например, шошонов, к которым некогда принадлежали и команчи, мало общались между собой и с другими племенами, но к началу XVIII века имели уже тысячи лошадей, которые паслись по всей территории их огромной горной страны.

После появления лошадей эти племена значительно расширили область своих контактов, стали хорошими коневодами и охотниками. Теперь они имели возможность путешествовать по огромным просторам родины, ставить большие лагеря, устраивать массовый сбор диких корней и ягод, а также заготавливать больше продуктов (мясо лосей, оленей и лосося). Вместо того чтобы везти груз на своих спинах или собаках, они навьючивали мешки с продуктами на спины лошадей или травуа, и ежегодно пересекали Скалистые горы, чтобы торговать с племенами Равнин, у которых имелись мясо и шкуры бизонов. Вместо обычного, покрытого камышом, шалаша индейцы этих племён стали жить в конусообразных типи – жилищах индейцев Равнин, а также внесли свой вклад в формирование культуры Равнин. Лошадь существенно обогатила и их собственную культуру, позволив этим племенам установить отношения с другими индейскими культурами на территории штатов Монтана, Вайоминг, Невада, Калифорния, а также по всему Северо-Западу и в Канаде.


Для большинства же племён Равнин и сопредельных с ними территорий конная охота приобрела большое значение, потому что границы их территорий сильно расширились. Частые контакты с отдалёнными (и ранее практически недосягаемыми) племенами не только увеличили вероятность конкуренции и вооружённых столкновений, но и обогатили культуру жителей Равнин. То есть лошадь повысила качество жизни индейцев и существенно облегчила её.


Так что же изменилось в жизни индейцев?

1. Стало возможно в одиночку или небольшими отрядами добывать много мяса, перевозить вещи, строить большие типи.

2. Лошадь помогла многим племенам освоить новые территории, а также производить культурный и товарный обмен.

3. Племена могли кочевать на большие расстояния, расширились ареалы их обитания, военные отряды стали способны ходить в походы очень далеко от родных мест.

4. Изменилась тактика ведения боевых действий.

5. Индейцы узнали, что значит быть гордыми, богатыми и свободными.

И этот важнейший психологический фактор, отразившийся и в отношениях с лошадьми, нельзя недооценивать.


В дальнейшем, говоря о конной культуре индейцев Равнин, мы будем иметь в виду в основном кочевые племена, более тесно связанные с лошадью и добившиеся больших успехов в этой области в силу необходимости. К ним в первую очередь относятся команчи, кайова, восточные группы апачей, дакота (главным образом тетон и янктон), кроу, черноногие, шайены и арапахо. Все они, практически в равной мере, являлись «лошадиным народом». Именно в жизни этих народов лошадь играла важнейшую роль, на их культуру она оказала сильнейшее влияние и именно они сумели развить те невероятно близкие и доверительные отношения с лошадью, которым и посвящена данная работа. О других племенах, живших на территории Равнин, мы будем, в случае необходимости, упоминать отдельно.


Эти племена, имевшие отличные друг от друга верования, социальную организацию, языки, оказались во многом схожи именно благодаря лошади. Некоторые из них воевали между собой, некоторые дружили, некоторые почти никогда не встречались, но их отношения к лошадям и методы работы имеют настолько сходные тенденции, что сейчас, по прошествии нескольких веков, могут рассматриваться как некая единая традиция.

## Типи


Главными характерными признаками культуры индейцев Равнин являются конусообразные жилища – типи, и охота на бизонов. Если в долошадные времена индейцы здесь жили в основном в оседлых поселениях и лишь изредка охотились на бизонов, то с появлением лошадей охота на бизонов стала иметь большое значение не только среди кочевников, но и среди оседлых племён земледельцев. В сезоны охоты они также переселялись в типи и кочевали следом за стадами бизонов. Хотя типи имелись у апачей ещё до появления лошадей, так же как у некоторых племён лесной зоны и Северных Равнин, их широкое распространение на этой территории началось только с появлением конной культуры.


В старые времена кочевые племена пристепной и степной зон жили в небольших типи, размеры которых определялись не столько возможностью добыть необходимое количество бизоньих шкур, сколько проблемами их транспортировки. Обычный размер типи того времени колебался от 2,5 до 4 метров в высоту. Транспортировка типи производилась на собаках, запряжённых в травуа. Наличие типи неразрывно связано с использованием волокуш. Индейцы, не жившие в типи, не знали и волокуш, а до появления лошадей пользовались собаками, перевозившими груз на спине, как, например, индейцы северных лесов и пуэбло Юго-Запада.


Грузоподъёмность волокуши, перетаскиваемой собакой, была невелика, и поскольку шкуры тяжёлые, собаки двигались относительно медленно. Поэтому и жилища делали небольшими. Появление лошадей существенно изменило ситуацию. Сильное и крупное животное могло перевозить вес, который в десятки превосходил перевозимый на собаках. Лошадь облегчила кочевой образ жизни, и многие племена приспособились жить в типи. Например, равнинные оджибва и кри стали делать не округлые вигвамы, принятые у их сородичей в лесной зоне, а конусообразные жили ща Равнин, хотя продолжали называть их «вигвамами». Похожая ситуация имела место и с шошонами, ютами, шайеннами и другими племенами. С появлением лошадей резко увеличились как размер самих волокуш, для которых стали использоваться более длинные шесты, так и размер типи. Шесты, применяемые для постановки типи, при его демонтаже использовались в волокушах, а покрышка укладывалась на них, служа подстилкой для перевозки детей, стариков и больных.

## Охота


Наличие лошадей подтолкнуло племена перейти от пешей загонной коллективной охоты к конной и индивидуальной. Хотя есть множество свидетельств, когда племена Северных Равнин практиковали старые методы даже во второй половине XIX века. Например, черноногие летом и весной охотились верхом, а на зиму запасали мясо загонным способом. Известны подобные случаи у пауни и племён в районе Миссисипи. Но, вероятно, на это имелись особые причины, например, глубина снега, слабость лошадей в зимнее время, появление бизонов в районе старых «ловушек» и т. п. Кроме того, манданы и хидатса стреляли не так метко, как кочевые племена, поэтому предпочитали зачастую «загонять бизонов» прежними методами: направляя их в ловушку и расстреливая из луков или сбрасывая с обрывов.


Огромные стада бизонов бродили от Саскачевана до Рио-Гранде. Охотники прекрасно знали их тропы и места, где они пересекали реки вброд. Но лишь с появлением лошади тактика охоты изменилась. Теперь можно было охотиться даже на достаточно удалённом от лагеря месте (например, апачи могли уйти от лагеря на расстояние в несколько дней пути). Услуги «зазывателей бизонов» больше не требовались – основной тактикой стало преследование убегающего стада и поражение животных стрелами или копьями (иногда применялись ружья). Вначале высылались разведчики. Они оценивали численность стада, местность, возможные пути движения бегущих бизонов и т.п., расставляли людей и давали сигнал к началу охоты. Охотники верхом на специально обученных «охотничьих» или «бизоньих» пони выскакивали из засады и начинали облаву на испуганное стадо. Всадники-лучники являются чисто индейским изобретением. Они не могли позаимствовать эту идею ни у испанцев (поскольку те не использовали лук для охоты, а во время боевых действий испанские лучники сражались в пешем строю), ни у монголов, ни у кого-либо ещё. Интересно то, что, хотя охотник, как и воин, действовал индивидуально, его действия всё же были слажены с действиями других охотников или воинов. Охота на бизонов развивала не только навыки стрельбы из лука, но и способность действовать согласовано, в одной команде, что было очень полезно во время боевых действий.


Бизоний пони был обучен таким образом, что должен был преследовать бегущего бизона, максимально сблизиться с ним, чтобы охотник мог почти в упор нанести точный удар копьём или выстрелить из лука, но при этом быть начеку, если бизон вдруг резко повернёт, прыгнет или попытается атаковать. Подбежав к бизону, конь подстраивался под нужный ритм, чтобы всадник нанёс точный удар. Как только удар наносился или конь слышал звон тетивы, он мгновенно отпрыгивал в сторону, чтобы раненое животное его не задело. Ориентация в пространстве у бизоньих пони была великолепной – тела и рога обезумевших от страха и несущихся, как горная лавина, быков могли находиться со всех сторон, но конь обычно умудрялся вывести всадника целым и невредимым. Охота превосходно развивала навыки стрельбы из лука. Хорошие охотники могли на полном галопе выбрать, отсечь и поразить во время охоты нескольких бизонов. Джон Макдоугол в 1862 году упоминает об индейце племени кри, который убил шестнадцать бизонов семнадцатью стрелами. И при этом кри считались одними из худших наездников на Равнинах!


После охоты женщины, сидевшие в условленном месте, устремлялись к усеянной убитыми бизонами прерии. Они начинали разделывать туши и нагружать мясо на вьючных лошадей. Правда, так делали не все, например, арикара переносили мясо бизона на себе, не нагружая им лошадей. Лошадей у них было немного и применялись они, главным образом, для охоты. А использовать охотничьего пони в качестве вьючной лошади было слишком накладно и неразумно: в результате у вас не будет ни того, ни другого.


После охоты воин не давал лошади воды до следующего утра, позволяя ей остывать целую ночь, а потом отпускал пастись на несколько дней. Охота на бизонов требовала колоссального напряжения сил и нервов, как лошади, так и всадника. Она позволяла мужчине проявить себя и поднять свой статус в глазах всего племени, а также индивидуально снабжать свою семью мясом, когда это было нужно.


Сокращение поголовья бизонов повлияло на заметное повышение роли лошади в жизни племени. К середине XIX века, когда загонная охота на бизонов стала практически невозможна, лошадь была необходима уже просто для тривиального выживания – людям приходилось отправляться на большие расстояния и охотиться в одиночку, чтобы прокормить свою семью или племя.

## Миграции и культурный обмен


Лошади стали главной причиной миграции команчей и косвенной причиной миграции других племён. Как только какое-либо племя узнавало о существовании лошадей, его военные отряды изо всех сил старались добыть их, что не могло не приводить к военным конфликтам, торговле и культурному обмену. Обычно переход племени на новую территорию был спонтанным, вторжение никогда не планировалось и не просчитывалось – народ передвигался на новые земли под воздействием обстоятельств, будь то давление соседей, оскудение пищевых ресурсов или манящая цель в виде лошадей и испанских богатств. Скорость передвижения зависела и от многих иных причин: сопротивления местного населения, природных условий, угрозы нападения врагов и так далее.


У навахо есть две легенды о том, как их племя разделилось, и причиной тому были лошади. Согласно первой легенде они отделились от хопи, и произошло это так: когда-то давно эти народы были одним племенем. Однажды Говорящий Бог показал им два сосуда: один был нераскрашенным, в нём находились фигурки лошадей, а второй был ярко расписан и содержал зёрна кукурузы. Хопи выбрали расписной сосуд, ушли на юг и стали земледельцами, а навахо – владельцами табунов. Здесь наблюдается некоторая путаница, связанная со смешанным происхождением навахов как от атапасков, так и от местных племён пуэбло. Навахо – представители атапаской ветви, хопи – потомки древних анасази, имевших отношение к юто-ацтекской группе, хотя взаимопроникновение культур и языков имеет место. Вполне возможно, что часть атапасков некогда устраивала межплеменные браки с хопи. С другой стороны, несомненно, что среди пуэбло, в том числе и хопи, были представители, сменившие оседлый образ жизни на кочевой. Но в целом, это лишь догадки.


Во второй легенде рассказывается о том, как навахо отделились от западных апачей, некогда составлявших с ними один народ. Когда появились лошади, а навахо жили тогда в районе Санта Фе, численность населения в этой области резко увеличилась. Многие группы, до этого кочевавшие отдельно по большой территории, стали жить вместе. Начались набеги за лошадьми, ссоры, драки. Тогда вожди увели своих людей в разные стороны. Так навахо и западные апачи разделились, а встретились они в Аризоне лишь двести лет спустя.


С 1550х до 1750х годов навахо постепенно двигались с их древних земель на место современной резервации, окончательно обретя свой оригинальный образ жизни и культуру лишь в XIX веке. Их старая родина, именуемая в мифах Dinetah – земля навахо, находившаяся в окружении четырёх священных гор и на пересечении двух рек, располагалась на месте современной резервации апачей хикарилья (дальних родственников навахо), пришедших туда в начале XIX столетия.


В 1696 году, после неудачной попытки нового восстания, хемес, бежавшие от испанского преследования, как и многие другие пуэбло, благодаря дружбе с навахами влились в их племя и образовали новый клан. Этот шаг окончательно повернул культуру навахо в сторону пуэбло и превратил их в оседлое племя с развитой конной культурой. В этом отношении навахо – племя уникальное: оно, будучи ещё кочевой группой апачей, познакомилось с лошадьми и на протяжении трёхсот лет жило с ними бок о бок, что отразилось в его мифологии и мировоззрении, но, превратившись в оседлый народ, не утратило своей прочной связи с лошадьми. Если большинство оседлых племён нуждалось в лошадях лишь из-за постоянных угроз конных кочевников, то навахо, сохранив мировоззрение кочевников, перенесли его и на свой новый образ жизни.


Единственные, кто был не рад появлению лошадей, – это апачи маленькой группы тонто, жившие в западной части Аризоны. Они говорили, что до появления лошадей их предки жили севернее – в богатых дичью горных лесах, им было хорошо и спокойно. Но когда они узнали о лошадях, то двинулись на юг, через земли навахо и западных апачей и хопи, тогда и начались конфликты с этими народами. Навахо загнали тонто на пустынные территории и начали совершать на них набеги.


Тонто – поиспански «дурак» (соседние навахо и апачи Белой горы на зывали их biniedine – «безмозглый народ»). Любопытно, что у навахов и апачей есть ряд юмористических историй о Дурацком Народе, который иногда называли Путешествующий Народ или Люди Пятнистого Дерева. Существовали ли такие люди на самом деле – не известно, но, возможно, апачи и навахо, рассказывая об этом, имеют в виду самих себя, совершавших когдато глупые и смешные поступки. Наверное, именно такими странными людьми и представлялись им их дальние родственники группы тонто. Согласно легендам, люди Дурацкого Народа были прекрасными бегунами, и никогда в жизни не видели лошадей. Но когда увидели, ввели их мясо в свой рацион, и только потом, узнав, что другие племена ездят на лошадях верхом, решили научиться верховой езде. Они садились на лошадь то задом наперёд, то клали седло поперёк, то падали, потому что забывали про подпругу и т. д. Индейцы очень потешались над этими историями, потому что быстро поняли ценность лошадей и считали лошадь тем, «посредством чего человек может жить».


На территории Великих Равнин процесс переселения племён и взаимного культурного влияния шёл ещё интенсивнее. С увеличением размеров типи, и тягловой силы индейцы могли позволить себе иметь большее количество вещей, что повлияло на развитие материальной культуры, увеличение количества, сложности, и веса костюмов, а следовательно, и предметов домашнего обихода, воинских регалий и т. п. Мало того, вырос и культурный обмен между племенами. Если в долошадный период культурный обмен шёл, главным образом, между ближайшими соседями, даже если они враждовали друг с другом, то теперь в нём могли участвовать и племена, удалённые на очень большие расстояния. Например, навахские одеяла и серебряные изделия встречались даже на севере Равнин, а «цветочный орнамент» и узоры сиу – на далёком Юго-Западе у ютов и апачей. Благодаря межплеменным контактам кайовы и команчи начали носить в волосах перья, а пуэбло таос переняли костюм воинов сиу. Земледелие, металлическое оружие, доспехи, утварь, элементы мифологии и верований меж племенами формировали характерный стиль региона, язык жестов. Самым ярким примером межплеменных контактов с несомненным участием лошади является распространение испанского вида седла.


С одной стороны, испанское правительство сильно противилось приобщению индейцев к конной культуре и продаже лошадей, но, с другой стороны, имеются свидетельства, что испанцы намеренно познакомили индейцев Юго-Запада со способами ухода и управления лошадьми. Энри де Тонти упоминает о том, что кэддо называли лошадей словом «кавалис». Этот термин явно имеет происхождение от испанского слова «caballo» – лошадь. И хотя другие племена обычно называли лошадей терминами, имеющими отношение к собакам или лосям, это доказывает, что лояльные к Европейцам кэддо получили их напрямую от испанцев.


Но вернёмся к культурному обмену. Третья четверть XVIII века ознаменовалась появлением на Равнинах второго культурного центра. Он охватил район вокруг Чёрных холмов и протянулся оттуда к деревням земледельцев в верхнем течении Миссури. (Стоит отметить, что Чёрные холмы представляют собой горные хребты посреди безлесных Равнин. Эти горы с высоты птичьего полёта, по форме напоминающие сердце, изобиловали дичью, привлекали внимание всех проходивших или некогда живших около них племён. Все жители Великих Равнин считали это место обителью духов и наделяли его священными свойствами.) В результате различных переселений в этом регионе пересеклись влияния трех разных культур. Первое из них и наиболее основательное – влияние центра Юго-Западных Равнин, который послужил базой для конной кочевой жизни (апачи и кайова). Второе пришло из оседлой жизни племён земледельцев и садоводов, обитавших в верхнем течении Миссури (здесь следует отметить, что эта ветвь возникла в более ранние периоды в Юго-восточном и Северо-восточном центрах земледельческой культуры). Третье направление представляли в основном племена сиу в западном ответвлении северо-восточных лесов. Взаимодействие трёх этих направлений привело к новому культурному толчку, который держался на основных принципах юго-западного культурного центра, а с добавлением влияния двух других (главным образом культуры, привнесённой индейцами дакота или сиу) превратился в легко узнаваемый стереотип индейцев Равнин второй половины XIX века. Жизнь в типи, бизоньяохота, Пляска Солнца и наличие воинских обществ, характерные для большей части кочевых племён Равнин, развились в полной мере именно здесь. После этого культурный центр Северных Равнин стремительно распространил своё влияние на все степи. К середине XIX века этот центр проник на запад и на юг от Чёрных холмов вследствие миграции наиболее динамичных племён-носителей данной культуры – кайовов, шайеннов, арапахо и кроу.

## Социальные отношения

Влияние лошадей именно на социум индейцев Равнин поистине огромно. Новые возможности, новые условия, изменение привычного ритма жизни, столкновение с новыми народами не могло не повлиять на внутреннюю структуру индейского общества. С появлением лошади первобытнообщинный строй, в котором до этого жило большинство племён, начал ускоренно разлагаться; власть совета старейшин, хранителей племенных традиций, уступила свое место «военной демократии» – власти вождей и воинов. Наиболее явно изменение социального строя прослеживается на примере кайовов, создавших некое подобие каст или классов.


Верхушку племенной иерархии, составлявшую примерно 10% племени, занимали вожди, известные шаманы и военные лидеры. Сюда же входили и дети вождей, проводившие время в пирах и набегах. Как правило, богачи имели несколько сот лошадей, в том числе до десяти (!) боевых и охот ничьих, которых они одалживали беднякам за определённую плату.


Вторую ступеньку занимали богатые, но без особых военных заслуг, воины, шаманы, лучшие охотники, художники, пастухи. Это были достаточно уважаемые и влиятельные люди, составлявшие основу всех Военных обществ, основное ядро племени (около 40%). Количество их лошадей колебалось от двадцати до пятидесяти, а «бизоньих коней» было не более пяти (как правило, один или два).


Ещё ниже стояли бедняки, так же насчитывавшие 40% от численности племени. К XIX веку безлошадных индейцев практически не осталось: большинство из них имели хотя бы одного пони (редко хорошо обученного, т.к. стоило это дорого), а некоторые до десяти. Бедняки часто нанимались к своим богатым сородичам на время охоты или военного похода, чтобы отдать долг за позаимствованную лошадь или ружьё. Обычно такая плата составляла одну треть от добычи или пару лошадей.

Ещё ниже, на уровне собак, находились нищие и пленники, как правило, не имевшие собственности и родственников, способных о них заботиться.


Среди других племён разделение было менее явным, поскольку многие ещё уважали старые традиции, но основные тенденции были те же. Сами индейцы редко замечали эти изменения, списывая их на «исключения» и «плохих людей», но социальные законы были неумолимы. Кардинальные изменения индейского общества прекратились лишь с началом резервационного периода, когда все члены племени вновь лишились своего имущества, и экономические условия сравнялись.

## Конное снаряжение. Сёдла

Взглянув на карту распространения лошадей, легко заметить, что основным местом концентрации был район Санта Фе, и он оставался им на протяжении около восьмидесяти лет, пока вследствие восстания пуэбло в 1680 году испанцы спешно не покинули этот регион, оставив индейцам множество скота и лошадей, после чего лошади стали достоянием и устремлением индейцев Равнин.


Племена индейцев пуэбло американского Юго-Запада познакомились с лошадьми первыми, но так как получили их от испанцев, то основные методы управления и седловки имели сходство с европейскими. Индейцы Равнин (ранние апачи и другие племена того периода) также получили первых лошадей от испанцев или пуэбло, вместе с сёдлами и упряжью, поэтому седло испанского типа, с высокими луками, появилось у них одновременно с лошадьми. В ранние времена испанское влияние было настолько сильно, что распространилось по всей территории Равнин, и было отмечено даже в областях, находящихся довольно далеко, например, индейцев чокто на побережье Мексиканского залива и ирокезов Великих Озёр. Так, стиль седла, принципы седловки лошадей, посадка на лошадь с правой стороны, аналогичная арабской или мавританской, манера езды, использование лассо, детали оружия и лошадиной брони, даже знания о том, как нужно заботиться о лошадях, – всё это явно имеет связь с испанской школой верховой езды.


Сёдла с высокими луками производилось в Европе, в основном в средние века, по специальному заказу рыцаря. Использование тяжёлого копья в качестве главного оружия требовало особой конструкции седла во избежание травмы, обычной при нанесении таранного удара копьём. Высокие передняя и задняя луки надёжно удерживали всадника в седле, хотя и сильно ограничивали свободу его движений. Фактически всадник был заложником конструкции седла, собственных доспехов и поведения лошади, поскольку рыцари держались в седле только за счёт особенностей его конструкции. Само седло, чтобы не соскользнуть со спины коня, дополнительно укреплялось по горизонтали двумя кожаными ремнями, один из которых охватывал спереди грудь коня, другой проходил сзади под хвостом. Такая амуниция и была привезена испанцами в Америку. Поскольку первыми завоевателями и поселенцами были потомки обедневших аристократов, а простые испанцы обычно лошадей не имели («кабальеро» можно перевести как «имеющий лошадь», то есть достаточно богатый и знатный человек), то и сёдла у них были в основном рыцарского типа.


Поскольку сёдла испанского или мексиканского производства стоили для большинства индейцев очень дорого, а количество лошадей росло быстро, индейцы начали собственное изготовление сёдел. Стоит сказать, что индейцы использовали как модель не только испанские верховые сёдла, но и вьючные. Некоторые экземпляры не оставляют в этом сомнения. У индейцев не было навыков в производстве сёдел, не было станков, инструментов, технологий и необходимого оборудования, и вместе с тем нельзя утверждать, что абсолютно все индейские сёдла были сделаны примитивно. Некоторые образцы действительно были достаточно грубы как для лошади, так и для всадника. Но, по свидетельству Хуана Домингеса де Мендоса в 1684 году, а также известных знатоков в этой области, некоторые индейцы делали великолепные сёдла, даже лучше испанских, сочетавших в себе комфорт для всадника и лошади. Через апачей, а затем через шошонов испанские сёдла проникли к племенам Северо-Западных Равнин. Согласно информаторам Кларка Вислера, испанский тип седла «…в основном был распространён среди ютов, шошонов, шахаптианов (не-персе) и абсарока (кроу)», хотя всё ещё встречался в середине XIX века среди навахо и западных апачей.


Итак, ленчик седла испанского типа состоял из двух прямых пластин и двух лук, сделанных из развилок дерева. На более хороших образцах пластины могли изгибаться по форме спины лошади. Прямые пластины ленчика говорят о слабом понимании изготовителями функции ленчика и стремлении больше к удобству всадника, чем лошади. Луки были довольно высокими, иногда они достигали середины груди/спины всадника или даже выше. Так как в конце XIX века на таких сёдлах ездили в основном женщины, то «белые» и стали называть их женскими сёдлами. На самом деле в начале такими сёдлами пользовались именно мужчины, что обусловливалось появлением кожаных доспехов и копейных атак, скопированных у испанцев. Но с момента широкого распространения ружей (что связано с проникновением на Равнины французских и английских торговцев в конце XVIII—начале XIX века) воины стали предпочитать пользоваться сёдлами с более низкими луками или вообще перешли на сёдла-подушки, применяя сёдла испанского типа только для долгих переходов и парадов. Вопреки распространённому мнению, без сёдел индейцы, особенно женщины, ездили не так уж часто.


Белые, встречавшие индейских воинов в XIX веке, главным образом сталкивались с военными отрядами, и то во время атаки. Испанское седло мешало выполнению трюков и быстрому спешиванию или запрыгиванию на лошадь, к тому же атака, как правило, длилась недолго, а контакт всадника с боевым пони был очень важен. Без седла индейцы могли передвигаться на небольшие расстояния, или когда сёдел не было (так поступали бедные члены племени или кому не хотелось седлать лошадь для небольшой поездки). Сверху ленчик седла плотно обтягивали размоченной толстой сыромятной кожей бизона, которая при высыхании укрепляла его, превращая в очень прочную конструкцию. Подпруга, обычно, была одна, но крепилась в двух местах: спереди и сзади несущих пластин, то есть седло было довольно устойчиво. Однако подпругу затягивали не слишком сильно, благодаря чему лошадь могла опускать голову и пастись под седлом, без особых последствий для здоровья.


Стремена были разной формы. Чаще всего на сёдлах «испанского типа» встречались богато отделанные массивные стремена испанского типа, но попадались и более простые, в том числе и круглые. Как правило, они крепились за переднюю луку в районе ленчика, но так, чтобы не натирать лошади спину. Женщины ездили с очень коротко подвязанными стременами, а мужчины предпочитали держать ноги более-менее вытянутыми.


К полкам ленчика, со стороны спины лошади, обычно крепили дополнительные смягчающие подушки, сделанные из кожи и набитые бизоньим волосом, а также клали плетёные из травы вальтрапы или седельные одеяла. Это хоть как-то смягчало неровности ленчика.


Сиденье для всадника представляло собой кусок толстой бизоньей кожи, хорошо закреплённый на луках. Чем шире был кусок, тем удобнее чувствовал себя всадник. Спины лошади он не касался. Мало того, сверху на сиденье клали кусок более мягко выделанной кожи или шкуры, что, естественно, создавало дополнительный комфорт. Правда, всадник находился высоко над спиной лошади, что снижало устойчивость и контакт с конём, но для путешествий иного не требовалось, как и для более ранних по времени копейных атак воинов в доспехах.


Несмотря на то что «испанское» седло сковывало подвижность воина, оно всё же продолжало служить хорошей поддержкой наиболее слабым – детям, старикам и женщинам. Во время долгих перекочёвок некоторые индейцы даже спали в таких сёдлах, не боясь упасть со спины лошади. Во многих случаях «испанское» седло сохранилось в племенах в качестве «женского» седла, что является замечательным примером «консервирования» культуры.


Сёдла, особенно женские и парадные, часто украшали бисером, делая специальные подвески. Надо сказать, что многие вещи, считающиеся сейчас чисто декоративными, в далёкие времена имели определённое значение. Так, например, широкие стремена, нагрудные украшения и покрытия крупа, лошадиные маски и многое другое, что сейчас делается из мягкой кожи или ткани и украшается бисерной вышивкой, в ранний период индейской истории были элементами брони. Их выполняли из плотной сыромятной кожи, часто с клеем и песком, и раскрашивали красками. Такая броня должна была защитить лошадь во время боя от стрел и копий противника. С начала XVII и до второй половины XVIII века апачи и другие племена Южных Равнин использовали такие сёдла во время боевых действий только потому, что копировали доспехи (они делали их из кожи) и военную тактику испанцев. Но как только ружья стали доступны, а надобность в доспехах отпала, воины быстро отказались от этого типа седла, оставив его для женщин и парадов.


Вместо сёдел испанского типа для передвижений на большие расстояния и для иных целей воины начали применять другие сёдла. Форму они скопировали у французов и первых английских поселенцев. Характерными признаками таких сёдел были низкие дугообразные луки. Отсутствие высоких лук помогало всаднику двигаться и выполнять трюки на спине лошади, но при этом оставалась возможность уцепиться за них при необходимости, кроме того, седло не теряло своего удобства при дальних переходах. Да и посадка всадника была несколько ниже, чем прежде, что лишало седло недостатков испанского седла.


Поскольку дуги были небольшими, а сёдла невысокими, и часто покрытыми шкурами, и при этом индейцы ездили с почти выпрямленными ногами, издали их можно было и не заметить. Такие сёдла встречались не только на Равнинах, но даже на Юго-Западе у апачей Аризоны.


На Юго-Западе, который был ближе к испанским, а впоследствии и техасским поселениям, сёдла были более разнообразны и часто более мастерски выполнены, чем на Равнинах. В XVII веке, по утверждению Денхарта, произошёл следующий случай: «В ранние времена в Северной Мексике жил неизвестный седельных дел мастер Алонсо Мартинес. Перед входом в лавку, в качестве рекламы и символа профессии, он повесил одно из своих сёдел. Однажды ночью седло исчезло, а на следующий день вновь оказалось на своём месте. Оказалось, что аборигены взяли седло, чтобы использовать его как модель. От этой модели и пошли впоследствии все мексиканские сёдла». Известно, что от них произошли современные сёдла стиля «вестерн», удобные для работы ковбоев и вакеро. Стоит отметить, что этими «аборигенами» были восточные апачи, впоследствии считавшиеся одними из лучших мастеров – их сёдла были лёгкими, прочными и удобными. Впрочем, такого рода седла изготавливали и другие племена Юго-Запада.


Ещё одним вариантом, распространённым исключительно на Юго-Западе, были верховые сёдла мексиканского типа. Как правило, такие сёдла принадлежали навахо (иногда пуэбло) и были очень неплохими копиями мексиканских сёдел, отделанных многочисленными заклёпками и серебряными украшениями. Фактически это были видоизменённые испанские сёдла, приспособленные для работы со скотом, где требуется как езда на большие расстояния, так и частое спешивание. Поскольку навахо вели оседлый или полуоседлый образ жизни, они имели возможность производить подобные сёдла. Большинство из них, как и сёдла типа «вестерн», были мастерски выполнены, но слишком дороги, поэтому широкого распространения за пределами Юго-Запада не получили.


С появлением большого количества ружей, особенно среди племён, тесно общавшихся с французами и американцами, копья практически вышли из употребления, что привело к радикальным переменам в верховой езде и амуниции. На смену громоздким и неудобным деревянным конструкциям пришло совершенно другое, по своей сути, приспособление, названное охот ничьим седлом, потому что чаще всего оно применялось во время охоты на бизонов. Охотничье седло, известное ещё как седло-подушка, обеспечивало более тесный контакт с лошадью и способствовало развитию головокружительных «акробатических» приёмов верховой езды, которыми прославились индейцы Великих Равнин. В качестве наиболее известного примера можно привести приём, когда на всём скаку воин свешивался на одну сторону коня и стрелял из-под его шеи. Этот способ позволял индейцам укрываться от пуль противника.


Охотничье седло относилось к сёдлам так называемого скифского типа, и представляло собой две длинные подушки, плотно набитые бизоньим волосом и крепко сшитые между собой так, что над позвоночником лошади оставалось пустое пространство. На Юго-Западе роль «подушек» иногда выполняли туго связанные пучки тростника.


Нижняя половина седла могла быть сделана из более толстой кожи, но обычно кожа всё-таки была мягкой. Верхняя половина, для удобства всадника и красоты, часто делалась из более тонкой, хорошо выделанной бизоньей или оленьей кожи и расшивалась бисером. К такому седлу могли крепить и стремена. Седельное одеяло подкладывалось редко. Преимущественно это был небольшой кусок шкуры с мехом. Из-за малого размера таких сёдел часто издали создавалось впечатление, что воин сидит на голой спине лошади.


Создание этих сёдел было оригинальным изобретением индейцев, поскольку научиться ему от белых они не могли. Спустя тысячелетия скифское седло появилось вновь, но уже на другом континенте. Подобное седло гораздо лучше для лошади, чем все предыдущие: оно мягкое, не давит на позвоночник и не наминает спину животного, поскольку отсутствуют жёсткие конструкции. Всадник сидит в нём, практически касаясь тела животного, что позволяет ему лучше чувствовать движение лошади и физический контакт с ней и выполнять акробатические трюки. По этой же причине оно не так удобно для всадника, поскольку заставляет всё время находиться в одном балансе с конем. Впрочем, это имеет и положительную сторону: всадник должен находиться в постоянном контакте с лошадью, чувствовать её движение и не позволять себе отделиться от животного.

## Седельные одеяла

Седельное одеяло использовалось для защиты спины лошади от деревянного ленчика седла. Изначально для этой цели использовали толстую бизонью шкуру или сложенные в несколько слоев европейские одеяла. Иногда в качестве седельных одеял использовались свернутые армейские одеяла или одеяла Компании Гудзонова Залива с разноцветными полосами по краям. Лошадей в таком снаряжении можно увидеть на рисунках и картинах 1800ых годов, выполненных Джорджем Кэтлином, Карлом Бодмером и Альфредом Джекобом Миллером, Полом Кэйном и Рудольфом Курцом.


К началу 1800ых седельное одеяло в индейском обществе приобретает социальный статус и как любое другое украшение, будь то убранство типи, костюм человека или снаряжение лошади, является показателем состоятельности их владельца. Седельные одеяла со временем превращаются в настоящие произведения прикладного искусства с характерными для каждого племени чертами. Форма одеял; стили, материал и цветовая гамма вышивки; использование ткани, кожи или меха, разнообразные дополнительные украшения, все это помогает точно идентифицировать племенную принадлежность. Декорирование седельных одеял достигает своего пика между 1850 и 1890 годами. К этому времени уже довольно четко сформировано региональное и племенное дифференцирование в декоре и формах одеял.

### Одеяла-шкуры

Самые ранние индейские седельные одеяла являлись обычными шкурами животных. Это в какой-то мере защищало лошадь от веса всадника и недостатков седла. Летом одеяло обычно клали мехом наружу, а зимой – вовнутрь. Зачастую они использовались вместо самого седла или как подкладка под одеяла другого типа.


В течение первой половины XIX столетия, большинство седельных одеял было сделано из шкур животных, чаще всего бизонов, волков, гризли, пумы и выдры. Со временем к шкурам добавлялись различные декоративные элементы – наиболее частой была подкладка из цветного сукна. Это мог быть простой прямоугольный отрез или выкроенная ткань, повторяющая контуры шкуры. В качестве дополнительных украшений часто добавлялись элементы, вышитые бисером, бубенцы, цветные ленты, зеркальца. Различные формы декорирования и использование определенных материалов становятся своего рода визитными карточками каждого племени. Одеяла, сделанные из меха выдры, были излюбленным типом одеял среди не-персе. Для такого одеяла обычно использовали две шкуры сшитые вместе. В 1833 году принц Максимилиан писал: «надменные кроу ехали верхом, сидя на красивых шкурах пантеры (пумы), с красной тканью под ними».


В таком виде этот тип седельных одеял распространился по всем Равнинам и на Плато. Исторически он является частью снаряжения мужских лошадей, хотя на некоторых архивных фотографиях черноногих они появляются как часть женского конского снаряжения, так же эти одеяла часто используются современными женщинами кроу.


Н-образные седельные одеяла (тип «лакота»)


Эта форма, вероятно, произошла от более ранней формы одеял-шкур на которых присутствовали лапы животного. Согласно исследованиям эти одеяла появились приблизительно в 1850х годах. Изначально их выкраивали из цельного куска кожи. Края по периметру и части, напоминающие лапы животного, украшались вышивкой иглами дикобраза или бисером непосредственно на материале одеяла. Края «лап» украшались бахромой, небольшими бубенцами или оловянными конусами. Позже центральную часть таких одеял, которая находилась под седлом, стали выкраивать из плотной ткани. К ней пришивались декорированные полосы, форма которых напоминала о лапах животного.

Образцы таких одеял в подавляющем большинстве идентифицируются как одеяла Центральных Равнин, и в частности принадлежат лакота, шайенам и арапахо. Они являются частью женского конского снаряжения. В результате межплеменных связей после 1880 года этот тип седельных одеял был перенят племенами кайова, оседж и кроу, у которых он использовался как мужчинами, так и женщинами.

### Прямоугольные одеяла

Прямоугольные одеяла у черноногих, лакота, у некоторых племен канадских Равнин и в некоторых областях Плато, например у шошонов. В большинстве случаев декорированные прямоугольные одеяла – часть женского конского снаряжения. Они могли быть сшиты из шкуры, но чаще из сукна или другой плотной шерстяной ткани или бархата. Вероятно, этот тип является производной от простых одеял или прямоугольных кусков материи, которые подкладывали под седло.


Декорированная вышивкой полоса может украшать только боковые или только переднюю и заднюю стороны, а так же три или все четыре стороны одеяла. На некоторых образцах полосы на боковых сторонах шире передней и задней. Обычно декоративные полосы пришивались к прямоугольнику одеяла, а не вышивались непосредственно на нем как в случае с Н-образными одеялами. Иногда небольшие прямоугольные или треугольные декоративные элементы пришивались к задним углам одеяла. По отношению к самому одеялу их размер был незначителен и не изменял визуально общую прямоугольную форму одеяла.

Трапециевидные одеяла (тип «шошон»)


Этот тип одеял преобладал среди шошонов и некоторых других племен Плато (например, не-персе), а так же был широко распространен среди кроу. Центральная часть, имеющая форму трапеции, обычно выкраивалась из кожи или плотной ткани. На нее пришивались вышитые бисером полосы. Довольно часто вышивка бисером комбинировалась со вставками из цветного сукна. Вышитые полосы располагались на задней стороне одеяла и переходили на боковые стороны, доходя до их середины. Квадратные, прямоугольные или трапециевидные элементы пришивались к задним углам одеяла в качестве декоративных деталей. Именно декор и методы вышивки этих элементов в большей степени указывают на племенную принадлежность этих одеял. Эти декоративные элементы, так же как комбинация цветного сукна и бисерной вышивки, являются ярким и очень характерным проявлением так называемого стиля «трансмонтана», распространенного среди кроу и некоторых племен Плато.

### Лепестковые одеяла


Это наименее распространенная форма седельных одеял. Чаще всего встречается у племен Северо-восточных Равнин – оджибва, кри, иногда черноногих и метисов Канады. Свое название этот тип получил из-за формы углов – они слегка вытянуты и закруглены, что напоминает лепесток. Такую форму могли иметь как все четыре угла, так и только два задних. Передние углы обычно были больше задних. Чаще всего эти одеяла шились из черной или темно-синей ткани, декорировались бисерной вышивкой на «лепестках». В случае, когда декорированными были только два угла «лепестка», они располагались позади седла. Как правило, это были цветочные орнаменты, отличавшиеся друг от друга на передних и задних углах. Дополнительно такие одеяла украшались по краю фабричной или кожаной бахромой.


В конце XIX века с Юго-Запада на Равнины начали проникать тканые одеяла племени навахо. Из-за красоты и практичности они быстро завоевали популярность не только на Юге Равнин, но и на Севере (например, черноногие иногда ходили в походы на юг, чтобы раздобыть несколько таких одеял). Эти одеяла распространились и среди американских ковбоев, став прототипом вальтрапа в стиле «вестерн».


Кроме седельных одеял, индейцы Северных Равнин, где зимы довольно холодные, часто делали для своих лошадей «попоны» – накидки из шкуры бизона, раскрашенные особыми символами. Временами такие попоны могли выполнять из яркой ткани. Их надевали на любимых лошадей не только во время сильных морозов, но и для проведения торжественных шествий и церемоний. Такие попоны украшали краской, бисерной вышивкой, бахромой и т. п. Хотя очень часто обычная попона из яркой ткани или раскрашенной шкуры чаще всего ассоциировалась с женской лошадью. Ими накрывали сёдла и всю спину лошади. Для особых лошадей, таких, как Носители Священной Связки, изготавливали попоны, разрисованные особыми символами. Попона, вероятно, была всё же остатком от прежних времён, когда для лошадей делали кожаные доспехи, потому что в более поздние времена её декоративная функция вполне очевидна.

## Украшение и раскраска лошадей

Самыми известными и распространенными «украшениями» лошади были орлиные перья и подвязывание хвоста.


Орлиные перья, как символ храбрости, воинского духа или связи с Создателем Мира часто вплетались как в хвост, так и в гриву. Они должны были связать дух воина и его пони в единое целое, а так же напомнить о магической силе, помогающей в битве. Перья могли так же символизировать «coup» владельца лошади. Грива лошади иногда собиралась в пучки, что бы растрепанные на ветру волосы не путались и не мешали воину стрелять из лука. Хвост завязывался в простой узел или сворачивался и обматывался оленьей кожей или красным сукном, чтобы не мешать коню, показать намерение воина сражаться, а так же в силу традиции, пришедшей с Южных Равнин. У многих племен развязать хвост боевой лошади значило закончить войну.


Кроме того индейцы, особенно во время парадов и общественных церемоний, часто украшали своих лошадей различными бисерными узорами, раскрашенными накладками или металлическими бляшками.


Самым распространёнными и простыми украшениями считались ожерелья из когтей, копыт или рогов животных, перьев птиц и т.п., одновременно несших в себе и магическую функцию. Часть этих ожерелий принимала порой причудливые формы, а также смешивалась с другим типом украшений— нагрудными пластинами. В те времена все эти предметы имели вполне практическое применение. Сделанные из толстой бизоньей кожи, часто укреплённые клеем из рогов и копыт бизона и песком, эти пластины защищали голову, грудь и бока лошади от ударов томагавков, палиц, стрел и копий. От тех времён остались также ритуальные щиты круглой формы, соединённые между собой полоской кожи и имеющие в диаметре 14—18 дюймов. Некогда эти щиты являлись деталями брони, закрывавшей бока лошади, но впоследствии стали исключительно декоративными элементами.


На Северных Равнинах индейцы часто надевали на голову лошади украшения и маски. Особенно этим отличались предводители отрядов и особо заслуженные воины. Рисунок во многом зависел от видений, полученных воином. Кожаные маски зачастую имитировали испанскую броню: они хорошо защищали голову лошади, их раскраска должна была внушить ужас противнику, а сами всадники, подражавшие испанцам, чувствовали себя более уверенно. В поздние времена маски делали уже из более мягкой кожи, и они несли чисто декоративную функцию. Их украшали не только красками, но и иглами дикобраза или бисером. Черноногие и кроу преимущественно использовали их во время парадов. По воспоминаниям свидетелей вид воина в полном боевом снаряжении и раскраске на раскрашенном боевом коне производил ошеломляющее впечатление.


Кроме того маски могли быть выполнены из целиком снятого скальпа с рогами головы бизона. Последние выполняли как защитную, так и мистическую функцию, а также были призваны запугать противника. Часто индейцы надевали одинаковые маски на голову лошади и на себя. (Временами также использовались боевые уборы). Иногда такие маски делались из шкуры бизона с прикрепленными к ней рогами.

Время от времени маски из головы бизона индейцы надевали на голову лошади, а сами накрывались бизоньими шкурами, чтобы обмануть противника, который принимал их за стадо бизонов.


Со временем маски начали заменять небольшими налобными украшениями. Например, кроу очень любили налобные украшения в виде замочной скважины, вышитые бисером, с изображением Утренней Звезды или других сакральных символов, вроде зигзагов молнии и т. п. Этот символ означал Силу Неба, откуда пришла лошадь, то есть обращение к источнику этой силы. Таким образом, у кроу происхождение Священной Военной Связки имеет прямое отношение к лошади. Точно так же сиу, символически подчёркивая происхождение лошади от Громовых Существ, подвязывали боевым пони хвосты и завязывали на них особым образом кусок красной ткани. Кроме того, они, как и многие другие племена, считали, что с подвязанным хвостом лошадь бегает быстрее.


Лошадь также украшали различными магическими подвесами, символизировавшими скальпы (а иногда и настоящие скальпы), изделиями из бисера, представлявшими различные элементы брони и магических предметов, используемых в более ранние времена. Предполагается, что подвешивание различных длинных предметов и скальпов на уздечку имитирует длинные испанские средневековые бранше. Как бы то ни было, некогда имевшие практическое значение предметы превратились в богато сделанные украшения. В XIX веке полосы и пластины, прикрывающие круп и бока лошади, делали из мягкой кожи или ткани, вышитой ярким бисером. Точно так же богато отделывали бисером подпруги и стремена.


Индейцам нравилось раскрашивать своих лошадей. Любопытный факт – раскраска лошадей была распространена исключительно только в Северной Америке. Даже индейцы Мексики или Южной Америки, например, патагонцы, никогда не раскрашивали своих пони. В этом отношении Великие Равнины Северной Америки представляют собой уникальный случай во всей мировой истории. Этот факт дополнительно, пусть и косвенно, подтверждает, что индейцы относились к лошадям как к равным, как к братьям и товарищам по оружию.


Раскрашивание лошадей было общим обычаем у всех племён Великих Равнин. В сознании индейца, религиозное и мистическое зачастую неотделимо от материального и повседневного, и поэтому любое событие, происходящее в материальном мире неразрывно связано с миром духовным. Для удачи в бою необходима не только ловкость и сила, но и помощь духов, магических сил. Именно по этому готовясь к сражению, воин покрывал свое тело магическими символами, призванными защитить и помочь в сражении, а иногда и навести ужас на врага. Подобной раскраской воин покрывал и свою боевую лошадь. С этой точки зрения раскрашивание лошадей носило не столько информативный, сколько религиозный характер. Поэтому обыкновенно право раскрашивания предоставлялось заслуженным и храбрейшим воинам, военным лидерам и шаманам. Если рисунок наносил ветеран, то этим оказывалась огромная честь молодому воину, значит, он вернётся домой без серьёзных ран. С другой стороны, если один индеец просил другого раскрасить его лошадь, то подобная просьба считалась большой честью и проявлением уважения.


Обитателям Равнин нравились пёстрые лошадки породы пинто, временами они раскрашивали по их образцу и одноцветных лошадей. Каждый символ имел определенное значение и цель, с которой он наносился. Основной задачей боевой раскраски лошади было обеспечение успеха, защиты, усиления тех или иных качеств животного. Некоторые символы свидетельствовали о подвигах хозяина. Но, по большей части, причины нанесения раскраски, как и сами символы, сильно варьировались. Обычно животное раскрашивали, когда воин готовился ступить на враждебную территорию, а также для проведения различных церемоний. Определённые символы предназначались для напоминания былых заслуг воина. Они как бы придавали лошади силу и храбрость в сражении или говорили о цели похода, или о статусе и храбрости воина, проявленной в бою, а также о том, что происходило с его пони. Хотя разрисованный конь не всегда мог быть тем самым животным, историю которого он на себе нёс. Символы наносились на бока лошади специальными красками, которым придавали символическое или магическое значение.


Краску делали из естественных пигментов: для белого или серого цвета использовали золу; для чёрного – древесный уголь; красные, пурпурные и голубые оттенки достигали с помощью толчёных ягод; для голубого цвета могла также использоваться глина; для жёлтого и красного – красная и жёлтая охра. Для получения краски эти естественные, мелко растёртые пигменты смешивали с водой или жиром.


Лошади раскрашивались одинаково с обеих сторон. Каждое племя раскрашивало лошадей только своими символами и знаками, например, кайова и кайова-апачи на шеи своих пони наносили отпечатки ладоней, точки – на круп, а полумесяц, круг или крест – на тело. Кроу нередко рисовали на крупах лошадей ружья, томагавки, а на груди – фигурку человека. Сиу, шайенны и арапахо предпочитали изображения стрекоз и ящериц. Для них, согласно информации Колина Тэйлора, они были символами глубокой воды, что ассоциировалась с ночью и смертью, которых во что бы то ни стало надо избежать.


Из всех символов можно выделить восемь универсальных: прямоугольник, отпечаток ладони, круг, скопление крупных точек, короткие параллельные горизонтальные линии, округлые и квадратные следы копыт, группа абстрактных пятен-клякс и магические символы. Любой индивидуальный символ считался магическим: например, кольцо с выходящим из него зигзагом означало змею и помогало животному передвигаться быстро и незаметно. Прямоугольник показывал, что воин возглавлял военный отряд, то есть был предводителем похода.


Отпечаток ладони на груди лошади сообщал о том, что враг убит или сбит с коня в рукопашной схватке. Иногда количество отпечатков соответствовало количеству выигранных единоборств. Отпечатком левой руки пальцами вниз на правом плече или бедре отмечалась лошадь, которая помогла воину вернуться домой живым из опасного сражения. Происхождение этого символа связано с тем, что смертельно раненый воин гладил свою лошадь по правому плечу, таким образом, оставляя кровавый отпечаток своей руки на лошади – такое сообщение о смерти получали соплеменники, когда лошадь возвратилась с поля боя в лагерь. Среди сиу этот отпечаток ладони на конском плече или крупе назывался «кровавым знаком». Отпечаток опущенной к земле ладони был так же символом воина, идущего на смертельный риск. То была высшая честь, которой мог быть удостоен воин. Если этот отпечаток был неполным, показывающим только пальцы и половину ладони, то это говорило о клятве мщения. Цвета отпечатков варьировались. Так, индейцы кроу предпочитали белые отпечатки, а сиу – красные.


Круги имели несколько значений. Например, толстая линия круга с красным центром говорила о битве вокруг укрепления из камней или брёвен, внутри которого были перебиты враги. Ряд из небольших окружностей указывал на то, что воин участвовал в битве с применением окопов и траншей. Сиу отмечали такое событие длинной цепочкой окружностей и точек. Красный круг вокруг ноздрей коня, по мнению черноногих, кроу и сиу, усиливал обоняние животного; подобное красное или белое кольцо вокруг глаз должно было улучшить его зрение. Боевые шрамы на теле коня обводились красным, как знаки чести.


Круг также символизировал бессмертие и защиту – вечный Круг Жизни. Скопление крупных точек говорило о видении, в котором воину явилось, что град будет падать на его врагов как раз в том месте и в то время, когда он либо будет гнаться за ними, либо они будут преследовать его.


Короткие параллельные горизонтальные линии, обычно три или четыре, помещённые одна над другой, отмечали ку воина – количество совершённых подвигов. Ку (от французского coup, что нередко переводится как «подвиг») был способом добиться более высокого статуса в племени, опозорив врага. Наиболее важными заслугами считались: прикосновение к врагу без вреда для себя, завладение его оружием, лошадьми, священными предметами и т. п. Индейцы гораздо реже охотились за скальпами или убивали врагов, чем считали ку. Они верили, что с каждым счётом ку воин может получить часть души, силы, храбрости и энергии врага. Молодые воины стремились посчитать ку при каждом удобном случае. Ку не всегда указывал на смерть врага; часто он лишь предупреждал неприятеля о том, чтобы тот покинул территорию. Символы ку наносили на передние ноги коня, хотя кроу, черноногие и сиу наносили их и на морды своих лошадей.


Острия стрел на всех четырёх копытах символизировали, что этот конь быстр и не спотыкается. Они мели тоже значение, что изображение стрекозы, которую Дакота называли «маленьким вихрем».


Длинный зигзаг молнии на задней ноге и от головы вниз по передней ноге среди сиу означал скорость и силу. Параллельные зигзаги, спускающиеся вниз по передней ноге, назывались «громовыми линиями» и служили для военной магии. Вообще символы молнии, града и дождя наносились часто, чтобы подчеркнуть связь с силами Грома.


Линия с развилкой на одном конце изображала кол ограды или шест, к которому на ночь у палатки хозяина привязывали особо ценных лошадей. На лошади этот знак символизировал, что воин похищал вражеских пони из загонов или отвязывал от шестов.


Рисунки конских фигурок у индейцев племени черноногих имели это же значение. Фигурки рисовали в профиль одним цветом, не обводя по контуру. Это напоминало игрушечные палочки-лошадки индейских детей. Цвет символа соответствовал масти угнанного коня. Для обозначения пинто поверх рисунка наносили дополнительные точки.


Следы копыт или подков, нарисованные на крупе лошади, также указывали на количество угнанных пони или успешных набегов за лошадьми. В ранние времена след подковы изображался как четверть круга – чтобы подчеркнуть, что зацеп лошадиного копыта совсем не похож на следы, оставляемые другими травоядными. С приходом белых рисунки стали постепенно принимать подковообразную форму. Для обозначения лошадей, угнанных у белых, применяли символ подковы: дугу с двумя поперечными линиями у основания. Со временем дугообразные символы стали более похожи на прямоугольники без одной стороны, потому что индейцы заметили, что у диких лошадей копыта стачиваются именно таким образом. Кроме того, данный символ легче было вышивать бисером, чем полукруглый.


Знак в виде замочной скважины – символ Неба – обычно рисовал шаманили духовный лидер. Этот символ обещал благословение и защиту, а также им могли обозначать полученную в бою рану.


Знаки воинского общества, подчеркивающие его сущность, покрывали большую часть тела коня. Традиционно эти символы занимали треть конского крупа или полностью голову, грудь и передние ноги. Это были полосы и точки, используемые как по отдельности, так и в сочетании друг с другом. Символы Луны или кометы чаще всего рисовали индейцы племени черноногих. Они означали принадлежность к небесным духам, их покровительство, связь с небесными знамениями.


Использовалось и множество других символов, которым разные племена придавали различные значения. Например, две перекрещенные линии означали, что лошадь и воин избежали засады. Цвет рисунка, как правило, не был важен: на тёмных лошадей наносили светлые рисунки, а на светлых – тёмные. Те же символы, что они носили на себе, воины Равнин зачастую рисовали на ногах, боках или шеях своих лошадей. Например, изображение града и молнии на лице известного предводителя дакотов Бешеного Коня, которые, как полагали, придавали ему силу и ярость бури с градом и молниями, имелось и на теле его лошади. Существовали также специальные знаки для траура, количества угнанных лошадей, полученных ран, магических обозначений и т. п. Встречалась также полосная раскраска грив и хвостов. Так, воин мог покрасить локон гривы у захваченной в бою лошади в основной цвет своего костюма.


Украшение лошадей различными предметами, в отличие от раскраски, имело место даже в Европе. Но индейцы это делали необычным образом. Репортёр, присутствовавший при подписании соглашения в форте Ларами в 1851 году, засвидетельствовал прибытие группы шайеннских воинов. Их лошади были раскрашены в различные цвета, а в гривы и хвосты вплетены скальпы врагов. Потом эти шайенны организовали «потешное» сражение для увеселения зрителей.


Преувеличенное проявление силы и враждебности в присутствии потенциальных врагов было обычным делом для индейских воинов. Нередко они поражали белых экстравагантностью внешнего вида: носили совершенно невероятные и грозные амулеты вроде скальпов, частей человеческого тела и животных и т. п. Эти методы психического воздействия применяли многие племена. Нечто подобное описал канадский торговец Александр Генри, когда он в 1806 году сопровождал торговый караван манданов и хидатса в лагерь шайеннов. Когда они приблизились к шайеннской деревне, навстречу к ним выехала группа молодых людей, чьи лошади «были украшены в совершенно исключительной манере: они имитировали головы бизона и красного оленя или карибу – с рожками, ртом и ноздрями, и даже глаза их были вырезаны из красной ткани. Это украшение позволяло им производить особенно устрашающее впечатление».


Восточные апачи, команчи и другие индейцы Южных Равнин, а также племена лесов вроде саук и фокс, традиционно заплетали гривы своих любимцев или подвешивали к ним взятые в бою скальпы, что являлось как знаком отличия, так и средством устрашения противника. Иногда они вплетали в гриву пони прядь собственных волос, чтобы дух всадника и лошади был един. Команчи и другие индейцы Равнин, чтобы сделать своих лошадей быстрее и проворнее, надевали им на шею отделанные бисером ленты из шкур койота, медведя, волка, лисы и других животных. Они также нередко увешивали шеи лошадей амулетами из когтей пумы, медведя, орла, совы, рогов антилопы, перьями орла, ястреба. Перо ястреба, орла и сокола (все они считались боевыми птицами) давало лошади скорость и проворство соответствующей птицы. Иногда связки перьев были очень большими – перья исчислялись десятками, они вплетались как в гриву, так и в хвост вместе с яркими лентами. Перья, по поверьям индейцев, символизировали покровительство и защиту Великого Духа других «божеств», и помогали лошади приобрести силу против врагов, а также справиться с бизоном – мощным, стремительным и опасным животным, служащим основным источником питания индейцев Равнин. Ленты, скорее всего, были украшением, а не амулетом. Молодые люди, желавшие выделиться или покрасоваться перед другими, иногда жевали листья некоторых ароматических растений, потом втирали ароматную слюну и травы в гриву и хвост своего коня. Перед продажей лошадей тщательно отбирали, а выбранных приводили в порядок: откармливали, чистили, натирали специальными травами.


У некоторых пуэбло Юго-Запада был зафиксирован обычай вырезать на ушах своих коней разные опознавательные знаки или разрезать их особым образом, подобно тому, как белые ставили клеймо или резали уши коровам. Сами индейцы утверждали, что это делается для того, чтобы опознать лошадь в темноте, поэтому «клеймо» такого рода чаще было индивидуальным. Вполне возможно, что этот обычай могли перенять некоторые западные бэнды команчей или апачей, но среди индейцев Равнин распространения он не получил. Для опознавания лошадей в темноте им особым образом подрезали хвосты. Более гуманный способ заключался в подвешивании к лошади колокольчиков. Каждый колокольчик (поскольку делались они вручную, часто из серебра, железа или меди) имел индивидуальный звук, и индейцу несложно было найти своего коня. После того как навахо освоили работу по серебру, индивидуальные украшения сбруи, седла и просто амулеты и «опознавательные знаки» на лошадях распространились не только среди них, но и по всему Юго-Западу и соседним Равнинам. Хотя, на самом деле, чаще всего владелец с лёгкостью находил своего коня в табуне, ориентируясь только на его внешний вид, а зачастую хорошо обученная лошадь сама подходила к своему хозяину.


Утверждение о том, что индейцы никогда не использовали средств, защищающих копыта лошадей, не совсем верно. Существует некоторое количество зарегистрированных случаев, когда индейцы Северной Мексики и Юго-Запада, особенно засушливых районов с твёрдой каменистой почвой, делали лошадям нечто вроде копытных башмаков. Они долго размачивали в воде кусок сыромятной кожи, а потом аккуратно оборачивали им копыто, а иногда и нижнюю часть ноги для защиты от колючек и укусов змей. В пустынных районах такие «лошадиные мокасины» применялись индейцами пуэбло, а также навахо и западными апачами. Особенно это касалось лошадей с мягкими копытами. Отмечены случаи использования этого изобретения некоторыми команчами Льяно Эстакадо. (В действительности же, при условии постоянного движения лошади, её копыта могут привыкнуть к любому грунту.) Такие башмаки были необходимы лишь тогда, когда лошадь двигалась по мягким почвам, а потом резко и ненадолго переходила на твёрдые. Башмаки эти были недолговечны, и время, затраченное на их изготовление, оправдывало себя редко. Поэтому индейцы предпочитали укреплять копыта лошадей различными лекарственными препаратами и приёмами, не тратя время на ковку, столь любимую белыми поселенцами, – они достаточно хорошо и много знали о ногах лошадей, чтобы не обременять себя бесполезными вещами.

## Хлысты


Большой интерес вызывают индейские плети, хлысты и арапники. Часть из них, разумеется, имеет совершенно чёткое назначение – больно ударить лошадь и тем самым заставить её двигаться быстрее. Это вступает в некоторое кажущееся противоречие с мировоззрением и философией индейцев относительно лошадей, но не будем забывать, что время было суровое, часто от скорости лошади зависела жизнь воина, привыкшего видеть раны и боль, и не придававшего им большого значения. Ведь когда стоит вопрос жизни и смерти, тут уже бывает не до сантиментов, а в мире, где смерть, увечья и боль – обычное дело, тем более. Хотя, если этого возможно избежать, человек с удовольствием это делает. Ведь потом наступит мирное и спокойное время, а память о жестоком обращении останется. Кроме того, далеко не все обращались с лошадьми подобным образом. Тенденции грамотного обращения с лошадью придерживались не только заклинатели лошадей, но и большая часть общества, так же привыкшая к суровым условиям жизни, ранам и боли.


Эта тенденция проявлялась, в первую очередь, в устройстве хлыстов. Большая часть экземпляров, хранящихся в музейных коллекциях и не являющихся чисто культовыми предметами, сделаны так, что ударить коня невозможно: с одной стороны, рукоять слишком коротка для нанесения ей сильного удара, с другой, слишком длинна, чтобы ударить подвижной частью хлыста. Кроме того, подвешенные к ней концы из кожи обычно крепятся свободной петлей, не заплетены (что существенно снижает силу удара) и на их кончиках нет узлов или каких-либо усиливающих боль предметов. На самой рукояти часто вырезаны зубцы или кольца, которыми почёсывали лошадь. Индейцы хорошо знали о важности грумминга при общении с лошадью и старались имитировать на рукояти арапника лошадиные зубы. Сама длина рукояти позволяет осуществлять некое давление на тело лошади, особенно в районе крупа или груди, то есть научить лошадь уступать давлению и держать дистанцию при работе на земле. При этом рукояти обычно не настолько длинные, чтобы при желании человек не мог дотронуться до лошади рукой, погладить её, почесать.


Имеются хлысты и другого рода. В музеях они зачастую фигурируют под названием «собачьих хлыстов». Конечно, ими погоняли собак, хотя рукояти их очень длинные, а распущенные концы из растительных волокон или сыромятной кожи не позволяют нанести серьёзного удара – скорее коснуться. При этом на некоторых картинах времён освоения Запада индейцы (чаще женщины) изображаются на лошадях именно с такими хлыстами. Их рукоять ещё длиннее, а верёвка мешает удару. Таким хлыстом можно только коснуться ног лошади, направить её в нужную сторону, подсказать смену аллюра, но причинить серьезную боль достаточно проблематично. Интересно, что во многих легендах племён липан и мескалеро главный обладатель Лошадиной Силы и прекрасных табунов – персонаж по имени Cowbird – обладает именно такой длинной волшебной палкой (в легенде она чёрного цвета и сделана из неизвестной породы дерева), помогающей ему общаться с лошадьми. Вывод напрашивается один: индейцы не ставили целью как можно больнее ударить лошадь, хлыст должен был помочь хозяину в общении с лошадью, а не в её подчинении.


Уздечки


Как уже говорилось, к 60—70 годам XIX века большая часть индейцев Равнин, особенно Южных Равнин и Юго-Запада, перешла на применение «железа». Этому способствовала как Европейская, в частности, испанская, традиция, так и бесконечные войны и истребление великолепно обученных пони и их наставников. Войны и состояние напряжения лишали индейцев необходимого времени для ненасильственного воспитания лошадей. Если раньше главной целью межплеменных индейских войн были демонстрация своего мастерства и храбрости, унижение противника, изгнание его со своей территории, то белые поселенцы вели войны на истребление, и лошади гибли в первую очередь. Поэтому индейцам приходилось садиться на первых попавшихся лошадей или угонять их у белых поселенцев. Не было смысла долго и тщательно готовить боевого пони, если он мог погибнуть раньше, чем его подготовка принесла бы хоть какие-нибудь плоды.


На Южных Равнинах уздечки появились гораздо раньше, чем на Северных, и их распространение было намного шире. На рисунках индейцев кайова конца XIX века практически все лошади изображены в стандартных армейских уздечках, или с типичным английским «железом». Причины этого – в большом количестве быстро сменяющихся лошадей, доступ к испанскому и техасскому «железу», а также более раннее начало периода индейских войн на Южных Равнинах, чем на Северных. Однако в коллекциях музеев именно уздечки индейцев Северных Равнин представлены более масштабно. Очень много уздечек индейцев племён кроу и черноногих конца XIX века, имеющих американское или английское происхождение.


Самым известным вариантом индейской уздечки является так называемая «военная уздечка». Уздечки, представлявшие собой плетёную верёвку из сыромятной кожи или конского волоса, надетую на нижнюю челюсть лошади и имеющую два повода, были широко распространены в XIX веке. По действию они не сильно отличались от «железа» белого человека. Жёсткость конского волоса причиняла лошади даже большую боль, чем «железо». Но сыромятная кожа, смягчаясь слюной, действовала на нервную и пищеварительную систему лошади не так болезненно.


По сообщениям самих апачей, подтверждёнными некоторыми путешественниками, в старые времена апачи падука, жившие вдали от испанцев, не использовали уздечек, а применяли только кожаные недоуздки или военную петлю. Однако не совсем ясно, что подразумевается под словом «старые времена». Гатака, получавшие лошадей от липанов Техаса, пользовались испанским «железом». Отказ от него мог быть связан лишь с прекращением поставок с Юга, то есть с разрывом связи между апачскими племенами, что, несомненно, имеет прямое отношение к команческой агрессии. Если так, то это произошло не ранее 1730х годов, когда северные группы падука или гатака были вынуждены отказаться от «железа» по причине его отсутствия, и перенять новый метод работы с лошадьми. Художники Джорж Кэтлин, Адам Миллер, Карл Бодмер и другие, путешествовавшие по Равнинам в первой половине XIX века, оставили нам большое количество рисунков. Именно на их работы и записки путешественников и опирается современная этнография.


На Северных Равнинах использование «военной уздечки» с двумя поводьями продолжалось до резервационного периода – 70-х годов XIX века. До начала XX века ими также широко пользовались женщины.


Если женщины по большей части имели дело с верховыми или вьючными лошадьми (хотя встречались женщины-воины и женщины-заклинатели) и особых способностей в управлении животными от них не требовалось, то среди мужчин мастерство наездника ценилось высоко. Поэтому большинство воинов использовало «военные уздечки» с одним поводом. Конец уздечки, а он мог быть довольно длинным, воин, как правило, затыкал за пояс. Хотя на картинах Кэтлина можно заметить, что он волочится по земле, что само по себе могло быть опасно. Такой уздечкой можно было лишь остановить лошадь в экстренном случае, но управлять конём человек должен был наклоном тела, условными сигналами и касанием ног.


Уздечки с одним поводом широко применялись во время бизоньих охот и военных походов, когда от лошади требовались инициатива, умение взаимодействовать с всадником, полное доверие друг другу лошади и наездника. На воспитание хорошего охотничьего пони уходила пара лет.


Индейцы, кроме уздечек, широко использовали и недоуздки. Делали их из кожаных ремешков, скрученного волоса или верёвок; они применялись для ведения в поводу запасных лошадей, работы в руках, для управления верхом. Способов завязывания узлов имелось множество – от простых до сложных сплетённых недоуздков. Многие из этих способов широко заимствовали американские ковбои.


Чаще всего индейцы водили лошадей на верёвке, привязанной за шею, или на недоуздке. Однако в верховой езде недоуздки использовались редко, хотя есть несколько зарегистрированных случаев применения недоуздков среди шайеннов, лакота, черноногих и некоторых племён Скалистых гор. В то же время имеются данные об использовании босалей и хакамор. Вероятно, босали были заимствованы из Мексики от вакеро и ковбоев Техаса и Юго-Запада США. Так как многие индейцы в этих районах часто работали ковбоями, то это нехитрое устройство, несколько напоминавшее недоуздок, распространилось с лёгкостью. Босали встречались и в отдалённых северных регионах США, вплоть до Монтаны, но там их распространение началось не ранее второй половины XIX века.


Не секрет, что многие мастера учили лошадей сначала на земле, а уже потом начинали тренировки верхом. Причем многие ставили в приоритет взаимодействие с лошадью вообще без каких-либо ограничивающих средств управления. Это и понятно: в открытой прерии трудно найти место, где лошадь была бы ограничена стенами, а если она не захочет быть рядом с человеком, который ее обучает, то в ответственный момент. Он окажется, в лучшем случае, без лошади. Также известно, что некоторые лошадиные заклинатели вообще никогда не садились верхом, но могли великолепно подготовить лошадь и обучить её множеству трюков. Точно также в современном спорте, чтобы готовить чемпионов, совершенно не обязательно самому быть чемпионом. Напротив, человек, обладающий обширными знаниями, рассудительностью и наблюдательностью, но не стремящийся к результату любой ценой, с большим успехом избежит ошибок в подготовке, а значит увереннее достигнет устойчивого результата. Лонжирование или работа на длинной веревке (корде) было широко распространено среди индейцев. В качестве «корды» использовали как лассо, так и сыромятные, кожаные или растительные веревки с фиксированным кольцом, исключавшим удушение лошади.


В музеях хранятся лишь материальные предметы. Вместе с тем песни лакота, воспоминания путешественников, живших среди кроу, истории апачей и многих других племён говорят о том, что большое число воинов Равнин ездило верхом без недоуздков и «военных уздечек», а всего лишь с верёвкой на шее коня или вообще без каких-либо средств управления. Этому имеются подтверждения и на рисунках различных индейских племён, где, например, упряжь лошадей армии США тщательно прорисована, а индейцы едут верхом либо с «военной уздечкой», либо на «голой» лошади. Мастерство индейских всадников так поражало первых поселенцев, что они считали это почти колдовством. То, что белые называли «medicine», индейцы называли «знать лошадь».

## Культурные влияния

Появление нового вида животных, играющих важную роль в жизни племени, стало причиной возникновения новых обычаев, символов и ритуалов. Например, среди индейцев лакота существовала церемония принятия родства под названием «хунка». Термин «хунка» можно перевести как «брат» или «ближайший родственник». Если два человека становились «хунка» друг для друга, то они должны были держаться вместе, делиться всем и всегда защищать друг друга в бою. Наиболее общее определение церемонии звучит так – «Они махали друг на друга лошадиными хвостами». Возможно, в это время лошадь была редким животным для лакота, и её хвост, как наиболее заметную особенность, они считали обладающим силой и возможностями священного предмета, такого же, как, например, хвост бизона. До сих пор старики лакота почитают лошадиные хвосты и обмахивают ими других людей в знак дружеского расположения.


Появились также седельных дел мастера, в танцах и церемониях стали использоваться «лошадиные жезлы» – символические фигурки, изображавшие лошадей, которые часто делали в память о погибших в бою любимцах. Символы лошадей наносились на одежду, служили орнаментом бисерных изделий или украшали священные ритуальные предметы, например, сумки для священных трубок.


Возник и новый жанр – лошадиные песни. Вот несколько примеров песен Лошадиного Народа племени сиу:


Kola, mita’sunke kunyan’yan in’Yanke lo!

Tate’’ ou’ye to’pa kin’’ sunka wankan wan zig’zi’ au’’welo’.

He’na waci au’we hoton’ au’ welo sunka wankan oyate wan.


Друг, мой конь летит, когда бежит!

Дуют четыре ветра, и приходит Народ Лошадей.

Посмотрите на них, они вскакивают на дыбы, ржа, они приходят – Народ Лошадей


Waku’wa ma’ ni pi le sunka wankan oyate waku’wa ma’ ni pi.

Они идут друг за другом, Народ Лошадей, они идут.


Anpo hina’pe cinhan’ sunka kan wan hoton’ we.

Солнце встало, когда пришли лошади.


В отличие от песен племени сиу «лошадиные песни» апачей и навахов имели и глубокое мистическое значение. Однако, поскольку культуру индейцев невозможно рассматривать вне их духовной жизни, перемены, произошедшие в сфере культуры, равно как в мифологии, обрядах, мировоззрении и методах воспитания лошадей, будут рассмотрены далее.

## Коневодство и содержание лошадей

Начнем мы с того, что предки всех индейских лошадей попали в Америку из Европы. Но вот попадали они туда несколько разными путями. Якутских лошадей, привезенных из России, и пропавших в лесах Аляски и Канады мы рассматривать не будем, как и мифических лошадей Скалистых гор, поскольку их вклад в формирование конной культуры индейцев и влияние на породы стремится к нулю. Зато влияние европейских пород, поистине, огромно.


Раньше всех, с самых первых лет освоения, то есть с начала XVI века, на Американский континент прибыли испанские породы. Не все лошади были «аристократических кровей», но с течением времени андалузских, с примесью берберийских и арабских скакунов становилось все больше. Вот эти испанские лошади и стали основой для формирования как мустангов, так и индейских пород.


С появлением и расцветом английских колоний в 40-х годах XVII века на Юге современных США, на восточное побережье прибыли и английские породы. Английских чистокровных было не так много – ими занимались в основном, аристократы, а вот рабочих и упряжных было предостаточно. Правда на равнины к индейцам они попали только через сто-сто пятьдесят лет. В 80-х годах того же XVII началось относительно активное освоение Канады в районе Гудзонова залива французскими торговцами и переселенцами. Но французы, по большей части, везли тяжелых упряжных лошадей для работы и перевозки грузов в зоне канадских лесов, и индейцев они не интересовали. А вот путешественники, отправлявшиеся на равнины или в Скалистые горы, предпочитали покупать легких верховых лошадей в английских поселениях, где их было больше, да и стоили они дешевле. Последними, в начале XVIII века, в Америку прибыли голландские лошади. Это были рысаки и упряжные породы. Они оказали некоторое влияние на формирование американских пород, но практически никак не влились ни в линию мустангов, ни в породы индейских лошадей.


В мифах и легендах индейцев лошади описываются как великолепные животные с красивыми длинными гривами, развевающимися на ветру, и хвостами, слегка касающимися земли… Однако в XIX веке белые люди редко сталкивались с такими мустангами.


Потомки некогда величественных испанских лошадей в течение нескольких столетий превратились в небольших, но сильных, подвижных и крепких «индейских пони». Стоит отметить, что большинство белых, несмотря на то, что лошадь в их жизни занимала не последнее место, не особенно хорошо разбирались в лошадях. Что уж тут говорить о «клячах диких туземцев»! Вместе с тем среди белых встречались люди, которые неплохо понимали в лошадях, знали индейскую культуру. Именно им чаще всего принадлежат лестные отзывы об индейских пони.


Юерс, Спонненберг и другие описывали индейских лошадей, как невысоких – от тринадцати до пятнадцати ладоней в высоту. Относительно лёгкими – около 700 фунтов, с большой головой и крупными умными глазами, короткой толстой шеей, большими круглыми боками, хорошо развитыми плечами и крупом и пропорциональными ногами с небольшими крепкими копытами. Вот что писал один из исследователей: «Они не отличаются большим ростом и редко бывают красивыми, но очень быстры и выносливы, поскольку не знают другой пищи, кроме травы. По этой причине индейские лошадки более приспособлены к длительным путешествиям, чем американские лошади, которые обычно худеют, питаясь обычной травой». Много путешествовавший по Равнинам полковник Ричард Додж, который заслуженно считался общепризнанным специалистом по лошадям и индейским пони, описывал последних следующим образом: «В высоту они едва достигают четырнадцати ладоней… в кости скорее легки, чем тяжелы, с хорошими ногами, прямыми плечами, короткой сильной спиной и округлым туловищем. В них почти не видно проявлений породистой крови, за исключением острых, подвижных ушей и ясных смышлёных глаз…» Додж отнюдь не был поклонником индейцев, но даже он, достойный сын белой цивилизации, был поражён выносливостью индейского пони: «Объём работы, который он может выполнить, и расстояние, которое он способен покрыть за определённое время (поверьте мне, оно достаточно велико), ставят его на один уровень с лучшими из арабских скакунов».


Действительно, на большей части Великих Равнин водились низкорослые, коренастые лошадки пятнистой расцветки, часто называемые «пинто» или «индейскими пони». До сей поры существуют две масти, называемые «оверо» и «тобиано», при этом окрас лошадей этой породы может быть абсолютно любым, включая редкие и, вроде бы, не свойственные лошадям цвета. На телах пинто нередко встречаются отметины, раньше принимаемые индейцами за символы молнии, отпечатки копыт, рук, щитов, головных уборов и т. п. Пинто зачастую путают с мустангами – дикими лошадьми американских прерий, но эта порода, имея среди своих предков берберских, арабских и андалузских благородных скакунов, была выведена специально, хотя и не без участия выросших на воле и приспособившихся к суровому климату мустангов. В свою очередь, табуны мустангов постоянно пополнялись пинто, по разным причинам покидавшими индейские табуны.


Пинто обладали множеством незаменимых качеств. Они высоко ценились за резвость, маневренность, силу, выносливость, бдительность и способность выживать в крайне неблагоприятных условиях. Эти лошади были прекрасно приспособлены к выживанию в условиях жаркого лета пустыни, холодных зим и проливных дождей, им требовалось гораздо меньше корма и заботы, чем другим лошадям. Пони мог преодолевать огромные расстояния с меньшим количеством остановок, выполнять тяжёлую работу дольше и эффективнее, чем большинство лошадей, без ущерба для своего здоровья. Полковник де Тробрианд в 1867 году сообщал: «Индейская лошадь, за время от рассвета до заката, может без остановки покрыть расстояние в 60—80 миль, в то время как большинство наших лошадей устают после 30 или 40 миль пути».


Пропорционально сложенные, они не имели ни чрезмерных жировых отложений, ни непомерной мускулистости. Густой волосяной покров, отраставший в зимнее время, помогал им пережить холода и снежные бури. У пинто, как правило, отсутствовали большинство пищеварительных, нервных, суставных или мускульных проблем, присущих «капризным породам» Европы. Их копыта были твёрже и здоровее, чем у домашних лошадей и индейцы очень ценили их плавный ход. Во всех племенах пинто признавались лучшими скакунами. Воины гордились своими цветастыми пони, считая, что в них смешаны лучшие качества всех лошадей. Полковник Додж писал, что команч «никогда не будет держать при себе коня, если он не пинто». Хотя воины кайовов считали пинто больше подходящими для женщин, предпочитая ездить на лошадях ровного окраса, но это скорее исключение, чем правило.


Одним из характерных признаков настоящего «индейского пони» были крупные, ясные глаза со сравнительно большим белком, говорившие о незаурядном уме. Разумеется, физические качества лошади значили очень много, но всё же индейцы ценили своих пони и за их невероятно развитый ум! Их необычайные смышлёность и способность к обучению часто удивляли белых исследователей. А за дружелюбное отношение к детям и собакам индейцы позволяли многим пинто свободно бродить по лагерю.


Вместе с тем, индейцы разводили и другие породы. На Северо-Западе США, в районе Плато, на пересечении нынешних штатов Орегон, Вашингтон и Айдахо, жили племена, оставившие значительный след в истории не только индейского, но и мирового коневодства: каюсы, уматилла, уолла-уолла, неперсе и палуза. Холмы и долины бассейнов рек Колумбия, Палуза и Уматилла, покрытые сочной травой и окружённые крутыми горами и отвесными стенами каньонов, стали родиной лошадей пород «каюс» и «аппалуза», а также домом для множества мустангов.


В выведении породы «каюс» вместе с каюсами участвовали также уматилла и уолла-уолла, но из-за того, что большая часть лошадей принадлежала всё-таки каюсам, породу, обладавшую не только внешними признаками, но и особенным темпераментом, стали называть по имени этого племени. Вот что писал об этой породе А. Б. Мехам в 1875 году: «Лошади каюсов маленькие, от тринадцати до пятнадцати ладоней в высоту; они бывают всех цветов, но многие из них белые или пятнистые, с белым пятном на морде, белыми ногами и светлыми глазами. Они энергичны, хотя легко приучаются к седлу или перевозке грузов. Как верховые лошади, они стоят много выше обычных американских лошадей, а по скорости и выносливости им простонет равных…» и «маленький каюс… может покрыть тридцать одну милю за два часа с человеком на спине, и возвратиться назад, как ни в чём не бывало». Действительно, порода «каюс» отличалась невысоким ростом и стройностью, цвет этих лошадей преимущественно был ровным, а масть – серой, светло или тёмно-гнедой, паломино (соловой) или буланой. «Ole Cause»вырастали крепкими, способными быстро скакать по крутым, лесным склонам Голубых гор. Они были хорошо приспособлены для охоты или войны. Белые поселенцы и ковбои с удовольствием покупали их у индейцев для работы на ранчо и улучшения собственных пород лошадей. Из-за невероятной популярности «ole Cause», на территории Северо-Запада это название долгое время использовалось для всех быстрых и темпераментных лошадей.


Неподалёку от каюсов и уматилла, в районе реки Палуза, жили племенаNez Perce (неперсе) и палуза, которые вывели собственную породу лошадей. Белые поселенцы называли её «a Palousa Horse», что впоследствии превратилось в широко известную «аппалуза». Каюсы тоже принимали активное участие в создании породы, и хотя её название идёт от племени палуза, неперсе (бывшие далеко не самым богатым лошадьми народом, в 1876 году у них было всего около трёх тысяч лошадей, а в лучшие времена доходило до двенадцати тысяч голов) оказались самыми известными и талантливыми коневодами на территории Северо-Западных Равнин США. Немного племён могли конкурировать с ними в искусстве селекции. Обычно лошади этой породы характеризовались светлой, иногда прозрачной или голубой, оболочкой глаза и крапчатой кожей в районе ноздрей. Их средний рост был 14,2—15,3 ладоней, вес около 800—1000 фунтов. Их тело было средней длины, а ноги – длинные, сухие и крепкие, с твёрдыми копытами, часто имевшими вертикальные полосы. Аппалуза были широко известны благодаря скорости, выносливости и уравновешенности. Но их главной отличительной чертой признавалась ярко выраженная чубарая масть, то есть характерные пятна на теле, создававшие контрастный узор в виде тёмных «яблок» на белом фоне, на передней или задней части или по всему телу. Основных типов масти этой породы было пять. Лошади, не укладывавшиеся в эти типы, обычно к разведению не допускались. Неперсе очень гордились внешностью и качествами своих лошадей, поэтому любого жеребца, который имел хоть какие-то отклонения от положенного «стандарта», кастрировали, а кобыл продавали другим племенам. Когда Льюис и Кларк столкнулись с неперсе, Льюис был поражён: «Это превосходная порода; они высоки, изящного сложения, активны и выносливы… и сделали бы честь любой стране». Неперсе ценили своих аппалуза вдвое дороже, чем всех остальных лошадей. К 1876 году порода была практически полностью уничтожена армией США.


Свою породу вывели и индейцы племени черноногих. Своих пони они называли «Buffalo Runner» потому, что те целенаправленно выводились для охоты на бизонов, обладали очень большой скоростью и маневренностью. «Бизоньи Бегуны» имели некоторые отличительные особенности. Во-первых, среди них имелось довольно много лошадей не только привычных расцветок «пинто» но весьма редких мастей: серо-голубых (грулья), сиреневых, буланых, кремовых (паломино), гнедых и др. На некоторых можно было увидеть рисунки в виде тигровых полос на ногах или темных ремней по середине спины, характерных для диких тарпанов, больших пятен розового или сиреневого оттенков, кругов около глаз, крупного пятна на ушах и затылке, напоминающего шапку шамана, большое пятно на груди в виде щита, разноцветные гривы и хвосты ит. п. На одной лошади могло быть до пяти совершенно разных цветов, и они могли менять цвет в зависимости от времени года! Глаза могли быть карими, жёлтыми, голубыми, у некоторых лошадей глаза были разного цвета (гетерохромия – явление довольно распространенное среди пегих лошадей). Во-вторых, пони этой породы были хорошо обмускулены и имели, особенно жеребцы, глубокую и сильную грудь. В-третьих, берцовые кости отличались в сечении более круглой формой, а суставы были крепче, чем у многих других лошадей. B-четвёртых, копытная стенка была толще и крепче, чем у других пород, что позволяло этим лошадям передвигаться по каменистому грунту склонов Скалистых гор. Но самой главной отличительной чертой считался ум этих лошадей. Они были крайне дружелюбно настроены к человеку, и охотно работали в паре со своим наездником, часто самостоятельно принимая решения во время охоты или сражения, что делало их особенно ценными. Лошадей этой породы, особенно хорошего пони, дарили в знак высшего уважения и признания заслуг соплеменника или представителя другого племени. Эти лошади стали символом высокого социального статуса среди многих племён Северо-Западных Равнин.


Говоря о лошадях Скалистых гор, нельзя не упомянуть еще одну, почти что мифическую лошадь – кёрли. Мифическую, потому что реально эти лошади были зафиксированы только в начале XX века, что, согласитесь, уже весьма сомнительно. Мало того, заводчики утверждали, что предки этих лошадей происходят из Башкирии. Последнее опровергается современными генетическими исследованиями. Правда, в конце XIX века несколько небольших лошадей с курчавой шерстью присутствовало в цирках Дикого Запада, но происхождение их неизвестно. Сами индейцы утверждали, что кёрли – порода древняя, известная их предкам задолго до появления испанских лошадей. Согласно индейским легендам, эти небольшие лошадки и есть дар Громового Существа или Птицы Грома, издревле обитавшей на западе от Равнин, в районе Скалистых гор. Подобные легенды о табунах невысоких крепких лошадок встречаются в нескольких районах Скалистых гор США и Канады, а также в районе Великих озер. В отношении последних никаких доказательств не обнаружено, а вот что касается кёрли, то в их генах найдены следы древних линий американских диких лошадей, вымерших задолго до прихода европейцев. Некоторые индейцы утверждали, что на таких лошадях любили ездить вожди и известные воины сиу, но добыть таких коней было весьма непросто. Черноногие предполагали, что кровь этих лошадей есть и в их Бизоньих Бегунах, но подтверждения этому не найдено. Чем же характерны кёрли? В первую очередь, что следует из названия, своей курчавой шерстью, которая не является следствием болезни Кушинга или еще каких-либо отклонений. Рискуя свалиться демагогию, все же можно предположить, что подобно курчавой шерсти бизонов, способных переживать сильные морозы и ливни, лошади кёрли приспособились для жизни в небольших долинах Скалистых гор Вайоминга, Монтаны и Британской Колумбии, где климат весьма суров. Хвост и грива очень короткие и курчавые, что, вероятно, имеет значение при продирании сквозь густой кустарник или лесные завалы, но не используется для избавления от насекомых, коих в горах немного. Их корпус короткий, а ноги довольно длинные с высокими твердыми копытами, несколько отличающимися от лошадей степей, что, скорее всего, является адаптацией к жизни в скалистых районах и на склонах гор. Они невероятно маневренны, активны, мускулисты, но невысоки ростом – 130—150 см в холке. Но самое поразительное – это невероятный ум и дружелюбие этих животных. Они схватывают все, буквально, на лету, управляются, как говорили индейцы «одним дыханием», довольно свободолюбивы, но привязываются к понравившемуся им человеку, как собаки.


Как уже говорилось, согласно индейским легендам, в районе Великих озер, в затерянных лесных чащах, тоже обитали древние лошади. Индейцы племени оджибва утверждают, что эти лошади были знакомы их предкам, поэтому они быстро научились ладить с испанскими лошадьми. И, якобы, гены этих лошадей присутствуют в породах их соседей. Скорее всего, это домыслы, но соседи оджибва и кри – индейцы племени ассинибойн, несмотря на то, что считались далеко не самыми лучшими коневодами Великих Равнин, в XIX веке, действительно, обзавелись собственной породой, которую назвали «накота». На самом деле, эти лошади были помесью испанских мустангов, пони окрестных племен и лошадей привезенных из Англии и Франции. Они были невысоки и выносливы, нередко серого или стального цвета, но могли иметь окрас, напоминавший аппалуза, что, скорее всего, все же говорит о том, что лошади палузов и неперсе принимали участие в этом процессе.


Собственные породы пони, имевших арабские корни, вывели также индейцы племён натчез и семинол, но до нашего времени они не дожили.


Команчи, обладавшие огромными табунами, предпочитали высоких и стройных лошадей, умело сохраняя в них остатки крови благородных испанских коней. Ничего удивительного, если учесть, что они имели постоянный приток породистых скакунов с мексиканских асиенд и ранчо. Команчи выводили собственные породы, практически не встречавшиеся у северных племён. Вислизенус писал: «Индейцы (команчи) и белые более предпочитают американских лошадей, потому что они крупнее и красивее, а когда привыкают к дикой жизни, значительно превосходят индейских скакунов». Действительно, наиболее любимой испанцами была лошадь Кордовы – полуарабской породы. Выведенные на Кубе, Гаити, Пуэрто-Рико, Тринидаде и в других колониях Нового Света, эти лошади гораздо лучше приспосабливались к условиям Мексики, чем породистые скакуны из Испании. Их потомки стали родоначальниками нескольких пород, известных и популярных среди команчей и некоторых других племён Южных Равнин и Юго-Запада. В XIX веке у них существовало несколько основных пород: «красная краска», «чёрная краска», «красноухие» Шаманской Шапки, «черноухие» Шаманской шапки, «черноухие» Боевого Убора и другие. Похожие раскраски лошадей изображены на многих рисунках индейцев, которые делались уже в резервационный период.


Лошади Шаманской Шапки имели светлое туловище цвета от чалого до белого и тёмные уши. Цвет ушей мог варьироваться от жёлтого до рыжего у красноухих и от фиолетового и тёмно-красного до коричневого или чёрного у черноухих. Также лошади этих пород имели большое пятно на груди, называемое «щитом», и пятна на крупе, боках и ногах. У некоторых были копыта с вертикальными полосками, что говорило об особой устойчивости и крепости копыт. Но обычно индейцы предпочитали лошадей с чёрными копытами, «потому что они крепче белых». Лошади Боевого Убора, в добавление к «щиту», отличались наличием чётко выраженного пятна в районе глаз, напоминающего военный головной убор. Пони этих пород умели прекрасно «чуять быка», то есть предсказывать поведение бизона, поэтому они высоко ценились индейцами, как бизоньи и боевые лошади.


Следует отметить, что лошади никогда не принадлежали всему племени, а всегда были собственностью конкретного человека, который следил за породой и поддерживал специальную линию размножения. Ларпентье в1860 году пишет об одном индейце из племени черноногих, который имел «два или три жилища, пять или шесть жён, двадцать или тридцать детей, и от пятидесяти до ста лошадей». Таких людей в племени черноногих насчитывалось немало, хотя он, скорее всего, был одним из вождей племени.


Каким же образом индейцам удалось вывести породы, отличавшиеся в первую очередь цветовыми признаками? Ясно, что цветовая палитра не была результатом стихийного скрещивания мустангов, а выводилась целенаправленно. Нигде в мире нет диких лошадей яркой и разнообразной окраски, напротив, все они имеют ровный, неброский окрас, помогающий им маскироваться на фоне окружающего ландшафта. Например, одичавшие лошади Южноамериканской Пампы не имеют той характерной окраски, отличающих индейских пони Североамериканских Равнин. Их основные цвета коричневые и каштановые, а светлые тона практически никогда не встречаются. Убежавшие с окрестных ферм лошади светлого окраса уже во втором поколении теряют этот признак и сливаются с основной массой. Но у индейских пони дело обстоит совсем по-другому. Белый цвет не смешивается и не сливается с другими, а создаёт чёткий узор. Белый, в различных его оттенках, тот самый необходимый цвет (а вернее, отсутствие цвета) для создания пегой лошади. Он сильно бросается в глаза среди коричневых и чёрных тонов диких лошадей. В чем же дело? Скорее всего в том, что одичавшие лошади пампасов, сбегавшие с ранчо, с самого начала оказывались в условиях выживания в дикой природе, где маскировочный окрас помогал выжить. К тому же лошади использовались для работ, главным образом, местными пастухами-гаучо, имевшим испанские корни, и не жаловавшими цветастых лошадей.


Европейцы, особенно испанцы и англичане, не любили и всерьёз не воспринимали пегих лошадей, считая их беспородными и глупыми. Причина в том, что для военных целей отбирались лошади одного цвета и послушные воле седока. Излишняя броскость, чего бы она не касалась, в армии не ценилась и считалась неуместной. А поскольку Европа долгое время «развлекалась» именно войнами, этот стереотип закрепился в культуре. Европейцы полагали, что место пятнистых лошадей только в цирке и на крестьянском подворье. Это предубеждение относилось даже к белым лошадям. Испанцы, например, использовали белых лошадей для перевозки грузов, производства мулов и т. п. Точно так же обстояло дело и с лошадьми пегих или чубарых мастей, например, берберских пород, которых покупали обедневшие дворяне. Эти лошади также прибывали с испанцами в Новый Свет. Южную Америку заселяли, торговавшие африканскими рабами и выращивавшие сахарный тростник, относительно богатые португальцы. А вот в Северную Америку двинулись бедные конкистадоры, многие из которых имели одну лошадь на двоих. Вот эти лошади и попадали к индейцам, которые угоняли или покупали их у испанцев. В последнем случае сделка могла быть очень выгодной для испанцев, так как индейцы покупали приглянувшихся им коней по необычайно высокой цене, а испанцы с удовольствием продавали им «беспородных кляч», которых не слишком ценили. И лошади в табунах индейцев не были дикими, не выживали, используя против хищников маскировочный окрас. Напротив, индейцы тщательно культивировали необычные и яркие окрасы лошадей, защищали табуны от волков, которые, кстати, скоро были истреблены, и их место заняли безопасные для коней койоты. Поэтому яркий окрас сохранился даже у американских мустангов. Капитан Джон Грегори Борк опроверг старое суеверие, что белые лошади менее выносливые. Он заявляет, что в кампании против Сиу 1876 года белые лошади отряда Пятой кавалерии превосходили по выносливости всех остальных.


Действительно, американцы и англичане, как правило, предпочитали неброских лошадей, поскольку им претила индейская склонность к пестроте, да и в отношении белых и пятнистых лошадей в народе ходило множество суеверий. Белые лошади, главным образом, шли из Мексики. Вилкенс Кендол упоминал о вдове-мексиканке, хозяйке огромного ранчо в районе Дуранго, которая была владелицей 300 000 лошадей! (Честно говоря, цифры весьма сомнительны, скорее это означает что-то типа «очень много»). Из этих «сотен тысяч» одну тысячу составляли белые лошади превосходных испанских пород, заслуживающие самых высоких оценок. Мы не знаем, продавала ли она или дарила этих лошадей индейцам, но поскольку подобный «обмен любезностями» был широко распространенной практикой Дикого Запада в отношении дружественных племен или чтобы задобрить воинственных соседей, то вполне вероятно, что многие белые лошади из ее табунов попали к индейцам. Многие наблюдатели отмечали наличие белых лошадей в диких или индейских табунах. Кэтлин в 1834 году говорил о тысячах лошадях серой масти в стране команчей. В 1807 году Дэвид Томпсон описывает поимку «прекрасного жеребца стального цвета» в стране кутенаев. Принц Максимилиан, бывший на реке Миссури в 1834 году у племени шайеннов, среди всех цветов лошадей упоминает двух мышастых, двух белых и одну серую. Что же касается пятнистых лошадей, то пони подобного окраса стали любимцами индейцев практически с самого первого дня их появления. Фрэнк Доби говорит: «Некоторые торговцы из Мексики красят лошадей и продают их на Равнинах индейцам, любящим безвкусные цвета». В 1856 году отряд воинов кроу захватил в бою с другим племенем пегую лошадь. Скоро это животное было признано всеми как самое красивое и изящное среди тысяч лошадей, уже принадлежавших кроу. Оно стало гордостью целой нации!


Действительно, все индейцы любили пегих лошадей, но объясняли свой выбор по-разному. Например, апачи и навахо считали, что цвет наделяет животное определёнными магическими свойствами, связанными с цветами сторон света. Таким образом, пятнистая лошадь, как бы имеющая в своём окрасе элементы всех направлений, априори обладает комплексом магических свойств, и ей покровительствуют все божества.


Индейцы племени неперсе входили в особую категорию производителей и продавцов самой известной породы лошадей в Северной Америке – аппалуза. Один из крупнейших специалистов по индейским лошадям и, в частности, по этой породе Фрэнсис Хэйнес, опираясь на множество фактов и признаки породы, утверждает, что изначально предки аппалузы были распространены по огромной территории Евразии от Дальневосточного Китая до Адриатики. Их, по его мнению, вывезли в Мексику из Нидерландов, принадлежавших в то время Испании. В провинцию Чиуауа было завезено несколько десятков лошадей подобной окраски. Впоследствии эти лошади распространились к северу обычными для того времени путями: кражами, набегами и торговлей в бассейне реки Колумбии. Впервые увидев лошадей «суперпегой» окраски у своих соседей – племени палуза, неперсе дали породе имя этого племени. Вскоре они охотно «приняли» такую окраску, как свой «племенной» признак, сделав её, выражаясь современным экономическим языком, известной торговой маркой на всей территории Равнин, и стали считаться самыми выдающимися коневодами среди северных племён. Даже команчи, жившие на далёком Юге, отправлялись за 2500 км в набеги на Северные Равнины, чтобы пополнять свои табуны лошадьми этой породы. Некоторые команчи владели табунами в 250 аппалуза и более.


Сэм Фишер, старейшина племени неперсе, живший в самом сердце лошадиной страны – в устье реки Палуза, в течение почти семидесяти лет разводил лошадей этой породы. Он говорил, что даже лучшие производители далеко не каждый раз «попадают в десятку», и окрас лошади зависит от множества причин. Фишер утверждал, что порода аппалуза целенаправленно и тщательно выводилась на протяжении целых ста лет, и для того, чтобы закрепить особенности окраса, селекционеры неперсе использовали особенно сильную «магию». Эта «магия» состояла в постановке отметин на беременной кобыле особенной краской, смешанной на основе секретных формул, которая вместе с магическими заклинаниями применялась «в подходящий момент». Сначала шаман опускал свой большой палец, а затем и все пальцы в краску, потом прикладывал большой палец к бедренной кости кобылы и делал отпечаток всеми пальцами кисти. И так трижды с определёнными интервалами. Ожидалось, что жеребёнок будет иметь отметины пяти пальцев на бедре, в дополнение к остальным пятнам. Отмеченный подобным образом жеребёнок признавался превосходным экземпляром, который впоследствии будет приносить хорошее потомство.


Чтобы предотвратить внеплановое скрещивание и сделать жеребцов более спокойными, их кастрировали, причем это действие сопровождалось особыми церемониями. На Севере Равнин среди специалистов в этой области выделялись плоскоголовые. Они утверждали, что переняли технику кастрирования от испанцев. Хидатса, сиу и многие другие племена считали, что мерины более покладисты и выносливы. Однако некоторые племена ценили жеребцов выше меринов, и, как следствие, «стерилизацию» не применяли. Так, навахо предпочитали покладистых лошадей, а апачи любили норовистых, особенно если дело касалось боевых действий. Воины команчей тоже считали кобыл предназначенными исключительно для женщин, и могли ездить на них только в случае крайней необходимости. В бой или на парад они отправлялись исключительно на жеребцах или меринах.


В селекционной работе индейцы тщательно подбирали лишь жеребцов, не уделяя внимания кобылам (исключение составляли неперсе). И только некоторые племена осознанно занимались селекцией. Например, сарси (дальние северные родственники апачей), несмотря на позднее знакомство с лошадьми, были хорошими коневодами, а кри не делали никаких попыток управлять размножением.


Фрэнк Доби утверждал, что «хорошие лошади были более обильны среди северных племён, чем среди южных, хотя первоисточник их был один». Он также считал, что менее жаркий климат и обильные травой пастбища Северных Равнин, особенно района Монтаны, способствовали общему хорошему состоянию табунов. Это не совсем так. Действительно, лошади района Монтаны были намного лучшими, чем пони Южной Дакоты, но лошади команчей и кайовов ни в чём не уступали первым, а часто и превосходили. В то же время лошадки Юго-Запада, которых, вероятно, и имел в виду Доби, явно уступали в экстерьере лошадям Северо-Западных Равнин. На Юго-Западе не занимались селекцией, предпочитая получать лошадей из Мексики. Навахо утверждали, что человек не имеет права вмешиваться в численность животных, созданных богами. К тому же, засушливый климат этой территории не слишком способствовал приобретению нужного экстерьера.


Армейские лошади, которых кормили зерном, были тяжелее, медлительнее и слабее выросших на траве индейских пони. Когда в 1867 году Седьмой кавалерийский полк Кастера и союзные пауни охотились за отрядом сиу, они быстро поняли, что просто не в состоянии гоняться за столь подвижным противником, лошади которого более приспособлены к этой пустынной местности. То же самое произошло с полком генерала Альфреда Сулли, когда он следующей весной вторгся на индейскую территорию.


Джеймс Уиллард Шульц, проживший тридцать лет среди индейцев пиеган из конфедерации черноногих, пишет, что в конце XIX века «лошади были богатством всего племени, и тот, кто имел большой табун, находился в положении, сравнимом с положением наших мультимиллионеров. Были индивидуумы, которые имели от ста до трёхсот или четырёхсот лошадей». И хотя лошади никогда не были племенной собственностью, а принадлежали конкретным людям, владелец большого табуна не мог отказать в «аренде»лошади бедному соплеменнику – за часть добычи или чего-то ещё.


Известный исследователь индейской культуры Джон Юерс приводит среднее количество лошадей по племенам в 1805 году, из расчёта количества лошадей на одно типи:

кроу – 15;

пиеганы – 10;

черноногие и блад (северные родичи пиеганов) – 5;

гро вантры (хидатса) – 5;

плоскоголовые и неперсе – 50;

каюс и уматилла – 11;

ассинибойны – 2;

сиу – 3.


Здесь надо заметить, что Пайк и Лонг называют по двум последним племенам несколько иные цифры (1823 год):

ассинибойны – 9;

сиу – 13—17.


Почему так? Скорее всего потому, что количество лошадей за 18 лет могло увеличиться, а, кроме того, разные бэнды одного и того же племени могли обладать разным количеством лошадей. Ну и, к тому же, нельзя сбрасывать со счетов и приблизительность подсчетов исследователей. Ведь никто, на самом деле, не считал лошадей поголовно, и большая часть цифр прикидывалась «на глазок».


На самом деле, поскольку лошади принадлежали воинам, более правильно было бы измерять численность лошадей не количеством палаток, а учитывать количество воинов на палатку. Эти цифры далеко не однозначны. Например, у черноногих и пиеган в лагере, состоящем до 80 типи, обычно насчитывалось два воина на палатку (то есть 160 человек), но уже в лагере из 120 типи было 360воинов! Причина проста: в большом лагере гораздо удобнее жить в несколько стесненных условиях, чтобы уменьшить расходы на обогрев жилища, готовку, уборку, шитье одежды и т. д. Обычно же среднее домашнее хозяйство у черноногих нуждалось в10—20 лошадях. Молодая бездетная пара могла обойтись 4 или 5 животными, но семья, состоящая больше чем из пяти взрослых, нуждались не менее чем в 20 лошадях. То есть в среднем, похоже, на одно типи было достаточно 15 лошадей, в то время как большая часть воинов черноногих имело по сорок лошадей, и даже самые бедные их соплеменники обладали хотя бы пятью. И тут стоит понимать, что номинальное количество лошадей, на самом деле, говорит очень немного, ведь в это число входили все лошади: элитные охотничьи, рабочие и даже незаезженные. Коих было большинство. Для обслуживания жизнедеятельности достаточно было небольшого количества рабочих лошадок, а остальные были просто способом исчисления богатства или невероятно ценными индивидуальными животными, стоимость которых могла равняться целому табуну.


До этого мы считали воинов в одной палатке. Но для полноты картины неплохо бы внести в это число стариков, женщин и детей. Привычное же соотношение воинов к остальным членам племени было в пределах 2/5, а то и меньше. В 1789 году Александр Маккензи оценил численность сиксика (одно из племён Конфедерации черноногих) – 8 человек на палатку. Дэвид Томпсон, приблизительно в 1800 году, говорит о 7 индейцах на палатку для их соседей сарси. Льюис и Кларк утверждают, что у кочевых неперсе также в типи жило около семи человек, а вот у оседлых хидатса в большом земляном доме располагалось сразу16.


На самом деле сравнивать эти племена можно только весьма условно. Юерс правильно замечает: «Термин „богатый лошадьми“ не имеет смысла, если не может быть точно определён… Чтобы считаться богатым лошадьми, человек должен был иметь гораздо большее количество животных, чем требовалось для пропитания и других нужд». Поэтому термин «богатый лошадьми» в каждом племени определялся индивидуально. Так, например, могли говорить о своём соплеменнике его родственники, которым не хватало лошадей для обеспечения нормального уровня жизни. А «нормальный» уровень в 1800м году и на полвека ранее мог сильно различаться. Это слово также могло обозначать состоятельность племени в отношении других племен. Для ассинибойнов самыми обеспеченными владельцами лошадей были черноногие, последние же считали богачами плоскоголовых, кроу, шошонов и кайова.


Фрэнсис Хэйнес и Дж. Фрэнк Доби писали следующее: «Каюсы, уолла-уолла, якима, палуза, неперсе, плоскоголовые, черноногие, кроу и многие другие племена получали лошадей через шошонов Южного Айдахо. Плоскоголовые и каюсы выращивали лошадей, подобных тем, что были у неперсе, но шошоны обладали гораздо большим количеством коней, и были главными их дистрибуторами на всем Северо-Западе». Около 1830 года Брэдли пишет: «Плоскоголовые имели лошадей больше чем кроу, кроу больше чем пиеганы, пиеганы больше чем блад и северные черноногие. Гро вантры, кри и ассинибойны владели небольшим количеством». Однако все относительно! В 1833 году принц Максимилиан утверждал, что самыми богатыми лошадьми были его любимые кроу, имевшие табуны в 9—10 тысяч голов, а вот у шошонов лошадей было меньше, чем у черноногих. И именно они были самыми крупными посредниками на Севере Равнин. А вот художник и путешественник Джордж Кэтлин, считал самыми зажиточными шайеннов. В тоже время многие племена называли «очень богатыми» каюсов и неперсе, обитавших на склонах Скалистых гор. Судя по численности на палатку, лошадей у них было даже меньше, чем у племен равнин, но зато породы каюс и аппалуза являлись предметом вожделенных мечтаний всех соседей, и ценность их была просто невероятной.


Читая отчеты путешественников можно легко запутаться, ведь цифры сильно разнятся. Особенно явно это видно в отношении племени черноногих. В чем же дело? А в том, что мы привыкли мыслить статичными величинами. Для нас 1830й и 1835й годы – это почти одно и тоже, а название «черноногие» обозначает некую статичную группу, существующую в довольно стабильных условиях. Но на самом деле все не так. Часто исследователь употреблял название племени в отношении какой-либо, известной ему, кочевой группы – бэнда, являющейся лишь частью этого племени. Состав и численность групп довольно сильно менялась, в зависимости от сезона, праздников или угрозы врагов. Семьи, составлявшие группу, могли ссориться и расходиться, объединяться, собираться на некоторое время, когда количество дичи позволяло существовать всем вместе, и т. д.


Например, в 1833 году черноногие форта Маккензи владели 15—20 лошадьми на типи, а другие представители того же племени, жившие в стороне от «цивилизации» —гораздо большим поголовьем. В том же году тетон сиу, проживавшие на западной окраине племенного ареала и имевшие по 30—40 лошадей, считались богатыми, в отличие от их родственников из восточных групп, которые довольствовались 20 лошадьми. Сиу же, обитавшие в районе агентства резервации, нередко имели только две лошади. И ещё пример, датированный тем же годом, манданы обладали 300 лошадьми на деревню, а хидатса – 200—250.


Кроме того, в тот период сами черноногие целенаправленно лошадей не выращивали, просто не умели, а в суровые зимы порой гибло до двух третей табунов! Чтобы получить коней с территории плоскоголовых или шошонов, индейцу из племени черноногих пришлось бы, перебираться сотни километров через незнакомые леса, горы и реки, а самое неприятно, пересечь земли множества враждебных племён, и такое путешествие легко могло стать последним в его недолгой жизни. За один раз небольшому отряду, а именно такие отряды, как правило, отправлялись в набеги за лошадьми, редко удавалось добыть более 60 лошадей, да и гнать их через вражеские территории было чрезвычайно опасно. Добавьте к этому неожиданно суровые зимы или засушливое лето, апрельские ураганы, нападения врагов и т. п. Тяжелейшие зимы черноногие переживали в 1773, 1845 и 1850 годах. Они прилагали героические усилия, но численность их табунов год от года заметно колебалась, несмотря на то, что это племя считалось одним из самых заботливых на всех равнинах. В зимнее время, когда количество корма резко сокращалось, а глубина снегов была значительной, они особенно тщательно заботились о лошадях: приносили тополиные ветки, перегоняли на менее заснеженные пастбища, укрывали в ущельях или старых нежилых типи. Лошади, конечно, теряли в весе, но оставались в живых. А ведь черноногие, плоскоголовые, кроу, шошоны и неперсе жили в значительно более мягком климате, чем дакота и ассинибойны, которые постоянно несли серьёзные потери. Например, у тетон сиу множество лошадей погибло зимами 1826—1827, 1852—1853, 1865—1866 и 1880—1881 годов. По всей территории Северных Равнин временами наблюдались периоды роста численности табунов, когда на одного человека приходилось от двадцати до ста лошадей, а потом наступали периоды заметного уменьшения поголовья. Впрочем, то же самое наблюдалось у шошонов, находившихся в зоне главных торговых путей. Ведь даже на климатически благоприятных территориях периодически свирепствовали эпидемии, с которыми не могли справиться ни заботливые черноногие, ни манданы, укрывавшие лошадей в просторных землянках. Так, во время эпидемии 1857 года черноногие потеряли около половины своих табунов.


Из-за этого многие белые считали индейцев плохими хозяевами, потому что они «не заботятся» о своих лошадях. Разумеется, потомков трудолюбивых оседлых пуритан, раздражал вольный образ жизни и отсутствие постоянной борьбы с природой кочевых племен. А в конце XIX века, когда все индейские племена, истощённые постоянными войнами, голодом и безнадёжным будущим, влачили жалкое существование в резервациях, оставшиеся в живых лошади действительно выглядели «бедными больными клячами». Но индейцы были привязаны к ним. Когда в 1930 годах правительство США начало отбирать у апачей Сан-Карлоса их тощих и больных лошадей, оно столкнулось с отчаянным сопротивлением. Уверения, что индейцы получат больше, продав этих животных, ни к чему не привели – апачи слишком дорожили своими конями. А когда то же самое произошло у навахо, шаманы этого народа пообещали белым, что боги разгневаются. Пророческими оказались слова шаманов или простым совпадением, но в течение нескольких лет на Юго-Западе стояла уничтожающая засуха.


Забота – понятие неопределенное, сродни словам «любовь, патриотизм, духовность» и т. д. Для одного «забота» – это подковы, попоны, красивые уздечки и «комфортабельный» денник, а для другого – возможность бегать, общаться с сородичами, чувствовать землю, дождь, ветер, солнце, то есть быть свободным. И прекрасно, если человек может не только оградить от части неприятностей типа голода, хищников или болезней, но и будет общаться на приятном для лошади языке. И вот с этой точки зрения многие апачи, навахо, команчи, кайова и другие племена Равнин заботились о своих лошадях не меньше, чем о своей собственной семье. Вот примерный перевод одной из песен навахо:


Там в стороне, в стороне, в стороне, в стороне, Белая Бусина.

Я – Мальчик Рассвета, конь Белой Бусины превратился в мальчика,

я защищаю своего коня.

Бирюзовая лошадь превратилась в девочку, я защищаю своего коня.

Конь устрицы превратился в мальчика, я защищаю своего коня.

Агатовая лошадь превратилась в девочку, я защищаю своего коня.

Лошади всех цветов идут вместе с ними…


Вырвать животное их естественных условий, создать проблемы со здоровьем, чтобы потом героически с ними бороться – это суть слова «забота» в понимании европейцев. Разумеется, индейцы, ведя кочевой образ жизни и находясь, по воле тех же европейцев, в состоянии постоянной войны, не строили конюшен и не запасали корма на зиму. Исключение составляли оседлые племена в районе Миссисипи и Миссури, и кочевые племена, жившие в окрестностях фортов или городков Дикого Запада.


Однако лошадь – животное степей, максимально приспособленное к такому биоценозу. По большей части, на территории Равнин во время зимы выпадает не так много снега, чтобы кони не могли найти себе корм. Кроме того, питание скудным кормом и постоянное движение по каменистой прерии – самые естественные условия для этого создания. Индейцы чувствовали это как никто другой, и, вероятно, поэтому хорошо понимали лошадей. Поскольку мы коснулись темы грунта, то стоит сказать пару слов об уходе за копытами. Для европейца подковать лошадь считалось не просто обычным, а обязательным делом. До сих пор в книжках для детей мы можем увидеть «следы лошади» в виде подков. При этом все на Диком Западе прекрасно знали, что индейцы лошадей не подковывают. Если какой-нибудь бандит хотел обмануть окружающих, свалив вину за нападение на ферму или обоз на индейцев, он сажал своих людей на неподкованных лошадей… прекрасно скакавших по грунту, для которого, по мнению белых, требовались подковы. Самое интересное то, что такое противоречие никого не смущало! Индейцы же прекрасно знали, что не только мустанги, выросшие в прериях, но и даже лошади, сбежавшие с окрестных ранчо или армейские кони, оказавшиеся в индейских табунах, не нуждаются во вмешательстве человека. Постоянное движение делало их копыта здоровыми и устойчивыми ко всяким неблагоприятным воздействиям. В этой связи многие белые отмечали, что у индейских лошадей копыта находятся во много лучшем состоянии, чем у армейских. Еще бы! Армейские лошади все время проводили в стойлах, а потом вынуждены были скакать по пересеченной местности, неся на себе всадника и тяжелое снаряжение. Индейские пони находились в естественной среде, в максимально подходящих для них условиях. С чего бы им иметь плохие копыта?


При этом, следует отметить, что народы Южных Равнин и Юго-Запада (кайова, кайова-апачи, команчи, апачи, навахо и др.), жившие на пустынных землях с твёрдой или каменистой почвой, все же предприняли несколько попыток перенять «лошадиную обувь». Но поскольку кочевой образ жизни не способствовал развитию металлообработки и появлению ковалей, скопировать подкову они не могли. Для особо чувствительных копыт обитатели засушливых территорий изобрели «лошадиные мокасины» из сыромятной кожи, размачивая её в воде, а потом оборачивая ею копыта. Подобное средство держалось на лошадиной ноге от получаса до пары часов, но помогало преодолеть каменистые пустыни лошадям, не привыкшим к твёрдому грунту. И, конечно, скорость передвижения лошадей в подобной обувке была небольшой. Но на самом деле подобные «мокасины» использовали, главным образом, для того, чтобы скрыть следы и запутать преследователей, или сделать походку лошади как можно бесшумной. А лошадь, привыкшая к твёрдому грунту, обходилась без всяких подков. Опытные коневоды прекрасно знают, что при правильном подходе, привыкание к любому грунту наступает в течение двух-трёх недель. На вольном выпасе у лошади вообще не было проблем с копытами, поэтому индейцы не особенно обращали внимание на состояние лошадиных ног. Однако бывали случаи, когда индейцы укрепляли копыта некоторых лошадей, водя их по горячим углям, оставшимся после сожжения дикого розмарина Artemisia. Дикий розмарин использовали и для лечения ран и ожогов. Вообще растения этой группы были известны своими целебными свойствами среди многих племён. То есть копытный рог обрабатывали по тому же принципу, как обкуривают трубки, создавая на подошве защитный нагар. Сухое копыто становилось прочным, как камень, и нескольких таких процедур было вполне достаточно. Чтобы оно успело адаптироваться к твердому грунту. Кроме того, высокая температура помогала уничтожать грибок и бактериальные инфекции, обычные для лошадей, прибывших с ранчо или армейских фортов. Также для лечения копыт от пересыхания и излишней ломкости использовали бизоний жир. Сначала лошадь долго водили по ручью, а потом мазали копыта жиром от пересыхания. Трудно сказать насколько этот метод был эффективен. Скорее всего больший эффект достигался именно из-за размачивания копыт в воде и увеличении их эластичности, а бизоний жир, как универсальное лекарственное средство, скорее просто успокаивал совесть самого владельца лошади.


Вообще «парадоксальное мышление» – вполне обычная вещь среди малообразованных людей. С одной стороны белые поселенцы считали, что индейцы плохие хозяева и не заботятся о своих лошадях, а с другой, многие исслелователи утверждали, что лошади индейцев находятся в превосходном состоянии, что заботятся они о своих любимцах гораздо лучше, чем белые. В начале XIX века Ларок пишет про индейцев племени кроу: «Они очень любят своих лошадей и хорошо о них заботятся». Почти тридцать лет спустя, в 1833 году, Максимилиан вторит Лароку: «Кроу обладают большим количеством хороших коней, чем любое другое племя на Миссури, и посылают их зимой к Реке Ветров, в Вайоминг, питаться каким-то кустарником, который скоро их откармливает». Капитан Джон Р. Белл, признанный специалист по лошадям, утверждал, что видел в 1820 году кайова-апачей верхом на «превосходных скакунах». В 1850 году комиссионер Джон Р. Барлетт описал апачей чирикауа, на которых не было ничего, кроме мокасин и набедренных повязок, но выглядели они по-дикарски живописно, а их лошади были выше всяких похвал. Эти лошади были запечатлены художником Генри Праттом, который сопровождал Барлетта в путешествии. А художник Джорж Кэтлин нарисовал «замечательных животных» апачей в районе реки Гила. Он был восхищён этими прекрасными созданиями, а также грацией, с которой индейцы ездили на них верхом. Джон Кремони заметил, что индейцы знают о лошадях очень много, значительно больше, чем большинство белых.


Жизнь команчей, сиу, апачей и многих других племён проходила вместе с лошадьми. Многие белые, видя в индейцах лишь злобных и воинственных дикарей, просто не хотели признавать, что краснокожие могут быть в чём-то лучше и гуманнее «цивилизованного человека». Но индейцы очень серьёзно относились к тем, «посредством кого живёт человек» (так называли лошадей в апачских мифах).


К примеру, в зимнее время черноногие откармливали своих лошадей стеблями и ветками трёхгранного тополя, распространённого в некоторых областях Равнин. Женщины и девочки обеспечивали ограниченную поставку сена во время зимы. В течение всего сезона они приносили кору тополя и поросль особого кустарника, перевозя их, как правило, на собаках. Некоторые лошади съедали стебли толщиной с руку человека. Как кроу, плоскоголовые, дакота и некоторые другие, черноногие делали навесы из старых покрышек от типи, чтобы защитить своих любимых пони от сильных ветров и морозов. Кроме того, они старались не допускать болезней лошадей, особенно ног, крупа и спины. Они не использовали больных и раненых животных, давая им возможность вылечиться. Ничто не могло заставить индейца грубо обращаться с лошадью. Как и хидатса, черноногие переставали ездить на жеребой кобыле, и помещали её в жилище, дабы уберечь потомство.


Оседлые манданы и хидатса жили в относительно менее тёплом климатическом поясе, нежели кроу и черноногие. Выращивавшие кукурузу племена были единственными, производящими подходящее продовольствие для лошадей; они были также единственными, имеющими строения, чем-то напоминавшие конюшни. Эти народы использовали в качестве конюшен старые и пустые дома или держали лошадей в действующих земляных хижинах. Максимилиан пишет: «В зимних хижинах манданов есть особое место, куда лошадей ставят вечером и кормят кукурузой. Днём их выводят в прерию и кормят кустарниками и корой тополей». В зимнее время они также пользовались внешними навесами, как кочевые племена. Кони манданов часто были хорошие, откормленные, к тому же к оседлым племенам часто попадали крупные лошади из «белых» поселений, и украсть такого коня для кочевого индейца было делом чести. Поэтому манданы тщательно заботились о безопасности своих лошадей, из-за чего часто держали их в домах даже в тёплое время.


В отчёте Данбара о полуоседлых индейцах пауни можно прочитать, что зимой 1704 года пауни искали для лошадей богатые травой и водой участки земли, имевшие ещё и деревья. Если трава на участке заканчивалась, и другого было не найти, пауни срубали тополя и кормили лошадей корой до наступления более тёплых времён. При этом пауни не считались большими специалистами по лошадям и особенно заботливыми хозяевами. Точно такими же методами пользовались черноногие, ассинибойны, арикара и др. Только они еще добавляли в лошадиный рацион молодые веточки ивы.


Шошоны были менее внимательными. Вполне возможно, что их психология собирателей не предусматривала заботы о ком-либо вообще, а может быть, причиной этого было избыточное количество лошадей, получаемых ими с мексиканской границы.


Ассинибойны не особенно умели обращаться с лошадьми. По уровню знаний и заботы о своих пони они стояли на предпоследнем месте – перед кри, которые не только не заботились о лошадях, но и были с ними жестоки и грубы. Ассинибойны лошадей ели и плохо в них разбирались. В то время как в зимний период другие племена приносили или хотя бы срубали ветки и деревца тополей для своих пони, ассинибойны просто приводили их к месту, где росли деревья, и предоставляли самостоятельно добывать корм. Всё это приводило к тому, что лошади ассинибойнов часто гибли. Как результат, с наступлением весны воины устраивали набеги на своих южных соседей, которые зимой откармливали лошадей кукурузой. Поэтому ассинибойны и кри заслужили «славу» самых отъявленных конокрадов на всей территории Северных Равнин.

## Категории лошадей

У индейцев существовали две основные категории лошадей: обычные и особые. В свою очередь эти категории можно разделить на следующие четыре типа.


1. Лошади как «валюта» или обменные лошади. Их ничему не учили и использовали как денежную единицу при различных торговых операциях или в качестве оценки благосостояния владельца. У богатых лошадьми команчей таких животных было большинство. Они ценились не очень высоко, так как их не использовали ни для перевозки грузов, ни для верховой езды. В голодное время у многих племен именно они шли в пищу первыми, а шкуры применялись для производства различных изделий. В начале зарождения конной культуры индейцев Равнин, разумеется, чисто «валютных» лошадей не было из-за малой численности табунов, но к середине XIX века этот тип встречался практически у всех племён Великих Равнин.


Вместе с тем стоит отметить, что в эту категорию могли попасть вьючные и верховые лошади, на которых просто преодолевали расстояния или перевозили грузы. Заездить, а также использовать для этих целей можно было любую лошадь, не попадавшую в категорию особых, поскольку заездка обычно не представляла для индейцев особой трудности.


Но в целом цены на лошадей сильно различались в зависимости от условий проживания племени, его потребностей и наличия того или иного товара. А также от времени записи. Например, в 1682 году Энри де Тонти дал индейцам натчезам «семь топоров и длинную нить крупного стекляруса» за четырёх испанских лошадей. Натчезы в это время были уже довольно хорошо обеспечены лошадьми, но изделия из железа и бисер ценились у них очень высоко.


В 1750 году команчи продавали пленных апачей, лошадей и мулов за французское оружие и сельскохозяйственные товары индейцам вичита на Ред Ривер. Равнинные оджибва меняли своих женщин на лошадей у равнинных кри. На Северо-Западе это было распространённым явлением и в1803 году.


В 1803 году кроу были среди самых важных клиентов манданов и хидатса, покупавшими лошадей у племён Скалистых гор. Наблюдалась прогрессивная инфляция цен от предгорий Скалистых гор на восток и вниз по Миссури. Относительно кроу Ларок пишет: «Они в больших количествах и очень дёшево получают лошадей через торговлю с плоскоголовыми, часть же лошадей продают хидатса и манданам за двойную цену». В другом месте он отмечает, что плоскоголовые «имеют так много лошадей, что продают их за совершенно пустячные цены, а многих отдают просто так». Под «пустячными ценами» он, видимо, подразумевает 70—80 лосиных зубов. Двадцать или тридцать лет спустя манданы давали в обмен на лошадь сто или сто пятьдесят лосиных зубов (которые ценились как украшение). Но в 1803 году в обмен на лошадей кроу предпочитали получать ружья и патроны. Манданы были обеспокоены, что если белые откроют много торговых постов в районе Скалистых гор, то их торговля сильно сократится, и без того заносчивые кроу станут совсем независимыми от манданов. Хидатса также торговали с шайеннами и с другими кочевыми племенами, и часто строили козни против белых торговцев, потому что те сбивали им цены.


В 1805 году Ларок обнаружил, что хидатса и манданы уже наравне с кроу стремились выступать в роли посредников по продаже лошадей на территории Северо-Западных Равнин. За одну лошадь у кроу Ларок заплатил «200пуль для ружей, фланелевое одеяло, рубашку, половину боевого топора, 2связки вампумов (вероятно, речь шла о костяных трубочках для нагрудных украшений), 2 обычных топора, раковину для вампума (галиотис), 40 больших синих бусинок, 2 больших сумки ячменя и большую полосу красной шерстяной материи». На следующий день Ларок записал: «Я купил седло для лошади, которую я купил вчера, за них я заплатил пороху на 40 выстрелов, для тех пуль». Относительно бусин он позднее скажет, что «тот синий стеклярус они получают от испанцев, и он так высоко ценится, что лошадь дают всего за 100 бусин». Другое седло Ларок купил у манданов за 30 фунтов боеприпасов.


В том же году экспедиция Льюиса и Кларка покупала лошадей у шошонов. За десять или двенадцать лошадей они заплатили за каждое животное «топор, нож, платок и немного краски». В то время как для мулов, которых индейцы часто больше ценили за выносливость, обычная цена была «2 ножа, р убашка, платок и пара леггин».


Около 1810 года пиеганы давали за хороший лук с сухожилиями лошадь или ружьё. На реке Миссури, в 1811 году, Джон Бредбери отметил, что лошадь и одеяло были обычной ценой за лук оседжей, который высоко ценился. Среди кроу подарок из десяти стрел считали равным лошади – лошадей у них было много. Сарси давали за связку со священной трубкой от шести до десяти лошадей. Лошадь была обычной платой шаману за выбор имени ребёнку. Шаманам, практически у всех племён, за услуги платили одну лошадь или больше (атсина, ассинибойны, апачи). Платой за жизнь пленника у арикара была лошадь. Больше обычно не давали. В начале XIX века команчи предлагали семь лошадей за трёх белых пленниц.


В 1820 году Эдвин Джеймс, из экспедиции Стивена Х. Лонга, пишет об индейцах kaskaias или «Плохие Сердца» (так пауни и оседжи называли гатаков), что в их стране не было шестов для типи и они меняли лошадь на 5 шестов. То есть три лошади на шесты для одного типи средних размеров. Это были богатые лошадьми племена, жившие в зоне с малым количеством лесов. В то же время черноногие давали за новое украшенное типи для молодожёнов всего 4 собак, что явно не стоило одной лошади. Сарси, считавшиеся бедным лошадьми племенем и жившие на границе лесов, приравнивали стоимость лошади к семи собакам.


В 1833 году Максимилиан говорил, что монополия торговли манданов и хидатса с верховьями Миссури прекратилась, и им пришлось разводить собственных лошадей. Стоимость лошади возросла почти в два раза. У этих племён обычная плата за жену составляла от двух до десяти лошадей. Среди черноногих, блад и пиеган за жену давали от одной до двадцати лошадей (или одно ружьё). Если за невесту не было уплачено лошадьми, брак считался незаконным, и обе семьи чувствовали себя оскорблёнными. Молодые люди могли жить вместе, но их не считали супругами, и разъярённые родственники могли разъединить молодых в любое время, потому что дело было не в цене за девушку, а в проявлении уважения и доказательстве серьёзности намерений. Но если у незаконных супругов рождался ребёнок, и семья жениха давала семье невесты лошадь, то брак считали законным.


У разных племён за невесту платили по-разному, нередко это зависело от статуса и жениха, и невесты. Например, у апачей за невесту давали, как правило, одну или двух лошадей. Четыре или пять лошадей с сёдлами считались большим подарком, хотя случалось, что за девушку, особенно дочь вождя, могли дать двенадцать и более лошадей, так как её статус был высоким. Точного числа не было, обычно жених предлагал то количество лошадей, какое считал достойным, но без излишнего бахвальства. За дочь Дьябло – вождя одной из групп западных апачей – семья жениха заплатила восемь лошадей и скот. Для западных апачей это было очень дорого.


У навахо и апачей родственники жениха распределяли подаренных лошадей среди родственников невесты. Могло даже случиться так, что её родители получали всего одну лошадь или даже ни одной. Одну лошадь также получал сват за свои услуги, поскольку зачастую он не был родственником жениха. У апачей, если семьи хорошо знали друг друга, и присутствие свата было простой формальностью (часто можно было обойтись ибез него или прислать родственника), посредник брал лошадь и оставлял её у дома невесты. Если семья принимала дар, то утром торжественно и при свидетелях происходила церемония заключения соглашения. При отказе лошадей возвращали к дому жениха или привязывали в стороне от дома, чтобы сват или жених мог их забрать.


Приемлемой платой среди индейцев Равнин и навахо обычно считалось пять лошадей, иногда больше, а богатый команч мог заплатить и двадцать. У кайова семья невесты могла прийти к семье жениха и забрать всё, что им понравится, даже типи, в котором те жили. Но и в этом случае подарок в виде лошадей был обязателен.


Вторую жену было получить проще, чем первую. Во-первых, часто она была сестрой первой, и установления взаимоотношений с семьёй невесты уже не требовалось, а, во-вторых, даже если они не были сёстрами, воин уже имел репутацию семьянина и охотника, и доказывать свою дееспособность ему не приходилось. Поэтому семье невесты лишь посылали подарок, как правило, меньше первого, и просили отдать девушку. Сарси не имели точного числа, сколько лошадей нужно дать за невесту. Так было у многих племён, потому как в данном случае речь шла не о покупке, а о подарке из уважения. Лошадь выступала скорее как символ престижа.


В это же время стоимость двух наборов для трубки или два хвоста белоголового орла равнялись одной лошади. У оседжей и канза, у которых водилось много лошадей, а лысый орёл признавался редкой птицей, за один набор хвостовых перьев давали двух лошадей.

У лакота, приблизительно в то же время, за одну лошадь предлагали хороший лук с колчаном и двадцатью стрелами либо кремневое ружьё, либо два женских платья, отделанных лосиными зубами, либо заготовку для щита, либо два набора хвостовых перьев орла. Боевых и охотничьих пони, как правило, не продавали, но цены на них были почти в десять раз выше! И в более позднее время цены на лошадей у двух соседних племён разнились. Например, кроу оценивали своих лошадей в 60—100, а черноногие —в 20—60 долларов, в то время как зарплата ковбоя на Диком Западе составляла около 10—12 долларов в месяц, а 30 долларов получал исключительно хороший бригадир.


Самой ценной вещью на Равнинах признавалась шкура белого бизона. У некоторых племён продающий шкуру мог запросить любую цену, иногда целая деревня вынуждена была привозить ему товары. И все же в разное время в разных племенах цены сильно разнились. За шкуру белого бизона манданы и хидатса предлагали от пяти до пятнадцати лошадей, а также чайники, ружья и другие вещи. Арикара давали пять лошадей. Убийство молодой самки белого бизона почиталось на уровне военного подвига. Старые коровы или самцы бизонов стоили меньше. Шкура пятнистого бизона ценилась также высоко.


Если муж уличал жену в измене, то, помимо немилосердного её избиения, он мог убить или забрать её лошадей. В подарок разгневанному супругу обидчик мог предложить от одной до нескольких лошадей. Однако среди команчей и черноногих, владеющих большим количеством лошадей, наказание для обидчика было более суровым. Черноногие отрезали носы изменницам, а также могли продать последних белым. Команчи же своих женщин белым не отдавали.


2. Вьючные и верховые лошади. Их насчитывалось довольно много. Вьючные лошади (под этим термином мы часто будем подразумевать и обычных верховых лошадей) использовались для перевозки грузов и людей или для охоты на мелкую дичь, которая была повседневным, рутинным делом, в отличие от охоты на бизонов, носившей сезонный характер и требовавшей специального обучения. Вьючные лошади паслись в основном табуне, а при необходимости их отлавливали и впрягали в волокуши или седлали. В последнем случае лошадь выступала в роли транспортного средства, от неё требовалось только покрыть некоторое расстояние, например, от лагеря до места охоты, и обратно. Для этого не требовалось обучать лошадь каким-либо особым приёмам. В таком качестве могли использоваться и состарившиеся «бизоньи» лошади, уже неспособные к колоссальному напряжению охоты, но бывшие ещё в силах перевозить всадников или грузы. Зачастую для бедных индейцев вьючные лошади были единственными друзьями. К тому же на таких лошадях учились ездить дети с самого раннего возраста, или им доверяли перевозить грудных детей в специальных колыбелях, имевших жёсткую деревянную конструкцию и козырёк, предохраняющие в случае падения. Известны случаи, когда старые вьючные лошади даже спасали маленьких детей во время внезапного нападения врагов, и тогда про них рассказывали истории и пели песни, как про храбрых воинов.


Долгое время существовало мнение, что лошади пришли на смену привычно использовавшимся до того времени собакам. Это не совсем соответствует действительности. Осведомители хидатса заявили Уилсону, что собака травуа была в их умах «очень древняя», в то время как лошадь несла ощущение того, что «появилось совсем недавно». Правда и то, что многие племена давали лошади название, находя безусловное, в их глазах, сходство с собакой. Так, дакота называли лошадей shunka wakan (магическая собака), а сарси – chistii (семь собак). Уильям Батлер обращает внимание на то, что ассинибойны употребляли для лошади несколько названий; возможно, это были и диалектные формы, как, например, у их родственников сиу, которые использовали несколько названий для бизона. Батлер утверждает, что слова shoathinga и thongatchshonga у ассинибойнов имеют значение «большая собака». Гро вантры (они же атсина южной Альберты – бывшими некогда частью арапахов) называли лошадей itshoumashunga (красная собака), черноногие (сиксика) – ponokamita или ponokomitaiksi (лосесобака), индейцы кри – mistatim (большая собака), апачи использовали древнее слово jlin (собака), а для собак вскоре придумали новый термин (chunee). Корень «собака» для наименования «лошади» найден среди индейцев бивер (tsattine), билокси, хидатса, кайова, неперсе, ото, омаха и др. Команчи величали лошадь «собакой богов» и почитали наравне с койотом. Койот считался древним тотемным символом и культовым героем, он был напрямую связан с волком и собакой. Введение лошадей в «собачье семейство» автоматически обеспечивало им связь с древними культовыми символами и давало место в религиозных представлениях команчей.


В 1738 году ла Верендри описал ассинибойнов из региона Ред Ривер в Манитобе: «Они заставляют собак даже таскать дрова, чтобы разводить костры. Их лагерь часто располагается в открытой прерии, на большом расстоянии от лесных массивов… Женщины и собаки несут весь багаж». При этом мы доподлинно знаем, что лошади у ассинибойнов уже имелись. Почему же, если лошади были в лагере, их не использовали вместо собак и женщин?


Во-первых, редкие лошади служили индикатором зарождающегося класса племенной аристократии. Ими обладали лишь богатые, которые берегли лошадей для войны или охоты на бизонов. Во-вторых, собаки, в отличие от лошадей, обычно являлись собственностью женщины и использовались для выполняемых ею работ. Например, женщины племени черноногих признали своих собак и травуа как личную собственность. Среди хидатса собаки принадлежали всем женщинам и помогали вести домашнее хозяйство. Женщины кри имели в отношении собак подобные права. Роберт Х. Лоуи, однако, пишет: «В долошадные дни, я слышал, что богатый человек обычно имел много собак. Один кроу, как мне говорили, имел целых сто». Есть неопровержимые доказательства, что у кроу, манданов, хидатса, ассинибойнов и других племён вместе с покойником хоронили и его собак. Получается, что собаки составляли и собственность мужчины? Кажущееся противоречие легко разрешимо: формально собаки входили в собственность мужчины, как хозяина дома, но женщины использовали их при необходимости, мало того, они единственные, кто общался с собаками, – мужчины часто считали это ниже своего достоинства. В-третьих, перевозка грузов с помощью собак считалась больше традицией, нежели признаком бедности. Даже богатые люди и племена не брезговали собачьими «услугами». Индейцы были, по существу, консерваторами – собак травуа предпочитали использовать всякий раз, когда их присутствие было реально обосновано. Ассинибойны и кри и в 1808году перевозили большую часть вещей на собаках, а лошади употреблялись только для охоты на бизонов. Исключение составлял зимний период, когда собакам было тяжело таскать груз по снегу. Джон МакДоннелл замечает, что в 1793 году ассинибойны (стони) использовали собак в Манитобе и к западу от Виннипега. Все индейцы Равнин применяли собак травуа почти ежедневно, а лошадей менее часто просто потому, что так было легче и привычнее. При перекочёвках обычно пользовались как собаками, так и лошадьми. Кроме тех случаев, когда лошади не были способны везти груз, например, 9 апреля 1795года Дункан Макджииливрей сделал запись в Форте Джордж (140 миль к северо-востоку от Эдмонтона): «Этим утром прибыл бэнд из тридцати индейцев блад и десяти черноногих, они везли все свои пожитки на собаках, потому что их лошади, истощённые голодом, были слишком слабы для этого».


Собаки и лошади совместно применялись до самого заката эпохи Дикого Запада. Например, в 1834 году Джордж Кэтлин описал использование собак травуа у команчей. А самое раннее сообщение о совместном пользовании собак и лошадей на территории Северных Равнин даётся в журнале торговца мехом компании Гудзонова залива. В нём говорится, что 20 апреля 1779 года неподалёку от современного города Принц Альберт севернее реки Саскачеван прибыл бэнд «южных» индейцев «с вьючными лошадьми более тридцати штук и большим количеством тяжело гружёных собак». Но ещё в 1754 году Энтони Хендей отметил, что индейцы племени черноногих применяли лошадей для перевозки грузов, и, похоже, это было у них уже давней и постоянной практикой. Были ли в бэнде собаки травуа – неизвестно, но, скорее всего, были, просто Хендей обратил внимание именно на лошадей, а не на привычных собак.


Вне всяких сомнений, кочевые племена Равнин широко использовали собак травуа до самого начала резервационного периода. Хотя, зачастую, слишком интенсивное применение собак говорило о бедности племени в отношении лошадей. Правда, ассинибойны и кри никогда и не были богачами. Что же до черноногих, то даже богатые лошадьми люди часто при помощи собак перевозили небольшие предметы домашнего обихода, инструменты, украшения из кожи, мешочки с пеммиканом и т. п. Собаки, если вес был не слишком велик, могли идти в быстром темпе и не отставать от более тяжело загруженной лошади. Поэтому присутствие собаки травуа в двигающемся лагере было не обязательно признаком бедности. Собака травуа была также ценна для лёгкой работы неподалёку от лагеря: носила вязанки хвороста, корзины с ягодами или кореньями. И более ста лет спустя после приобретения лошадей собака травуа не потеряла своей ценности. Для крайне бедных людей собака продолжала оставаться самым ценным помощником. Для остальных она играла роль вспомогательного транспорта, особенно полезного для лёгкой работы около лагеря.


Например, по свидетельствам торговца Питера Понда, в 1774 году сиу в верховьях Миссисипи использовали лошадей и собак для того, чтобы «нести их багаж». Совместное применение собак и лошадей для перевозки грузов было отмечено среди различных групп дакота и ассинибойнов Миссури Кэтлином в 1832 году, Максимилианом в 18331834 годах, Сэмюэлем Хэнкоком, старым пионером из Орегона, в 1845 году и Фрэнсисом Паркманом в1846м. Джон К. Фримонт делает запись о встрече в верховьях реки Арканзанс в 1844 году с сиу и шайеннами, вместе с которыми были вьючные понии «караван собак, несущих багаж». Последние могли быть как собаками травуа, так и вьючными, перевозящими груз на спинах.


Вообще травуа были более распространены в открытых областях Равнин, особенно Юга Равнин, в то время как на северных территориях индейцы предпочитали навьючивать собак, а не запрягать в травуа. К примеру, горные кроу использовали собаку на протяжении всего XIX столетия, предпочитая именно вьючную упряжь, хотя прежде пользовали травуа. Cреди аборигенов cобака была основным компаньоном их странствий, за исключением далёкого севера и некоторых частей Великих Равнин, где она временами становилась обузой.


Дж. Финн заявляет, что собака использовалась широко, но не везде, например, среди племён пуэбло не было вьючных собак. Однако есть и другие данные, к примеру, самым ранним можно считать отчёт от 1600года испанского капитана Каспара Пере де Виллагра. Он описывает собаку и лошадь травуа, которых видел в Нью-Мексико. Вес, несомый собакой, совпадает с данными других исследователей Северных и Южных Равнин и колеблется от 50 до 100 фунтов (22,5—45 кг), а в среднем достигал 70—80 фунтов (31,5—36 кг). Вес несколько варьировался от племени, породы собак и т. п. Груз же волокуш лошади мог быть 400 фунтов (180 кг) или даже 600 фунтов (270 кг)!


Кларк Уисслер высказал предположение, что лошадь травуа предшествовала верховой. Тогда лошадь просто заменяла собаку при перевозке грузов, а не выполняла функции помощника охотника (передвижение и преследование дичи), которым нужно было ещё обучать. Однако в этом вопросе исследователи полагаются исключительно на свою точку зрения. Но совершенно точно известно, что первые лошади приобретались, прежде всего, для охоты или ведения боевых действий, а также служили индикатором высокого социального положения. Разумеется, имеются и исключения: ассинибойны, к примеру, долгое время продолжали сражаться и охотиться пешком, предпочитая использовать лошадь только для передвижения и перевозки грузов. Вместе с тем существуют задокументированные свидетельства очевидцев, что у тех же ассинибойнов первые лошади использовались только для войны и охоты. Здесь, видимо, стоит расставить акценты: плохо ездившие верхом и не умевшие правильно обращаться с лошадьми, совсем недавно вышедшие из лесов, ассинибойны наверняка использовали первых лошадей для передвижений во время войны или охоты. Именно передвижений, но не более. Поэтому кажется вполне закономерным и их одновременное применение в качестве лошадей травуа.


3, 4. Охотничьи и боевые пони. Использование лошади в качестве транспортного средства никак не отражалось на её взаимоотношениях с человеком. Ничего нового или талантливого в этой области индейцы придумать не могли. Совсем иначе обстояло дело с лошадьми, которых индейцы долгое время тренировали для войны или охоты. Именно такой конь являлся наиболее ценным имуществом индейца, его другом и помощником, и именно во взаимоотношениях с ним индейцы Равнин сделали величайшие открытия, позволившие им стать одними из лучших наездников мира.


С самого начала появления лошадей индейцы Равнин видели в этих животных исключительно действенное средство для ведения боевых действий и охоты на крупную дичь, в основном на бизонов. Трудно переоценить военную значимость лошади, которая также стала стимулом для обширных и дальних походов. Индейцы многих племён Великих Равнин получили возможность устраивать набеги чаще, глубже проникать во вражескую территорию, а также благополучно избегать преследований врагов и возвращаться домой с большим количеством награбленного. С помощью лошади команчи успешно сражались с испанцами и мексиканцами на протяжении более века, превратив техасский Фронтир в очень ненадёжное место для белых поселенцев. На протяжении ста лет лошадь помогала этому, относительно небольшому и разрозненному, племени успешно оспаривать границы Мексики к северу от реки Арканзас с военными силами Соединённых Штатов – одного из крупнейших государств мира!


Передвижение с места на место играло второстепенную роль, которую индейцы отвели менее ценным вьючным лошадям. Боевых пони предпочитали беречь, поэтому по прерии индейцы передвигались верхом на обычных верховых лошадях, а бизоньих или боевых берегли для охоты, ведя в поводу. На ночь драгоценных животных привязывали к шесту у палатки хозяина. Шест располагался с восточной стороны, у входа в типи. Таким образом конь всегда находился под присмотром и под рукой. Также имело огромное значение, что Восток – направление священное. Например, у некоторых племён в сторону Востока воин клал своё оружие перед походом, выставлял свой щит, чтобы его освещали лучи восходящего солнца. Шест находился не у самого входа, а на расстоянии от пяти до пятидесяти метров. Например, навахо сначала выкапывали в земле ямку. Затем, с молитвами, туда помещали камни цветов четырёх направлений. И только после этого вкапывали шест. Считалось, что он приносит здоровье лошади и процветание её хозяину. К тому же убежавшая лошадь обязательно должна была вернуться к шесту, который её «притягивает». К вершине шеста часто привязывали ожерелье из белых раковин, а иногда и белый конский волос. Церемонии здоровья и богатства проводились именно у таких шестов. Лишь в некоторых случаях «особые» лошади постоянно находились на вольном выпасе, и тогда только голос хозяина мог оторвать их от родного полудикого табуна.


Боевые пони, особенно у бедных индейцев, или в ранний период, когда лошадей было ещё мало, часто применялись и в качестве охотничьих. Поскольку они стоили невероятно дорого, позволить себе иметь и боевого, и охотничьего пони мог далеко не каждый. С ростом численности табунов у индейцев появилась возможность выбирать одних пони для охоты, других— для ведения боевых действий. Но общее количество «особенных» пони по отношению к поголовью табунов оставалось невелико. Например, в XIX веке охотничьи или «бизоньи» лошади составляли не более 5—10 процентов от всей численности табунов, а истинно «боевых» пони было и того меньше. Однако к XIX веку индейцы уже ясно видели разницу между этими категориями лошадей.


Охотничьи или «бизоньи» лошади использовались для охоты не только на бизонов, но и другую дичь, а также для ловли мустангов. К концу XVIII века этот тип лошадей имелся практически у всех индейцев Равнин. Как правило, охотничьи лошади были обучены конкретной работе с конкретной живностью: повадкам бизонов и другой дичи (это называлось «чуять бизона»), аллюрам, способам уклонения, преследования, загона и многим другим вещам. Когда лошадей у индейцев стало предостаточно и появились люди, занимавшиеся воспитанием и тренировками охотничьих лошадей, «бизоньи пони», как правило, не участвовали в сражении. Хорошо обученное животное ценилось чрезвычайно высоко. За «бизонью» лошадь владелец мог получить от двадцати до ста обычных лошадей! Среди равнинных кри лишь одна из десяти типи имела хорошую бизонью лошадь. За владельцем такой лошади следовало множество семей, так как только он мог гарантированно обеспечить их существование. Они выполняли желания и просьбы владельца коня так, словно он был «король».


Методы воспитания, как охотничьих, так и боевых лошадей, и их значение в жизни воина и охотника были примерно одинаковыми. Поэтому в дальнейшем, говоря об индейских методах тренировок и работы с лошадьми, влиянии на индейскую картину мира и т.п., мы будем употреблять термин «боевой пони» в равной мере (кроме особо оговорённых случаев) по отношению к обоим видам лошадей. Кроме того, термин «боевой» – в смысле «подвижный, смелый, горячий» – можно отнести ко всем индейским лошадям этой категории.


У каждого племени были свои представления о том, каким должен быть боевой конь. Многие считали, что очень важна масть лошади, поскольку окрас имел отношение к мистическим представлениям и говорил о качествах пони, которым отводилась первостепенная роль: скорости, выносливости и т. п.


У индейцев Равнин есть огромное количество историй о боевых пони и конях-талисманах. Последние считались обладателями особой силы, приносящей удачу в бою. Наравне с боевыми и охотничьими лошадьми их обучали специальным трюкам, которые могли пригодиться во время сражения или преследования: ложиться, прятаться, спокойно стоять, не шевелясь при любых обстоятельствах, дожидаясь приказа хозяина, прибегать на зов или убегать, бить ногами, кусаться, уклоняться от ударов, не ржать при появлении других лошадей, делать переменки ног, подстраиваясь под стреляющего или заряжающего кремниевое ружьё, ловить всадника на полном ходу, если он потерял баланс, подскакивать к раненному, чтобы тот мог уцепиться за него и выехать из боя, и т. п. Лошадь известного предводителя апачей чирикауа Джеронимо была приучена прибегать на зов, поскольку, живя среди отвесных стен Сьерра Мадре, он часто спешивался и уходил в горы скрываться от многочисленных преследователей, а в безопасном месте подзывал своего коня. При этом он не был «заклинателем лошадей» и в этом отношении считался довольно заурядным человеком, к тому же жившим в конце XIX века в период постоянной войны с американскими и мексиканскими войсками и поселенцами, когда лошади гибли одна за другой.


Кроме необходимых на войне или охоте вещей, индейцы нередко обучали своих лошадей некоторым забавным, но не имеющим практического применения трюкам. Например, кланяться, приподнимать переднюю ногу для приветствия, «танцевать» на месте (вполне возможно, вариант пиаффе),кружиться волчком, ложиться или вставать на дыбы по команде и др.


Для подготовки боевого пони из табуна выбирали лошадей, обладавших необходимыми качествами: скоростью, выносливостью, проворством, напористостью, чувствительностью, уравновешенным характером, но в первую очередь «стальными нервами» и сообразительностью. Тут стоит отметить, что физические качества, разумеется, всегда ценились высоко, особенно у людей, не обезображенных интеллектом. Но вот те, кто готовил охотничьих пони, на первое место ставили ум лошади, просто потому что, если конь не думает, он подчиняется лишь своим инстинктам, что в пылу атаки рано или поздно приведет к печальному концу для всадника. Именно поэтому хороший пони должен был буквально читать его мысли. Самыми главными качествами, воспитываемыми в лошади, были её верность и надёжность, помогавшие всаднику в самых критических обстоятельствах. Подобные умения превращали коня не только в самостоятельную боевую единицу, но и делали его незаменимым помощником и партнёром человека, не раз спасавшим жизнь своему хозяину.


Как только индейцы начали использовать лошадей, то поняли, что выживание и успех всадника напрямую зависят от отношений, которые он строит со своими пони. Способность воина «разговаривать» со своей лошадью была одним из наиболее ценимых индейцами навыков. Уважение индейцев «конных народов» к своим пони было безгранично. У каждого человека была, по крайней мере, одна любимая лошадь, хотя в его владении могли находиться десятки или даже сотни животных. В ночное время свою любимую лошадь воин держал на привязи у самого типи, в то время как остальной табун пасся на открытых Равнинах. Он холил её, баловал и восхищался. «Некоторые мужчины любили своих лошадей больше, чем своих жён, – говорил команч по имени Джим Стоящий Дуб, – или детей, или ещё кого». Это справедливо для большинства племён, например, для многих «заклинателей» лошадь представляла большую ценность, чем его семья, а ведь связь со своими родными у индейцев была самым крепким и значительным звеном в их картине мира.


Временами убийство любимой лошади какого-либо человека приравнивалось к убийству человека! И каралось соответственно – иногда людей убивали в отместку за это преступление, несмотря на обычаи кровной мести. Во время урегулирования конфликта, независимо от всего остального, что могли требовать от виновного обиженный человек и его друзья, они не забывали настаивать на обязательной компенсации в виде любимой лошади. Команч по имени Ломает Вещи столкнулся с этой проблемой на собственном опыте:

«Я повернулся к тем двум мужчинам и спросил мексиканцев, чего они хотят. Они ответили, что хотят ту лошадь, которая мне досталась в наследство от моего покойного друга, и ещё одну лошадь, седло и винчестер. Я сказал, что не хочу расставаться с той первой лошадью. Она была мне очень дорога. Я сказал, что дам им другую лошадь, тоже хорошую.

Атсачи ответил: «Нет. Мы хотим эту лошадь или ничего».

Я трижды пытался уговаривать их на другую лошадь, но они отказались.

Наконец, я сказал им: «Хорошо, если вы берёте эту лошадь, то не берёте больше ничего, кроме неё. Этого достаточно».

И я хотел сказать Атсачи еще пару слов, поэтому, после того, как мы, завершили я окликнул его.

«Что?» – спросил он.

Я напомнил ему, что он женат на двух моих «дочерях» (на самом деле это были мои племянницы, но я относился к ним как к родным). Так вот я ему и сказал: «Если так, и ты настаиваешь на этой лошади, то забирай. Но тогда ты потеряешь обеих своих жён. Я заберу у тебя своих дочерей. Ты – мой зять, и ты, похоже, не заботишься о том, что говоришь; ты пытаешься забрать лошадь, которую я сильно люблю».

Тогда мексиканец отказался от лошади».

Так Ломает Вещи выиграл дело.


Ещё раз надо отметить, что родственники для индейца были всем миром, в котором он жил. Изгнание из племени или потеря всех родственников было худшим, что могло обрушиться на человека. Но для многих лошадь стояла на втором месте после семьи, а иногда и на первом. Особенно этим славились заклинатели лошадей. Бенни Смит из племени чероки говорил о «чувстве лошади», когда она «становится твоей семьёй». Действительно, боевые пони зачастую становились первыми любимчиками «всадников». Даже родственники обижались на них из-за того, что «заклинатели» ценили лошадей больше, чем многих своих соплеменников. Но и у обычных индейцев, у кого семья считалась превыше всего, лошади ценились высоко.


В индейском обществе наиболее близкие отношения складывались между братьями. Они вместе играли, защищали друг друга, мстили друг за друга. Старший брат присматривал за младшим, а тот слушал его советы. Старший брат был символом защиты. Когда молодые люди вырастали, иерархия выравнивалась, но близость отношений оставалась. Индейцы говорили: «Брат – лучший друг мужчины… Если тебя убьют, он останется лежать рядом с тобой». Поэтому слово «брат» обозначало самую близкую привязанность и дружбу даже между не родственными друг другу людьми. Среди лакота существовала церемония принятия родства – хунка, одним из главных сюжетов которой было обмахивание друг друга лошадиными хвостами. Слово «хунка» означает нечто вроде «очень близкого родственника»или «брата». «Хунка» называли друг друга воины, сражающиеся вместе, прикрывающие друг друга во время боя и неразлучные в жизни. Ради своего «хунка» человек мог пожертвовать всем. Для европейцев такая близость отношений казалась немыслимой, но у индейцев она встречалась довольно часто. Термин «хунка», кроме лошадей, никогда не применялся для любого другого животного, даже собак, живших с индейцами тысячи лет.


Слово kola – друг, как чрезвычайно близкий человек, с которым вы имеете духовную связь, интенсивное общение и т. д. служило в племени лакота для обозначения особого рода отношений между воинами, но никогда не переносилось на животных. Лошадь – единственное животное, удостоенное этой чести. Конь был надёжным напарником, лучшим другом,«лекарем души» и учителем человека. Используя слово kola по отношению к лошадям, индейские воины подтверждали статус своих боевых пони, как братьев воинов. Хотя часто индейцы смотрели на своих лошадей, как на меньших братьев и товарищей, о которых нужно заботиться; они, практически одновременно, принимали их и как своих старших братьев, учась у них многим вещам. И подобно тому, как могут дружить братья или сверстники, индейцы дружили со своими пони.


Боевых и охотничьих пони учили в течение многих лет, а иногда даже растили и воспитывали вместе с конкретным человеком. Они реагировали на малейшее движение хозяина, и даже если на них надевали «железо», то реально пользовались им нечасто, а наказания были исключены. Понятно, что за такого коня не жалко было отдать целый табун обычных лошадей. Такие лошади имели персональные имена, в то время как большая часть табуна – нет.


Приведенное выше деление лошадей на типы весьма относительно. На самом деле многие индейцы более десяти типов лошадей, в зависимости от их на значения. Например, черноногие считали, что есть:

1) боевой пони;

2) охотничий пони;

3) верховая лошадь для путешествий и перекочёвок;

4) упряжная или лошадь травуа для перевозки волокуш;

5) вьючная лошадь для перевозки грузов на спине;

6) лошадь для перевозки жердей от типи;

7) скаковая лошадь для соревнований;

8) жеребец-производитель, имеющий нужные данные и производящий

хорошее потомство;

9) племенная кобыла, обладающая теми же достоинствами, что и жеребец;

10) главная кобыла для выпаса табуна.


Однако и эта систематика – не самая полная, потому что селекционеры и другие специалисты пользовались ещё большим количеством категорий, видя разницу даже между различными видами охотничьих пони. И все же, большая часть знаний, вероятно, утеряна навсегда, и только мифы и некоторые образцы индейской культуры могут донести до нас отголоски того, что скрыто под покрывалом прошлого.

## Набеги и войны. Общий обзор

Боевые действия и военные походы были любимым занятием и развлечением индейцев Северной Америки, независимо от того, жили они на Равнинах, в лесах или пустыне. Если и встречались мирные племена, то это было следствием суровых условий существования или слабости племени по сравнению с соседями. Воин Равнин, если он не блистал талантами шамана, сказителя, художника и т. д. как и любой мужчина, обычно старался добиться достаточно высокого социального статуса в племени. Он хотел превосходить других воинов своего народа по количеству побежденных врагов, угнанных лошадей, засчитанных подвигов, владеть лучшими скакунами, иметь больше жён и жилищ. При этом ему требовалось вызывать уважение и восхищение и у противника, вот почему индейцы с удовольствием вступали в индивидуальные поединки и рукопашные схватки и гордо называли врагам свои имена. Правда, называли не настоящее имя, используемое соплеменниками или во время магических церемоний, а боевое прозвище. Количество последних могло доходить до двадцати, а его использование в колдовских ритуалах противника не приносило вреда его владельцу. Отправляясь в поход, индеец в первую очередь думал о тех счастливых мгновениях, что ждут его по возвращении домой. В его представление не входили такие понятия, как «патриотизм», «смерть за Родину» или «сражение за идею» и т.д., хотя близость с родственниками и братьями по оружию, храбрость и самоотверженность временами поражали даже видавших виды европейских вояк.


Здесь нужно заострить внимание на одном предельно важном моменте, имеющим непосредствнное отношение к истокам взаимопонимания между индейцем и его конем. Никто, никогда не мог заставить воина слушаться приказов вождя! Если воин подчинялся кому-либо, то тлько по причине того, что безгранично доверял этому человеку. Конечно, вожди могли использовать интриги и личное влияние, но силовое давление или шатнаж могли в любой момент обернуться против них. Поэтому лучше было вести себя честно. Даже если один раз вождю удалось бы заставить кого-либо подчияться или принести клятву верности, слухи мгновенно распространились среди других воинов, и в следующий раз вождь уже не был бы вождем. Формальные взаимоотношения, обязательства и прикаы совершенно противоестественны как для свободных охотников, так и для лошадей. И опять же, любые боевые действия для индейца ценны как игра или обеспечение потребностей, а не как потакание чужим интересам.


Нужно отметить, что индейцы очень чётко различали два основных вида боевых походов: набег и войну.

## Набеги

По сути, набег – это грабеж и мародерство. Именно таковым его считали европейские переселенцы. Для индейца же набег – это магическое действие, в основе которого лежит покровительство Высших сил, духов, магических амулетов и т. д. Это, своего рода, мистический ритуал, призванный продемонстрировать силу духа, выдержку, удачливость, объединить участников набега. То есть это опасная и веселая игра, а богатая добыча и отсутствие погибших среди членов отряда являются подтверждением магического покровительства ее участников. Но если подходить со строго материалистичной точки зрения, то в набег индейца толкали все же, в первую очередь, экономические причины, оказывающие влияние и на его социальный статус в племени. Команчи даже превратили конокрадство в высокое искусство, с которым не могло сравниться ни одно племя Равнин. Богатство, заключённое в лошадях, делало человека самостоятельным и независимым, но оно же заставляло его проявлять благородство, раздавая лошадей и подарки нуждающимся, и таким образом завоевывать себе последователей, то есть повышать свой социальный статус. Богатый, но жадный, даже чрезвычайно удачливый воин никогда не пользовался уважением в племени. Например, когда вождь команчей Куана Паркер стал оставлять большую часть добычи себе, многие соплеменники отказались ходить с ним в походы, чем ослабили его отряд и снизили популярность среди народа.


Лошади быстро стали очень ценным предметом среди всех индейских племен равнин, своего рода валютой. Существовало три способа пополнения своего табуна: покупка, ловля мустангов и конокрадство у других племён. Покупка требовала затрат в виде шкур, пеммикана, других товаров или, на раннем этапе, пленников. Добыть их было нелегко, на это требовалось время, большие усилия и риск. Ловля мустангов тоже была делом рискованным, требовавшим определённой удачи, сноровки и умения. Кроме того, диких лошадей, особенно в первоначальный период, на территории Равнин насчитывалось немного, и найти их было трудно. Угнать же можно было сразу нескольких объезженных лошадей: кража делала врага слабее, а укравшего – сильнее и богаче.


Кража лучших пони, привязанных у палатки хозяина, сильно повышала статус воина в племени и почиталась наравне с самыми выдающимися подвигами. К тому же в поход за лошадьми могли отправиться и бедные воины – бедняки собирали небольшие отряды, часто пешие, и отправлялись на вражескую территорию в поисках славы и богатства.


Как правило, индейцы какого-либо племени отправлялись в поход на племена или в местность, откуда они впервые получили своих лошадей. Пауни предпочитали ходить в походы за лошадьми на юг, в страну кайова и команчей, они считали, что их лошади – лучше, чем у живших к северу дакотов и других племён. Черноногие устраивали походы за лошадьми к племени кроу, а к ассинибойнам и кри – лишь за скальпами. Кроу тоже отправлялись в страну ассинибойнов только воевать, а за лошадьми – к черноногим и сиу, поскольку их табуны были большими, а лошади хорошо обученными. В набеги на ассинибойнов и кри вообще мало кто ходил – у них нечего было брать. Поэтому они вынуждены были обороняться, главным образом, от военных отрядов, отправлявшихся в поход мести. Интересно, что ассинибойны устраивали военные походы зимой, а не как остальные племена – в тёплое время. Это объяснялось тем, что, будучи плохими наездниками, и не имея достаточного количества хороших лошадей, ассинибойны не могли составить конкуренцию своим соседям, и летом предпочитали уходить на север – к лесам и своим союзникам кри. Зимой же, когда их никто не ждал, а лошади противников были голодными и слабыми, пешие отряды ассинибойнов отправлялись на юг, чтобы добыть скальпы и лошадей.


Восточные апачи и навахо совершали набеги за лошадьми не только в Мексику, где их легче было достать, но и на Равнины к команчам. Команчи признавались намного опаснее мексиканцев и, кроме того, обладали очень хорошими лошадьми, кража которых считалась особенно почётной. Такая практика продолжалась до 1870 годов, пока команчи не оказались в резервации и не лишились большей части своих лошадей. До наших дней дошла история, как в 1866 году один навах пробрался в лагерь команчей, отвязал от типи и угнал нескольких боевых пони. На шеях некоторых из них были ожерелья из когтей, а в хвостах – орлиные перья. Команчи преследовали его несколько дней, но потом потеряли след. Сами команчи делали неплохой бизнес на продаже американских и мексиканских пленников и скота, который они сами же и угоняли. Они отправлялись в набег далеко в Мексику или на север небольшими отрядами от 5 до 20 человек или даже в одиночку (что бывало редко), временами уходя на 700 миль от дома. В лучшие времена наиболее удачливые предводители отрядов и коневоды имели до 3000 лошадей!


Успешные отряды индейцев Северных Равнин, численностью от 5 до 10 человек, могли пригнать табун в 40—60 лошадей. Большее количество было сложно перегонять через вражеские территории: животные могли вернуться, забрести в лес, подвергнуться нападению хищников, да и двигался большой табун медленнее. Воины племён Южных Равнин, напротив, захватывали огромные табуны, доходившие до полутора тысяч голов, и их отряды были в десятки раз больше, чем у индейцев Северных Равнин.


Апачи и навахо, как правило, не ходили в набеги в одиночку, потому что боялись навлечь опасность не только на себя, но и на своё племя. Один воин не мог достаточно хорошо контролировать ситуацию, следить за передвижениями преследователей и управлять угнанным табуном. Поэтому привычная численность апачских отрядов составляла от двух до десяти воинов. В истории о Грязном Мальчике племени хикарилья упоминается набег, в котором участвовало 24 человека, и они угнали у врага 160 лошадей. Навахо же, чья численность и концентрация населения намного превышала апачскую, отправляли в набег отряды от тридцати до двухсот человек! Иногда так поступали и команчи (например, во время Гражданской войны, когда фермы и ранчо Техаса опустели), но в целом это практиковалось редко. При этом всегда стоило иметь в виду политическую ситуацию. В мирное время численность отрядов была небольшой, действовали они втихоря, не привлекая внимания, но если начиналась война, и охранять территорию было некому, индейцы собирали огромные силы.


Для набега за лошадьми воины Северных Равнин, особенно те, у кого было недостаточно лошадей, отправлялись пешими. В отличие от них племена Южных Равнин (кайова, команчи, кайова-апачи, вичита, апачи и другие), имевшие огромные табуны хороших лошадей, всегда воевали или отправлялись в набеги верхом.


Перед набегом предводитель предупреждал воинов, что им, возможно, придётся не спать несколько ночей, терпеть голод и жажду, что они не должны бояться врагов и т. п. При набегах апачи разговаривали на особом «военном языке», который применялся только во время рискованных экспедиций, и не был знаком женщинам и детям. Например, «след врага» звучал так: «здесь были лошади», а «седло» обозначалось – «то, что не причиняет лошади вреда». Нечто подобное было и у многих других племён.


Так как лошадей крали преимущественно ночью или на рассвете, команчи видели в Луне покровительницу набегов. Они говорили: «Луна, она наша Мать, как и Земля». Непосредственно перед нападением на вражеский лагерь команчи садились кружком в небольшом укрытии, клали верёвки на землю и курили, вознося дым к Луне с просьбой: «Мать наша, позволь этой верёвке взять много лошадей».


Перед проникновением во вражеский стан новичков оставляли сидеть во временном лагере, чтобы следили за пожитками или охраняли лошадей. Остальные воины, особенно если перед этим они питались кониной (например, запасы продовольствия подошли к концу, а дичь найти не удалось), натирали свою одежду землёй, а себя соком тополя. Считалось, что земля нейтрализует запах жира и лошадиного мяса, а сок тополя успокаивает лошадей, они становятся менее пугливыми и спокойно следуют за незнакомцем.


Крадучись по земле, воины проникали во враждебный стан на рассвете. Лошадей пытались отвязать по возможности больше и по возможности лучших, то есть боевых пони, что стояли у входа в жилище. Угон табуна, пасущегося в стороне от лагеря, считался простым делом, к тому же там чаще всего находились вьючные или необъезженные лошади, что не давало воину ни материальной выгоды, ни более высокого статуса в племени. Индейцы Равнин, если у них не было серьёзных подозрений, что кто-то намечал угнать их лошадей, никогда не выставляли на ночь постовых. Такая беспечность играла на руку всем конокрадам, которые спокойно уезжали прочь на добытых лошадях.


Искусство и выдержка индейских конокрадов вызывали восхищение их белых современников. Говорили, что если апач может украсть лошадь, едва вы слезете с неё, то команч способен украсть коня прямо из-под седла. Это и в самом деле недалеко от истины. Так, однажды группа техасцев заночевала в прерии, один из них, обладавший великолепным скакуном, привязал его к своей руке, чтобы уберечь от индейцев. Ночью он проснулся от чьёго-то прикосновения. Оказалось, что команч, покушавшийся на его коня, нашел верёвку, но ошибочно двинулся не в ту сторону. Ничуть не растерявшись, индеец вскочил на лошадь, перерезал веревку и угнал коня прямо из-под носа владельца. Команчей не останавливали ни хитрые засовы, ни охрана. Они могли провести почти всю ночь под носом у врага, но добывали нужных им лошадей. Индейцы любили вспоминать о подобных случаях, которые иногда были приправлены такими смешными подробностями, что потешалось всё племя. Например, пиеган по имени Четыре Медведя вспоминал, как он со своим другом однажды тёмной ночью отправился воровать лошадей у кроу. Четыре Медведя никак не мог справиться с норовистым конём. Его друг, уже отвязавший пони у палатки какого-то кроу, сидел верхом и ждал. Устав ждать, он заговорил в полный голос: «Хватит возиться! Садись верхом, да поехали!» Четыре Медведя испугался и зашикал на него. Но его друг продолжал: «Я не могу ждать тебя всю ночь. Луна уже поднимается». В это время из типи раздался голос разбуженного кроу. Друг Четырёх Медведей крикнул ему: «Эй ты, хватит дрыхнуть! У тебя тут лошадей воруют!» После этого они вскочили верхом и помчались прочь из лагеря.


Частота проникновения во вражеский лагерь зависела от храбрости и желания воина, а также от его жажды получения лошадей. Бывали случаи, когда воины проникали в лагерь по нескольку раз за ночь или даже двух ночей подряд. Но чаще всего одного раза было вполне достаточно – риск всё же был довольно велик. Кроу по имени Ищущий Смерти вспоминал случай, как он тёмной, безлунной ночью проник в лагерь шайеннов, чтобы украсть лошадей. Когда он затягивал на коне военную уздечку, тот сделал шаг назад и наступил на спящую у типи собаку. Та завизжала и разбудила хозяина. Ищущий Смерти издал грозный боевой клич, прыгнул на спину коню, но не рассчитал силы и перелетел через него. Тогда он бросился бежать, таща за собой коня. На его пути оказался небольшой ручей. Ищущий Смерти прыгнул через него, но конь испугался и дёрнулся – пролетев полпути, кроу шлёпнулся в воду. Ему пришлось бросить скакуна и бежать прятаться в лес. Шайенны организовали погоню. Но хитрый кроу потихоньку вернулся в лагерь, в котором никого не было, и украл пять лошадей.


После того как каждый уводил из вражеского лагеря достаточное количество лошадей, члены отряда немедленно пускались в обратный путь. При перегоне табуна лассо, с помощью которого воин ловил и уводил лошадей из лагеря, тянулось по земле и служило чем-то вроде длинного хлыста – им можно было сгонять разбредавшихся пони в один табун и вести в нужном направлении.


Воины старались уйти с вражеской территории как можно скорее и добраться до дома, миновав все опасности, поэтому применение лассо, как хлыста, было вполне оправдано. Правда, чаще всего им пользовались, просто помахивая в воздухе, как бы преграждая лошади дорогу или направляя её в нужную сторону: удар мог спровоцировать паническое бегство. Опасностей, встречавшихся на пути отряда, хватало: погодные условия, хищные звери, враждебные отряды, при этом нужно ещё было следить за лошадьми, чтобы не потерять табун. Отставшим оставляли знак, указывавший направление движения отряда, но обыкновенно его члены старались держаться вместе.


Обычно сражения в план набегов не входили. Конечно, можно было напасть на одинокого чужака или небольшой отряд, но риск получить смертельную рану вместо желаемой добычи налетчиков, как правило, не прельщал. Нападение осуществлялось только если индейцы понимали, что шансы на провал минимальны, а добыча того стоит. Настоящее сражение начиналось, если отряд налётчиков внезапно натыкался на засаду или его обнаруживали хозяева лагеря. Впрочем, зачастую преследователи тоже предпочитали не рисковать жизнью, а просто вернуть своих лошадей, и отпустить конокрадов. Беглецы также не стремились вступать в серьезный бой, понимая, что убийство немедленно повлечет за собой кровную месть и гораздо более серьезные стычки. Поэтому отряд, не имевший численного перевеса или превосходства в оружии, стремился как можно быстрее оторваться от преследователей.


Спасаясь от погони, индейцы делали ставку на резвость своих скакунов, гоня их галопом и постоянно меняя. Скакали днём и ночью, так быстро, насколько позволяли физическое состояние лошадей, членов отряда и другие обстоятельства. Старых, медлительных и больных лошадей бросали в прерии. Таким образом осуществлялся искусственный отбор. Если в отряде имелись пленники, замедляющие движение, их убивали. За день отряд делал для отдыха три-четыре остановки, примерно по часу каждая. Если позволяла местность, беглецы двигались по каменистой почве, где следы было труднее обнаружить. Преследователи же хорошо отличали копыта индейских лошадей от лошадей белых людей: индейские пони никогда не ковались, их ноги были меньшего размера и в хорошей форме. Точно так же можно было отличить следы пони от следов мустангов: навоз мустангов лежал небольшими кучками, а у индейских лошадей был рассыпан, потому что всадники не разрешали лошадям останавливаться. И следы, оставленные военным отрядом, отличались от следов кочевой группы: наличие следов волокуш и большое количество кобыл говорило о кочевой группе, в то время как воины предпочитали ездить на жеребцах – это видно по следам мочи относительно следов задних ног лошади. Кроме того, они прекрасно определяли, как давно прошёл отряд, откуда он двигался и многое другое.


Бегство отряда прикрывали предводители или носители боевых уборов. Для наблюдения за врагом предводитель назначал двух человек на быстрых и сильных конях, которые ехали позади и, если враг настигал отряд, могли предупредить его о нападении. Если отряд был большим, то два человека ехали ещё впереди, и по сторонам от отряда несколько, следившие, не появится ли враг. На второй день пути апачи проводили традиционную церемонию для защиты от врагов. Если их долго и упорно преследовали, шаман рисовал пыльцой на земле магические символы, которые должны были ослабить и запутать врага. Апачи верили, что такая магия помогает, особенно против американской армии. Через два-три дня устраивали привал для отдыха и ухода за ранеными.


Чтобы избежать преследования врагов, по пути многочисленный отряд мог разделиться, и тогда каждая группа добиралась домой самостоятельно. Если лошадь какого-нибудь воина выдыхалась, и товарищи не могли помочь ему, воин спешивался и укрывался от врагов до возвращения своих. Для сбора подавались определённые сигналы или собирались в заранее условленном месте. Так поступали, в основном, команчи, кайова, понка, апачи и навахо.


Уже дома, в лагере, победные песни пелись не только в честь победивших врага воинов, но и в честь хороших лошадей. Если набег был успешным, один из взрослых участников мог подарить новичку лошадь.

## Войны


С войной дело обстояло сложнее. Основными целями военных действий были:

– поход с целью отмщения (иногда достаточно было добыть один скальп врага, пол, возраст и социальное положение которого не имело значения);

– повышение статуса в племени за счёт совершённых подвигов (убийство врага подвигом не считалось, в то время как захват лошадей и оружия в бою признавались одними из первых заслуг воина);

– нанесение наибольшего урона противнику с наименьшим риском для себя (обыкновенно так вели себя с самыми заклятыми врагами, когда институт кровной мести перерождался в бесконечные племенные войны и, в ранний период, охоту за рабами);

– защита своих охотничьих угодий или расширение охотничьей территории (в этом случае главной целью был не захват земель, а обеспечение себя пропитанием, то есть увеличение количества дичи, а не земли, потому что земля не принадлежит никому!).


Обычно племя занимало более-менее определённую территорию, но границы её не были чётко определены, и на многие земли претендовали сразу несколько племён, поэтому границы охотничьих угодий всегда становились местом столкновений и споров. Если на своей территории дичи не было, племя могло пойти на чужую, даже зная, что это вызовет проблемы. С усилением или ослаблением тех или иных племён территории их обитания постоянно менялись. Усиление и ослабление племён зависело от множества факторов: наличие продовольствия, болезни, оружие и военные союзы с другими народами, природные условия и др. Миграция бизонов, близость к местам торговли с белыми, имевшими необходимые товары, охота за лошадьми или пленниками и т. п. приводили к затяжным войнам и вытеснению одних племён другими. Так, например, черноногие изгнали шошонов с территории Равнин в Скалистые горы, а команчи – апачей в район Юго-Запада. Таким образом, миграция племён никогда не была запланированным процессом, как и захват территории враждебного народа. Как правило, у индейцев лишь временами наблюдалась быстрая перестановка сил, когда в их жизнь неожиданно вмешивался посторонний фактор в виде доселе неизвестного животного (лошади), оружия (огнестрельного) или болезней (как, например, эпидемия оспы).


Сражения в основном бывали двух видов: случайные и преднамеренные.


Случайные стычки происходили во время столкновения двух охотничьих отрядов разных племён на одной территории, во время непреднамеренного столкновения небольших отрядов, охотящихся за собственностью другого племени, обнаружения молодых воинов, желавших покрыть себя славой – добыть парочку вражеских скальпов, и т. п.


Преднамеренными были заранее планируемые сражения, вызванные, например, местью за погибших родственников, борьбой за охотничьи угодья и др. В первом случае, отправляясь в далёкий поход, мстители вполне довольствовались внезапной встречей с неприятельским отрядом, и, убив лишь одного врага, возвращались обратно через пару дней. Но могли отсутствовать и в течение нескольких месяцев, так ничего и не добившись. Индейцы очень редко вели открытые боевые действия и практически не применяли лобовых атак, считая их совершенно никчемным методом. Они выслеживали противника и пытались напасть внезапно. При этом ни одно племя ни на мгновение не считало себя агрессором. По их понятиям, они мстили врагам за уже совершённые ими злодеяния, и в войнах виноваты были, разумеется, враги. «Профилактические» рейды должны были отбить у врагов желание нападать на племя в будущем, но, на самом деле, провоцировали новые столкновения. Например, если при попытке украсть лошадей из вражеского лагеря был убит один из конокрадов, в ответ собирался отряд, желающий отомстить за смерть соплеменника, «убитого коварным врагом» ни за что. В свою очередь, проигравшие всегда находили способ нанести ответный удар.


Борьба за охотничьи или земельные территории была более кровопролитна. Индейцы Великих Равнин не вели войн на полное уничтожение противника. Конечно, в истории случались жестокие битвы и нападения на лагеря, где погибало большое количество мужского населения, а женщин и детей забирали в плен, но главной целью таких сражений всегда было желание отогнать противника на безопасное расстояние. Если враги становились слишком назойливыми, им грозили уничтожением, но если они отходили на достаточно большое расстояние, их никто не преследовал, позволяя уйти. Если ситуация была чересчур рискованной, опытный предводитель предпочитал увести своих людей, полагая, что в другой раз всё сложится для него более благоприятно и он застанет противника врасплох. Для отряда было почётнее вернуться домой хоть без скальпов, но и без потерь, чем убить дюжину врагов, но потерять при этом хоть одного своего. Обычно такие войны начинались из-за экспансии какого-либо народа или по причине высокого перенаселения региона. Крупные военные походы всегда сопровождались предварительными церемониями: воины ехали верхом или вели с собой натренированных боевых коней, несли щиты и военные костюмы, а после успешного завершения рейда устраивали пляски со скальпами.


Как отмечалось выше, уничтожение противника подвигом не считалось. Исключение из этого правила составляли апачи, которые, в силу своей малочисленности и разделенности, старались уничтожить как можно больше врагов, считая, что тем самым меньше вероятность потерять впоследствии кого-то из членов своего племени. Однако ими руководили расчёт или мстительность, но самого понятия «подвиг», идентичному индейцев Равнин, у них не было.


Здесь мы вновь сталкиваемся с понятием «счёт подвигов» или coup (от французского «счёт»), связанным с системой заслуг и социальным статусом воина. У многих племён существовала система военных обществ. Членство в обществе нередко также отражало статус воина в племени. Военная организованность степных индейцев была столь высока, что чувствовалась во всём. Например, канадские торговцы Чарльз МакКензи и Александр Генри были свидетелями того, как в 1806 году совместный отряд хидатсов и манданов в 700 человек направлялся к стойбищу шайенов и лакотов для ведения торговли. Цель похода была мирной, но индейцы двигались в боевом порядке, так как были всегда готовы к внезапному нападению. «Мужчины ехали отдельно от женщин и детей, организовавшись в группы по шестьдесят четыре человека. Таких групп было одиннадцать, то есть общая численность воинов достигала примерно 700 человек… В таком построении караван ехал весь день: мужчины впереди, а женщины, дети и домашний скарб – позади. Боевой порядок и оружие воинов – луки со стрелами, копья, тяжёлые топоры, щиты – все это навеивало мысли о глубокой древности, когда воевали наши далёкие предки». У тех племён, у которых не было военных обществ, например, у команчей или апачей, статус члена племени всё равно зависел от его боевых заслуг, хотя их очерёдность могла быть выражена менее явно, чем у других племён Равнин. Так, если у кайова прикосновение к врагу и захват в бою его оружия или лошади считались первыми подвигами, независимо от обстоятельств, то у апачей они имели значение только в конкретных обстоятельствах их совершения, и никак не отражались на внешнем виде воина. Поскольку шаманы и святые люди «шли другим путём», они могли не стремиться к увеличению своих боевых заслуг и добыванию подвигов (ку).


После появления лошадей и активного захвата индейских земель белыми переселенцами из Европы территория Равнин стала напоминать бурлящий котёл. Каждый уважающий себя воин охотился за скальпами или лошадьми противника, племена не доверяли друг другу. Вспышки неизвестных болезней рождали подозрения в колдовстве. Население Равнин увеличилось в несколько десятков раз, а возросшая роль охотников и воинов индивидуалов стимулировала молодых людей на провоцирование конфликтов. Именно высокомерие к чужакам лежало в основе любого столкновения. Индейский воин в первую очередь стремился подчеркнуть значимость собственного «я», что заставляло его использовать любую возможность для свершения подвига. Оседжи нередко дрались за скальпы, пауни – за лошадей, шошоны – за оружие. Количество подвигов определяло то положение, которое мужчина занимал или мог занять среди соплеменников, взбираясь по иерархической лестнице. А для подвигов нужна была война. И самыми активными и безрассудными бойцами представали молодые люди в возрасте 15—25 лет.


Для получения высокого статуса молодому человеку было необходимо продемонстрировать такие качества, как храбрость, выносливость, сила. Ещё Кабеза де Вака писал в 1530 году: «Они могут очень хорошо переносить голод, жажду и холод, как они более приспособлены к этому, чем кто-либо другой». И не важно, была ли то битва двумя шеренгами друг против друга или конная схватка в манере «ударил-отошёл», все они имели целью продемонстрировать храбрость, как врагам, так и соплеменникам. Вместе с тем гибель на поле боя не входила в планы большинства воинов, поэтому, если ситуация складывалась не в его пользу или блеснуть храбростью было не перед кем, воин предпочитал уклониться от сражения. К примеру, шайенны и команчи, сражавшиеся главным образом верхом, были очень осторожны при посещении изрезанных каньонами горных ландшафтов – родины ютов, а горные апачи предпочитали не рисковать, вступая в схватку на Равнинах.


После 35 лет воин, как правило, отходил от дел или ходил в походы ради развлечения и добычи, но уже не из-за подвигов. Если молодые люди щеголяли в костюмах, украшенных символами их боевых заслуг, и хвастались своей доблестью при каждом удобном случае, то добившийся уважения взрослый или пожилой воин редко упоминал о своих заслугах на публике, а роскошный наряд надевал только во время публичных племенных собраний или церемоний (храбрость его была уже вне сомнений). При этом в любом племени можно было увидеть людей, которые могли ходить разодетыми в шикарные костюмы из шкур безопасных животных, в их нарядах не было ни когтей, ни добытых в бою скальпов. Все в племени относились к ним с пренебрежением, а вожди считали оскорблением присутствие такого человека в одном жилище или оказание ему каких-либо почестей. У манданов таких людей называли «старухами» или «заячьими душами»: человека трусливого и ленивого презирали, жизнь его была трудной и полуголодной.


Шаманка кроу Красивый Щит вспоминала: «Когда не нападали наши враги, на них нападали наши воины, а поэтому всегда кто-нибудь где-нибудь сражался».