Владимир Гуга
Путь пса

© Владимир Гуга, текст, 2022

© Катя Белова, рисунки, 2022

©Александр Барбух, фото, 2022

© Русский Гулливер, издание, 2022

© Центр современной литературы, 2022

* * *

Кате и Гоше

I. Побег из Кунсткамеры

Девочка из старого чемодана

Полина своего папу ни разу не видела, потому что её нашли. Вернее, сначала нашли чемодан, а в нём обнаружили маленькую Полю. «Шла я себе, шла, – часто рассказывала ей мама Вера, – уже толком не помню, куда и когда… Может быть, на работу, а может быть, в магазин. И вдруг глядь – чемодан! Ну, думаю, возьму себе, в хозяйстве пригодится. Принесла домой. Открываю… Батюшки! А в чемодане-то маленькая девочка лежит, Полюшка. То-то радости было!»

Время от времени Полина просила достать этот былинный клетчатый чемодан с молнией и подолгу его рассматривала. Иногда она залезала в него и опускала крышку. В темноте и тесноте лежать было очень интересно. Правда, с годами чемодан сильно уменьшился, и повзрослевшая Полина вместо себя стала укладывать в него куклу Наташу.

В детском саду историю происхождения Поли мальчики и девочки, в общем, принимали, хотя и с некоторым недоверием. А вот в школе над Полиной уже откровенно ржали.

«У неё папа – чемодан!» – заявил как-то на уроке один очень неприятный одноклассник, когда Поля, стоя у доски, никак не могла найти решение простой задачи. И весь второй «Б» взорвался диким гоготом.

После этого случая тайну своего рождения Поля больше никому не открывала. А потом и вовсе о ней позабыла. Насыщенная всякими событиями жизнь постепенно растворила её интерес к собственному происхождению.

Студенты универа не давали Полине прохода, считая её чуть ли не самой красивой на курсе. Тем не менее близко к себе она никого не подпускала, но и особо не задавалась.

Однажды, возвращаясь посреди ночи с вечеринки, устроенной по поводу окончания сессии, Полина увидела стоящий прямо на тротуаре модный дорожный чемодан на колёсиках, с выдвижной ручкой. Оглянулась – никого, пустыня. «Эй, кто потерял чемодан?!» – громко крикнула она. В ответ – безмолвие. Неожиданно внутри этой пластиковой тумбочки кто-то пискнул и пошевелился. Полина прижалась щекой к стенке чемодана и получила несильный тычок в ухо, будто какой-то невидимый лилипут, находящийся под замком, решил продемонстрировать удар из арсенала каратэ.

«Ого! – опешила Поля. – Должно быть, там кто-то есть!»

Открыть найденный чемодан удалось не сразу, так как он был щедро обмотан скотчем.

«Видимо, из-за границы прибыл, – предположила мама Вера, – кто же там пищит?»

В чемодане на колёсиках оказалась девочка-младенец. Её назвали Наташей.

«Вот видишь, – сказала мама Поли, – как это всё происходит. А кто-то ведь сомневается».

Усмехнувшись, мама, вернее, теперь уже бабушка Вера, встала на табуретку и достала с антресолей старый чемодан. Только не тот, клетчатый с молнией, а какой-то картонный с металлическими углами, совсем древний, потёртый временем.

«Вот, – торжественно объявила Вера, – этот чемодан когда-то давно нашла моя мама, то есть твоя бабушка Оля. В нём была я. Хорошо, что меня нашла именно она, а не кто-то иной. Потому что если бы не она, я и не знаю, что бы со мной произошло. Даже страшно подумать. Наверно, это всё не случайно, как ты считаешь?»

Когда Наташа и бабушка Вера заснули, Полина решила заглянуть на антресоли, чего раньше никогда не делала. За обшарпанными дверками лежал новенький пластиковый чемодан на колёсиках, за ним – клетчатый на молнии, далее – коричневый из картона с металлическими углами, следом – какой-то кожаный толстяк с двумя большими ремнями, за ним – деревянный ящик с ручкой, неуклюжая торба, большой старомодный рюкзак…

Тесный прямоугольный туннель, забитый чемоданами, баулами, огромными саквояжами, дорожными сумищами, сундуками, уходил в бесконечность…

Альтаир

Я встретил её через тридцать лет. Мы ехали в одном вагоне. Она сидела напротив и читала какую-то полуглянцевую хрень. Нога на ногу. Джинсы, блузка, русый хвост с редкими серебряными нитями седины. Да… Годы её не пощадили. Но и не изуродовали окончательно. Что-то от пионервожатой Марины осталось. Тогда она мне казалась высокой, лучистой, рельефной. На самом деле, она такой и была. А нынче Марина выглядела скомкано, слегка обвисло, но тем не менее глаза её сверкали всё так же задиристо – пионербольно, эстафетно, кострово, аккордеоново.

– А дело было так, – начал я вспоминать, когда мы присели под зонтик первого попавшегося кафе, – я был крупным, не в меру развитым мальчиком. Ну и… немножко обижал ребят. А чё? Разве я виноват? Акселерация, так сказать.

Марина ухмыльнулась и отпила кофе.

– Ну и ты, видя это безобразие, решила меня, значит, проучить. Теперь-то я понимаю, что это был такой педагогический ход. Ты же в педе училась?

– Не доучилась, – ответила Марина. Её бархатный низкий голос вообще не изменился. – На третьем курсе замуж выскочила. Родила. Потом тут же развелась. Дальше уже не до учёбы было. Так ты – тот самый бугай, который весь мой отряд замордовал?

– Что значит «замордовал»? – засмущался вдруг я. – Что значит «бугай»? Я же не в полную силу…

– Ничего себе… Да от тебя, гада такого, весь наш «Альтаир» рыдал. Хотя старая история… Я её уже плохо помню. Ну-ка, освежи, что мы там учудили?

И я напомнил Марине, как она вызвала меня на открытый поединок. Мы решили бороться на глазах у всего отряда, в высокой траве, неподалёку от нашего купального пруда. Она явилась в коротких шортах, то есть в обрезанных до предела джинсах «Артек», и в широкой рубахе, завязанной узлом на животе. А я, как индеец, разделся до пояса, оставшись в одних трениках. Настроение у меня было боевое, хотя и немного тревожное – всё-таки не каждый день приходилось бороться со взрослым человеком, да ещё с тётей…

Уже в двенадцать лет, благодаря урокам моего бывалого деда, я в совершенстве владел несколькими подсечками и бросками из арсенала самбо. Поэтому неудивительно, что через несколько секунд после начала схватки я положил Марину в траву. Правда, она тоже оказалась не промах – не дала своим лопаткам коснуться земли, очень ловко вывернулась и вскочила на ноги. Мишка, председатель совета отряда, судивший поединок, не засчитал, сволочь очкастая, её поражения. Потом я ещё несколько раз кинул Марину, но она всё время шустро, словно кошка, выскакивала.

В пылу схватки её русые локоны выбились из кос и упали на лицо, доставая до губ. Поэтому Марине приходилось поддувать их, чтобы волосы не закрывали глаза. Щёки Марины раскраснелись, синие глаза рассыпáли яростные искры, рубашка развязалась, выставив красный купальник. Я поплыл…

А наш отряд неистовствовал, аккомпанируя битве криками и свистом. Все, разумеется, болели за Марину. Особенно рьяно её поддерживали девочки. Видимо, я действительно доконал весь наш отряд.

Постепенно Марина изучила мои борцовские штучки и перестала падать. Зато всё чаще стал валиться я. В итоге она прижала меня так крепко, сжав одновременно своими сильными руками и ногами, что я понял: песец.

– Сдавайся! – требовала она, горячо дыша в ухо. От неё пахло детским мылом «Незабудка», какими-то неведомыми моему чуткому обонянию духами и ещё чем-то совсем непонятным. Я лежал, прижатый к земле сильным телом Марины, и рыдал от обиды.

– Это было ужасно, – признался я, – просто детская психологическая травма на всю жизнь. Не знаю, как я это пережил. Не понимаю, как я с этим живу.

– Неужели? – Марина приподняла уголок рта. – Хочешь взять реванш? Пойдём.

Недопив кофе, мы направились к Марине домой.

Она жила в однокомнатной, но довольно просторной квартире, вполне пригодной для борцовской схватки. Там было где размахнуться, так сказать.

– Сын уже несколько лет живёт отдельно, – объяснила Марина.

Пока я готовился к поединку, снимая свой офисный костюм, Марина зачем-то улеглась в кровать, раздевшись, что называется, до «нижнего белья».

– Всё, ты победил, – сообщила она, когда я вошёл в комнату. – Видишь, я уже на лопатках.

– Погоди, – не согласился я, – так нечестно. Какой же это реванш? Всё должно быть по правилам. Что ты затеяла?

Марина села, опустив ноги с кровати.

– Ты мудак? – спросила она.

– Да, – угрюмо ответил я.

– Знаешь что? Вали отсюда, победил хренов.

Я быстро собрался и направился к двери, перекатывая в голове необычное существительное мужского рода – победил. Кто такой победил? Где он обитает? Это, небось, исчезающий вид эндемического пресмыкающегося.

Когда я перешагивал через порог, Марина кинула мне в спину:

– Не было никакой борьбы. Ты всё выдумал. Обычные фантазии и сны мальчика. С годами сон и явь сливаются. Забудь об этом.

А потом ещё тихо добавила, чуть ли не шепотом:

– Ив пионерском лагере я никогда не работала. Я вообще в те годы жила в другой части света. Отсюда – неделя на поезде. И зовут меня не Марина, а Таня.

Лее

Я возвращался из школы с портфелем полным двоек. Передо мной плыла стройная женщина в обтягивающих джинсах. Она двигалась едва касаясь высоченными каблуками асфальта. Заворожённый её формами, я семенил за этим чудом, словно мопс на поводке. Формы играли, я млел, чувствуя, что буду плестись за ней, покуда хватит времени и сил. Так и шёл, не в состоянии оторвать глаз от фантастического явления.

Ко мне подскочили два обалдуя-одноклассника:

– Пойдём, – сказали они, – на тарзанке кататься.

– Нет, – ответил я. – Какая тарзанка? Не могу. Мне надо уроки делать. Отстаньте! Я домой спешу!

Пока я от них отбивался, моя тёлка в джинсах критически удалилась. Она фактически исчезла. Но я всё же не потерял её из виду. Небольшая пробежка – и вот затянутая дефицитными джинсами тайна снова заулыбалась мне.

– Аллё! – услышал я строгий голос своего дедушки. – Ты куда намылился? Уроки сделал? Что с тобой? Ты вроде как не в себе. Уж не принимаешь ли ты наркотики?

– Подожди, дед! – грубо ответил я. – Тут такое дело… Я скоро приду домой. Хочу погулять чутка. Мне воздух нужен. Врач прописал побольше гулять.

Я догнал незнакомку в джинсах. Но вот незадача: меня опять попытались отвлечь от объекта наблюдений какой-то ерундой. Так, периодически сбиваясь с курса, я плёлся за божеством в джинсах «Лее» невесть сколько времени. А может быть, она плыла вовсе не в «Лее», а в «Рифле». Или в «Монтане»… Да, скорее всего, в «Монтане».

Пока я её преследовал, вокруг промелькнуло дикое количество событий – страшных и радостных, весёлых и грустных, счастливых и печальных. Картина сменялась картиной, одни лица уступали место другим, а я всё брёл, брёл, брёл…

И вот сегодня я обнаружил, что начал слегка отставать от стройной тёлки в «Лее». И как только я это осознал, откуда ни возьмись рядом появился незнакомый подросток – наглый, энергичный, рыжий перец с татуировкой на шее.

– Вам плохо, дедушка? – спросил он. – Давайте я помогу вам до лавочки дойти. Вы устали, наверное?

– Спасибо, дорогой, не надо. – ответил я. – Всё нормально.

– Да нет, я вижу, что вы очень устали… Садитесь, пожалуйста. Вам нужен покой.

И этот наглец силком вытолкнул меня с дорожки, вдавил в парковую лавочку и вставил в трясущуюся жмень рукоять моей клюки.

– Вот так, вот и хорошо, вот и супер. Вы тут сидите и не нервничайте…

Парень уставился на стремительно удаляющуюся женщину в джинсах.

– Вот это чикса! Охренеть! Ну, вы тут, дедуля, отдыхайте, а мне пора. Дела, дела!

Он бросился преследовать мою путеводную звезду. Правда, догнать её пацан почему-то не мог. Или не хотел.

– Не смей называть её чиксой, подонок! – крикнул я ему вслед.

Но вместо слов из моего горла вырвался глухой кашель. Мечта в джинсах и молодой мерзавец скрылись за горизонтом, а рядом со мной на лавочку присела сдобная бабушка и добродетельно поднесла ко мне пухлую ладошку с таблеточкой валидола.

Как мимолётное видение

Я чуть было не устроился пиарщиком в очень крутую компанию «Кремлёвские колбасы». Три дня выполнял тестовое задание, и вот меня пригласили. На собеседовании HR-girl сверлила меня змеиным взглядом и задавала провокационные вопросы. А я в это время мучительно пытался решить, кем мне лучше прикинуться: слабохарактерной, глупой тряпкой или уверенным, умным мужиком. Пока решал, собеседование и закончилось.

– Владимир, мы с вами свяжемся, – пообещала гюрза, что означает: «Пошёл вон отсюда, лузер!»

Ну я и пошёл. Не в первый раз и не в последний мне указывают на дверь.

Шёл я, шёл и дошёл до станции «Кунцевская», около вестибюля которой одна красивая девушка, совсем дитя, брякнулась в обморок буквально на мои руки. Я подумал, что она потеряла сознание, увидев меня. Не знаю… Всё может быть. Я тут же уложил её на газон и расстегнул до основания блузку. Девушка инстинктивно очнулась.

– Сахар в норме? – стал я задавать серьёзные вопросы. – Сердце в порядке? Давление? Судороги бывают? Вот, положите под язык валидол. Я, видите ли, всегда ношу валидол в кармане.

Тут я подумал, что жизнь состоит из контрастов, – только что я был во власти одной женщины, а теперь, значит, другая женщина оказалась зависима от моей доброй воли.

– Я очень хочу в туалет, – взмолилась бедняжка.

Тут уже я чуть не упал в обморок. Что предпринять-то? Звать кого-нибудь на помощь? Бред. Нести её куда-нибудь? Но куда? Вокруг ни кустов, ни палаток (Собянин всё посносил), ни железных ракушек-гаражей (Лужков всё уничтожил). Может, убежать?

– Лена, что с тобой? – раздался спасительный возглас.

К девушке подскочили ещё два интересных создания, видимо, её офисные подружки. Одна из них зыркнула на меня, словно на маньяка. Пока они хлопотали около Лены, я скрылся. Но у самой стеклянной двери входа в метро я всё-таки обернулся, и наши взгляды встретились. В глазах Леночки мерцал вопрос…

Пройдут годы. Лена, конечно, повзрослеет, станет, Еленой, допустим, Ивановной. Выйдет замуж. В складчину с супругом возьмёт и выплатит ипотечный кредит. Родит двух деток. Превратится в бабушку. И всю жизнь она время от времени с тёплой улыбкой будет вспоминать таинственного незнакомца, не позволившего ей раскроить голову о бордюр. Уверен, что образ рыцаря с благородными седыми висками, его загорелые залысины, голое пузцо, выглядывающее в промежуток между футболкой и солдатским ремнём, сигарета за ухом, жестянка «Ярпива» в руке, подслеповатые глазёнки на двухметровом штативе, джинсы, болтающиеся на коленях, – всё это врежется в её память на всю жизнь.

А когда Леночке стукнет девяносто пять лет, она приедет к станции «Кунцевская» со своими правнуками и устроит вечер воспоминаний. Как та старушка из фильма «Титаник» вспоминала резвого Ди Каприо, так же пожилая Елена Ивановна будет вспоминать меня, мелькнувшего в её жизни, будто мимолётное видение. Мой таинственный образ будет теплиться в её сердце до последнего вздоха. И из жизни она уйдёт всё с тем же мерцающим в глазах вопросом: «Кто же это был?»

Ведь в жизни каждого нормального человека должен обязательно присутствовать какой-то особый глубокий смысл, недоступный и непостижимый даже самым близким людям.

Люба идёт в магазин

К стеллажу с алкогольной продукцией подошла женщина в бейсболке «Marlboro», надетой на капюшон толстовки. Верхнюю часть её лица закрывали огромные чёрные очки, как у черепахи из знаменитого мультика. Подбородок, рот и щёки прятал растянутый ворот водолазки. Открытым оставался только нос, казавшийся накладным, пластмассовым. В общем, Герберт Уэллс отдыхает.

– Вот и Люба пришла… – вздохнула стоящая у стеллажа с соками пенсионерка и посмотрела на свои часики. – Восемь часов пятнадцать минут. Как штык!

– Скажите, – пролепетала Люба, обратившись к молодому сотруднику, – а где здесь водка за двести пять рублей по акции?

– Вот, пожалуйста, – приветливо ответил консультант, симпатичный парень кавказской внешности, и вынул из коробки полулитровую бутылку водки «Медведь».

– А, точно! Спасибо! – обрадовалась покупательница. – Это именно то, что мне надо. Знаете, я болею. Сын посоветовал. Грипп, что ли… Не пойму. Болею я…

Закупоренная Люба отошла шагов на пять. Потом вернулась и вытянула из коробки второй пузырь «Медведя».

– На всякий случай, – объяснила она продавцу-консультанту.

И у всех рядом находившихся как-то моментально потеплело на душе от этого «на всякий случай». Даже у грустной пенсионерки. Жизнь порой бывает прекрасна.

Отоварившись, Люба пришла домой, скинула одежду и превратилась в пустоту – от неё остались лишь потрёпанные шмотки на полу. Стул сам собой придвинулся к столу, бутылка самостоятельно избавилась от пробки, поднялась в воздух и отлила из себя некоторое количество водки в стопку. Опохмелившись, Люба стала немного видимой. Совсем чуть-чуть. Так… какие-то полупрозрачные капилляры, нервные волокна и контуры скелета. После второй стопки возникли глаза и чудесная улыбка. Ближе к экватору бутылки за столом уже сидела прекрасная натуральная блондинка с густой гривой. Голая, она подошла к окну, распахнула засаленные шторы и встала на подоконник – пускай все смотрят, пускай любуются! Пускай! И ты, ханурик с четвёртого этажа соседнего дома, смотри! И ты, старый пень на лавочке, смотри, только глаза не сломай! И ты, завистливая бабища из сорок четвёртой квартиры, тоже смотри! Все смотрите, какая я крутая! Не то что вы все.

Накрасовавшись у окна, Люба закрепила свой успех остатком первой бутылки и сварила четыре пельменины. День начинался отлично.

«Позвонить, что ли, Михе? – подумала Люба. – Да он бухой уже, небось. С пьяных глаз ничего не разберёт, не оценит. Пьянь голимая! А вот видели бы меня сейчас мои студенты и этот гребанный преподавательский состав. Помню, помню, как вы, суки, меня травили и с работы выживали. А мне плевать на вас. Главное, что я понимаю, какая я есть на самом деле. Я ведь круче, чем Шэрон Стоун. Или даже Мадонна, Луиза, мать её, Чикконе. Да пропади она пропадом, эта кафедра исторической грамматики, так, что ли, она называлась? Или аналитического языкознания? Уже неважно. Нахрена мне это всё, если я такая обалденная? Что вы видели в своей жизни, книжные чмыри и мымры? А вот я видела. Да… Не сомневайтесь, моего пособия хватит, чтобы каждый день обалденной быть, а вы ковыряйтесь там, в своём бумажном говне. Я знаю, что такое поэзия! А вы не понимаете ничего, нигде и никак. И ни о чём. И ни про что!

Раскуражившаяся Люба, не замечая, что думает вслух, хлобыстнула ещё сто и закусила чем-то старым и безвкусным.

«Я буду жить счастливо и красиво! Нате вам! Жаль только, что я почти никогда не помню, какая я улётная бываю. Всё, всё тонет, уплывает куда-то, в какую-то пустоту. Поэтому утром приходится вылавливать себя, чтобы не остаться на дне помойной ямы или дачного нужника. Стоп! О чём я вообще? Ну-ка, что тут у нас с топливом?»

Второй «Медведь», открытый около двух часов дня, пошёл чуть помедленнее, потяжелее. Но Люба старалась не сбивать ритм, так как ей хотелось подольше оставаться богиней. Увы, допив вторую бутылку до половины, она почувствовала, что пошёл неизбежный отлив. Этим чёртовым отливом всегда заканчивалось временное «возвращение в тело». Красота Любы начала стремительно увядать, таять, как эскимо, свалившееся с палочки на грязный асфальт вокзальной площади. Вот появились первые морщины, вот поредела грива; вот начало отвисать всё, что ещё полчаса назад выглядело вызывающим, хватким; вот проклюнулись жёсткие чёрные волоски там, где они, по идее, не должны быть, а вот и – здрасьте вам! – складки целлюлита возникли. Чтобы совсем не скиснуть, Люба ловко закинула аварийные сто пятьдесят и рванула в магаз за третьей, резервной. Щедрая добавка помогла ей на некоторое время сохранить себя. Хоть и в обвислом виде. Во всяком случае, этих ста пятидесяти хватило для того, чтобы, не заматывая лица, дойти до «точки» и вернуться обратно, в норку. Дома красота стала убегать, как белая струйка в песочных часах. И остановить утечку могла лишь водка, которая уже не умещалась в организме. «Надо постараться, – решила Люба, – вырубиться красивой. А там, глядишь… вдруг утром произойдёт чудо, и я очнусь… новой… офигительной. Всякое может быть».

Взяв третью, Люба твёрдо решила ни за что её не открывать, а держать как энзэ, на всякий пожарный. Она даже заперла её в тумбочку, а ключ положила в мамину старую шкатулку. Мамы давно уже не было, а шкатулочка её продолжала стоять на полке серванта, как и сорок лет назад.

Утром следующего дня Люба привычно не смогла себя найти. Чуда не произошло. Её снова не стало. В ней исчезло всё. Даже ненавистные морщины и целлюлитные рубцы. С трудом нащупав своё невидимое тело, Люба кряхтя сползла с кровати, кое-как замоталась тряпками, надела бейсболку «Marlboro», черепашьи очки и кособоко, мелко тряся головой, поползла в магазин.

Бом! Бом! Бом!

Кризис среднего возраста Пётр переживал очень тяжело. Он чувствовал, что жизнь его попала в капкан: перспектив – ноль, здоровье – так себе, желаний – никаких, кроме раздирающего в клочья сексуального влечения. И эта напасть, как у многих катящихся к закату людей, была по-подростковому кипящей и безысходной. Как-то раз, увидев на улице молодую красивую женщину, годящуюся ему в дочери, Пётр так сильно расстроился, что с трудом сдержал слёзы. Вечером дома наедине с собой он всё-таки расплакался горючими слезами. А красавице, разумеется, было наплевать на этого додика. Она его вообще не заметила.

С какого-то момента жизнь стала представляться Петру цельной и коротенькой, словно замусоленный бычок, найденный на тротуаре. Умозрительно она легко умещалась на ладони – от раннего детства до дешёвого гробика, обитого малиновой тряпкой. А когда-то жизнь казалась бесконечной и таинственной… Нынче всё скукожилось – и время, и пространство, и мысли.

Начитанность и хороший вкус обостряли проблему Петра. Культурный уровень не позволял ему расслабиться около изрыгающего помои телевизора или на пикнике с куском запечённой свинины и стаканом водки в руках. Все эти народные удовольствия у него вызывали тоску. А для более изысканного жизнепровождения Петру не хватало таланта, смелости и, главное, фантазии. Короче говоря, Пётр грустил под аккомпанемент колокола, отбивающего безвозвратно и совершенно впустую уходящие секунды, минуты, года: Бом! Бом! Бом!

Но, как это часто бывает, в самый кульминационный момент депрессии произошло чудо – он вдруг случайно обнаружил стопроцентную копию самого себя: она сидела в вагоне метро напротив и тупо хлопала глазами. Видимо, незнакомец-близнец, увидевший Петра, тоже находился в растерянности. Некоторое время они играли в гляделки, то пряча, то вновь поднимая глаза.

«Стопроцентный двойник, – констатировал Пётр. – Лет под пятьдесят. Те же залысины, тот же рост выше среднего, тот же длинный нос, даже очки в такой же оправе. Кроткий взгляд облезлого похотливого пса. Да что нос! Похожих людей много! Но этот – абсолютная копия. Будто меня отсканировали и на принтере распечатали».

– Простите, – пролепетал Пётр своему живому отражению, – я читал в одном английском романе про человека, который встретил своего двойника. Похоже, эта аномалия произошла в реальности.

– Парадоксально, – ответил незнакомец, отчаянно смущаясь. – Я, признаться, шокирован.

Двойник с опаской протянул руку:

– Владимир.

– Пётр, – ответил Пётр. – Ну и что мы теперь будем делать?

– Полагаю, нам стоит по крайне мере поговорить. Не можем же мы взять и просто так разойтись в разные стороны.

Слушая свой собственный голос, доносящийся извне, Пётр удивлялся его некоторым, ранее не замечаемым нюансам. Родной тембр в реальности оказался более басовитым и гулким.

Пётр и Владимир вышли из метро и сели за столик уличного кафе. Во время беседы выяснилось, что они родились в один и тот же год, в один и тот же день, на одной и той же улице. Только Пётр провёл детство в доме три, а Владимир в доме пятьдесят три. Их родная улица была довольно длинной. Теперь же оба сдавали родительские пенаты приезжим торгашам.

– Я работаю аналитиком в консалтинговом агентстве, – сообщил Владимир.

– И я работаю аналитиком в консалтинговом агентстве, – ответил Пётр, почти не удивившись очередному совпадению.

– А старшим аналитиком мне уже не стать, – признался Пётр.

– Да. И мне тоже. Сейчас в начальство берут новое поколение со свободным английским и зарубежным образованием. Я в своё время не подсуетился, упустил момент.

– И я.

– Вообще, жизнь как-то не складывается, – заметил Владимир.

– И уже не сложится. А вот разложиться может вполне, – печально пошутил Пётр. – Уже разлагается. Причём стремительно.

Слово за словом, обнаружилось, что у неродных близнецов разные жёны. У Петра – блондинка, а у Владимира тоже блондинка, но немного другого типажа. Позже выяснилось, что обе женщины когда-то сделали себе совершенно одинаковые татуировки на левых лопатках – колибри в натуральную величину. Причём татуировки были сделаны в один и тот же день, в один и тот же час, только в разных странах.

– Наверное, мы, как однояйцевые близнецы, генетически идентичны, – высказал предположение Владимир. – То есть мы можем служить друг другу идеальными донорами. Скажем, если мне понадобится пересадка сердца или печени, вы можете отдать мне свои органы.

– Или наоборот, – испуганно отозвался Пётр.

После странной встречи жизнь Петра и Владимира закрутилась. Она стала гораздо интереснее и разнообразнее. Двойники решили временно меняться семьями и работами, совсем ненадолго – на денёк-другой. Эти кратковременные перемены как-то отвлекали мужчин от рутины и вносили в жизнь капельку драйва. Да и в интимной сфере, к удивлению их жён, произошли позитивные перемены. Правда, офисные реальности Петра и Владимира почти не различались – те же пустые лица коллег, всякие бессмысленные презентации и графики, вытупляющие совещания. Но всё-таки возможность посидеть на чужом месте, побыть замаскированным чужаком эффектно возбуждала двойников. Тайненькое, скрытненькое всегда очень заводит. Недаром отношения с любовниками и с любовницами всегда жарче, чем постные семейные затеи.

Через пару месяцев конспиративной игры Пётр и Владимир очутились в кабинете Сергея Михайловича, офицера государственной службы безопасности. В этом тихом помещении находились лишь пустой огромный стол, портрет президента на стене да два стула для визитёров. Окна в кабинете отсутствовали.

Сергей Михайлович был стопроцентной копией Владимира и Петра. Иначе говоря, их «тройником». Всё в его облике с микронной точностью, вплоть до родинок и морщин, повторяло внешности Владимира и Петра. Только суровый, уверенный взгляд и строгий деловой костюм свидетельствовали о том, что он не их безвольного поля ягода.

– Вот что, ребята, – залепил Сергей Михайлович без особых прелюдий, – мы давно и пристально наблюдаем за вашими штучками. Скажу прямо: вы капитально попали. Просто влипли по самое не балуйся. Полагаю, вы не будете в восторге, если о ваших проказах узнают близкие и начальство?

– Не-е-е-е-е-т, – проблеяли Пётр и Владимир в унисон.

– Вот и ладушки, – заключил офицер и удовлетворённо кивнул. – Закурить не предлагаю, так как знаю: вы оба, как и я, не курите. Итак, вы должны послужить Родине, а Родина закроет глаза на ваши выкрутасы. Вам известно, что у неё много врагов. Кто, если не мы, защитит её? Скажу прямо: для моей работы катастрофически требуются надёжные дублёры. И вас мне словно бог послал. Вы верите в Бога? Впрочем, это неважно. Служба, не скрою, довольно рискованная. Скажу прямо: опасная. Но кто-то должен её выполнять. Кто, если не мы? Кругом – враги! Ладно, к чёрту лирику, сейчас я вам всё объясню.

Выслушав подробные объяснения «тройника» и получив первое задание, Пётр осознал, что теперь его жизнь действительно станет по-настоящему насыщенной и эмоциональной, а путь в прежние вялотекущие будни закрылся навсегда. Кризис завершился, настала новая яркая пора.

Последний писк

В доме Сергея и Марины начали пропадать вещи. Бесследно. Причём исчезали только предметы новой дорогой мебели и недавно купленные технические устройства. А всякое старьё продолжало мозолить глаза как ни в чём не бывало.

Для начала, словно в воздухе, растворилась микроволновка, за ней ушла в неизвестность пластиковая тумбочка, купленная в популярном мебельном гипермаркете, потом не стало дорогого кухонного комбайна…

Подозревать друг друга в воровстве семейного имущества молодые супруги не могли – на то не было никаких оснований. Дело в том, что Сергей работал в солидной, что называется, активно развивающейся компании, а Марина служила в важной государственной организации, имела тысячу льгот и получала очень неплохую зарплату плюс «тринадцатую», «завыслугулет», «квартальнуюпремию», «бальнуюнадбавку». В общем, жила эта семейка припеваючи. Оба – абсолютно адекватные, хорошо зарабатывающие молодые люди с активной жизненной позицией. Однако новые семейные вещи тупо исчезали, будто в их доме завёлся невидимый наркоман. А вот маленький пузатый телевизор «Викинг-354», купленный Серёжиными родителями в самом начале девяностых, почему-то продолжал торчать на кухне, словно заговорённый.

Как-то раз Серёжа выкидывал допотопный бабушкин сервант и услышал, что в квартире кто-то тяжко вздохнул: «О-о-о-о-х…»

Сергей застыл с отвинченной дверцей в руках и вопросительно посмотрел на жену.

– Что это такое? – откликнулась Марина. – Какой-то непонятный звук.

– Откуда мне знать… – сказал глава семейства. – Странно всё это. Очень странно. Будто кто-то пожалел этот сервант.

Вообще, Сергей и сам жалостливо относился к пожилым вещам и старался по мере возможностей хранить фамильную память. Людей, что выкидывали на помойку семейные альбомы и стопки личных дневников, он считал дикими варварами. При этом Сергей понимал, что жить в квартире, заставленной доисторической рухлядью, и пользоваться техникой времён Царя Гороха тоже невозможно: никакой площади и никакого терпения не хватит.

«Вот взять хотя бы японский двухкассетник, – размышлял он, – подаренный мне на шестнадцатилетие… Ведь он работал как часики. Зачем же я его выкинул? А нынешние производители закладывают в продукт срок службы, чтобы он через два года или пять лет накрылся медным тазом. Или другой пример – отечественный табурет 1935 года выпуска. Да этот раритет был способен пережить ещё десять государственных строев. А я так скверно с ним обошёлся – распилил и сжёг в мангале… Шашлык, правда, суперский вышел, чего уж там. Эх… Хорошо хоть «Викинга» ещё не выкинул».

Интересный факт: телевизор «Викинг» совсем не был похож на скандинавского головореза, а больше напоминал животастого невысокого итальянца, типа Дэнни де Вито. Пожалуй, его следовало назвать «Жигало-М6» или «Маэстро-127Б», но производители почему-то дали этому бессмертному прибору сурово-воинственное погоняло.

Как ни ломали свои головы Сергей и Марина, пытаясь открыть тайну исчезновений, ничего путного им на ум не приходило. А ценные вещи продолжали пропадать. Жертвами аномального явления стали корейский пылесос, австрийский кухонный комбайн, японская телевизионная плазма и, наконец, краса домашней обстановки – дорогая немецкая стиральная машина-автомат. Впрочем, страны-производители всех этих технических чудес обозначались условно, так как, по некоторым сведениям, все товары уже давно изготавливаются в Китае.

Пропажа стиральной машины сильно потрясла Сергея и Марину: «Как же так?! – сокрушались они. – Это же не коробок спичек! Куда она могла деться?»

А потом потерялся Серёжин новенький, очень дорогой смартфон. И это по-настоящему взбесило хозяина. Опьянев от гнева, Сергей кинулся искать любимого дружка. Отодвинул от стены тумбу кухонного гарнитура – нет телефона; переместил посудомоечную машину – без мазы, схватился за старый телевизор «Викинг-354»… А вот телек остался неподвижен: он словно прирос к своей подставке. Серёжа поднапрягся и, задействовав все свои силы и вес, навалился на «Викинга»… Усилия оказались тщетными – телевизор не сдвинулся ни на миллиметр. При этом «Викинга» разумеется, к подставке никто не прикручивал. У Сергея от изумления закружилась голова.

Женщины, как известно, более гибки и одновременно более прямолинейны в оценках происходящего, поэтому неудивительно, что Марина быстрее своего мужа поняла, что стряслось с телеком.

– Серёжа! – вскрикнула она, выпучив свои красивые зелёные глаза. – Этот старый телевизор сожрал наши новые вещи! И, похоже, он намерен жрать их и впредь! Поэтому он такой тяжёлый.

Сергею показалось, что разоблачение вызвало у телевизора насмешливую ухмылку.

– Вот сука! – крикнул глава семьи, хватая здоровенный молоток, которым пользовался ещё его дедушка. – Щас я с ним разберусь! Пиздарики ему щас настанут!

– Не надо, милый! – заступилась за пузатого старичка Марина. – Будет только хуже! Пойми, что телевизор не просто жрал наши вещи, а выполнял высокую миссию. Погоди, не горячись, сейчас я тебе всё объясню. До меня вдруг дошёл смысл его деяний.

И Марина всё объяснила, ещё раз доказав, что женщины склонны замечать очевидность, лежащую на поверхности, в то время как мужские головы блуждают по каким-то тёмным шахтам и лабиринтам.

Оказывается, цветной компактный телевизор «Викинг-354» 1991-го года выпуска, рождённый ещё в ламповую, доцифровую эпоху, объявил войну пластиковым фальшивкам, штампуемым на китайских конвейерах. И это был ценный месседж Марине и Сергею.

Осознав особую важность происходящего, они немедля отправились на Измайловскую барахолку, где торговали последним писком моды бабушек и дедушек. Там они накупили много классных вещей – виниловые пластинки, этажерки, трюмо, фарфоровых слоников, чеканки, вырезанные на крашеной фанере портреты Хемингуэя и Есенина, целлулоидные настенные календари с японками в бикини. А на сайте любителей винтажа они заказали холодильник «ЗИЛ» с хромированной ручкой-рычагом и бочкообразную стиральную машину Riga-60 с валиком ручного отжима.

Телевизору, похоже, это пополнение пришлось по душе. Сергею даже показалось, что старичок довольно улыбнулся.

С той поры вещи в этом доме не пропадали. Потому что Марина и Сергей наполнили своё семейное пространство настоящими, живыми объектами, такими же естественными и подлинными, как их искренняя любовь.

Копыта надежды

Вагончик тронется,
вагончик тронется!

И вот я потерял работу. Причина увольнения – мой поганый якобы характер. Плохо я лажу с людьми, ребята. И слово «лажу» здесь всплыло неслучайно. Но чем же я не мил? Знамо дело – принципиальностью, честностью и воспалённой чувствительностью к несправедливости. «Во всём хочу дойти до самой сути». Вот я и дошёл. Дальше идти некуда. А надо, сука, надо.

Короче говоря, меня снова «ушли». В сто двадцать пятый раз. Не имея возможности ждать манны небесной, я, получив трудовую книжку, тут же нырнул в клоаку всяких резюме, собеседований и тестовых заданий. Но если бы вы знали, сколь непросто найти работу мудаку третьей свежести, да с гуманитарным образованием, в то время как у нас молодые долбоёбы с беглым английским и юридическим дипломом сидят без дела.

Тыркнулся я в одну дверь, в другую – безрезультатно. Начал готовиться кспиванию.

Ох-хо-хо, я помню, как щерились и хищно смотрели на меня землянистые колдыри на лавочке около подъезда, когда я возвращался с очередного провального собеседования. Они словно готовились вцепиться в меня, аки стервятники в тушу сдохшей антилопы. Казалось, они завывали: «Иди, иди к нам, дружок! „Охота крепкая“ и „Балтика номер девять“ с фенозепамом ждут тебя! Знай, что только мы тебя никогда не предадим, только мы! Взгляни, какие мы здоровские! А солнышко-то, солнышко какое! Весна ёпть!»

Словом, синяки ждали, когда я окончательно откину копыта надежды. Не дождались. Судьба смилостивилась.

Мне удалось устроиться экспедитором-сопровождающим в фирму, выполняющую господряд. Один старый товарищ порекомендовал, дай Бог ему здоровья. Оклад – более-менее, хотя и не кошерно, но жить можно. Плюс – официальный договор, отпуск, выходные, тыры-пыры, восемь дыры.

В мои обязанности входило сопровождение и передача ответственным лицам необычного груза. Мы охраняли пять вагонов настоящих чугунных памятников с пьедесталами. А в шестом вагоне сидели мы – трио отпетых неудачников деликатного возраста.

Хотя что значит «неудачников»? Пожалуй, первый раз в жизни фортуна послала мне дело, соответствующее моим представлениям о правильной работе. По дороге мы спали, болтали, смотрели в окно. Когда надо – выходили на платформу вокзала города, указанного в путевом листе, общались с контрагентами, оформляли бумаги и выдавали встречающей стороне здоровенный тяжёлый ящик. Затем двигались дальше, на Восток. Когда добрались до Тихого океана, поехали обратно, в Москву, за новой партией.

Мы развозили памятники не каких-то там известных людей – Гагариных, Суворовых, Пушкиных, а просто памятники. В буквальном смысле слова. В каждом ящике торчал чугунный мужик неприметной внешности, а на его пьедестале красовалась табличка с надписью «Памятник». Я и мои коллеги, как написали в наших договорах, «реализовывали программы культурно-исторического благоустройства населённых пунктов». В больших городах мы выгружаем несколько памятников, в городишках поменьше – один.

Короче, нам поставили цель – обеспечить Россию памятниками, а она, Россия, как известно, огромна… чуть ли не бесконечна. Поэтому конца-края нашей работе не предвиделось.

Попробую описать памятник. Наш истуканчик напоминал невразумительного мужика среднего возраста, одного из тех, что когда-то в бесчисленном множестве колесили по СССР, выполняя разные суетливые поручения. В советские времена, можно сказать, существовал отдельный, социальный класс – «снабженцы». Наряду с крестьянами и рабочими, служащими, они имели конкретные сословные признаки. Так вот, нашу скульптуру, похоже, слепили с такого вот безликого проныры: куцый костюмчик, залысины, мышиное личико. Но справедливости ради следует отметить, что сделан «командировочный» был мастерски – выглядел как живой, честное слово.

Работа наша продвигалась споро: за окнами мелькали города да веси, а мы знай сгружали, оформляли, пересчитывали памятники. День бежал за днём, один разговор сменялся другим, пустые бутылочки улетали в приоткрытое вагонное окошко. Что греха таить, мы, экспедиторы памятников, иногда позволяли себе чуток расслабиться под уютный стук колёс. А что мы не люди, что ли? Выпивали без особого усердия, но всё же из-за этих регулярных расслабонов стряслась страшная беда – пропал один государственный памятник. Как и где мы его прозевали – ума не приложу. То ли выпал из вагона, толи недогрузили поставщики.

Это событие шибануло нас неожиданно и хлёстко, будто прямой, хорошо поставленный удар боксёра-тяжеловеса в челюсть. Как сейчас помню: приехали мы в маленький такой, неприметный сибирский городишко, открыли вагон, а памятника с соответствующим номером – и нет. У нас, замечу, все памятники были номерными: каждому населённому пункту – «командировочный» с конкретным номером. Порядок такой.

Понеслась неприятная кутерьма проверок и объяснительных. Над моей башкой снова завис топор увольнения, но происшествие оказалось до такой степени опасным для нашего руководства, что его просто решили утопить в кипах бумаг. У нас это делать умеют. Чего-то там приписали, чего-то недописали, и пропавший памятник вроде как официально возродился. Правда, тот городок по факту остался без культурно-исторического обновления. Но с его мэром «поговорили», и подогретый градоначальник это дело кое-как замял. Меня же с ребятами перевели от греха подальше на другую работу – транспортировать купленный за валюту качественный финский снег для Зимней Олимпиады.

Удивительно, но после этого инцидента моя карьера не оборвалась, а шустро поползла наверх. Я хорошо закрепился в учреждении, занимающемся доставкой различных государственных грузов. Помотавшись пару лет экспедитором, за ответственность, прилежание и честность я стал небольшим начальником. И просидел в мягком кресле лет пятнадцать. До самой пенсии. Неплохой поворотец, а?

Всё вроде складывалось у меня удачно. Только вот сегодня днём в мой скромный кабинет зашёл неприметный человечек средних лет, с папкой, в сопровождении двух шкафообразных детин-телохранителей. Ну да… ваши догадки верны: те самые залысины, мышиное личико снабженца, куцый костюмчик.

– А вот и я, – бодро сказал посетитель. – Наконец-то встретились! Узнаёте меня?

– Узнаю… – буркнул я в ответ.

– Как же так? – удивлённо спросил посетитель. – А где же ваша принципиальность, желание во всём дойти до самой сути? Хорошо же вы следы запутали… Ну, пойдём, что ли? С собой брать ничего не нужно. Отвечать на мои вопросы тоже необязательно.

Я тяжело поднялся из-за стола, зачем-то внимательно оглядел родной кабинет, стараясь запомнить каждую его деталь, и послушно вышел за дверь вслед за неприметным «командировочным».

В юном месяце апреле

В школе я учился плохо, постоянно спорил с учителями, с детьми не дружил. Кроме того, я был самым высоким мальчиком в классе или, как меня обозвала учительница, самым «длинным». Ко мне так и обращались мои соученики: «Эй, длинный, вали отсюда!» Надо отметить, что «толстый», «рыжий», «очкастый», «длинный» были самыми угнетаемыми членами нашего школьного общества. Однажды я при всём честнóм народе залепил деду-физкультурнику, назвавшему меня «длинным»: «Я не длинный, а высокий. Длинный у меня в штанах. Могу показать. Кстати, при определённых обстоятельствах он может стать высоким». Смутно представляя смысл этой тупой хохмы, я просто слово в слово повторил шутку нашего соседа дяди Васи – пошляка, пьяницы и хулигана, тоже человека немаленького роста. Учитель физкультуры, педагог с сорокалетним стажем, услышав сие, побелел и убежал к директору.

Моё незавидное положение усугубляло скверное зрение: окулист прописал мне сидеть на первой парте в центре класса, перед самой доской. Так что я загораживал своей башкой и плечами массу буковок и циферок, чем весьма бесил классную руководительницу. Не мудрено, что в итоге она обозвала меня «верстой коломенской». Обидевшись, я нажаловался маме, и разгневанная родительница написала телегу в РАЙОНО или какую-то другую подобную организацию. Училке пришлось передо мной, сопляком, извиняться.

Короче, меня никто не любил, и я отвечал всем взаимностью. Радовали меня только некоторые девочки. Особенно Карамель, дочка какого-то шишки. Это я придумал ей такое прозвище. Я вообще всем детям в классе придумал весьма подходящие, как мне казалось, погоняла: Пенёк, Каракатица, Калик Нос, Скороварка, Груздь, Кулебяка и так далее. Карамель – голубоглазое чудо с золотыми волосами и надменно перекошенным плаксивым ротиком – пахла чем-то несусветно приятным, наверное, детским иностранным мылом. Страшно представить, в кого сейчас превратилась Карамелька, но тогда…

Говорили, что папа одевает её в «Берёзке» и часто возит за бугор – в Болгарию, в ГДР, в Польшу. Не знаю, Карамелька со мной не разговаривала, как и остальные девочки и мальчики. Все ко мне относились с брезгливостью и презрением. А я в отместку упражнялся в хамстве и провокаторстве. Такой вот, как говорится, тяжёлый педагогический случай. Меня даже мальчики из старших классов не били. Они знали: не тронь говно – не будет вонять.

Но, как известно, в нашем чудесном мире ничего не остается прощённым и безнаказанным. Вот и мои школьные мучители не собирались меня прощать, готовя мне чудовищное наказание.

Приближался великий праздник – светлый день приёма третьеклассников в пионеры. И чем меньше оставалось времени до этого сакрального события, тем равнодушнее, спокойнее относились ко мне учителя, ученики, представители школьной администрации. Я же понимал – затишье обманчиво. О, я предчувствовал, что назревает нечто кошмарное, но не хотел в это верить, надеялся, что пронесёт. Напрасно. Не пронесло.

Итак, двадцать второго апреля, аккурат в день рождения Владимира Ильича Ленина, нас всех вывезли на Красную площадь, чтобы там, у подножия Мавзолея, на фоне стен древнего Кремля совершить главнейшее советское таинство.

Человек пятьсот инициируемых в белоснежных рубашках из разных школ Москвы и Подмосковья выстроились на гладкой брусчатке. Весеннее солнышко улыбалось нашему безграничному счастью. Мир замер в предвкушении великого события. «Сегодня я стану другим, – мечтал я, поглядывая на круглый постамент, на котором лет триста назад на радость возбуждённому народу раскромсали стрельцов. «Я такой-то, такой-то, – долдонили мы, – перед лицом своих товарищей торжественно клянусь…» Говоря по правде, всю клятву прочитала в микрофон грудастая тётка со звонким голосом, наряженная под пионервожатую, а мы лишь поочерёдно озвучили свои имя-фамилию в самом начале её выступления.

А потом началось главное – раздача галстуков.

– А это, дружок, тебе, – ехидно заявил мне старший пионер, прыщавый ублюдок из седьмого «Б», и повязал мне на шею чёрный галстук. – Носи на здоровье.

Завязывая на моей шее галстук, подонок привстал на цыпочки.

– Чтобы у тебя хер отсох, лилипут, – машинально прошипел я в ответ любимое проклятие моего соседа дяди Васи.

Вот так, перед лицом своих товарищей, в самом сердце Родины, я стал единственным в СССР чёрногалстучным пионером. Более того, на меня напялили чёрную пилотку. Я также получил строгое указание отдавать салют левой рукой и носить значок с Ильичом лысиной вниз.

– Што делать, шынок, – прошамкал парадный ветеран-орденоносец, присутствующий на церемонии. – Что жашлужил, то жашлужил. Ничего, ничего. Может быть, Родина тебя ещё проштит…

Чёрный галстук сделал меня персоной нон-грата: со мной перестали даже ругаться; я превратился в неприкасаемого. Плохими оценками меня, правда, тоже перестали терроризировать – лепили стандартные трояки автоматически, без вызова к доске.

День за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем я задумчиво ходил в своем чёрном галстуке, с мрачно-серьёзным выражением лица, словно таинственный рыцарь из какой-нибудь романтической новеллы. Вскоре я стал улавливать направленные на меня заинтересованные взгляды девочек – моих ровесниц и тех, кто немного постарше. Помню записочку, перекинутую мне кем-то на уроке ненавистной математики. На бумажке было нарисовано кривоватое чёрное сердце и большими буквами написано: «Чорнаму принцу». Такие ошибки могла сделать лишь наша самая безнадёжная стерва и двоечница. Я прозвал её Шавкой. Но не только эта маленькая оторва выражала мне свою симпатию. На меня таращились восхищённые глаза очень многих девочек. И с каждым днём число моих поклонниц, к недовольству и недоумению учительницы, росло.

Апогеем моей славы стало официальное приглашение на Карамелькин день рождения: «Володя, приходи завтра, буду очень рада тебя видеть…» Знаете, я был буквально оглоушен её голосом, поражён её мыльным запахом, ослеплён лучами её глаз. Ого! Меня пригласили во дворец, наполненный гэдээровскими игрушками, жвачками с яркими вкладышами, стопками красочных комиксов. Да что там жвачки! Разве могли они сравниться с чудесной Карамелькой, о которой не могли мечтать самые успешные школьники! Она же была недосягаемой.

Когда я ответил: «Конечно, приду!», рядом с моей партой раздался горький всхлип. К несчастью остальных моих поклонниц, у Карамельки имелись неоспоримые конкурентные преимущества.

А и Б

«Дорогие ребята, – сказала Нина Семёновна, директор нашей школы, – мы рады снова видеть вас, таких окрепших, весёлых, хорошо подготовленных к новому учебному году! Вы же хорошо подготовились к учёбе? Да?»

«Да-а-а-а… – нестройным хором ответили выстроившиеся на площадке классы.

«Ну тогда с возвращением вас в страну знаний!»

Мы зааплодировали. Нина Семёновна, невысокая, румяная толстушка, с огромной родинкой на щеке, очень любила завернуть что-нибудь сказочно-сентиментальное – про страну знаний, про увлекательное путешествие по миру наук, про крепкую дружбу с задачами, уравнениями, правилами и тому подобное. У первоклашек эти пышные слова вызывали торжественный трепет, а у патлатых старшеклассников, понятное дело, саркастические ухмылки.

На пороге школы за длинным столом, покрытым красной материей, стояли директриса, завучиха, военрук в орденах, физрук, буфетчица, завхозина и несколько учителей. Над дверьми в школу строго возвышались профильные барельефы Пушкина, Толстого, Горького и Маяковского. Перед тем, как Нина Семёновна взяла приветственное слово, на площадке отзвучали по нескольку раз «Дважды два – четыре», «Вместе весело шагать по просторам», «Взвейтесь кострами, синие ночи», «Солнечный круг» и другие обязательные для первого сентября ритуальные песни. Учащимся младших классов эти незатейливые куплеты дарили праздничное настроение, старшеклассникам и старшеклассницам – смущение и желание побыстрее слинять с церемонии.

Я, перешедший в шестой класс, ещё не совсем расстался с конфетно-игрушечным детством, но и не вполне вступил в сигаретно-карбидное отрочество. Правда, я уже начал заглядываться на Ленку Борисову. В этом году она будет учиться в 7-м «Б», а я, соответственно, в 6-м «А». Разница в год не так уж велика. Но для многих школьников она, конечно, представляется бездонной пропастью, разделяющей два несовместимых мира. Впрочем, я – акселерат. В двенадцать я выглядел на все четырнадцать. Поэтому тринадцатилетняя Ленка не будет шарахаться от меня, как шарахалась бы от кругленького, маленького ушастика Колокольчикова. А он, между прочим, старше меня на полгода.

На первосентябрьскую линейку Ленка пришла с праздничным бантом на затылке. Он был не таким пышным, какие носят в пятом и в шестом классах. Скромный бант семиклассницы – это уже скорее женское украшение, а не элемент формы.

Сейчас на Ленке коричневое платье и белый кружевной фартук. Девочки в этом облачении похожи на горничных из фильма про аристократов девятнадцатого столетия. Через пару месяцев Лена сменит фартук на синий костюм взрослой ученицы и станет похожа на стюардессу. Я же, шестиклассник, буду до конца года носить свою дурацкую затёртую курточку с металлическими пуговицами и дебильными погончиками. Если пуговицу от моей формы натереть мелом, а потом поводить этой пуговицей под глазом – получится искусственный синяк, неотличимый от настоящего. Кстати, поздней весной можно делать синяки неосеменившимися одуванчиками. Это так, к слову.

На левом рукаве моей куртки – эмблема: раскрытая книга с тремя страницами и сияющее солнышко. Эту книгу я превратил в «дневник», изрисовав её пятерками. Один мой одноклассник, носящий немыслимую фамилию Упырёв, назло родителям и учителям заполнил свой «дневник» на эмблеме двойками и колами.

Чтобы как-то разнообразить убогость нашей формы, мы её украшали всякими незатейливыми приблудами, например, настоящими знаками отличия родов войск. Их доставали с помощью друзей, чьи родители отоваривались в «Военторге». В нашем классе училось несколько офицерских детей. Также мы любили лепить на форму разноцветные бусинки. Тонюсенькая пластмассовая нитка продевалась сквозь маленькую дырочку в ткани формы, затем поджигалась изнутри и снаружи. В результате по обе стороны формы образовывалось по крохотному цветному шарику. Красиво. Куски пластмассовых нитей нам продавал Упырёв, точнее отдавал, получая взамен всякую всячину, в основном вкладыши от жвачек. Откуда у Упырёва появились эти разноцветные пластмассовые нити, никто не знал. Наверное, упёр где-то.

С восьмого класса мальчикам разрешалось носить взрослую форму. Она представляла собой некое подобие делового костюма. На левом рукаве этой формы красовалась уже другая, более «взрослая» эмблема: эллипсы орбит, вращающиеся вокруг чёрного кружка, видимо, символизирующего нашу планету. Над этой загогулиной перекинута зубчатая дуга, а чуть ниже – опять открытая трёхстраничная книжка. Мы не понимали и не старались понять, что пытался донести до наших детских умов и сердец создатель эмблем на школьных костюмах.

Мне предстояло ещё целый год таскать нелепую «детскую» форму, но в седьмом классе с негласного согласия школьной администрации дети начинали переодеваться во «взрослое». Поэтому семиклассницы могли выглядеть и как горничные, и как стюардессы, а семиклассники – и как гимназисты, и как молодые чиновники низших рангов. Дополнительно к привилегии носить взрослые костюмы, учащимся седьмых классов разрешалось ходить в школу с дипломатами. Мы же, сопляки-шестиклассники, вынуждены были ещё год таскать учебники в спортивных квадратных сумках. Мелочь из начальной школы пестрила пузатыми ранцами.

После выступления директрисы слово взял седой военрук. Он поведал нам о росте напряжённости в международной политической обстановке. Потом выступил физрук, тоже немолодой человек, призвав нас воспитывать в себе волю, выносливость, отвагу. Затем усатый Суднародов, самый высокий парень из 10-го «Б», посадил себе на шею похожую на куклу первоклассницу Юлечку Потоцкую и принялся нарезать круги по площадке. Потоцкая ошалело размахивала звонким колокольчиком. Глаза некоторых мам и бабушек заволокли слёзы умиления. Суднародов шёл, покраснев от стыда, стараясь не смотреть по сторонам.

Ленка Борисова следила за шествием и улыбалась. А я пялился на Ленку. Тёплый ветер теребил её распущенные кудри. Ленка… В восьмом классе она ходила с короткой стрижкой и выглядела гораздо взрослее. Но теперь, когда Ленка перешла в 7-й «Б», она довольно сильно изменилась. Солнечные лучи делали её улыбку ещё более светлой. Ленка чувствовала, что я на неё смотрю, но никак не реагировала. А потом, когда я отводил глаза, она начинала разглядывать меня. Суть нашей игры заключалась в том, чтобы не дать обнаружить свой взгляд, направленный на партнёра.

Наконец Суднародов поставил Потоцкую с колокольчиком на земную твердь. Нина Семёновна торжественно объявила начало нового учебного года. Когда крохи из 1-го «А» нерешительно затопали к открытой двери, Ленка вдруг обернулась и улыбнулась мне. Я оцепенел и почему-то подумал, что в её голубые глаза попало несколько капель чистого сентябрьского неба. Как это? С чего это вдруг возникла такая нелепая, дикая мысль?

Весь год мы будем вместе. Я буду кидать в неё снежками, а потом извиняться, приглашать на индийские двухсерийные фильмы, в которых каждая песня длится по пять минут, рассказывать о «Королеве Марго», «Наследнике из Калькутты» и «Копях царя Соломона». А она будет рассказывать мне про Холдена Колфилда, насмехаться над моей математической тупоголовостью и словесной безграмотностью. Я буду обижаться, но не долго. На следующей день после ссор я буду показывать Ленке, как делаются ракетки, летающие на селитрованной бумаге. Прекрасный год нас ждал… И следующий учебный год, когда Ленка перейдёт в 6-й «Б», а я, соответственно, в 7-й «А», будет не менее счастливым. Только теперь подтрунивать и подкалывать буду я. А дальше… Ну а дальше мы начнём расходиться. Она перейдёт в пятый класс, а я – в восьмой. Пятиклассница восьмикласснику не товарищ. Восьмиклассник уже интересуется старшеклассницами, а то и студентками. Потом я перейду в девятый, в десятый, а Ленка станет совсем дитём, неизбежно приближаясь к исходной точке обучения. И я её начну забывать. Я окончу школу, получу аттестат, перейду в 9-й «Б», начав обратное движение. И когда я опущусь до 8-го «Б», Ленка окажется за партой в кабинете 1-го «А». Маленькая, круглолицая девочка с золотыми косичками, и я, солидный восьмиклассник. К этому моменту мы окончательно забудем друг друга. Но в четвёртом и пятом классах снова встретимся. И опять что-то промелькнёт между нами. Только мы не поймём, что именно. Лишь какие-то смутные обрывочные воспоминания и невнятные догадки снова сблизят нас. Пройдёт ещё несколько лет, и мы снова окажемся в 6-м «А» и 7-м «Б». И опять начнутся индийские фильмы, совместное выполнение домашних заданий, катание с горок и валяние в снегу. А потом – снова расставание на несколько лет и снова встреча. Вот что значит учиться в разных «буквах». «Ашки» и «бэшки» всегда двигаются в разные стороны. Такова природа нашей школы. Поток «А» движется по часовой стрелке, поток «Б» – против. Школа дарит мне и Ленке непродолжительное счастье, чтобы потом растворить его во времени. Но зачем думать об этом? Самое главное то, что происходит здесь и сейчас.

Перед тем как скрыться за дверью школы, я посмотрел на идущих вслед за нами семиклассников. Ленка снова улыбнулась мне.

«Поздравляю вас, дети, с началом нового учебного года! Учитесь и ведите себя хорошо! – сказала в микрофон Нина Семёновна. – Учёба – это ваша работа. И выполнять её надо прилежно!»

Вова видит хреново

Давно замечено, что набрякшие слёзы заметно обостряют зрение. Благодаря им в глазах появляются естественные линзы, которые очень быстро расплываются.

Из заметок неюного натуралиста

Смахнув нежданно навернувшуюся слезу, близорукий Вова отправился в магазин, услышав на дорожку привычный мамин наказ: «И пельмени не забудь купить. Дома жрать нечего!»

В дверной щели соседской квартиры торчала сложенная бумажка. Так обычно оставляют послания всякие человеконенавистнические организации. Вовины соседи, кстати, люди тёмные, подозрительные. И снимают они хату у не менее стрёмных хозяев.

«Поди из прокуратуры, – предположил Вова, – или из следственного комитета бумага».

Внезапно потеряв контроль над собственным любопытством, Вова вытянул листочек. На документе стоял штамп ближайшего отделения полиции.

«Дорогой Вова, – гласил отпечатанный на принтере текст, – мы знали, что ты сунешь свой длинный нос не в своё дело. Соседи твои – изрядные отморозки. Но компромат на них пока ещё не собран. Однако мы работаем. Потерпи немного. Скоро мы их привлечём. А это извещение для тебя. Короче говоря, срочно езжай по адресу: 2-я Судомонтажная улица, дом 5, к. 2, квартира 107. И будет тебе счастье. Не теряй ни минуты! Прямо сейчас отправляйся на Судомонтажную! Срочно! Бросай всё и беги туда! Беги, я тебе сказал, ни о чём не думай! Ты ещё стоишь? Лучше не зли меня! Считаю до трёх. Два уже было. Капитан Лубков».

В тот день особых дел у Вовы не намечалось, как и в другие иные дни. Жил Вова, в общем-то, исключительно настоящим, изредка возвращаясь мыслями в прошлое. Словом, праздно он жил, не парился. Случалось, ему подбрасывали нехитрую копеечную работёнку – сверстать рекламный баннер или презентацию, но происходило это нечасто, а в последние месяцы заказы как-то скисли. Но он не грузился, понимая, что не в деньгах счастье. И даже не в их количестве. На сигареты, дешёвый алкоголь, интернет и редкий флирт Вова денежек наскребал. А больше ему и не требовалось.

«По крайней мере, – частенько рассуждал Вова, – я не изменил самому себе, не прогнулся. Если я – квалифицированный креативщик, совмещающий функции дизайнера и копирайтера, значит, я им и останусь. И ничего вы со мной не сделаете. Себя надо ценить! Всякое бывало – переживём и этот кризисный период».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.