# То, что вы хотели

Александр Староверов

Александр Староверов, автор романа “То, что вы хотели”, – личность загадочная. Несмотря на то, что он написал уже несколько книг (“Баблия. Книга о бабле и Боге”, “РодиНАрод”, “Жизнь: вид сбоку” и другие), известно о нем очень немного. Родился в Москве, закончил Московский авиационный технологический институт, занимался бизнесом… Он не любит распространяться о себе, полагая, возможно, что откровеннее всего рассказывают о нем его произведения. “То, что вы хотели” – роман более чем злободневный. Иван Градов, главный его герой – человек величайшей честности, никогда не лгущий своим близким, – создал компьютерную программу, извлекающую на свет божий все самые сокровенные желания пользователей. Популярность ее во всем мире очень велика, Иван не знает, куда девать деньги, все вокруг счастливы, потому что точно понимают, чего хотят, а это здорово упрощает жизнь. Но действительно ли все так хорошо? И не станет ли изобретение талантливого айтишника самой страшной угрозой для человечества? Тем более что интерес к нему проявляют все секретные службы мира…
В формате PDF A4 сохранен издательский макет.

## Часть первая. Узник

### Глава первая. Шоу

Самое плохое, что может случиться с человеком, со мной уже давно произошло: я родился. Остальное лишь вытекает из этого печального факта. Остальное – это я, сидящий на холодном металлическом полу тюремной камеры, закрывший глаза и зажавший уши ладонями. Такая фарфоровая обезьянка из детства. Стояла, помню, на комоде в спальне родителей. Точнее, три обезьянки. Ничего не вижу – ничего не слышу – ничего не скажу. Рот руками, как третья обезьянка, я зажать не могу. Не хватает рук. Но я и так не скажу. Потому что сказать мне нечего. В этой позе проходит большая часть моих дней. Или ночей? Не знаю. Дни и ночи остались в совсем другой счастливой жизни. Здесь их нет. Только – ничего не вижу – ничего не слышу – ничего не скажу… Я бы предпочел не существовать, чем так… Но не получается. Даже время стало моим врагом. Оно душит. Вернее, придушивает. Живу на самой грани небытия и никак не могу пересечь эту грань. Никогда не думал, что можно так мечтать о смерти. Сон – мое краткое счастье. Хотя и во сне… Но я научился забывать сны. Об этом никто не знает, это мой главный секрет и пять-десять секунд кайфа, выцарапанного мною у жизни. Пять-десять секунд, когда, выныривая из очередного кошмара, я зависаю в воздухе, чтобы неминуемо плюхнуться в кошмар реальности. В воздухе хорошо. Я забываю сон, забываю, кто я и где я… Заканчивается это всегда одинаково: мне становится нестерпимо хорошо, а затем сразу приходит понимание, почему мне так нестерпимо хорошо. И становится нестерпимо плохо. Я открываю глаза и вижу то, что вижу. И слышу то, что слышу. И понимаю то, чем я являюсь, и чему послужил причиной, и к каким следствиям-последствиям это привело. Тогда я сажусь в позу лотоса на холодный металлический пол своей камеры, закрываю глаза, зажимаю ладонями уши и стараюсь ни о чем не думать.

* * *

Беда в том, что сами мои старания есть мысль. Думать о том, чтобы не думать – мой личный Эверест глупости и безнадеги. На этой вершине я провел первые пять лет своего заключения и все-таки решил якобы неразрешимый логический парадокс. Жизнь заставит – и не такое решишь. Я вообще-то парень умный и упорный. Когда-то был предметом зависти и образцом для подражания всего человечества. Человечества! Ни больше ни меньше! Тьфу, вспоминать противно… К сожалению, нрав у человечества весьма переменчив. Вчера превозносили, обожествляли, награды вручали, а сегодня… А сегодня я сижу в камере-одиночке, обвиненный в заговоре с целью уничтожения видаhomo sapiens. И во всех проблемах этих бедных homo виноват практически я один. Что не так уж далеко от истины, к сожалению… А ведь было время – меня, казалось, в космос несло, прямиком в божественные выси. Но вынесло сюда, на холодный тюремный металлический пол, где я ничего не вижу, ничего не слышу и ничего не скажу…

Все же что-то от былого величия во мне осталось. Со временем я научился забывать себя. Это оказалось довольно просто. Любому существу, пожелавшему забыть себя, необходимо закольцеваться, впиться зубами в свой несуществующий или существующий хвост, начать жевать его и перестать понимать, где собственное начало, а где конец. Технически укусить самого себя за хвост гораздо проще, чем объяснять философскую подоплеку этого действа. Достаточно, предельно сконцентрировавшись на одной мысли, много раз (может, и миллион, откуда мне знать, не считал) повторить ее про себя. Да-да, все банально, старые добрые мантры… Не банально, правда, что дошел я до этого сам, никогда не изучая никаких восточных практик. И даже изобрел несколько эксклюзивных заклинаний. Самое бронебойное из которых – “Чумо лока дах о!”. Если и простит меня когда-нибудь оскорбленное и погубленное мною человечество, то именно за “Чумо лока дах о!” Подозреваю, что если бы донес кто-нибудь до людей мое великое открытие, то все можно было бы исправить или хотя бы остановить. Но некому доносить – сторожащие меня силы добра и порядка мне не поверят. Сочтут, что я все-таки сбежал от них в безумие, несмотря на все препараты, которыми они меня регулярно пичкают.

“Чумо лока дах о!” – заклинание, рожденное опытным путем из обыденной фразы на русском языке: “Хочу молока, да!”. Если быстро и много раз ее повторить, то звуки сольются в восхитительную бессмыслицу, случится короткий, но яростный укус, после чего личность перестанет существовать. Главное – повторять много раз. Однообразие приведет к взрыву, и все исчезнет. К сожалению, в моем случае счастье длится недолго. Через некоторое время из блаженства меня вырывает вибрация. Такая незаметная, почти неощутимая дрожь. В пустоте и небытии не может быть дрожи. Кайф рушится. Громкие звуки, которыми пытают меня силы добра и порядка, тепло или холод не способны победить “Чумо лока дах о!”, но вот дрожь побеждает легко.

Все просто – тюрьма, где я обитаю последние восемь лет, находится в трюме авианосца, и двигатели его не замолкают ни на секунду. Дрожь – это не просто вибрация. Это вещественное подтверждение того, чем я стал.

* * *

Выпав из небытия, я вынужден открывать глаза. Почему – могу только строить гипотезы. Но однажды я открыл их не сразу и потом целый месяц не мог достигнуть нужного состояния. И даже “Чумо лока дах о!” не в силах было мне помочь. С тех пор сразу открываю. Первое, что всегда вижу, – себя. Куда бы ни посмотрел – всегда себя. Нет, я не в зеркальной комнате, стены моей темницы, как и полагается по классике жанра, темны и непроглядны. Однако технологии со времен обожаемого мною в детстве узника замка Иф скакнули далеко вперед. Стены научились превращаться в экраны. Во множество экранов… Ни холод, ни звук, ни прожектора, которыми меня слепят, особых хлопот не доставляют. А вот ЭКРАНЫ… Обмануть их стало моей целью. Я верчу головой, моргаю, резко перевожу взгляд, но постоянно утыкаюсь в себя. Даже холодный металлический пол, стоит только посмотреть на него, превращается в ЭКРАН. Датчик слежения за зрачками или что-то в этом роде… Я знаю, я не чужд технологиям, сам когда-то в них верил. А теперь верю, что смогу их обмануть.

Нет, опять не удалось. На ЭКРАНЕ я вижу себя. Бородатый обросший чувак в оранжевом мешковатом комбинезоне, вылупив мутноватые зенки, проступает сквозь пиксели. На запястьях чувака элегантные стальные кандалы с тонкой цепочкой, на щиколотках тоже, разве что цепочка потолще. В нашем безумном мире вполне могли бы сойти за стильные украшения. Но здесь, в трюме тюрьмы-авианосца, у них другая роль. Так же, как у оранжевого комбинезона и у всего этого дешевого, насквозь фальшивого голливудского антуража. Дурацкий реквизит должен унизить меня и превратить в податливое ничтожество. Честно говоря, чувак с экрана примерно так и выглядит. Крупный нос, большие навыкате глаза, серая от отсутствия солнечного света кожа. Возраст чувака неопределенный – и тридцать может быть, и шестьдесят. Все равно под свисающей клочьями спутанной бородой не разобрать. Помесь Кощея Бессмертного, Джона Леннона и бомжа из подворотни. Однако остатки моего сознания утверждают, что он – это я. Хотя при современном развитии технологий цифрового обмана могу быть и не я. Впрочем, какая разница, если мне давно уже все равно. Думаю, силы добра тоже об этом догадываются и потому показывают меня скорее для проформы, как бы соблюдая старинную традицию и лениво разминаясь перед основным представлением. Экран гаснет, на секунду в темнице наступает соответствующая названию темень. А потом стены моей камеры вспыхивают, превращаются в один сплошной ЭКРАН, и начинаетсявысокобюджетное, с размахом поставленное шоу. Это super live reality show идет уже восемь лет и называется “Гибель цивилизацииhomo sapiensна планете Земля”.

* * *

Звучат бравурные аккорды “Оды к радости” Бетховена, на стенах появляется замысловатая заставка, но еще до ее появления, по одним лишь аккордам, я понимаю, что трансляцию ведет “Евроньюс”. Самая поганая и садистская телекомпания в мире. И не потому, что она творит нечто особенно мерзкое, – все телекомпании показывают приблизительно одно и то же. Мерзость ее заключается в интонации. Такая, знаете ли, спокойная бюргерская манера речи, убеждающая в непоколебимости существующего миропорядка. Причем с этой интонацией они рассказывают и о фестивале пива в Мюнхене, и о взрыве тактической атомной бомбы в Сирии, обратившем в пепел сорок тысяч человеческих существ. Из-за их ублюдской интонации пиво и атомный взрыв становятся явлениями одного порядка. Это же какие-то дикари-полулюди сдохли, а фестиваль пива в Мюнхене все равно проводится и будет проводиться во веки веков. И значит ничего никому не грозит. Потягиваем пивко, смотрим телик дальше… Это так подло и мучительно, что я не выдерживаю и начинаю молиться.

– Господи, – шепчу беззвучно в сторону ненавистных ЭКРАНОВ, – я не могу больше выносить этой паршивой, благостной европейской интонации, как будто ничего не произошло и всех впереди ждет если не светлое, то прогнозируемое будущее. Я знаю, что во всем виноват сам, но пожалей…

На самом пике молитвы мне в голову приходит мысль, что бога, возможно, нет. И даже справедливо будет, если его нет. Такому грешнику, как я, очень правильно просить милости у того, кого нет. Смешно и правильно. И справедливо. Русские, говорят, любят справедливость. Я русский и хлебаю ее полной ложкой. И не к кому даже обратиться, чтобы чашу эту мимо пронесли…

Зато я знаю, что такое мужество. Мужество – это не бросаться грудью на пулеметную амбразуру. Мужество – это широко открыть глаза и смотреть “Евроньюс”. Я открываю и смотрю. Политкорректный диктор-пакистанец, слепя камеру фарфоровыми зубами, под мелькающие в углу экрана картинки зачитывает новости.

Сегодня, 1 июля 2031 года, мэром города Кельна избран лидер гражданского крыла ИГИЛ Мухамед аль Джихади. Избранный мэр заявил, что он друг истинным христианам и даже во многом разделяет христианские ценности, например сжигание на костре за ересь отрицания Господа.

На Красной площади в Москве состоялась очередная публичная казнь активистов ЛГБТ-сообщества, обвиненных в изнасиловании депутата Госдумы Анатолия Милого. Президент России заявил, что не имеет ничего против геев, скрывающих свою ориентацию, а против изнасилований в извращенной форме выступает вместе со всем российским народом. “И вообще, – в свойственной ему манере пошутил президент, – предлагаю Лобное место на Красной площади переименовать в Заднее”.

В бельгийском Брюгге состоялся традиционный фестиваль шоколада.

Президент самопровозглашенной Калифорнийской Республики Илон Маск обсудил с представителями Вашингтонской администрации условия мирного договора с США.

В ЮАР торжественно открылась первая резервация для белых. Председатель местного парламента Мумбо Мугаб отметил, что открытие резервации является огромным шагом на пути сохранения культурного разнообразия самой южной страны африканского континента.

На выборах в Дании победили представители Партии Животных.

Шведский стартапKill yourselfс огромным успехом провел IPO на Лондонской бирже. Более пятидесяти миллионов человек уже скачали это приложение и поuber-модели помогают друг другу совершить эвтаназию.

Португальская “Бенфика” обыграла мюнхенскую “Баварию” со счетом1:0в полуфинале Лиги чемпионов.

Мода на кондитерские изделия с добавлением детских слез захлестнула Великобританию. Знатоки говорят, что пирожные со слезами имеют неповторимый вкус. Противников новой рецептуры смущает то, что транснациональные кондитерские гиганты используют слезы детей стран третьего мира, – например, Камбоджи, Венесуэлы и Украины. Сторонники же детских слез в сладостях утверждают, что, если убрать спрос на слезы со стороны золотого миллиарда, большинство детей в этих странах просто умрет от голода. Дебаты в Палате лордов состоятся завтра.

А сейчас смотрите репортаж недели с бала каннибалов из голландской коммуны Людоведховен, что находится неподалеку от Антверпена. Просьба убрать детей от экранов телевизоров.

* * *

Стены темницы превращаются в голубое небо. Такое голубое, что легче становится дышать. И шарики облачков по нему плывут, как мороженое. Как пломбир за сорок восемь копеек из моего далекого советского детства. Мне хочется подползти к стенам и лизать эти шарики, чувствовать на языке их прохладную сладость. А когда камера опускается вниз, становятся видны аккуратно подстриженные зеленые холмы. Они похожи на яблочный мармелад в сахарной пудре белого клевера. Дыхание мое сбивается. Я очень остро реагирую на случайно промелькнувшие в новостях открыточные виды природы. Они редкость, к сожалению. Основное место действия мировой истории – города той или иной степени уродливости. Но иногда пейзажи все-таки встречаются. Вот как сейчас, к примеру. Камера оператора делает еще одно движение, и я вижу лес, а за ним кремовый пряничный городок с оранжевыми черепичными крышами. Его тоже хочется лизать. А еще мне очень хочется плакать. Сам не знаю, почему. Сам не знаю, почему. Сам не знаю…

Я бы, может, и заплакал на радость моим тюремщикам, но в кадре появляется средних лет лоснящийся журналист и, блистая глянцевым рекламным фейсом, начинает бодро говорить. И я не плачу.

– Здравствуйте, уважаемые зрители телеканала “Евроньюс”, я, Густав Хёрц, веду свой репортаж со ставшего уже традиционным ежегодного бала каннибалов из коммуны Людоведховен, что в двадцати километрах южнее Антверпена в Голландии. Эту коммуну восемь лет назад основал знаменитый немецкий художник-акционист Адольф Хайпер, более известный под ником Плоть. Многие его работы по стоимости соперничают с полотнами Рафаэля и Пикассо. Гастроскульптура “Немецкая колбаса любви”, созданная им из собственного ампутированного пениса, была продана на аукционе “Сотбис” за48миллионов евро. На вырученные деньги, а также на средства неизвестных спонсоров Плоть основал раскинувшийся перед нами рай. Мало кто верил, что его предприятие увенчается таким грандиозным успехом, однако к настоящему моменту население Людоведховена превысило 25000 человек и продолжает постоянно увеличиваться, несмотря на естественную для каннибалов убыль. Сюда едут люди со всего земного шара. Кто-то для того, чтобы съесть, кто-то для того, чтобы быть съеденными. Многие хотят испытать то и другое последовательно. Двумя важными вехами в истории коммуны явились выход на рынок ныне лидирующего интернет-поисковикаSekretexи легализация каннибализма в Нидерландах. Оба события на порядок увеличили число жителей Людоведховена. Одно из них подарило счастливым обитателям коммуны день их самого главного праздника. Именно первого июля 2015 года тестовая версияSekretexстала доступна для скачивания вAppstoreи наPlaymarket. В честь этого грандиозного, изменившего судьбу человечества события жители коммуны и проводят свой ежегодный бал. Но прежде чем мы спустимся в удивительную долину Людоведховена, нас ждет разговор с главой поселения, любезно согласившимся ответить на несколько наших вопросов.

В кадре появляется странное создание. Больше всего оно напоминает престарелого червяка. Голова червяка абсолютно лысая, глаза закрыты то ли темной повязкой, то ли полоской прямоугольных солнцезащитных очков, губы ярко накрашены. На червяке надето нечто среднее между майкой-алкоголичкой и маленьким черным коктейльным платьем. Вместо правой ноги и левой руки у создания безобразные культи, кокетливо украшенные кружевными красными подвязками. Открытые участки кожи дряблые и сморщенные, кое-где угадываются остатки деформировавшихся татуировок. Странный червяк зигзагообразно распластался по электрическому инвалидному креслу, больше напоминающему королевский трон. Я часто вижу это ужасное, химерическое создание во сне, там я кормлю его грудью, тетешкаю и ласкаю. Оно впивается накрашенными губами мне в соски, и я испытываю боль, перемешанную с острым извращенным удовольствием. Во сне я люблю этого червяка и считаю его своим ребенком. Слава богу, что я научился забывать сны. Но будь проклята эта вселенная, не давшая мне способности не вспоминать…

– Господин Плоть, прежде всего позвольте поздравить вас с огромным праздником для всего вашего сообщества – днем рожденияSekretex. Однако многие люди во всем мире считают этот день черным днем календаря. Реакционные силы в России, Китае и на Ближнем Востоке называют вашу коммуну символом упадка Запада и грядущей гибели цивилизации. Да что говорить, даже здесь, в Нидерландах, оплоте свободы и либерализма, проходят многотысячные демонстрации противSekretexи каннибализма. Как вы относитесь к такой точке зрения?

Плоть отрывисто кашляет, потом еще раз, и еще… Покалеченное существо накрывает приступ кашля, его червячное тело начинает извиваться. Кажется, оно в агонии и сейчас сдохнет. Но внезапно накрашенные губы червяка кривятся в улыбке, и становится понятно, что не кашель это и не агония, а смех. Такой вот смех у существа в кресле. Червяк выпрямляет губы, лицо его вновь превращается в безжизненную маску. Монотонным, ничего не выражающим голосом он отвечает на вопрос.

–Гибель – это то, что ждет нас всех. И Запад, и Восток, и Север, и Юг, и вас, и меня. Гибель – это единственная определенность в нашей жизни. Точнее, предопределенность. Но большинство живет так, как будто ее нет. Выдумывает бога и загробное существование. Гибель для таких людей огромная неожиданность, несмотря на очевидную наглядность кладбищ и трупов животных, которые они жуют каждый день. Все кого-либо жуют, и всех вместе жует время. Каждую секунду оно тупо двигает челюстями, вонзает зубы-мгновения в плоть всего живущего и жует. То, что мы называем смертью, – это просто глоток времени, а жизнь – процесс пережевывания. Основная функция времени пережевывать и глотать. Знаете, что по-настоящему бессмысленно? Сначала все отрицать, потом всю жизнь бояться, а после быть проглоченным тем, что отрицаешь и чего боишься.

– Но простите меня, господин Плоть, а чем вы отличаетесь от времени? Вы тоже жуете и проглатываете.

– Время беспощадно. Слыхали такое выражение? Это правда. Время не может рефлексировать и не способно любить. А мы способны. Мы обречены, но мы восстаем. Мы любим тех, кого едим, и те, кого едят, любят нас. Все происходит не просто по обоюдному согласию, а по взаимной любви. Современный каннибализм – это акт взаимной любви. Это восстание против бессмысленности жизни и смерти. Мы дарим себя тем, кого любим, и обретаем смысл. Так называемое христианское милосердие – лживый садизм по сравнению с честным, революционным гуманизмом каннибалов.

– Безусловно, вы имеете право на такую точку зрения, господин Плоть. Но есть и другая позиция. Многие иерархи церкви, политики, ученые, деятели культуры, да просто рядовые обыватели утверждают, что каннибализм – это темное прошлое человечества. И только такая дьявольская вещь, какSekretex, смогла разбудить древние инстинкты общества.

– Общество – это инструмент закабаления индивидуума. Но у индивидуума есть инстинкты, это правда, и главный из них – инстинкт свободы. Тот, кого называют Князем мира сего, дал намSekretex, освободив нас от кабалы морали. Князь и его предтечи Билл Гейтс, Стив Джобс и Марк Цукерберг подарили людям свободу. Мне семьдесят два года, и всю жизнь я искал, мучился и бродил в потемках. Я протыкал свою плоть иглами, прибивал яйца гвоздями к мостовой, но только с появлением дарованной нам свыше поисковой машины я прозрел.Sekretex– это машина по поиску себя, своей идентичности и своего предназначения. Пятнадцать лет назад я начал кормить своей плотью тех, кого люблю, и сам стал жрать их плоть. Это же так просто и очевидно! Каждый младенец начинает жизнь с пожирания плоти матери, сначала во чреве ее, потом грызя сосцы и выцеживая жидкость ее, называемую молоком. Младенец вырастает, встречает юношу или девушку, и они целуются. Подумайте, что такое поцелуй и на что он похож? Да на едва замаскированное пожирание друг друга! Кого любишь – съешь! Я уже не говорю об оральном сексе и сексе в целом. Даже их любимый Христос говорил им: хлеб – плоть моя, а вино – кровь. Он прямо им это говорил, и до сих пор в своих лицемерных молельных домах они причащаются им, жрут его плоть и пьют кровь. Он любил их и скормил им себя, они любят его и потому сожрали. Распятие на кресте похоже на разделку туши. Но слепы были люди, пока не пришел Князь и не дал имSekretex, и тогда они прозрели. Да что я говорю. Давайте лучше спустимся в долину, и вы увидите все своими глазами. Пока они у вас есть… Кха-кха-кха-кха…

Чумо лока дах о! Чумо лока дах о! Чумо лока дах о! Чумо лока да… Я не могу это видеть, я наблюдал это уже много раз, такие коммуны возникают по всему миру, говорят, они появились даже в Сибири. Я зажимаю уши и закрываю глаза. Я жалею о том, что у меня есть уши и глаза, но даже если бы их не было… Кашель-смех страшного червяка у меня в голове. Весь этот проклятый мир у меня внутри, и это я его породил – вместе с червяком, детскими слезами в пирожных, с жарящейся на вертеле двадцатилетней девушкой, красивой даже на вертеле, даже с порванным зубами отвратительного червяка горлом… С людоедами, фашистами, церковными фундаменталистами и геями-подрывниками. С православными террористами, католическими подпольщиками и буддистским воинством света, вырезавшим пол-Пакистана. Со всем этим долбаным, съехавшим с катушек, гниющим борделем, притворяющимся цивилизованным обществом… Чумо лока дах о! Чумо лока дах о! Чумо лока дах о! Чумо лока дах о! Чумо лока дах оооооооо!!!!!!

Бесполезно. От жгущего и рвущего меня на куски факта никуда не деться. Он, как и весь мир, у меня внутри. И даже, пора себе честно признаться, – он внутри “Чумо лока дах о”. Дело в том, что человек, давший людям интернет-поисковикSecretex, тот, кого они впоследствии перестали считать человеком и назвали Князем мира сего, – это я.

### Глава вторая. Капитан N

Еще минут пятнадцать после того, как экраны погасли, я продолжал стенать, рвать на себе волосы и до крови царапать побелевшие, холодные руки. Я занимался бы этим малоприятным занятием и дальше – обычно острая фаза раскаяния занимает у меня часа полтора. Но в этот раз я увидел Капитана Немо. И не на экране, где я вижу его ежедневно, а вживую, в прямоугольном проеме, внезапно образовавшемся в стенах моей экранной темницы. Так близко я не видел его целую вечность. От шока я перестал стенать и с телячьим восторгом уставился на сошедшее с небес божество.

Капитан был в прямом смысле капитаном. По крайней мере, так к нему обращались на нашем скорбном авианесущем судне. О том, что он Немо, без обиняков сообщал бронзовый бейджик на его красивой песочно-болотного цвета форме. Конечно, там было написано не Немо, аNо name, но ассоциации это вызывало однозначные. А еще у него единственного было лицо. Все остальные носили глухие черные маски с прорезями для глаз и губ. Трудно испытывать какие-нибудь чувства к маскам, но тем сильнее оказывается симпатия к единственному лицу, которое видишь. И привлекательному, между прочим, лицу – глазастому такому, с четкой линией губ и волевым массивным подбородком. А эти печаль и всепонимающая мудрость во взгляде серых, слегка навыкате глаз? Да за одни глаза можно отдать такому человеку душу! Я и отдал, но, как выяснилось, она ему была без надобности. Или ее у меня просто не оказалось… К счастью, в глубине моей, по всей видимости, отсутствующей души сохранилось несколько капель так называемого здравого смысла. И они шептали мне, что любовь к Капитану – это всего лишь следствие усердной работы аналитиков сил добра и порядка. Узнали они каким-то образом, что “Двадцать тысяч лье под водой” – моя любимая с детства книга, подобрали агента похожего типажа – и вуаля, возникли сначала симпатия, потом привязанность, после любовь, а там и благодать с экстазом. Мне в принципе до фонаря, в моем нынешнем положении так мало радости, что любая сгодится. Капитан ее еще и усилил – подошел ко мне, стоящему на коленях и позорно хлюпающему носом, одной рукой приобнял за плечи, а другой погладил по волосам.

– Бедный, бедный Айван, – сказал он медовым баритоном, – что же ты с собой сделал…

Смысла его слов я не понимал, да и не важен он был совсем. Звук голоса, прикосновение, тепло ладони и запах. Слишком много для меня сразу… От вакханалии давно забытых ощущений меня стошнило прямо под ноги Капитану. И я, даже еще не закончив изливаться, впал в отчаяние. Вот сейчас он обидится, уйдет, и что я тогда буду делать? Лучше бы вовсе не приходил. Я уже почти привык к экранам. Подумаешь, экраны, подумаешь, оранжевый комбинезон, кандалы и “Евроньюс”! У меня было “чумо лока дах о”, у меня были пять-десять секунд кайфа между сном и явью, выцарапанные у беспросветного существования. У меня много чего было. Я был, можно сказать, богат. Хотя… что значат мои богатства по сравнению с голосом и теплом ладони благословенного Капитана? Ничего. Я нищ. И заново мне уже не подняться…

– Ну будет, будет, Айван, – умаслил мое горе ласковый голос Немо, – все не так плохо. Пока человек жив, есть надежда, – продолжил он и обнял меня крепче. – Будет тебе, будет, будет… – проливал он елей и патоку на мою бедную, некогда умную голову. – Будет, будет… – укрывал он меня огромной теплой ладонью. – Будет… – и я верил, что будет еще в моей жизни что-то, кроме ненавистных экранов, людоедов и нудного бубнежа новостей. – Будет! – и я понимал, что есть еще на свете существо, которое меня любит.

А потом, когда, обласканный им, я совсем успокоился, он поднял меня с колен и сказал:

– Пойдем прогуляемся.

Пойдем прогуляемся… Сердечко мое заметалось, как пойманная в кулачок божья коровка. Многие годы моим миром была камера семь на восемь, состоящая из экранов. Экраны, конечно, визуально расширяли пространство, но лучше бы они этого не делали. Пространство в них тухло и превращалось в забытую богом помойку. “Пойдем прогуляемся”. Милосердие Капитана не знало границ. Я даже непроизвольно дернулся, чтобы поцеловать ему руку, но на полпути дернулся еще раз и остановился. Нужно быть осторожным. Любая мелочь может сорвать наклевывающееся счастье. Похвалив себя за предусмотрительность, я набрал в легкие побольше синтетического кондиционированного воздуха и пересек границу светлого прямоугольника, где ждал меня Капитан. Большое Путешествие началось.

Странное ощущение… Я так сросся со своей темницей, что стал воспринимать ее как собственное тело. И вот теперь душа моя покинула плоть и бродит в пространстве потусторонних миров. Все реально и одновременно призрачно. Морок, наваждение, галлюцинация… Настороженной и восторженной зверюгой, не на двух ногах, а, так сказать, на двух лапах я крался за Капитаном, замечая и впитывая в себя все вокруг. О, это было воистину удивительное, полное приключений путешествие. Но, подобно всякому путешествию, оно имело свою цель. Какова она, я понял перед зеленой дверью в конце коридора, когда Капитан Немо протянул мне глухие черные очки на резинке.

– Надень, Айван, – сказал он, – а то глаза сожжешь с непривычки.

Дрожащими руками я взял предвестник чуда. Сейчас я увижу солнце. И небо. И море. Поверить в это было невозможно.

* * *

Я стоял перед открытой зеленой дверью на палубу авианосца, нацепив глухие черные очки и крепко зажмурив глаза. Последний раз меня выводили на прогулку около четырех лет назад. Тогда от меня еще чего-то хотели, на что-то надеялись. И я на что-то надеялся. Однако со временем я и мои мучители, как супружеская пара со стажем, разочаровались друг в друге. Живем и мучаемся по инерции… Но сейчас все по-другому. Соленый, нагретый солнцем, влажный йодистый воздух пробрался внутрь легких и взорвал мой устоявшийся затхлый мир. Я стоял, нелепо таращась на взорванную вселенную, пытался вдохнуть и не мог. Иногда приоткрывал зажмуренные глаза и тут же начинал кашлять. Куски мира никак не хотели собираться в единое целое. Блики солнца на морской глади острыми осколками резали глаза и всего меня на куски. Только рука Капитана Немо на плече не давала мне окончательно обрушиться и прийти в полное соответствие с разбитым миром. Как только я это осознал, куски реальности соединились, и я замер от восхищения… Мир был невозможно сладок и красив. Вот только жаль, смотреть на него скоро будет некому. И это я не о себе, это я обо всех…

– Да, красиво, – проворковал бархатным баритоном Капитан. – Жалко, что лет через двадцать некому будет оценивать всю эту красоту.

Я даже не удивился: помимо прочих достоинств, Немо умел читать мысли. Немо или аналитики добра и порядка у него в наушнике. Какая разница?

– Из-за меня? – спросил я тихо.

– Из-за тебя, – печально ответил он. Помолчал и вдруг, резко повысив голос, спросил: – Что ты сделал?!

– В каком смысле?

– В прямом. Я хочу услышать, что ты сделал. Расскажи мне.

– Ну вы же знаете… – жалобно заканючил я. Уж больно не хотелось вспоминать позорные свои деяния.

– Расскажи. Все… С самого начала, – упрямо повторил Немо.

Я мог бы, конечно, отказаться. Точнее, просто промолчать. Но тогда бы чудо сразу оборвалось, меня снова запихнули бы в мою пыточную медиакамеру, и я сидел бы там, медленно сходя с ума, до следующего раза. Если б он вообще был… Так что я набрал в грудь побольше йодистого солнечного воздуха, медленно выдохнул и начал говорить.

* * *

– Меня зовут Иван Константинович Градов, 1982 года рождения, русский, хотя, когда в зрелом возрасте сделал анализ ДНК, оказалось, что еще и швед, и поляк, и даже еврей немного. Неважно. Существенным фактом моей биографии являются время и место рождения. Союз Советских Социалистических Республик на самом излете существования и его столица город-герой Москва. Родись я, допустим, в Зимбабве или Нью-Йорке на двадцать лет раньше, возможно, вся история человечества пошла бы другим, более спокойным и простым путем. А может, и нет. Не знаю.

Тут еще родители сыграли большую роль. Они были, что называется, интеллигентные люди. Отец – известный ученый-физик Константин Градов, мама – врач-педиатр Ирина, в девичестве Вишневская. Из-за профессий родителей детство в девяностых было у меня голодное, но честное. Между честностью и голодом тогда существовала прямая взаимосвязь. Следуя семейной традиции, я поступил на далекий от коммерции мехмат МГУ, но денег, тем не менее, хотел сильно. Не настолько сильно, чтобы сунуться в какую-нибудь криминальную или олигархическо-банкирскую банду (часть свойственной интеллигентным родителям брезгливости передалась и мне), но достаточно, чтобы еще в университете организовать с сокурсниками небольшую компьютерную фирму. Как было заведено у нас в семье, я пытался честно зарабатывать на жизнь своим умом.

Однако честный путь добычи денег оказался настолько муторным, что в начале десятых годов я всерьез подумывал переквалифицироваться в профессионального игрока в покер. И наверное, стал бы им, не приди мне в 2013 году в голову счастливая, как я тогда полагал, идея. К тому времени в интернете существовало множество поисковиков. Лидером был, конечно, “Гугл”; в России ему успешно сопротивлялся “Яндекс”. Еще с десяток поисковых машин вели бои местного значения на локальных рынках. Все эти поисковики основывались на разных принципах, но было у них и нечто общее: они искали то, о чем человек их спрашивал.

После длинных январских новогодних праздников, с жуткой и непроходящей похмелюги меня осенило. А действительно ли люди хотят найти то, что забивают в строку поиска? Очень часто, если не всегда, наши желания не совсем наши. Они продиктованы социумом, кругом общения, культурой, моралью, нравственностью, семейными устоями, рекламой наконец. И вот человек ищет себе “бентли”, хотя на самом деле жаждет мотоцикл или велосипед. Человек идет учиться на корпоративного юриста, хотя на самом деле всегда хотел стать поваром. Человек женится на длинноногой блондинке с пятым размером бюста, хотя в глубине души ему нравятся маленькие кривоногие брюнетки вообще без сисек. Общество диктует модель поведения любому из нас. Мы все рабы навязанных вкусов и представлений. И все мы, по сути, несчастны.

Именно так я думал тем похмельным днем 13 января 2013 года после изнурительного рождественского запоя. Но тогда я и предположить не мог, сколь чудовищно скажутся на мире эти случайно забредшие в мою не совсем трезвую голову мысли. Наоборот, идея вдохновила меня неимоверно. А главное, она полностью соответствовала моим полуинтеллигентским принципам. Позволяла и рыбку съесть, то есть заработать денег, и на елку одним местом не сесть, то есть заработать честным и где-то даже гуманитарно-возвышенным способом.

Похвалив самого себя за сообразительность, я начал работать. Мне здорово помогала моя девушка или даже скорее гражданская жена Линда. Будучи психологом по образованию и, что еще важнее, по призванию, она на основе действий пользователя в интернете и социальных сетях создала алгоритм выявления истинных желаний человека. Я лишь перевел его в программный код. Вот, собственно, и все, что я сделал, Капитан.

Меньше чем через год тестовая версия поисковикаSekretex появилась в Сети. Сначала никто не обратил особого внимания на это странное изобретение, а потом случилось истинное чудо, объяснения которому я не могу найти до сих пор. Моя крошечная компания из четырех программистов, бухгалтера и секретаря выиграла государственный тендер на создание суверенной поисковой системы. Это был уже 2014 или 2015 год. Я и сейчас не понимаю, зачем им вообще понадобился еще один поисковик. Ведь существовал же “Яндекс”, причем неплохо существовал. И потом, как моя мелкая фирмешка безо всяких завязок во власти смогла выиграть конкурс в стране – чемпионе по коррупции среди расы белых людей? Но чудо на то и чудо, что объяснению не подлежит…

Капитан, я рассказывал это сотни раз, зачем вы меня мучаете? Неужели вам удалось раскопать что-то новое? Помните, я говорил, как перед самым озарением просматривал накопившуюся за праздники почту и увидел дурацкий спам? Так, может, это он во всем виноват?..

Немо грустно улыбнулся и покачал головой.

– Нет. Если ты о жуликах, зазывавших на тренинг самопознания под названием “Что вы хотели?”, то мы просветили их всеми доступными способами. Обычные мелкие мошенники. Рассылали всем письма по электронке. Случайно сыграли роль спускового крючка в твоей глупо-умной башке. Именно после их спама, а еще после ящика выжранной за две недели водки тебя и осенило. Что, водку будем арестовывать за гибель человечества?

– Можно, – охотно согласился я. – А меня тогда выпустите как невиновного, пожалуйста.

– Шутник ты, Айван, – весело рассмеялся Капитан. – Только шутки у тебя какие-то убийственные, – добавил он похоронным тоном.

Замечание Немо было по обыкновению очень точным. Настолько точным, что я сразу погрустнел, перестал глупо хорохориться и страдальчески повторил:

– Ну и зачем вы меня тогда мучаете? Все равно ничего нового я вам не скажу.

– А я и не хочу ничего нового от тебя слышать. Вернее, больше на это не надеюсь. Я хочу знать, в чем, как ты сам считаешь, была твоя ошибка?

Такого вопроса за годы, прошедшие после ареста, мне не задавали ни разу. Он удивлял не меньше моря, солнца и неба. Меня пытали, кололи сыворотку правды, десятки раз прогоняли через детектор лжи. Какие-то совсем дикие следаки с арабским акцентом олдскульно загоняли мне иголки под ногти. Представители русского ФСБ незамысловато отбили мне почки, ребята из ЦРУ однажды трое суток лили на башку холодную воду. Моссад неделю не давал спать. Вместе и по очереди надо мной издевались все ведущие спецслужбы мира. И всех интересовало только одно. На кого я работаю? Кто тот злой гений, по заданию которого… ну и так далее. Не верилось им, видимо, что я сам. Наверное, потому что не злой, а может, потому что не гений. Потом вроде поверили, успокоились и последние четыре года меня почти не трогали. Не считая экранов, конечно… И вот теперь такой вопрос. Великий вопрос. Всем вопросам вопрос. Ответ у меня, безусловно, имелся. Было время подумать. Почти десять лет в заключении – не шутка. Но отвечать я не стал, наоборот, удивленно спросил Капитана Немо:

– А что, собственно, стряслось, почему это вас вдруг так заинтересовало?

– А ты молодец, Айван, – чуть помедлив, с уважением ответил Капитан. – Хватку не растерял, зришь, как говорится, в корень. Стряслось. Нас всех ждут большие перемены. Особенно тебя. Я расскажу. Обязательно. Даю слово. Но только после того, как ты мне ответишь.

Что грядут перемены, я понял, еще когда он появился в моем узилище. Но вот подтвердил Капитан мои догадки – и я разволновался. Меня плющила ответственность: скажу что-нибудь не то – и перемены окажутся к худшему. Тщательно подбирая слова, заикаясь и периодически немея, я начал отвечать.

– Я… я… я открыл ящик Пандоры. И… из него поперло все дерьмо, которое только есть в людях. Я… я лишил их стыда. Люди не высказывают своих тайных желаний. А пока они не произнесены вслух, их как бы и не… не… не существует. Я помог их произнести. И каждый увидел свою темную сторону. И стало не стыдно, раз… раз увидел. Люди пошли вразнос, пустились во все тяжкие. В этом моя вина, и в этом моя ошибка.

– Хорошая версия, Айван. Для твоего любимого “Евроньюс” сойдет, а для меня нет.

– Почему? – искренне удивился я. – Я и правда так думаю.

– Ну тогда ответь мне, с чего это люди только темную сторону видят, а светлую не замечают? Или ты считаешь, что нет у людей светлой стороны?

Почему-то этот простой вопрос никогда не приходил мне в голову. Правда, а где же добро? Куда оно подевалось? Все на свете имеет две стороны. Молотком можно убить, а можно гвоздь забить. Ножом можно зарезать, а можно и аппендицит вырезать. И только мое злосчастное изобретение не имело ничего, кроме темноты. Почему?!

– Ну, может, кто-то из людей все-таки увидел светлое? – почти без надежды прошептал я.

Капитан молчал.

– Ну хоть кто-нибудь?

Капитан молчал.

– Ну хоть один человек?

Капитан медленно покачал головой и ответил:

– Нет… Ни один. Мы проверяли. Давали твою штуку в пользование самым отъявленным маньякам и убийцам. Никто лучше не стал. Только хуже, злее и радикальнее.

И тут я понял. Ошибка действительно была, но это была ошибка кода, ошибка алгоритма определения человеческих желаний. Скорее всего, алгоритм был настроен только на темноту. Но как такое могло произойти? Мы же сотни раз все проверяли – фокус-группы, испытания на добровольцах… механизм работал безукоризненно.

– Ошибка кода, да? – обреченно спросил я. – Он видит только темное, да? Я жить не смогу, если это ошибка кода!

– Живи пока, – милостиво разрешил Немо. – Ошибка, но не кода. Код у тебя замечательный, и алгоритм прекрасный. Все он видит, все учитывает – лучшие программисты и психологи проверяли. Все отдают тебе должное как компьютерщику и даже как философу, мыслителю и еще черт знает кому. Некоторые говорят, что ты гений уровня Леонардо да Винчи. В смысле, в самых разных областях гений…

– Тогда что? – взмолился я. – Скажите, где моя ошибка!

– Честность, – буднично ответил Капитан. – Твоя ошибка в честности. Вся человеческая цивилизация построена на лжи, обмане и самообмане. В основном на самообмане, конечно. Вся – с первой обезьяны, взявшей палку и выкопавшей вкусный корешок. Возомнила она себя лучше других, возомнила себя человеком. А ведь это неправда, потому что была она просто обезьяной с палкой. Но это и правда, потому что она стала человеком. Обманула себя и стала! А дальше пошло-поехало. Духи, боги, мораль, культура – все обман и выдумки. Ну сам посуди, взять хотя бы инцест. Да, при инцесте значительно повышается вероятность рождения нежизнеспособных дебилов, но ровно в той же степени повышается вероятность рождения гениев. Это просто теория вероятностей, тебе как математику должно быть понятно. Однако люди считают инцест однозначным злом. Обман? Обман! Причем очевидный и никем при этом не замечаемый обман. Или старики. Безусловно, их рационально убивать, а не тратить на них ресурсы. Зачем они нужны? Обман. Или бог, загробная жизнь и так далее. Явный обман. Я уже не говорю о литературе, искусстве, музыке. Ну что такое музыка? Дурацкие гармонии, соответствующие строению человеческого уха и мозга. Например, муравьиному уху и мозгу эти гармонии не соответствуют. Муравей, может, невыносимо страдает от Девятой симфонии Баха. Обман! Самопожертвование, любовь, сострадание – все глупый нерациональный обман. Но вот ведь какое дело, именно благодаря этим многочисленным обманам и самообманам человек стал доминирующим видом на Земле, построил великую цивилизацию и готовится колонизировать Марс. Мы обманули самих себя, мы самих себя выдумали, высосали из пальца и стали тем, кем мы стали. А твойSekretex, дав людям честность, сделал их равными самим себе. Обман делает людей больше самих себя, а честность – всего лишь равными. Но если посмотреть на человека непредвзято, он равен только бесхвостой обезьяне. Агрессивной, тупой и эгоистичной. Ну хорошо, в лучшем случае обезьяне с палкой или компьютером. Вот что дает людям честность. Деградацию. Обман же дал людям все, что они имеют. А ты его разрушил – и все полетело в тартарары…

### Глава третья. Честность

Я стоял на палубе авианосца и слушал Капитана Немо. Четыре года я не видел дневного света. Четыре года каждый день я задавал себе два вопроса: что случилось, и в чем я провинился? И вот теперь, похоже, ответы получены. Версия Капитана очень напоминала правду. Ну и что теперь? Что мне с этим делать? Никого ведь не волнует, что я не специально. Это даже меня не волнует, все равно останусь в истории цивилизации людей-обманщиков как ее могильщик. Ладно, согласен, “могильщик” так “могильщик”, но ведь не зря же Капитан вытащил меня на прогулку? Хочет от меня чего-то – и про перемены сказал не зря, и вообще… А почему бы не спросить его напрямик? Вот сейчас возьму и спрошу.

– О’кей, Капитан, не подумайте, что я бессердечная скотина, устал просто за десять лет, и эмоции у меня кончились. Скорее всего вы правы. А дальше что? Не для того же вы меня на свет божий вывели, чтобы доказать свою правоту? Я-то что могу сделать?

– Ай умница, ай молодец, – чуть ли не захлопал в ладоши Капитан, – это ж надо, восемь лет в одиночке, последние годы без прогулок и свежего воздуха. Но каков мозг, какова быстрота реакции! И честность, Айван, потрясающая честность! Ты удивительно честный человек. Один на миллион такой, а может, и того меньше. Вот честности мы от тебя и хотим.

– Но я уже все вам рассказал. Я не знаю, что еще. Ну не выдумывать же мне…

– Рассказал. И выдумывать ничего не надо. И верю я тебе, и считаю умным, честным и в целом хорошим парнем. Будь моя воля, отпустил бы давно и не мучил. Да и все обвинения с тебя уже сняты. Так что оснований тебя здесь держать больше нет. Только вот одно обстоятельство…

– Как это – обвинения сняты?! – перебил я Немо. – Не может такого быть. Я же дьявол, враг рода человеческого, Князь мира сего. Об этом десять лет по всем каналам твердят.

– И все десять лет, Айван, я говорю нашим дуболомам, что ты ни в чем не виноват. Ты же не агент влияния, не завербованный мусульманскими террористами алчный дурак из спецслужб. Ты гений, Айван, птичка певчая, птичка редкая. Таких нельзя завербовать втупую. Мне это с самого начала понятно было. Но ты же знаешь наших бюрократов-спецслужбистов. Они же в сказке страшной живут, у них просто так и муха не нагадит. Сплошная теория заговора. Пока им докажешь, пока объяснишь, века пройдут. А мы в десять лет уложились. Быстро, в принципе. Да и по всем кругам ада тебя провести нужно было обязательно. Иначе бы не поверили. Допросы, пытки, полиграфы, сыворотка правды и, наконец, самое страшное – мучение одиночеством и отсутствием интереса к себе. Классика жанра, усиленная в твоем случае во много раз. Но теперь все позади, и я официально, от имени остатков Организации Объединенных Наций, заявляю, что вы, Айван Градов, ни в чем не виноваты!

Я не спешил радоваться удивительным словам Капитана. Во-первых, быть этого не могло, потому что не могло быть никогда. А во-вторых, упомянутая Немо классика жанра требовала, чтобы узника соблазняли свободой. Мол, вот она, бери, протяни руку и бери, все абсолютно реально… Но за этим всегда следовало большое, жирное и, как правило, невыполнимое НО. Капли здравого смысла во мне приказывали молчать, и на этот раз я их послушался. Капитан, не дождавшись моей реакции, слегка погрустнел, однако тем не менее бодро продолжил:

– Да, Айван, ты ни в чем не виноват, ни по чьему заданию ты не действовал и злого умысла не имел. Наши аналитики и нейронная сеть искусственного интеллекта дают 78,6 % вероятности такого варианта. Это много. Так что твою невиновность можно считать практически доказанной.

– Но? – криво усмехнувшись, спросил я.

– Но… – преувеличенно скорбно повторил Капитан. – Всегда есть это паршивоено, и никуда от него не деться. Эти же аналитики и этот же искусственный интеллект утверждают, что тебя использовали втемную с вероятностью 57,4 %. И поскольку ты сам не знаешь, кто тебя использовал, ты нам ничего и не говоришь. Тем не менее есть одна зацепка, очень туманная и слабенькая, но есть. Честность. Ты удивительно честный человек. А это нехарактерно для нашего лживого мира. Не скрою: вероятность, что кто-то намеренно сделал тебя таким, меньше пятидесяти процентов, точнее 48,1 %. Однако и это немало. Вспомни, Айван, вспомни в мельчайших деталях всю свою жизнь и до Sekretex, и после. Скорее всего это кто-то очень близкий к тебе. Думай о честности. Припомни все эпизоды, связанные с честностью, но и не только с ней. Вспомни все. Дай нам ниточку – и… Свободы я тебе не обещаю. Да и не сможешь ты после всего случившегося жить обычной жизнью среди обычных людей. Но остров вроде Эльбы у Наполеона, очень комфортабельный, почти без охраны, с родными тебе людьми, с женщинами и алкоголем, с прекрасным климатом и жильем я тебе гарантирую. Будешь владыкой острова – не мир, конечно, но тоже неплохо. И кстати, насколько я помню, Наполеон с этого острова сбежал. Чего только в жизни не бывает…

В последних словах Капитана явно заключался намек на окончательную свободу и даже, чем черт не шутит, грядущий триумф. Но не это было важно, а то, что они, похоже, действительно убедились в моей, как минимум, незлонамеренности. Уже неплохо. Хотя они думают, что мною кто-то хитро манипулировал… Ой, сомневаюсь! Миром правит хаос, и большая часть происходящего происходит случайно. Впрочем, терять-то мне сейчас особо нечего…

– Согласен, – произнес я твердо. – Но… – Тут я сделал расчетливую паузу, насладился ею: должно же быть, в конце концов, и у меня свое маленькое “но”… – Но что если вы ошибаетесь? Вероятности же не стопроцентны. Или не вспомню я ничего существенного? И что тогда – опять вернусь в свой телевизионный гробик?

– Нет, – искренне, как мне показалось, расстроился Капитан. – К сожалению, не вернешься. Я же тебе говорил, что нас всех ждут большие перемены. Через несколько часов или дней… точнее не скажу, не знаю… но очень скоро к тебе прибудет гость. Некто могущественный и влиятельный. Из небесных, можно сказать, сфер. Он сделает тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться. С вероятностью 98,7 % не сможешь. А согласившись, ты в течение недели умрешь самой мучительной смертью, которую только можешь себе вообразить. С вероятностью 100 %. Так что это последний наш с тобой шанс.

Имевшийся в загашнике у Капитана кнут ударил очень больно. Немо никогда явно мне не врал. Недоговаривал, путал, лукавил немного, но все, что он говорил прямо и недвусмысленно, оказывалось правдой. Конечно, я жаждал смерти, однако море, солнце и небо значительно ослабили эту жажду, а призрак грядущей полусвободы почти ее уничтожил. И потом – в речи Немо не смерть была ключевым словом. Мучительная… Мучиться я не хотел. И так уже намучился дальше некуда.

– Понял, – сказал я и для верности кивнул, чтобы Немо понял, что я понял и вспоминать буду со всем возможным усердием. – А можно мне здесь повспоминать? – жалобно попросил я Капитана. – На палубе. Так легче будет.

– Можно, – добродушно улыбнувшись, ответил Немо и показал на прятавшийся за припаркованным истребителем шезлонг. – Но недолго, не больше 48 минут. Так аналитики вычислили. Потом ты с вероятностью 84,6 % слишком расслабишься и ничего уже не вспомнишь. Так что давай, укладывайся на лежак, закрывай глаза и вспоминай. Время пошло.

* * *

Время уже минут пять как пошло, а я так ничего и не вспомнил. Ничего. От слова совсем. Лежал тупо на шезлонге, закрывал и открывал глаза, щурился. И ничего… Нет, у меня не отшибло память. Свою жизнь я помнил более-менее связно лет с четырех. Проблема заключалось в другом: я нынешний никак не мог совместить себя с собой прошлым. С любопытным шестилетним мальчишкой, исследующим мир, с вундеркиндом-школьником, с молодым владельцем небольшой, но перспективной фирмы, с миллионером, а потом и миллиардером, с властелином мира и его Князем. Все эти персонажи были не я, а другие, совсем чужие мне и в общем-то непонятные люди. Десятилетнее заключение порвало связь времен. Я словно бы знал краткое содержание фильма, но сам фильм не смотрел. Этого было недостаточно. Капитан говорил о зацепках, о мельчайших деталях… Плохо, очень плохо. Я взглянул на солнце, на не известное мне море и почти уже позабытое небо. Умирать совершенно не хотелось. Особенно умирать мучительно и скорее всего без толку. Нужно что-то срочно придумать. Выход какой-нибудь, уловку… Прежде я был мастер на такие штуки, потому, скрестив ужа с ежом, и создалSekretex. Тогда получилось – или не получилось, это как посмотреть… Неважно. Важно, получится ли сейчас.

А что если… а что если действительно фильм? Посмотрю свою жизнь, как кино. Не я? Хорошо, не я. Персонажи! Просто персонажи: маленький мальчик, юноша, миллионер, властелин мира… Я все про них знаю. Они – главные герои эпической трагикомедии под названием “Моя жизнь, сука, непроста”. Я всего лишь посмотрю на них одним глазком и, может быть, что-то пойму. Ну, а начну я с честности, конечно. В ней корень зла, а также 48,1 % вероятности, что меня использовали втемную. Ладно, с честности так с честности. Я закрываю глаза, свет медленно гаснет, и на моем мысленном экране появляется, появляется…

* * *

Маленький мальчик.

Маленький мальчик лет пяти-шести лежал в кроватке и изо всех сил пытался уснуть. Он жмурил глаза, ровно дышал и даже имитировал храп. Ничего не получалось. Рядом с ним в большой комнате лежали еще тридцать маленьких мальчиков и девочек. Многие действительно спали, и маленький мальчик Ванюша им сильно завидовал. “Везет же, – думал он, – уснули и никаких делов, не нужно жмурить глаза, ворочаться и скучать. Время р-р-раз – и прошло. Не тихий час, тихая минутка. А у меня тихий год получается”.

Ванюша изнывал. Как можно днем спать, когда в мире столько интересных вещей? Взять хотя бы Машку или вообще всех девочек. Удивительно загадочные существа, зачем-то садятся на горшок, когда писают. А зачем? Встал, пописал, ушел. Нет, садятся. Колдовство какое-то…

В этот момент с соседней кроватки как раз поднялась та самая девочка Маша и направилась к стоявшему неподалеку горшку. Сделав свои дела, она уже совсем было собралась вернуться в постельку и продолжить прерванный тихий час, когда внезапно набравшийся храбрости Ванечка задал ей вопрос:

– Маш, а Маш, а ты чего сидя писаешь? Ножки у девчонок слабенькие, да?

– Дурак, что ли? – обиделась девочка. – Да у меня ножки посильнее твоих будут!

– Тогда чего?

Машка внезапно застеснялась, покраснела и пробормотала что-то о какой-то щелке или складке, из которой… Ее сбивчивый ответ ошеломил Ванюшу. Желание понять, как там все у девчонок устроено, было настолько сильным, что в голове у него мгновенно созрел первый в жизни мужской план.

– Значит так, – зашептал он горячо и быстро, – забирайся ко мне в кровать, мы укроемся одеялом, ты раздвинешь ножки, и я посмотрю. Ты, главное, не бойся, никто не увидит.

– А вдруг увидит? – проявила типичную женскую нерешительность Маша.

– Точно не увидит! – авторитетно успокоил ее Ванюша.

И Маша сдалась. Она быстро юркнула под одеяло и там… Жаль, что из-за темноты увидеть Ванечке так ничего и не удалось. Он уже малодушно подумывал отказаться от своей смелой затеи, но тут произошло страшное, немыслимое, резкое… Укрывавшее их с Машкой одеяло взметнулось вверх, невинный детский грех захлебнулся беспощадным божьим светом, и свет этот явил ребятишкам великую и ужасную воспитательницу Нину Павловну.

Узрев невозможную, отвратительную картину, воспитательница сначала впала в ступор, а потом ее лицо перекосилось, приобрело свекольный оттенок и изо рта грохочущим камнепадом выкатился мощный рык. Ванечке стало так стыдно и страшно, так нестерпимо душно и огненно больно, что он буквально провопил дурным и тоненьким детским голоском классическое оправдание всех прелюбодеев:

– Это не я, она сама пришла!!!

Конечно, тридцать маленьких мальчиков и девочек мгновенно проснулись. Заорали, засмеялись, заплакали. А Ванечка все вопил:

– Это не я, она сама, сама пришла!!!

Не кричала одна только Маша. По ее красивым щечкам беззвучно текли крупные слезы, и она шепотом повторяла одно короткое слово:

– Нет, нет, нет, нет, нет…

И мотала головой.

* * *

Мать, забравшая Ванечку из детского сада, разбираться с ним не стала, велела сидеть и дожидаться отца в своей комнате. И он сидел в своей комнате, потом стоял в своей комнате, потом лежал в ней и даже прыгал. Это было хуже, чем тихий час. Время до прихода отца тянулось нестерпимо долго. И без того немаленькая вина за время ожидания разрослась и достигла масштабов вселенской катастрофы. К приходу отца мальчик был готов сознаться и повиниться в чем угодно. Родителям даже не пришлось его уговаривать. Как на духу, меньше чем за минуту он выпалил стыдную правду и скорбно замер, уронив на грудь свою непутевую головушку.

– Что ты сделал не так? – после долгой, разрывающей остатки души и сердца паузы, спросил отец.

Тихий отцовский голос действовал сильнее любого ора. Сильнее, чем мамины причитания. Вообще сильнее всего на свете. От шока мальчик вдруг понял, в чем его ошибка, и даже, запинаясь, попытался ее озвучить.

– Я… я… Нине Павловне… сама пришла… а ведь это я… – Говорить дальше сил не было, и он снова расплакался.

– Слава богу, – дав сыну отрыдаться, с облегчением произнес отец, – понял все-таки… Не ожидал, что мой сын вырастет в трусливого обманщика. Ну хоть понял…

Раскаяние несчастного Ванюши было настолько трогательным и искренним, насколько только может быть первое настоящее раскаяние. Смотреть на это было невыносимо. Родители, не выдержав душераздирающего зрелища, с двух сторон обняли бедного мальчика, и отец преувеличенно бодро скомандовал:

– Отставить слезы! Все еще можно исправить!

– Как? – не поверил Ванечка, но плакать перестал.

– Не как, а чем. Честностью.

– А что, так можно? – боясь поверить, но начиная уже осторожно надеяться на лучшее, спросил Ванюша. – Вот так можно все исправить – честностью?

– Да, можно, и это легко.

– Что мне надо сделать?

Ванюша был готов буквально на все. Если понадобится, он отдаст Маше все свои игрушки. И даже любимых пластиковых индейцев, привезенных папой с научного симпозиума в Белграде. К счастью, отец не потребовал от него таких жертв, но и помогать не стал, а просто сказал:

– Думай.

Ваня был очень сообразительным мальчиком, да и родители буквально подталкивали его к правильному решению. Поэтому размышлял он недолго. Набравшись храбрости и решив отныне всегда быть самым честным человеком в мире, он, чтобы не передумать, на одном дыхании выпалил:

– Надо завтра всем сказать, что это я предложил Машке трусы снять!

Родители синхронно кивнули. Мальчик облегченно выдохнул и впервые за этот долгий и трудный день улыбнулся.

* * *

Вечером от перевозбуждения Ванечка долго не мог заснуть, ворочался, представлял завтрашнее утро. Ужасался и восторгался одновременно. Боялся. В конце концов, обессиленный, пошел в туалет, твердо решив по возвращении все-таки уснуть, чего бы это ему ни стоило. На обратном пути он услышал голоса, доносившиеся из родительской спальни, и в нерешительности остановился. Что подслушивать нельзя, Ванечка усвоил, кажется, с самого рождения. Но день сегодня выдался особый, он сильно устал и сопротивляться любопытству сил не имел. На цыпочках подойдя к двери, Ванечка прильнул к ней ухом и услышал…

– …Знаешь, а мне кажется, это ты во всем виноват, со своим прогрессивным социал-демократическим воспитанием. Мальчики не должны лазить в трусы к девочкам, а девочки должны быть скромными. Сейчас ему почти шесть, и сегодня это смешно, а завтра, а послезавтра? Хочешь через десять лет сорокалетним дедушкой стать? Мораль и божеские законы нужно вдалбливать в ребенка с детства.

– Ир, ну прекрати, мы же договорились… Вырастет – сам решит, какие у него будут законы. Божеские, коммунистические, атеистические или законы физики, например. И не такая уж ты фанатично верующая. Не строй из себя старушку в черном платочке со свечечкой.

– Я не строю, Костя, но пойми, что ни один моральный кодекс строителя коммунизма не заменит человеку Божьих заповедей. Каждый раз приходится исключения делать, выворачиваться, диалектический твой материализм придумывать. А по десяти заповедям человечество тысячи лет живет. И все просто, и ничего объяснять не нужно. Я вообще не понимаю, как ты мог в эту свою коммунистическую партию вступить. После Сталина, после голодомора и тридцать седьмого года?

– Ну, эти перегибы, к счастью, далеко в прошлом. У вас тоже, знаешь ли, инквизиция была и людей на кострах сжигали. И что? А потом – я искренне верю в коммунистическую идею. Не фанатично, но по-честному. И в партию я вступил не тогда, когда ее упыри и маразматики возглавляли, а когда нормальный человек к власти пришел. Тебе же нравится Михаил Сергеевич?

– Он всем нравится.

– Вот видишь. Как сказал академик Сахаров, будущее за конвергенцией. Возьмем все самое лучшее и из капитализма, и из коммунизма… да и в христианстве есть замечательные вещи. Именно в таком прекрасном будущем станет жить наш Ванька. Я уверен, Ир, что так и будет. Он парень умный, хороший, сам разберется, что откуда взять. Нас еще научит.

– Он-то да, научит, пожалуй…

– Ну зачем ты так, я ведь серьезно.

– И я серьезно, Кость. Я так вас люблю. И тебя, и Ванечку. Пусть научит…

Голоса за дверью родительской спальни смолкли. Ванюша мало чего понял. Только что он хороший мальчик и всех еще чему-то научит. Это если, конечно, честным останется. Такой вывод его вполне устроил и успокоил. Он постоял у двери еще несколько секунд, послушал какое-то совсем неинтересное шуршание, вернулся в свою комнату, лег в кровать и сразу заснул.

* * *

Кино кончилось, экран погас, и я открыл глаза. Море, солнце, небо, Капитан Немо – все были теми же, только я стал другим. Как будто родилось во мне что-то. Маленький мальчик Ваня, Ванечка, Ванюша стал частью меня, и я изменился. Помягчел, что ли? На человека сделался более похож. А нельзя мне быть похожим на человека. Человеки в таких условиях не выживают.

И все же мне хорошо. Вот сейчас, сию секунду хорошо. Что будет в следующее мгновение, и будет ли оно вообще, я не ведаю. Но сейчас мне так хорошо, как я уже и забыл, что бывает. Правда, грустно немного и в носу пощипывает. Каким же настоящим я был когда-то. Чистым, наивным, любопытным… Такой мальчик, как Ванечка, должен был жить в сотворенном им самим светлом завтрашнем дне, и не просто жить, но еще и дарить счастье всем окружающим. Вместо этого Ванечка живет во мне – могильщике и губителе человеческой цивилизации. Как это произошло? И неужели все дело в честности? Да ну, глупости, миллионы пап и мам проводят со своими детьми подобные беседы. Мол, не надо врать, нужно быть честным, и так далее… Откуда же тогда берутся подонки и негодяи? Ведь они берутся откуда-то, и их много, не исключено даже, что большинство. Хотя, возможно, у них не было таких замечательных мамы и папы? Простите меня, родители, что научил наш прекрасный мир не тому, чего вы от меня ожидали. Я не нарочно, я не хотел…

На мои привыкшие к свету глаза наворачиваются слезы. Действительно наворачиваются – как гайки на заранее приготовленный винт. Глазам становится больно, и я закрываю их руками. Снова ничего не вижу. Но слух у меня остался, уши работают, и в них проникает заботливый баритон Капитана Немо.

– Что, детство вспомнил, Айван? Родителей?

– Угу, – мычу я из-под наложенных на лицо рук.

– А ты поплачь, это не стыдно, это хорошо, нормально это. Поплачь, легче станет.

– У-ум, – продолжаю я мычать, не отнимая рук от лица. Капитан, конечно, благородный человек и явно добра мне желает, но не для него эти слезы. Не должен он их видеть. Мои, только мои…

– Мы знали, что ты с детства начнешь, родителей вспомнишь. Почти стопроцентная вероятность, если тебе интересно. Да не переживай ты так сильно. Легче тебе будет от этих воспоминаний. Вот поверь мне, легче. У тебя непростая судьба, Айван, и вспоминать, заново проживать ее тяжко. Я знаю, знаю… А детство, оно у всех золотое, на него опереться можно, когда совсем невмоготу. На-ка вот лучше выпей, пока никто не видит. Нарушаю, конечно, ну да и черт с ним…

Капитан тычет в мои закрывающие стыдные слезы ладони теплым, округлым металлическим предметом. Я хватаю его и приоткрываю один свой намокший глаз. Фляга. Лихорадочно отвинчиваю пробку и засасываю горлышко губами.

…Словно вскрыли острым ножиком набитое тяжелыми камнями брюхо. И высыпались оттуда камни. И пусто стало. И звонко. И легко. Первый глоток алкоголя за десять лет. Я даже не понимаю, какого. Забыл. Стою – звонкий, пустой, легкий. И морской ветерок колышет меня, как приспущенное знамя. Почти расправляет, почти разглаживает загибы и несросшиеся переломы моей непутевой души… Капитан что-то говорит и уводит меня обратно в трюм. Мне все равно, я спущенное знамя на ветру, я хлопающий расслабленный парус, я невесомое перышко в теплых воздушных потоках. И даже вечный бубнеж экранов в медиатемнице больше уже не раздражает. Экраны бубнят, а мне плевать. Я перышко, меня случайно сюда занесло. И я очень хочу спать. Перышкам, знаете ли, тоже сон нужен. Меня качает и убаюкивает ветер. И я засыпаю. Легко и беззаботно. Легко и беззаботно. Легко… Кажется, впервые за многие годы мне снится что-то, что нельзя назвать кошмаром…