Елизавета Гартт
Воля камня

Пролог

«Айгунн ун Веллар. Айгунн дун Веллар» – Айгунн мысленно примеряла на себя новое имя, на которое она совсем скоро получит право.

Сувиз «ун» давался детям нуворов (так в Нэрстане называли класс землевладельцев). Сувиз «дун» давался женщине при вступлении в брак с нувором, вместе с его фамилией. У Айгунн было немного не так. У неё не было братьев. В семье нувора дар Веллара было только две дочери – старшая Айгунн и младшая Миэлла. Если в семье отсутствовали наследники (женщины не могли наследовать титул и земли), можно было передать титул мужу старшей дочери. Обычно, в таком случае, мужем старшей дочери становился младший сын другого нувора, который не мог наследовать титул своей семьи. В этом случае, вступая в брак, мужчина переходил в род своей жены и брал её фамилию. Пока отец жены оставался нувором, он носил сувиз «ун», и получал сувиз «дар» после вступления в титул. Обычно это происходило после смерти нувора или в случае его болезни, делавшей выполнение обязанностей нувора невозможным.

Мужем Айгунн должен был стать младший, третий сын из рода Геннес, Эйнор ун Геннес. Их знакомство состоялось три месяца назад. После этого они несколько раз встречались: Айгунн гостила в замке семьи Геннес в сопровождении матери и, к сожалению, сестры (Айгунн мечтала хоть на какое-то время избавиться от неё); Эйнор гостил в замке семьи Веллар и несколько раз заезжал в гости, почти визит вежливости. Завтра должна была состояться свадьба. Были приглашены семьи нескольких соседних нуворов как свидетели клятв, которые молодые люди принесут при вступлении в брак. Гости были уже в замке. Вечером должен был состояться приветственный ужин, а сама свадьба была назначена на завтрашний день.

Если бы у Айгунн спросили, любит ли она Эйнора, она ответила бы «да». Такой ответ девушка должна была дать на вопрос о своём женихе. Самой себе Айгунн ответила бы «нет». Она не любила Эйнора. Но так было со всеми. Как-то раз Айгунн спросила свою мать, любит ли она отца, и та ответила «конечно» – без колебаний, в её глазах было удивление, а в голосе почувствовался страх. Нет, она не любила его. Айгунн была благодарна матери, что та не задала ей подобный вопрос об Эйноре. Видимо, сама всё понимала. Айгунн не любила врать, особенно близким, за исключением сестры. Её близкой она никогда не считала, само её существо противилось тому, чтобы назвать близкой сестру. С детских лет, едва научившись говорить, Миэлла вела какую-то войну против Айгунн, так и стремилась уколоть побольнее. И самым досадным было то, что Миэлле всё сходило с рук. Лаской, улыбкой, невинным личиком, на котором совсем не читалось коварства, Миэлла умела расположить к себе всех, и ни отец, ни мать, но нянюшки и учительницы не верили в её злонамеренность. Считали, что Айгунн просто завидует ей. В глубине души Айгунн, конечно, завидовала, но даже самой себе признавалась в этом с огромным трудом. Это было больно. Больно признавать, что Миэлла превзошла её почти во всём. В детстве Миэлла выглядела как ангелочек с мягкими белокурыми кудряшками. Её вид приводил в умиление всех, а уж тупоголовые нянюшки так просто души в ней не чаяли. Айгунн старалась достичь успеха во всём, чему её учили: этикет, рукоделие, деяния Ойну и Эйни, позже, когда их стали обучать наукам, Айгунн полюбила историю, особенно древние предания и историю древних государств, делала успехи в арифметике, естествознании, а для её обучения астрономии был приглашён отдельный учитель: обзорный курс астрономии, который преподала им домашняя учительница, Айгунн усвоила очень быстро, но ей хотелось учиться дальше. И тогда отец пригласил настоящего астронома. Обычно, таких учителей приглашали для сыновей нуворов. Но здесь для Айгунн сделали исключение. Во многом благодаря совету домашней учительницы агнессы Ульсонны. Она была одной из немногих, кто не поддался чарам Миэллы. Агнесса Ульсонна относилась к обеим девочкам с добротой, но была справедлива, у неё Миэлла не получала незаслуженных отметок, и ей не раз приходилось переделывать свою работу. Впрочем, агнесса Ульсонна не была к ней чрезмерно строга и не требовала лишнего, лишь то, что обязательно должна знать благородная девушка. У Айгунн она видела интерес, и была готова научить её всему, что знала сама. Агнесса Ульсонна была первым человеком в жизни Айгунн, кто заметил в ней что-то особенное. Таким был и агнир Интир, астроном, обучавший Айгунн несколько лет. В прошлом мэтр Интир преподавал в университете на юге; почему он бросил это занятие и перебрался на север, Айгунн не знала – мэтр не любил говорить о юге.

Айгунн дошла до конца длинного коридора и вышла на боковую лестницу. Это был кратчайший путь на её террасу, где Айгунн выращивала цветы, кормила птиц и смотрела на звёзды в зрительную трубу. Это было только «её» место, где Айгунн могла уединиться и быть собой. Здесь она чувствовала себя свободнее, чем в своих покоях.

Перед приветственным ужином Айгунн волновалась. На ужине не должно было произойти ничего особенного: родители поприветствуют гостей, будет ужин, танцы…, и всё. Свадьба должна будет состояться завтра. Но Айгунн всё равно волновалась. Она не любила большие скопления людей, чувствовала себя при этом неуютно, хоть и понимала, что так положено, и в будущем она сама, став Айгунн дун Веллар, будет приглашать и приветствовать гостей. Но чувство натянутости отпускало её только здесь, на «её» террасе.

Боковая лестница была довольно узкой и вилась спиралью с небольшими площадками и узкими стрельчатыми окнами. В основном, боковой лестницей пользовались слуги, для семьи имелась парадная лестница. Но Айгунн боковая лестница нравилась больше. Ей были по душе простота, отсутствие помпезности, и стрельчатые окна, выходящие во двор. Дойдя до площадки, Айгунн остановилась: «надо бы полить фиалки у окна, захвачу воду на обратном пути», подумала она. И тут она услышала приглушённые голоса.

– …да, у Айгунн много секретов. Она тебе не рассказывала?

– Нет, кажется, нет. Но это даже интересно. У каждого должен быть свой секрет.

– А у тебя? Какой секрет у тебя?

– Наверное, у меня нет секретов.

– Тогда пусть у нас будет секрет. Айгунн такая гордая. Она думает, что я и в подмётки ей не гожусь. Но ты ведь так не думаешь?

Айгунн шумно выдохнула. Ну, уж это слишком. Миэлла. Она быстрыми шагами направилась наверх.

Половина витка – и взору Айгунн открылась площадка следующего этажа. Миэлла и Эйнор. Они целовались. Его руки сомкнулись на её талии, её пальцы запутались в завитках его рыжих волос на затылке. Дыхание Айгунн сбилось, руки задрожали. Последние ступени она преодолела, опираясь рукой о каменную стену. Эйнор первым заметил её и медленно отстранился от Миэллы. Айгунн рывком преодолела последние несколько ступенек. Левой рукой она всё ещё опиралась о стену, правая потянулась к кулону у неё на шее. Подарок Эйнора. Он ей нравился. Скорее всего, выбирал не он, но подарок попал в точку. Аметист – красивый сиреневый цвет, придающий её чертам оттенок загадочности. Для этого вечера Айгунн приготовила сиреневое платье в тон украшению – такого смелого наряда у неё ещё не было.

Пальцы Айгунн сжали кулон. Один рывок – и цепочка из белого золота разорвалась. Резануло шею, но Айгунн даже не поморщилась. На элегантном белом металле остались маленькие, почти незаметные капельки крови. Пощёчина. Миэлла даже не попыталась ответить в своём излюбленном язвительном тоне. Она вся сжалась и медленно попятилась к окну.

– Ты будешь проклята! – прокричала Айгунн, – Ты сгинешь, пропадёшь, растворишься, ты и твои потомки! Не будет у тебя никакого будущего!

Кулон со звоном упал на каменный пол. Айгунн бежала вниз. Она уже не думала ни о чём. Вечер, особый наряд, брак, родовое поместье, хозяйкой которого она собиралась со временем стать, родители, отношения с которыми, как она ожидала, статут более тёплыми, когда Миэлла выйдет замуж и наконец-то уедет от них, терраса, зрительная труба, созвездие энтус, которое можно наблюдать на ночном небе только раз в году… ничего уже не имело значения. Всё это кончилось, мечты разбились вдребезги. Айгунн бежала. Лестницы, площадки, окна, двор, ворота… Всё дальше и дальше в лес.

А под землёй, в семейном склепе Велларов гас двойной круг примерно в два локтя в диаметре. Между внешней и внутренней окружностью были начертаны странные символы, но их уже было не разобрать. Круг погас, и место, где его только что можно было видеть, сделалось неотличимым от остальной поверхности пола. Каменные плиты и ничего больше.

* * *

Миэлла сидела на подоконнике, обхватив голову руками. Слова Айгунн звенели у неё в ушах «Ты будешь проклята!..». Губы Миэллы дрожали. «Это была шутка, просто шутка…», проносилось у неё в голове. Из задумчивости её вывел голос Эйнора: «Я найду Айгунн». Миэлла только растерянно кивнула. Кажется, он посмотрел на неё осуждающе.

Миэлла не знала, сколько прошло времени. В какой-то момент она вышла из оцепенения, встала, и направилась к себе. Зайдя в свои покои, она приказала горничной принести воды для умывания.

– Вам нехорошо, нувора? Вы так побледнели…

– Просто очень жарко. Я была на террасе у Айгунн, там так светит солнце…

– Сейчас, нувора. Может, принести что-нибудь попить? Мятный настой так освежает.

– Да, пожалуй. Принеси.

Горничная удалилась. Миэлла в изнеможении упала на кровать.

День клонился к закату. Примерно с час назад Миэлла слышала, как отец вернулся в замок с гостями. Он показывал им окрестности. Скоро нужно начинать собираться.

Миэлла готовилась принять ванну, когда к ней в покои вошла мать. Миэлла встрепенулась.

– Миэлла, ты не знаешь, где Айгунн? Нигде не можем её найти. Ни я, ни Асинна. Ведь уже пора собираться.

– Не знаю. – и, уловив взгляд горничной, добавила – Днём я ходила с ней на террасу, но ненадолго. Там было очень жарко. Я быстро ушла, а она осталась.

– На террасу? Удивительно. Она любит бывать там одна. Но я рада. Вы уже взрослые девушки, пора забыть детские ссоры.

Миэлла улыбнулась. Лучше и не придумаешь. Мама ещё немного покрутилась в комнате Миэллы, ещё раз рассмотрела выбранные для торжества платье и украшения. Ещё раз обсудили гостей и их спутниц, посмеялись.

– Ну, я пойду, Миэлла. Должно быть, Айгунн уже у себя. Я удостоверюсь, что всё в порядке.

Айгунн не появилась. Мать и горничная забеспокоились. Об отсутствии Айгунн узнал отец. К поискам подключили нескольких служанок, из самых близких и надёжных. О том, чтобы спросить Эйнора, естественно, не было и речи. Официально они ещё даже не были мужем и женой. Наскоро, не привлекая внимания, обыскали замок. Тщетно. Зрела паника. К страху за Айгунн примешивался страх скандала. Что скажут гости, если невеста исчезнет накануне свадьбы? Что скажет семья жениха? Отменить вечер было нельзя.

Приветствуя гостей, Веллары извинились за отсутствие невесты, сказав, что она подвернула ногу, слезая с лошади, поэтому осталась в своих покоях, но завтра всё будет в порядке.

Гости недоумевали, но открыто никто не высказывался. Вечер прошёл своим чередом. Эйнор сидел мрачнее тучи и почти не притрагивался к угощениям. Окружающие, видимо, списали это на волнение за невесту.

Миэлла старалась помочь родителям. Была любезна с гостями, поддерживала беседу, танцевала, и даже спела для гостей. Она то и дело ловила на себе восхищённые взгляды, и это придавало ей уверенности. Всё обойдётся, это была просто неудачная шутка.

Поднявшись к себе по окончанию вечера, Миэлла первым делом отпустила горничную. Ей хотелось остаться одной. Она впервые сожалела о содеянном. Самым смешным было то, что ей даже не нравился Эйнор. В нём не было ничего плохого или отталкивающего, но не было и ничего привлекательного. Он был достаточно высоким, но не крепким, из-за чего смотрелся долговязым. В нём не чувствовалось решительности; казалось, он сам не знал, чего хочет, и даже не задумывался об этом, заранее покоряясь воле родителей, ведь так положено. Миэлла поцеловала его, только чтобы «щёлкнуть по носу» сестру, которая слишком уж возгордилась после того, как родители нашли ей жениха. Она – будущая хозяйка родового поместья, она – замужняя дама… Теперь Миэлла понимала, насколько это всё было глупо. Пусть гордится своим Эйнором-размазнёй, и чем ещё она там хочет гордится. Миэлле, в сущности, всё равно, хоть и неприятно… Назад теперь уже ничего не вернёшь. И куда она могла подеваться? Скорее всего, сидит у реки, она любит шум реки, особенно вечером, когда всё стихает. К утру вернётся, никуда не денется. Миэлла даже не будет подшучивать над ней.

Но всё обернулось не так. Утром Эйнор попросил разрешения увидеть Айгунн, и, получив уклончивый отказ, рассказал родителям невесты о происшедшем вчера. Он взял вину на себя, сказал, что поддался минутному порыву. (Узнав об этом, Миэлле захотелось его ударить). Сказал, что по-прежнему хочет взять в жёны Айгунн, и надеется, что она сможет простить его. Просил прощения у Миэллы. Узнав, что Айгунн пропала, Эйнор сразу же предложил организовать поиски; скандал его не пугал.

Айгунн так и не нашли. Замок обыскали сверху донизу, обыскали деревню и даже близлежащий лес. Ездили в соседний городок Стембриг, заглянув во все расположенные по пути деревушки. Нигде не нашли ни следа Айгунн; никто её не видел. Время текло, а поиски не давали результата. Когда все варианты были исчерпаны, поиски прекратились. Выждав положенное время, Айгунн признали пропавшей без вести. Вскоре после этого Эйнор сделал Миэлле предложение, и ей ничего не оставалось, как принять его. Свадьба была очень скромной; было приглашено лишь необходимое количество свидетелей.

Когда Эйнор рассказал Велларам о причине исчезновения Айгунн, родители впервые посмотрели на Миэллу с укором. Не было ни обвинений, ни скандала, но этот укор в их глазах ранил сильнее, чем пощёчина Айгунн. Однажды появившись, этот укор так и не исчез из их глаз окончательно; в общении с родителями появилась преграда, которую Миэлла не могла преодолеть.

Эйнор никогда не осуждал Миэллу; он считал, что они оба виноваты в том, что произошло, но большую ответственность брал на себя. Миэллу это раздражало, как и то, что Эйнор навсегда сохранил подаренный им кулон, который Айгунн сорвала с шеи в тот роковой день.

У Эйнора и Миэллы родились две дочери, и казалось, всё встало на свои места, и происшествие с Айгунн осталось в прошлом.

Глава 1. Путник

Уже вечерело, когда ничем не примечательный конный путник в запылённой дорожной одежде подъехал к заставе. Стояла зима, гостей в этот период было немного, лишний раз выходить из тёплой коморки не хотелось, поэтому стражники быстро опросили озябшего путника и пропустили его. Было видно, что путник не бедствует. Одежда на нём, хоть и недорогая, была добротной и непоношенной, лишь слегка присыпанной дорожной пылью, добрый конь, меч в добрых ножнах… Он заплатил подать за въезд, и кое-что сверху – для «сугреву». Южанин. Приехал навестить друга. В глазах парня сверкали искорки авантюризма, а какой ещё южанин поедет на север зимой? Стражники не нашли при путнике ничего подозрительного, и пропустили. А если бы проверили заплечный мешок, стражников наверняка заинтересовала бы чаша из мраморно-серого камня, всю полость которой занимало что-то прозрачное как стекло… Путник, конечно, ответил бы, что это дорогой камень, который он хочет предложить ювелиру, и стражники пропустили бы его. Ввозить в Нэрстан магические артефакты с юга было запрещено с незапамятных времён, да только стражники не умели распознавать магические артефакты.

Человек спросил стражников, не знают ли они недорогую, но приличную гостиницу неподалёку и, получив ответ и пожелав стражникам спокойной смены, пришпорил коня.

Гостиница, которую порекомендовали ему стражники, находилась в получасе езды от заставы. Человек ехал по почти безлюдным улицам. Землю и голые деревья припорошил снег. Готовясь к этой поездке, он много чего читал о Нэрстане и знал, что в северных землях деревья сбрасывают листья на зиму – учёные объясняли, что это помогает деревьям выстоять холода, но, всё равно, вид обнажённых деревьев казался ему зловещим и навевал мрачные мысли.

Хорошо, что в закрытой школе, где он учился, в спальнях не топили камины, даже когда на улице становилось прохладно (и что такое было это «прохладно» по сравнению с северной зимой?) и холод был ему немного привычен, в противном случае, у него, вероятно, уже стучали бы зубы.

Доехав до гостиницы, он оставил коня в стойле (коня он предусмотрительно купил в Нэрстане – южный конь, вероятно, уже давно пал бы), спросил себе комнату и попросил принести нехитрый ужин. Можно было, конечно, посидеть и в общей зале, послушать разговоры, это могло даже оказаться полезным, но он слишком устал, а завтра был важный день – ему предстоял разговор с простолюдинкой, которую он видел в нетштале.

Поужинав, путник лёг в постель и сразу же провалился в сон – глубокий сон без сновидений, и вынырнул из него, когда за окном уже светало. Обычно, он видел сны. Ночи без снов случалось у него, когда он очень уставал или о чём-то волновался – после таких ночей он не чувствовал себя как следует выспавшимся… Тем не менее, вчерашняя усталость прошла.

Он позавтракал в полупустой общей зале больше по привычке – есть не хотелось, но день предстоял длинный, и вышел на улицу, когда уже совсем расцвело. За ночь ветер почти совсем разметал припорошивший землю и деревья снег, и теперь в воздухе стояла пыль. Холод и пыль: это было непривычно. На юге зимний период характеризовался влажностью, так что пыли в это время года практически не было. Путник шёл неторопливо, оглядываясь по сторонам. Через несколько часов он дошёл до гостиницы «Гордость Остона» – это место он видел в нетштале. Кажется, простолюдинка шла с этой стороны.

Путник умел находить дорогу: недалеко от гостиницы располагался храм Ойну и Эйни, а за ним начинались кварталы попроще.

Начав свой путь вглубь этого квартала, путник сначала засомневался, туда ли он свернул – дом, который он видел в нетштале, был совсем уж плохоньким… Но по мере продвижения он понял, что не ошибся – улицы становились всё грязнее, дома – беднее, люди были хуже одеты и выражение озлобленности или обречённости встречалось на лицах всё чаще. Путник не был одет богато, он не носил украшений, даже простого кольца, но люди оборачивались ему вслед, и он тоже стал смотреть по сторонам внимательнее. На поясе у него висел меч, возможно, поэтому его ещё не попытались ограбить.

В какой-то момент путнику стало казаться, что он потерялся в лабиринте узких пахнущих нечистотами и стряпнёй улочек, где плохонькие домишки были так похожи один на другой. Увидев вывеску трактира, он уже думал зайти в него просто чтобы перевести дух и немного согреться, когда из него вышла девушка на вид лет семнадцати. Его взгляд задержался на её лице – выражение кротости, большие распахнутые серые глаза, она была похожа на воробышка, которого хотелось согреть в ладонях. Было сложно представить такую девушку в трактире, но она вышла именно оттуда.

Путник сам не заметил, как пошёл за ней. Он шёл за девушкой медленно, сохраняя расстояние, но не очень далеко, чтобы… успеть поддержать её, если она вдруг споткнётся. Если бы кто-то спросил у него, зачем он идёт за этой девушкой, он бы и сам не знал, что ответить. Он просто шёл потому, что ему так хотелось.

Девушка, видимо почувствовала на себе его взгляд, и обернулась. Путник улыбнулся ей, но она лишь ускорила шаг. Когда она повернулась, в её глазах был страх.

Девушка было одета, как и большинство здесь. На ней была толстая куртка, больше похожая мужскую и явно ей не по размеру, подол тёмно-синей юбки был заляпан грязью, из-под коричневого платка в тон куртке выбивалась светло-русая коса. В одной руке она несла матерчатую сумку, в которой, как ему показалось, было что-то тяжёлое. Он хотел предложить помочь ей с сумкой, но, понимал, что лишь напугает её. Люди в этом квартале не отличались дружелюбием, и, должно быть, она привыкла никому не доверять. Но всё же она была другой.

Идя за девушкой, путник совсем перестал замечать бросаемые ему вслед взгляды прохожих, всё его внимание было сосредоточено на девушке. Она явно не любила ходить здесь. Всё время, пока они шли, девушка вздрагивала и оглядывалась, услышав любой шум или просто громкую речь. Путнику хотелось подойти к ней и взять её за руку, но он понимал, что это напугает её ещё больше. Поэтому он просто шёл.

Они шли довольно долго, путник уже подумал о том, что, не сводя глаз с девушки, он, должно быть, не запомнил всех поворотов и проулков, когда девушка сделала ещё один крутой поворот в малозаметный пролёт в ряду почти одинаковых на вид плохоньких домишек. Поворот оканчивался тупиком: здесь вплотную друг к другу в ряд стояли пять ветхих деревянных домов и два по бокам, в центре образуя небольшой дворик. Это было то самое место, которое путник видел в нетштале. Значит, он не зря шёл за девушкой.

Посреди дворика стоял ветхий колодец из полусгнивших досок, немного поодаль бегали дети, пытаясь отобрать друг у друга какой-то предмет, который его обладатель постоянно подкидывал в воздух. Как раз в тот момент, когда путник вышел из пролёта, мальчуган кинул этот предмет в незнакомку с криком «Ведьма!». Дети побежали к ней, радостно повторяя «Ведьма». Путник ускорил шаг. Увидев его, дети остановились. Путник подоспел как раз вовремя: испугавшись, незнакомка оступилась, но он не дал ей упасть. Дети побежали в пролёт, видимо, испугавшись наказания за шалость.

Путник держал незнакомку под руку, а она смотрела на него всё тем же кротким взглядом, в котором читалось удивление, граничащее с испугом. Но она боялась не его, должно быть, она испугалась, когда к ней бросились дети.

– Спасибо, – прошептала она и улыбнулась.

Она улыбнулась. Доброй искренней улыбкой.

– Давай, помогу, – путник взял сумку из рук девушки. Сумка действительно была тяжёлой.

Путник совсем не удивился, когда они подошли к дому, который он видел в нетштале. Девушка жила здесь.

– Вы пришли к бабушке? – спросила незнакомка.

– Да, – ответил путник.

«Значит, женщина, которую он видел в нетштале – её бабушка».

Девушка вынула из кармана куртки большой железный ключ, вставила его в замок, несколько раз повернула, и потянула за ручку двери.

Увидев её усилия, путник сам протянул руку к ручке, и на мгновение их руки соприкоснулись. Девушка убрала руку, смущённо улыбнувшись.

Дверь действительно была тяжёлой. Когда-то это была крепкая надёжная дверь, защищавшая вход в такой же крепкий и надёжный дом. Без излишеств, но построен на совесть. Он сберегал для своих хозяев тепло, защищал их от непогоды, был свидетелем их радостей и горестей. Но время шло, дом ветшал, а хозяева не берегли его так, как он берёг их. Не могли. Что-то пошло не так.

Дверь неоднократно вбирала в себя влагу зимой и высыхала летом. Кое-где в толстом слое дерева появились трещины, дверь увеличилась в размере, и чтобы плотно закрыть её, равно как и открыть, требовались усилия.

Путник пропустил девушку вперёд, и она быстро проскользнула в проход, как будто это был его дом, и он приглашал её. Войдя сам, путник аккуратно закрыл дверь, и протянул девушке ключ.

Девушка опять улыбнулась ему – она была смущена, но ей было приятно.

Путник тоже улыбнулся ей.

– Куда поставить сумку?

– Ой, я и забыла…, – бледные щёчки девушки слегка порозовели.

Она провела его на кухню. Кухня выглядела вполне ожидаемо, за исключением обилия засушенных трав – слишком много, чтобы использовать их просто как приправы.

– Вот здесь, – девушка указала на стол.

– Спасибо…, – она опять смутилась, – Я скажу бабушке.

Путник улыбнулся и кивнул. На какое-то мгновение он и забыл, зачем он здесь. При других обстоятельствах он пригласил бы эту девушку прогуляться, нет, не по этим грязным кварталам, по более уютным районам города. Ему хотелось узнать её поближе. Он никогда не знал таких, как она. Большинство девушек, которых он знал, были горды, независимы, уверены в своей привлекательности и умело пользовались ей. Улыбка, взгляд, движения – всё было выверено и чётко, словно хорошо заточенный меч, и они сами были словно в броне. Ни у одной из девушек, которых он знал, он не видел такого искреннего взгляда.

Тем временем, девушка вернулась.

– Пойдём…, – незнакомка опять смутилась, неожиданно для самой себя обратившись к незнакомому человеку так запросто, и в этот момент она поняла, что чувствует, будто знает его уже давно, – бабушка примет тебя.

Путник пошёл за девушкой по скрипучей истёртой лестнице.

На втором этаже девушка подвела его к одной из трёх дверей, покрашенной кое-где облупившейся синей краской.

– Входи, бабушка ждёт тебя, – сказала она.

Путник понял, что девушка не присутствует при приёме посетителей, и обрадовался. Ему не хотелось, чтобы она была замешана в чём-то плохом, а от этой женщины он не ждал ничего хорошего.

Он аккуратно отворил дверь и вошёл. Перед ним на небрежно застеленной старым покрывалом кровати сидела та самая старая простолюдинка, которую он видел в нетштале. Её взгляд был недобрым. Было очевидно, что она предпочла бы не видеть его, и это было странно. Люди, оказывающие услуги, даже самые скверные, всегда заинтересованы в посетителях. Не всегда рады, но заинтересованы. Здесь он не видел даже и этого.

– Закрой за собой дверь, – тем временем сказала женщина, – ты что-то хочешь спросить у меня. Спрашивай, не робей.

Путник кивнул. У него не было плана, он просто хотел узнать, чем занимается женщина, на что она тратит силу камня, которой с ней делится нувора.

– Много лет назад в Нэрстане пропал мой отец. Больше о нём никто ничего не слышал. Я тогда был ещё ребёнком. Я хочу узнать, что с ним стало. Ты можешь мне помочь?

Суровый взгляд женины не изменился. Казалось, она даже не обратила внимания, что он обратился к ней не на «Вы», а ведь она годилась ему в матери.

– Сейчас узнаю. Ты южанин?

– Да, из Ишхара.

– А что делал здесь твой отец?

– Он был торговцем, занимался… древностями.

Путник решил, что лучше полуправда. С самого начала у путника не было конкретного плана, ведь он не знал, чем занимается эта женщина. Как это часто бывало, он положился на случай.

– А сам чем занимаешься?

– Я пробовал разные занятия. А это важно?

– Нет. У тебя есть какая-нибудь вещь твоего отца?

Путник замешкался, он не подумал об этом.

– Вот, этот меч, он из коллекции отца.

– Хорошо. – старуха аккуратно взяла меч за рукоять, положила себе на колени, провела по нему рукой, – И ещё мне нужно немного твоей крови.

Старуха протянула ему стакан. Путник заметил грязь под её ногтями и почувствовал брезгливость, сам удивившись себе. Ему не нравились ни это место, ни эта женщина, и он не мог понять, почему.

Путник сделал кинжалом небольшой надрез на пальце, и в стакан упало несколько капель крови.

– Достаточно, – сказала старуха, – подожди за дверью.

Путник вышел. Как оказалось, девушка ждала его внизу. Поверх тёмно-синего платья она накинула светло-розовую шаль. Возможно, когда-то шаль была ярче, но путник отметил, что этот бледно-розовый цвет ей очень к лицу. Она приветливо улыбнулась, увидев, что он спускается.

– Твоя бабушка попросила меня подождать, – сказал.

– Подождать? – удивилась девушка, – Ты пришёл не за зельем?

«За зельем?», подумал про себя путник. «Значит, большинство людей приходят сюда за зельем?» «Знать бы ещё, что это за зелье…»

– Нет. Я хочу узнать, что стало с моим отцом. Он пропал много лет назад. Тогда я был ещё ребёнком.

– Мой отец тоже исчез… Ушёл. После того, как мама умерла он… стал другим. Стал выпивать, подолгу не появлялся дома. Бабушка сказала, что это к лучшему, что он ушёл. Нам бы не было от него ничего хорошего. Я плохо его помню. Тогда я была очень маленькой.

Путник задумчиво улыбнулся. Выходит, эту девушку вырастила бабушка. Но она совсем не похожа на неё… Должно быть, ей было непросто.

Путник проникся к ней уважением. Ему ещё больше захотелось узнать её поближе.

– Я заварила настой из трав. Мы пьём его зимой, он согревает и помогает не болеть. Хочешь попробовать?

– Конечно.

Девушка удалилась.

В который раз осматривая обстановку, явно знававшую когда-то лучшие времена, путник думал о том, как всё удачно сложилось. Не встреть он девушку, ещё неизвестно, нашёл бы он ведьму (как он про себя назвал старуху) и что он сказал бы ей. Ведь он не знал, что к ней обращаются с просьбами. И что всё-таки случилось с этой семьёй? Ведь видно, что когда-то здесь жили достойно.

Тем временем вернулась девушка с напитками. Путник с улыбкой принял у неё стакан. Хоть он и согрелся, пить хотелось.

Путник уже собирался побольше расспросить девушку о её семье и аккуратно выяснить, что за зелья продаёт её бабушка, как вдруг сверху раздался стон. Девушка вздрогнула, едва не расплескав отвар, и испуганно покосилась наверх.

– Я посмотрю, как там бабушка…, – сказала она, торопливо ставя стакан на стол.

– Тебе помочь?

Девушка смутилась.

– Нет, не нужно… Должно быть, всё в порядке, но я проверю…

Да, ведь посетителям нельзя было видеть, что делает ведьма.

Девушка вернулась через несколько минут, она выглядела растерянной.

– Бабушка… ей стало плохо… – девушка смотрела на него растерянно. Путник встал, и девушка, увидев решимость в его взгляде повела его наверх.

Дверь в комнату бабушки была открыта. Пожилая женщина лежала на полу, она была без сознания и что-то бормотала. Марох наклонился над ней, чтобы положить её на кровать, и расслышал в бормотании старухи: «… замок Веллар… он собирается туда, как и его отец… камень… он не должен получить камень…».

Марох вздрогнул. Было очевидно, что речь шла о нём. Марох положил женщину на кровать, поднял свой меч, и направился к двери. Увидев обращённый к ней взгляд, девушка вышла за ним и притворила дверь.

– С твоей бабушкой такое бывало раньше?

– Нет… – он видел, что девушка растеряна и напугана.

– Когда я поднимал твою бабушку, я услышал, как она говорила о замке Веллар. Я думаю, это ответ на мой вопрос. Ты слышала об этом замке?

– Нет… – она действительно не слышала о нём, Марох видел это по её глазам, но бабушку, очевидно, его уловка не обманула. Она увидела не только, где пропал его отец, но и зачем он пришёл в Нэрстан, и зачем сюда пришёл Марох. Возможно, увидела и то, что он – маг.

Это было интересно. Также было интересно и то, что случилось с бабушкой. Почему она упала в обморок – ей просто стало плохо или она испугалась? Чего? Она видит опасность в том, что он пришёл за камнем? Он это выяснит.

Оказавшись снова на нижнем этаже, путник улыбнулся и протянул девушке несколько серебряных монет.

Она вздрогнула и удивлённо посмотрела на него. Казалось, брать у него деньги было ей неприятно.

– Ты ничего не должен нам. Бабушка не смогла тебе помочь. В таких случаях она не берёт плату. Иногда бывает так, что её дар не действует.

Путник снова улыбнулся и посмотрел девушке в самые глаза – мягко, так что выражение лица девушки опять прояснилось и глаза опять засияли.

– Я услышал от твоей бабушки самое главное. Она сказал мне это, хоть и сама об этом не знала. Теперь я могу пойти туда и всё выяснить сам. Это плата принадлежит твоей бабушке. Позаботься о ней.

Путник протянул девушке несколько серебряных монет и коснулся её руки. Она не отдёрнула руку.

Девушка улыбнулась.

– Когда я закончу своё дело, я вернусь сюда и мы с тобой встретимся, хорошо?

– Я… буду рада, – на её лице появилась смущённая улыбка, а щёки едва заметно порозовели.

Путник снова сжал руку девушки.

– Меня зовут Марох.

Он и сам не понял, как он это сказал. На севере он собирался использовать другое имя, и даже заранее придумал его, но этот пан совсем вылетел у него из головы, и теперь ему казалось, что так будет правильнее.

Девушку звали Нолла.

* * *

Путник никого не знал в лишённом магии Нэрстане, считавшемся на юге отсталым и грубым, и не мог и предположить, что его приезд может кого-то здесь интересовать. Но о его приезде знал один человек, и теперь этот человек знал также о его посещении ведьмы и даже о том, что он спросил у неё.

Вода в каменной чаше подёрнулась рябью, краски стали тускнеть, очертания теряли чёткость, наконец, картина исчезла, словно растворилась, длинные ресницы задрожали, и девушка, часто дыша, подняла голову от чаши. Снега не было уже давно, но здесь, в лесу, в её лесу, снег лежал почти нетронутый, смёрзшийся так, что, если наступить на него, он даже не сразу ломался под ногой. Урсула в который раз прикоснулась пальцами к ставшей опять прозрачной воде в чаше и пальцы кольнуло холодом – вода была очень холодной, но никогда не замерзала.

Урсула понимала, что приезд этого путника, теперь она знала, что его зовут Марох, знаменует начало каких-то событий, в результате которых должно произойти то, что она видела в чаше. Ей было немного страшно, но только немного, неизведанное всегда пугает, но Урсула не сомневалась и не собиралась отступать.

* * *

Выйдя из дома ведьмы, почему-то он не мог назвать его домом Ноллы, Марох легко нашёл дорогу – сработали его природные способности: идя за Ноллой, он и не старался запомнить её. Он чувствовал себя странно: всё было ясно и, одновременно, в голове царил сумбур. Всё складывалось просто, но он чувствовал себя так, словно идёт вглубь леса, понимая, что тропинка в любой момент может оборваться, и он останется в чаще один без ориентиров. Но, в то же время, он чувствовал, что это – единственный путь, и этот путь его. Он не знал, что его ждёт в конце, но чувствовал, что его жизнь уже не будет прежней.

Узнать, где находится замок Веллар, не составило труда. На следующий день Марох выехал из города. Его путь лежал через Стембриг – небольшой городок в дне пути от замка Веллар и прилегающей к нему деревни, что было кстати. Можно будет остановиться на постоялом дворе и немного разузнать о замке прежде, чем идти туда.

В Стембриг Марох въехал уже затемно и отправился на двор – ехать ночью, да ещё и зимой не было смысла. Подъезжая к постоялому двору, он с удивлением заметил, что стал привыкать к холоду (или просто научился не замечать его?). По крайней мере, сейчас он чувствовал себя менее уставшим, чем когда въезжал в Остон.

Поставив коня в стойло и спросив номер, он пошёл поужинать в общую залу – он хотел послушать разговоры, перекинуться парой слов с местными, чтобы почувствовать, чем «дышит» это место. Именно так, лучше он объяснить не мог.

Марох уселся за свободный стол поближе к центру залы и спросил жаркое и горячий эль. Сам он в прохладные дни предпочитал горячее вино со специями, но на севере южные специи могли позволить себе только нуворы, а Марох не хотел обращать на себя внимание.

Принесённое жаркое оказалось вкусным и сытным – он уже начал привыкать к пресной, на вкус южанина, еде северян. Марох ел неторопливо, исподволь разглядывая публику и прислушиваясь к разговорам, когда он поднял голову, почувствовав, что на него кто-то пристально смотрит.

Это была девушка, стоявшая в углу у стойки. Яркая – чёрные волосы, тёмные глаза, глубокий вырез на простом, но элегантном платье… Он улыбнулся ей, она улыбнулась в ответ, и неспеша направилась к его столику. Эта девушка умела соблазнять, как и многие южанки, которых он знал, но при этом держалась более естественно, и это ему нравилось.

Марох заказал девушке бокал красного вина.

– И что южанин делает в наших краях зимой?

– Так заметно, что я южанин?

– Я это заметила, когда ты ещё не начал говорить, – девушка улыбнулась, упреждая его вопрос, – и дело не только в том, что ты смуглый. Тебя выдаёт нос – на севере такие черты лица редко встречаются.

– И такие черноволосые девушки как ты тоже.

– Да, но не столь редко. Моя мать тоже была черноволосой, но родилась на севере, – ему нравилась её свойская манера – казалось, он знает её давно.

– Так от кого ты бежишь?

– Бегу? Я просто решил пожить какое-то время на севере. Я бывал здесь в детстве с отцом, он занимался торговлей.

– И ты тоже занимаешься торговлей?

– Нет.

– Я вижу, ты не купец. И меч неплохой, – она игриво провела пальцем по ножнам, – Будь это так, ты выбрал бы город побольше, где ты бывал с отцом-торговцем. А наш городок лежит в стороне от больших трактов, – она игриво улыбнулась ему.

– Мой отец умер, не рассчитавшись с долгами. А у меня нет таких денег, вот я и решил уехать.

– Думаешь, спрячешься здесь?

– Может быть, на какое-то время. А потом что-нибудь придумаю.

Она опять игриво улыбнулась. Марох так и не понял, поверила она ему или нет. Но с ней было хорошо. Он щедро заплатил за ночь и получил совет попытаться устроиться стражником в замок Веллар. Там работал её брат, и один из старых стражников недавно ушёл.

На прощание Арта, так звали девушку, сказала, что рада будет видеть его на обратном пути, когда служба стражника ему наскучит.

К вечеру следующего дня Марох увидел стены замка Веллар.

Он знал, что замки северян отличались монументальностью, видел их на картинках, но вживую выступающие из-за деревьев высокие стены выглядели так, словно это были сами скалы, которым люди придали форму по своему вкусу. Поневоле вспоминались истории о северных ведуньях и ведунах, которые, некоторые из их, могли заставить скалы расступиться. Вспоминались истории о том, как в период северных междоусобиц какая-то ведунья заставила разверзнуться скалу, чтобы спасающиеся бегством могли спрятаться от преследователей.

Но время междоусобиц давно уже прошло, и новых историй о подвигах ведунов и ведуний слышно не было – большинство из них стали занятными старинными легендами. А жаль, думал про себя Марох. Способности северных ведуний и ведунов будоражили умы южных магов и, что греха таить, вызывали у них зависть. Немало магов пытались приоткрыть завесу над этой тайной, выдвигали теории, но дальше этого дело не шло. Их магия просто не работала на юге, равно как и магия юга не работала на севере.

Проехав мимо ворот мрачного замка, Марох направился в деревню. Он заметил, что люди здесь были более любопытными, чем в городе, и на него, не таясь, смотрели как на диковинку. Ну ж, это не так плохо. Арта была права – в нём легко было узнать южанина, особенно здесь, где каждый новый человек неизменно обращал на себя внимание.

Он без труда нашёл постоялый двор, и, бросив заплечный мешок в комнате, пошёл ужинать в общую залу. В трактире были только мужчины, и Марох сразу заметил компанию служивых почти в центре залы. Они тоже обратили на него внимание, и он нарочно сел также недалеко от центра, чтобы быть у них на виду. Принёсшая его заказ служанка нежно улыбнулась ему, что не преминули заметить стражники. Он мог ещё избежать открытой конфронтации, если бы просто встал и ушёл. Но в этом случае он не добился бы уважения стражников, и его не приняли бы служить в замок.

Марох ел нарочито медленно, периодически посматривая на стражников, которые, в свою очередь, посматривали на него. Разговоры в зале притихли – всем было интересно, чем закончатся «переглядки» стражников с южанином.

Наконец, окончив трапезу, Марох расплатился, попутно наговорив всё той же служанке любезностей, от которых на её щёчках вспыхнул стыдливый румянец. Когда он вышел из трактира, стражники последовали за ним. Долго идти ему не пришлось – один из стражников окликнул его, как только он отошёл на достаточное расстояние от трактира. Это было примечательно: городские, скорее всего, устроили бы потасовку прямо в трактире, впрочем, на юге тоже. Только на севере ещё сохранилось чувство общности – моя земля, мои люди…Возможно, именно поэтому все многочисленные попытки южан захватить север провалились. Сейчас и север уже меняется, время воин уже прошло, настало время торговли в самом широком смысле этого слова, почему-то с тоской подумал Марох, продавалось и покупалось всё. И маги, первоначально обслуживавшие интересы торговцев, со временем сами превратились в них. По сравнению с торговлей, война была гораздо менее прибыльным занятием.

– И что занесло южанина в наши края?

– Я путешествую.

– Сбился с тракта? Может, указать дорогу?

– Я собираюсь остаться здесь на некоторое время.

– Что же тебя здесь привлекло? Уж не Нисса ли?

Видимо, она встречалась с кем-то из компании, или, может быть, была чьей-то сестрой.

– Я слышал, в замке есть место стражника.

– И зачем мне брать такого как ты?

– Вряд ли ты найдёшь в деревне кого-то лучше.

Вызов был брошен. К Мароху подошёл один из компании и обнажил меч. Северяне ковали огромные, часто двуручные мечи – чтобы управляться с таким мечом требовалась недюжинная сила. Нанесённые им ранения, впрочем, тоже не могли быть лёгкими. Слабой стороной такого тяжёлого оружия было то, что оно отчасти лишало мечника манёвренности. В отличие от северян, южане пользовались более лёгкими мечами, что превращало битву на мечах в искусство. Искусные партнёры могли соревноваться часами, не нанеся друг другу ни одной царапины – только до первой крови. Марох не был столь искусен, но надеялся, что его умений хватит, чтобы выиграть этот бой.

Начало было не очень удачным для Мароха – противник теснил его, и Марох успевал только уходить из-под ударов. Друзья его противника посмеивались – они были уверены, что ещё пара выпадов, и южанин признает поражение – убивать его, естественно, не собирались, не звери же. Но противник сделал ещё пару выпадов, а южанин со своим «детским» мечом всё держался.

Постепенно Марох начал находить лазейки для атаки, и северянину уже приходилось и защищаться, а не только атаковать. Тут и сказалась его неповоротливость, обусловленная не только чрезмерно тяжёлым мечом, но и недостатком умений. Атаки следовали со стороны Мароха всё чаще, и вот уже северянин больше защищался, чем нападал. Конечно, северянин опешил, и это тоже сыграло свою роль. Ещё один обманный выпад, разворот, и конец «детского меча» южанина оказался у горла северянина. Северянин вздрогнул. Молча, теперь уже молча, наблюдавшая за боем компания издала удивлённый вздох. Марох опустил меч, и протянул северянину руку. Северянин пожал её.

– И где ты научился так танцевать?

– В детстве отец отдал меня в хорошую школу.

– И такому умельцу не нашлось места на всём юге?

– Мой отец умер, не рассчитавшись с долгами. Мне тоже нечем их платить. Вот я и уехал.

– Думаешь всю жизнь прятаться?

– За мной нет погони. У нас был дом, у отца было немало дорогих вещей, думаю, этого им будет достаточно.

– Чем занимался твой отец?

– Торговал древностями.

– Ты мог бы продолжить его дело.

– Я не хочу. Это не моё.

– Ну, раз не твоё, приходи в замок завтра поутру. Спросишь Востера, это я. Представлю тебя нувору. Знаешь, кто это?

– Знаю, я читал о Нэрстане.

– Вот и славно, читать умеешь…, – на этом месте Востер усмехнулся, – и нас научишь своим фокусам. А сейчас иди, отдыхай.

В университете Марох мало занимался на мечах, но тело не забыло.

На следующее утро он явился в замок, как и было сказано. Нуворы, отец и сын, но, в большей степени, отец, были неприятно удивлены, увидев южанина. Нувор молча выслушал пояснения Востера, и попросил провести поединок. На этот раз противником Мароха был сам Востер. Эта победа далась ему немного сложнее, но поединок решил дело – нуворы были заинтересованы. После Востера сразиться с ним захотел молодой нувор. Нувор был обучен не в пример лучше стражников, но к этому времени Марох уже окончательно вспомнил свои навыки.

Мароху пришлось ещё раз рассказать свою историю, на этот раз, с большими подробностями, после чего он был принят. Помимо работы стражника он также должен был давать уроки другим стражникам и молодому нувору.

В тот день он расплатился с хозяевами трактира, забрал свои вещи и лошадь, и перебрался в выделенную для него в замке тесную комнату. Впрочем, всё самое необходимое там имелось, а на большее он не рассчитывал. Вечером он выпил со стражниками, которые оказались совсем неплохими ребятами, а на утро приступил к выполнению своих обязанностей. Можно сказать, что первая – самая лёгкая часть его плана была выполнена.

Глава 2. Проклятая

Миэлла проснулась раньше обычного, было ещё темно, но она сразу почувствовала, что больше не заснёт. Сонливости, приятного расслабления, которые обычно чувствуешь, проснувшись ночью, не было. Миэлла чувствовала какое-то напряжение, будто утром её ждало важное дело, на котором были сосредоточены все её мысли. Но это было не так. Важных дел у нуворы Миэллы давно уже не было.

Камин давно догорел, даже угли уже не тлели, свечи тоже погасли. С тех пор, как Миэлла заболела, ей не нравилась темнота, она словно давила на неё, заставляла чувствовать страх, хоть Миэлла и не понимала, чего именно она боится. В соседней комнате спала горничная на случай, если нуворе Миэлле что-то понадобится – так продолжалось уже несколько месяцев. Миэлла редко беспокоила Дитту по ночам, ей просто было спокойнее знать, что в соседней комнате кто-то есть.

Миэлла поднялась с кровати, пошатнувшись при этом – одним из симптомов её «болезни» была периодически накатывавшая неустойчивость, словно она вся превращалась в качаемую ветром высохшую травинку. Сердце забилось сильнее, дыхание сбилось. Когда это происходило, у Миэллы начинало стучать в ушах, ей казалось, что она слышит биение неведомого сердца – глухие размеренные удары. Миэлла была уверена, что это её собственный пульс стучит у неё в ушах, просто у страха глаза велики. Иногда при этом на глаза будто находила какая-то тень, и ей казалось, что всё вокруг стало серым, но это бывало редко.

Живший у них в замке травник осматривал Миэллу – она решилась обратиться к нему, когда поняла, что это ей не кажется, странные симптомы стали повторяться регулярно. Травник осматривал её неоднократно, обращая особое внимание на сердце, но ничего не находил. Он готовил для неё успокаивающие и укрепляющие отвары, Миэлла пила их, но ничего не менялось. И ещё холод – её постоянно преследовал холод. Сначала он накатывал только временами, независимо от того, находилась ли она на улице или в помещении, как она была одета… Постепенно холод стал накатывать чаще и приступы стали более продолжительными. Иногда при этом у Миэллы подрагивали руки. Сначала Миэлла думала, что это от холода, но потом поняла, что нет. Этот холод был другим, не таким, как, например, когда зимой распахнёшь окно, и тебя окатит морозным воздухом, и не таким, какой чувствуешь, долго гуляя по улице зимой. Обычно, первыми замерзали руки и ноги, от холода по коже бежали мурашки, здесь – ничего подобного не было. Она ощущала холод всем телом, нигде не больше и не меньше, ёжилась, куталась, но холод не отступал. Со временем она не замерзала сильнее, ощущения не менялись, а когда холод отступал – по телу не разливалось приятное тепло, покалывая озябшие конечности, как бывало, когда она долго гуляла на улице – она просто вдруг ощущала температуру помещения, в котором находилась, словно холод был сном, и она проснулась.

Как-то раз травник спросил у неё, что она сама думает об этом. Миэлла уже думала об этом не раз, и каждый раз ей вспоминался тот случай, происшедший, когда она была ещё совсем молодой – когда исчезла её сестра. Травник выслушал её, ничего не сказав, но по его глазам было видно, что он не считает её слова женской сентиментальностью, он смотрел на неё серьёзно.

– Крепитесь, нувора, – сказал он.

Когда неустойчивость немного отступила, Миэлла медленно подошла к окну, и откинула шторы – рассвет ещё не занялся, но так ей всё равно было лучше. Она также медленно и осторожно вернулась к кровати, поставила подушку у спинки, и села, облокотившись на неё.

Миэлла снова чувствовала холод, и она уже устала от этого. Можно было попросить Дитту разжечь огонь, но это ничего не изменило бы. Миэлла давно поняла, да и травник не убеждал её в обратном, что она не больна в обычном понимании. Ей вспоминались слова сестры: «Ты будешь проклята!». Она проклята, это расплата. Миэлла не отрицала своей вины. То, что показалось ей тогда просто шуткой, ранило сестру так больно, что ей ничего не оставалось, как… Никто так и не нашёл её тело, но все постепенно склонились к мнению, что она прыгнула в реку. Течение здесь быстрое, неудивительно, что её не нашли. Когда поиски прекратили, и все смирились с тем, что Айгунн погибла, родители не позволяли разбирать её вещи. Кто-то из служанок периодически заходил в её покои, чтобы вытереть пыль, в остальном всё оставалось, как было. Миэлла как-то раз зашла туда тайком. В её гостиной на манекене всё ещё висело свадебное платье, на столе лежали несколько книг и бумага с какими-то записями и расчётами, кажется, это было связано со звёздами. Находиться этой комнате Миэлле было неприятно – будто всё это специально было оставлено без всяких изменений как немой упрёк ей. Вернувшись к себе, Миэлла заплакала. Она была рада, что никто не видел её слёз, она не хотела никому рассказывать о своих чувствах, она знала, что все, даже Эйнор, считали её виноватой. После смерти родителей Миэлла приказала убрать комнату, от каких-то предметов просто избавились, что-то отдали на благотворительность. Она не обсуждала своё решение с Эйнором: по традиции, управлением дома занималась нувора, нувор занимался внешними вопросами; когда Эйнор узнал, он ничего не сказал ей. Но подаренный им кулон, который Айгунн сорвала со своей шеи в тот день, Эйнор так и хранил. «Пришла пора от него избавиться», подумала Миэлла.

Она снова встала с кровати, на этот раз, её покачало совсем немного, но на мгновение перед глазами всё стало серым, и пошла к комоду, где хранились вещи мужа. Он погиб три года назад, упав с лошади. Уже занимался рассвет, хоть в комнате и было ещё темно, Миэлле это не мешало. Она помнила, где что лежало. Миэлла без труда нашла кулон, и вернулась на кровать. Скоро проснётся Дитта, Миэлла отдаст ей кулон, и попросит бросить его в реку.

Миэлла откинулась на подушку, кутаться в одеяло она не стала – какой смысл? Она чувствовала странное безразличие ко всему – она не помнила, чтобы когда-нибудь чувствовала себя так. В комнате постепенно светлело, обычно, если она просыпалась рано, он любила посмотреть на восход, но такое бывало редко. Сегодня… она ничего не хотела.

Наверное, Миэлла задремала. В этом странном полусне Миэлла видела свою комнату серой, что-то светлее, что-то темнее, но всё серое, и слышала глухие, равномерные удары, раздающиеся откуда-то издалека.

Дрёму Миэллы прервала Дитта. Девушка осторожно тронула её за плечо.

– Нувора, Вам нехорошо? – Дитта выглядела обеспокоенной.

Миэлла открыла глаза. Видеть Дитту ей сейчас не хотелось, хотелось остаться одной, но она знала, что если скажет так, все начнут беспокоиться, Дитта доложит дочери и её мужу…

– Нет, Дитта, всё в порядке, как обычно, – Миэлла улыбнулась, – я рано проснулась сегодня, спать не хотелось, я сидела, думала, и, видимо, опять задремала.

Видя улыбку нуворы, Дитта успокоилась.

– Принести воды, нувора?

– Да принеси, Дитта. И вот ещё что: – Миэлла протянула ей кулон, – я хочу попросить тебя кое о чём. Пойди и брось вот это в реку. Не обязательно сейчас, наверное, лучше после завтрака. И об этом никто не должен знать.

– Я поняла, нувора.

– Спасибо, Дитта, – Миэлла опять улыбнулась, – принеси воду.

Когда Дитта ушла, Миэлла снова откинулась на подушку. «Ну вот и всё», подумала она. Внезапно на неё накатила волна холода. «Опять», подумала Миэлла, вздрогнув. На этот раз холод был сильнее обычного, и это её напугало. Холод отступил так же внезапно, как и появился. Миэлла испуганно съёжилась. Новая волна холода накатила раньше, чем она успела перевести дыхание, и так же отступила. Миэлла не на шутку испугалась. Она вскочила с кровати, схватила и накинула лежащий на кресле пеньюар, и новая волна холода охватила её. Миэлле стало страшно. Она хотела закричать, хотела позвать кого-нибудь на помощь, но страх сковал её горло. Волны холода накатывали одна за другой, Миэлла испуганно металась по комнате, не зная, что делать. Внезапно она увидела вокруг себя яркий свет, он слепил глаза, и она зажмурила их, а потом всё кончилось.

Через закрытые веки Миэлла увидела, что яркого света больше нет, и открыла глаза. Её ждало новое потрясение – всё вокруг было серым – что-то светлее, что-то темнее, но всё серое. Как? Что это? Миэлла растерянно бродила по комнате, осматривая знакомые предметы – всё серое. Она посмотрела на свои руки – нет, не серые, но… это был шок – её руки были прозрачными. Смотря на свою руку, Миэлла видела рисунок на ковре. Она в ужасе села обратно на кровать и… не смогла взять одеяло, чтобы закутаться в него. Она подносила в нему руки, пытаясь схватить, но руки проходили сквозь него снова и снова. Миэлла в ужасе отшатнулась от кровати, и тут она услышала звук открываемой двери – это Дитта принесла воду.

Дитта как всегда неторопливо вошла в спальню, поставила корыто с водой. Ещё идя с корытом, Дитта удивлённо посмотрела в направлении кровати, а, поставив корыто и ещё раз оглядев комнату, пошла в направлении маленького кабинета.

– Дитта, – воскликнула Миэлла, – Дитта, со мной что-то произошло.

Дитта даже не повернула головы, открывая дверь маленького кабинета. Быстро осмотревшись, Дитта закрыла дверь.

– Дитта! – опять воскликнула Миэлла, и Дитта опять даже не шелохнулась. Она осмотрела комнату, потом гостиную – было заметно, что она встревожена. В последний раз окинув гостиную встревоженным взглядом, Дитта вышла из комнаты, Миэлла вышла за ней.

Выйдя в коридор, и даже не потрудившись прикрыть дверь в покои нуворы (Миэлла была возмущена), Дитта осторожно постучала в покои нуворов. Дверь ей открыла горничная нуворы Айхмы. Увидев её, Дитта взволнованно затараторила, стараясь говорить тихо:

– Нувора уже проснулась?

– Да… – Нира недоумённо уставилась на Дитту.

– Нира…, – Дитта начала и запнулась, переводя дыхание, – Нувора Миэлла пропала. Я вышла за водой для умывания, а когда вернулась – нуворы не было в покоях… нигде… я всё обыскала.

Эти слова прозвучали для Миэллы как удар, как будто перед глазами сверкнула молния, осветив вдруг разом всё, что до этого тонуло во мгле. Её никто не видит. Никто. Для всех окружающих Миэллы больше нет – она пропала, растворилась… как прокричала Айгунн много лет назад. Проклятие исполнилось.

Дитта ещё что-то взволнованно тараторила Нире, но Миэлла не слушала. Теперь это было уже не важно. Прошёл гнев, прошёл страх, наступила отрешённость. Проклятие исполнилось, для живых её больше нет… Наступила тишина. Нет, она всё ещё слышала, могла слышать, о чём говорят люди, если находилась рядом с ними, слышала звук их шагов и другие звуки, которые наполняли замок, но за всеми этими звуками Миэлла слышала и тишину нового места, в котором она очутилась. И на самой грани этой тишины раздавались глухие удары, словно биение неведомого сердца.

Нира слушала, хмурясь. Когда Дитта закончила свой рассказ, Нира приказала ей ждать у дверей, и пошла сообщить новость своей нуворе.

Айхма поняла, что что-то не так в ту минуту, когда Нира вошла в её гардеробную. Покои супругов состояли из пяти совмещённых комнат, центром которых была супружеская спальня: когда супруги находились здесь, слугам входить запрещалось. Из спальни вели две двери: одна – в гардеробную супруги, другая – в гардеробную супруга, за гардеробными следовали маленькие гостиные, двери из которых вели в коридор.

– Что-то случилось, Нира? Моя мать?

Нира была рада, что нувора поняла всё сама, она не любила ходить вокруг да около, хоть соображения учтивости этого и требовали.

– Нувора, горничная Вашей матери только что сообщила мне, что Ваша мать пропала.

Сердце Айхмы оборвалось. Она знала, что однажды это случиться, и это случилось. Но…

– Ты сказала «пропала», Нира?

– Да, нувора. Дитта сказала, что, принеся воду, нигде не смогла найти нувору Миэллу. Вы хотите поговорить с Диттой?

– Конечно, Нира… – у Айхмы подгибались колени.

* * *

Эйлинн уже проснулась, и просто нежилась под тёплым одеялом, прокручивая в голове эпизоды из книги, которую она закончила читать накануне вечером. Звук тихонько открывающейся двери вывел её из размышлений. Эйлинн открыла глаза: из-за приоткрытой двери выглядывала взволнованная горничная.

– Вы уже проснулись, нувора?

– Да, Алия, – Эйлинн села на кровати, кутаясь в одеяло, – Что-то не так? – служанка казалась встревоженной.

– Нувора, Ваша бабушка…

При этих словах Эйлинн вздрогнула. Неужели?.. Она не хотела даже думать об этом.

– Что с ней?

– Она пропала, нувора.

Эйлинн широко распахнула глаза в удивлении. Пропала? Бабушка хворала в последнее время, снадобья не помогали…, но пропала?

– Пропала, Алия?

– Да, – Алия, опомнившись, вошла в спальню и закрыла за собой дверь, чтобы не выходило тепло, – Утром Дитта пошла за тёплой водой для умывания. Когда Дитта вернулась, нуворы не было. Дитта осмотрела все покои, но не нашла нувору. Я услышала, как кто-то стучит в покои Ваших родителей, и выглянула посмотреть. Я слышала, как Дитта это рассказывала.

Когда Алия закончила свой сбивчивый рассказ, Эйлинн только кивнула. Она была слишком взволнована, чтобы говорить, ей хотелось увидеть родителей.

– Принеси мне умыться, Алия.

– Сейчас, нувора.

Когда Эйлинн вышла из своих покоев, суматоха уже охватила весь замок. Мама была сама не своя, она металась, строила одно предположение за другим, кидалась его проверять, сопровождаемая Диттой и Нирой, убедившись, что её предположение не верно, впадала в отчаяние, но тут же хваталась за другое. Отец не поспевал за ней, поэтому вёл поиски совместно с братом. Поначалу Эйлинн бросилась на поиски вместе со всеми, но быстро почувствовала, что ничем не может помочь, суета и мельтешение сбивали её с толку, и она только путалась под ногами. Когда вся семья и несколько самых близких слуг обыскали самые вероятные места, куда могла отправиться бабушка, отец подключил к поискам стражников. Те знали своё дело. Разбившись на небольшие группы, они быстро обыскали замок сверху донизу, не обращая внимание на снующих туда-сюда слуг, пытавшихся помочь или просто влекомых любопытством.

Окончив поиски в замке, и оставив несколько человек в ключевых точках, стражники обыскали двор, спуск к реке, окраины леса, и вернулись в замок. Обыскав замок по второму разу, стражники с неуверенностью вернулись к нувору. Они понимали, что сделать больше ничего нельзя, но понимали и то, что, когда дело касается семьи, так просто всё закончится не может. Надо отдать должное, отец не потерял присутствие духа. Не стал зря ругать стражников и гонять их по лесу. Было понятно, что старая больная женщина не могла уйти далеко. Несколько стражников остались дежурить на ключевых постах в доме, остальные вернулись к своим обычным занятиям, но витавшая в воздухе тревога никуда не делась. В положенное время накрыли стол. Обед был скромнее, чем обычно. Видимо, повара почувствовали неуместность пышной трапезы в такой час. К еде почти никто не притронулся. Только Эйлинн была голодна, но ела, почти не чувствуя вкуса блюд. Служанки молча убрали со стола. Было заметно, что они не знают, как вести себя в подобной ситуации, и боятся сделать или сказать что-то неуместное. В этот день решили больше не возобновлять поиски, но и сидеть на месте никто не мог, только так можно было унять тревогу.

Устав слоняться по замку, Эйлинн присела в небольшой летней гостиной на третьем этаже, завернувшись в тёплый плащ. Камина здесь не было, но Эйлинн предпочитала находиться здесь. Взаперти она не смогла бы избавиться от тревоги. Эйлинн заметила, как по коридору шёл Диртан. Даже в такой час, когда, казалось, всё в замке перевернулось с ног на голову, он шёл неторопливо, твёрдой размеренной походкой, как подобает нувору. Эйлинн всегда поражала эта его особенность. Заметив Эйлинн, Диртан подошёл и присел рядом с ней. Его руки покраснели, видимо, он замёрз, бродя по холодным коридорам, но, казалось, сам не замечал этого.

– Отец отправил стражников обыскать святилище и заодно деревню. Но я уверен, что там они ничего не найдут. Ты как? – спросил Диртан, будто только что сообразив, что не разговаривал с сестрой с самого утра.

– Здесь мне спокойнее, хоть здесь и холодно. Не могу сидеть в своей комнате или в гостиной. За закрытыми дверями мне тревожно. Вот я и здесь.

– Понимаю, – он потёр руки, кажется, наконец почувствовал, что замёрз.

– А зачем отец отправил стражников в деревню? Бабушка не могла уйти так далеко.

– Не могла. Да если бы и попыталась, её бы заметили. Это всё старая Санилла, дура! Сказала, что нувора Миэлла пошла в святилище покаяться перед смертью за то, как поступила с сестрой. А другая девушка из кухни, забыл её имя, донесла отцу. Думала, что помогает. Отец отправил стражников в деревню, хотя и сам понимает, что там её не найдут. И я бы так поступил на его месте.

– А в чём бабушка стала бы каяться? Что сказала Санилла?

– Не бери в голову. Слуги всегда болтают, такова их порода.

– Может быть, это поможет понять, что произошло. Мы же не знаем, что на самом деле случилось тогда, и почему сестра бабушки Айгунн сбежала. Мне всегда казалось, то, что нам говорили, что Айгунн сбежала, потому что не хотела выходить замуж, просто отговорка. Было что-то другое… Как ты думаешь? – Эйлинн было интересно, что думает брат. Ей казалось, не заметить нежелание родственников говорить об этом было невозможно, как и то, как бабушка отводила глаза, рассказывая историю своей сестры.

Диртан ответил не сразу. Откинулся на холодную спинку дивана, раскинул руки.

– Сейчас уже не важно, что тогда произошло. Надо… – его слова оборвал крик. Крик был приглушённый, скорее всего, он донёсся с четвёртого этажа, где располагались спальни членов семьи. Диртан поднялся, Эйлинн поспешила за ним. Диртан обернулся.

– Лучше останься здесь, – но тут же понял, что сестру не остановить.

Войдя в коридор четвёртого этажа, они сразу увидели открытую дверь в комнату бабушки. Возле неё толпились несколько служанок, прикрывая рты руками и перешёптываясь. Эйлинн уже сорвалась бы на бег, но впереди, как всегда, не торопясь, шёл Диртан. Поклонившись, служанки расступились, пропуская его и, следом, Эйлинн.

Войдя в покои бабушки, они устремились в спальню, где уже столпилось довольно много людей. На полу перед большим зеркалом сидела Дитта, горничная бабушки. Она не то рыдала, не то стонала, зажимая рот рукой, и периодически издавала приглушённые вопли. Рядом с ней стояла на коленях другая девушка из прислуги, обнимала её и бормотала какие-то слова успокоения. В комнате было слишком много людей. Отец обнимал плачущую мать, двое стражников молча стояли поодаль, ближе к двери тесной кучкой сбилось несколько женщин из прислуги.

– Что здесь случилось? – спросил Диртан у отца, осмотревшись.

– Не знаю. Мы услышали крик и побежали в комнату. Она ничего не говорит, только плачет. Другие служанки ничего не знают, их здесь не было. Стражники осмотрели комнаты, не обнаружили ничего необычного.

– Понятно, – Диртан вдохнул. – Вы можете вернуться на свои посты. Вы тоже можете вернуться к своей работе, – обратился он к женщинам. – Ты, – Диртан указал на одну из них, – принеси бокал вина.

Слуги разошлись. Казалось, в комнате стало легче дышать. Эйлинн присела в кресло, и только сейчас почувствовала, как же она устала. Хотелось просто свернуться клубочком в кресле у камина и смотреть на огонь. Но Эйлинн не могла уйти к себе, не узнав, что случилось. Тревога не отпускала её. Эйлинн смотрела на отражение женщин в большом бабушкином зеркале. Плачущая Дитта и утешающая её Эфина – в этом было что-то гротескное. Эйлинн перевела взгляд на открытую дверь, за ней была спальня бабушки Миэллы. Кровать уже была убрана; видимо, Дитта успела убрать спальню и принялась за гостиную, когда что-то довело её до истерики. Неужели Дитта винит себя в случившемся? Вернулась Арта с бокалом красного вина. Когда она входила в комнату, рядом с ней в зеркале промелькнуло что-то голубое, как будто край женского платья, но слишком быстро, чтобы успеть хорошо рассмотреть. Эйлинн это показалось странным: ничего голубого в этой комнате не было, на Арте было тёмно-зелёное платье и чёрный передник.

Диртан взял у Арты бокал, и сам отдал его Эфине.

– Дай ей вина. Когда она успокоится и сможет говорить, приведи её к нам, мы будем в гостиной на этом этаже. Одну её не оставляй, никого сюда не пускай. Как только она придёт в себя, она должна поговорить с нами. Поняла? На всякий случай у дверей будет стражник.

– Я поняла, нувор, – Эфина коротко кивнула, не переставая обнимать уже затихающую Дитту.

Все направились в гостиную. Диртан правильно рассудил, что наедине с Эфиной Дитта быстрее придёт в себя и разговорится; нуворы смущали её, возможно, она чувствовала себя виноватой, что утром оставила нувору Миэллу одну, хотя не пропади она, ни о какой вине не могло быть и речи: приносить воду входило в обязанности горничных.

Семья перешла в уютную маленькую гостиную на четвёртом этаже, где всего месяц назад Эйлинн слышала так заинтересовавший её разговор родителей.

Было поздно, в это время домочадцы обычно уже были в своих спальнях. Эйлинн так и собиралась сделать, но заметила, что в комнате не было книги, которую она тогда читала. Должно быть, забыла в маленькой гостиной, она читала там перед ужином. Эйлинн направилась туда. Войдя, девушка с удивлением увидела свет. На ночь слуги оставляли огонь только в спальнях, значит, в комнате ещё кто-то был. В комнату вёл узкий коридор, так было сделано, чтобы в зимнее время при открывании дверей из комнат не выходило тепло. Не дойдя до поворота, Эйлинн остановилась. Говорила мама.

– Ей не лучше, всё так же. Но она… она слишком спокойна, как будто знает, что это, знает, но не говорит. Когда я спрашиваю, она только улыбается и говорит, что это возраст… но я никогда не слышала о таком…

При этих словах рука Эйлинн дрогнула. Подсвечник ударился о стену. Смутившись, Эйлинн поспешно вошла в комнату. На диване перед камином, обнявшись, сидели родители. Эйлинн извинилась, сказала, что пришла поискать книгу.

В череде последовавших за этим несчастий Эйлинн и не вспомнила о том случайно подслушанном разговоре. Узнала ли мама, что скрывает бабушка? Эйлинн думала, что нет. Мама была растеряна случившимся и сбита с толку, не было похоже, что она знала какую-то страшную тайну.

Диртан распорядился принести вино и закуски: всем нужно было успокоиться и снять напряжение. Эйлинн не любила вино: его вкус казался ей тяжёлым. По большим праздникам она обычно выпивала примерно полбокала в дань традиции, в остальное время предпочитала горячие травяные сборы, зимой – с добавлением сушёных ягод. Особенно Эйлинн любила мяту.

На этот раз никаких отваров, конечно, не принесли. Эйлинн задумчиво жевала пирожок, прихлёбывая вино маленькими глотками, чтобы его вкус не успел надоесть. Все молчали. Мама то и дело поглядывала на отца, казалось, она хотела что-то сказать ему, возможно, она что-то вспомнила, но, видимо, она хотела сказать это наедине. Отец не замечал этого, полностью ушёл в свои мысли. Диртан периодически оглядывал комнату и собравшихся; Эйлинн было бы интересно узнать, видит ли он то же, что и она, или его цепкий взгляд заметил что-то ещё. Но сейчас узнать это она не могла.

Гостиная была хорошо натоплена, тепло убаюкивало, постепенно Эйлинн впала в полусонное состояние. Пахло чем-то сладким и терпким. Уже находясь на самой границе сна, Эйлинн попыталась вспомнить, что могло так пахнуть: среди принесённых закусок десертов не было, вино – да, у него был терпкий запах, но другой, легче. Эйлинн вздрогнула и открыла почти уже сомкнувшиеся глаза: так пахли бабушкины духи. Её любимые терпко-сладкие духи, она пользовалась ими всегда, сколько Эйлинн её помнила. Эти духи всегда покупал для бабушки дедушка Эйнор, а после его смерти их стали дарить бабушке родители Эйлинн. Духи привозили с востока; в Нэрстане их не изготавливали: здешний климат был слишком суров для цветов, которые использовались для их изготовления. Хотя и не так суров, как климат Нурволина, самого северного государства Ойнурры, где жила сестра матери Эйлинн, её тётка Элмни.

Диртан заметил её испуг.

– Ты в порядке?

– Кажется, я заснула ненадолго. Во сне я увидела бабушку, – Эйлинн смущённо улыбнулась.

– Мы все на взводе, – кивнул он.

– Ты не почувствовал сейчас запах, какой-то сладкий?

– Наверное, вино, – неопределённо ответил он.

Эйлинн замолчала. Про запах Диртан всё равно не понял бы, подумал бы, что Эйлинн слишком себя накручивает, а сон – это то, что все понимают, все видят сны.

Тем временем, Дитта затихла на руках у Эфины. Эфина уговорила её по глотку выпить принесённое Артой вино: это помогло. Теперь она просто лежала на руках у Эфины, закрыв глаза, и лишь изредка всхлипывая. Эфина мягко попыталась разговорить её.

– Мы все переживаем, но я понимаю, что ты переживаешь больше всех, ты ведь была к нуворе Миэлле ближе остальных. Она была к тебе добра?

Новый всхлип.

– Да, нувора Миэлла была добра ко мне. Она была требовательная, но добрая, она разговаривала со мной.

– Рассказывала тебе о старых временах?

– Нет, о старом она говорить не любила. Она говорила о своих дочерях, говорила, что это хорошо, что нувора Элмни уехала так далеко, говорила о нуворе Хентосе и кагине Тэхте, говорила о своих внуках… О, Эфина, как же, как же мне её жаль, я не могу поверить, что она…

Дитта опять заплакала, на этот раз без криков.

Эфина снова стала гладить её по слегла растрепавшимся волосам.

– Мы все уверены, что нувора Миэлла найдётся… – Эфина не договорила. Дитта сжала её руку.

– Нет… – Дитта говорила через всхлипы, – нувора Миэлла… не найдётся. Она уже перешла… в следующий мир. Её дух бродит… здесь, я видела её в зеркале… сегодня… перед тем, как…

– Ты видела нувору Миэллу в зеркале, и поэтому подняла крик?

– Да… Мне было так страшно… Нувора Миэлла знала, что умрёт, она мне это говорила, но она не думала, что так… Это ужасно… не обрести посмертия… Я думала, такого не бывает, об этом рассказывают в сказках, но я думала, что в жизни… Я не могу в это поверить, мне страшно…

– Ты должна рассказать об этом нуворам, Дитта, – мягко произнесла Эфина.

– Я не знаю, Эфина… Мне так страшно…

– Дитта, они ждут. Когда ты закричала, все прибежали сюда. Все ждут, чтобы узнать, что случилось. О нуворе Миэлле так и не удалось ничего узнать, ты единственная, кто может хоть что-то сказать.

– Я попробую.

Через некоторое время стражник доложил, что Дитта готова говорить. Её пригласили в малую гостиную. Дитта вошла, всё ещё опираясь на руку Эфины. Войдя, она поклонилась нуворам, и опустила глаза.

Айхма почувствовала, что вопросы задавать лучше ей.

– Дитта, что случилось в комнате моей матери, отчего ты так кричала?

– Нувора…, – голос Дитты дрожал, – я зашла, чтобы… убрать покои нуворы Миэллы, как обычно. Я убрала спальню и стала убирать её гостиную… Я чистила щёткой ковёр, как вдруг… что-то промелькнуло… в зеркале. Я подняла глаза, и… увидела… увидела нувору Миэллу…

При этих словах Диртан сжал кулаки. Он готов был вскочить и что-то сказать, но сдержался. Дитта продолжала свой сбивчивый рассказ.

– Ты видела мою мать? – кажется, Айхма улыбнулась впервые за этот день.

– Да, нувора Айхма… Я увидела нувору Миэллу в зеркале… казалось, она смотрела на меня из зеркала… мне стало страшно… я закричала…

– И что случилось потом?

– У меня подкосились ноги… я упала на ковёр… нувора Миэлла… она повернулась ко мне спиной… Я видела в зеркале её спину… я смотрела, как она уходит… и потом… её уже не было…

По мере того, как Дитта говорила, Айхма бледнела, а её пальцы дрожали.

– О, Эйни! – Айхма закрывала рот трясущейся рукой. – Значит, это правда. Наказание…

– Ты говоришь, что видела нувору Миэллу в зеркале? Она смотрела на тебя, а затем ты видела, как она уходила? В каком направлении она шла?

– К… к двери, нувор, – Дитта пошатывалась от напряжения.

– И ты стояла прямо перед зеркалом и смотрела в него?

– Да, нувор.

Диртан повернулся к отцу.

– Бабушка в замке! Она стояла позади Дитты, а затем вышла из комнаты. От волнения у Дитты всё смешалось в голове, и она поддалась панике. Мы найдём её!

– Но мы ведь уже обыскали весь замок. Я не знаю…

– Мы обыщем его снова. Мы найдём бабушку.

Слушая этот разговор, Айхма понемногу успокаивалась. Мысли о проклятии отступали. Как же ей самой не пришло это в голову? Диртан может быть прав. Мама может быть ещё в замке. …У старых такое бывает: они забывают, где они, и что делают… Айхма вновь поднялась с дивана.

– Дитта, постарайся вспомнить. Мы не говорили сегодня утром, был такой переполох… но сейчас я подумала… Вспомни, накануне или утром до того, как… ты вышла, нувора Миэлла не говорила тебе ничего необычного или… просто что-нибудь, что тебе запомнилось… Что угодно…

Дитта вздрогнула, потупилась, и сжала обеими руками карман передника.

– Нувора…, – Дитта как будто не решалась говорить. Тем временем взгляды устремились на неё, – Утром… Нувора рано проснулась, раньше обычного… Она была… какой-то спокойной. Она сказала, что я должна кое-что сделать для неё…

– Что, Дитта?

– Она сказала… что я должна пойти и бросить в реку это, – выпалила Дитта на одном дыхании, словно боясь, что ей не хватит духу.

В руках Дитты появился кулон с купным аметистом на цепочке из белого золота. Айхма взяла его в руки. У матери она никогда такого не видела.

– А зачем, Дитта? Она сказала, зачем?

– Нет, нувора.

Дитта снова опустила глаза. Было видно, что ей нечего больше сообщить.

– Дитта, ты что-то ещё можешь нам рассказать о нуворе Миэлле? – Диртан опять взял дело в свои руки; он терпеть не мог бестолковой суеты, любил, чтобы всё было на своих местах.

– Нет, нувор, – коротко ответила Дитта, вновь потупившись. Слуги, и, особенно, служанки, побаивались молодого нувора. Большинство слуг работали в домах нуворов всю жизнь, а с возрастом их нередко сменяли их дети. Слуги любили своих хозяев, а хозяева нередко тепло относились к слугам, между ними устанавливалось определённое доверие, зачастую слуги хранили тайны своих хозяев. Для Диртана, казалось, ничего этого не существовало. Слуги для него были просто инструментами, выполнявшими свои функции; он был уважителен в обращении с ними, но держал их на расстоянии: слуги – только слуги, дела нуворов их не касаются.

– На сегодня ты можешь быть свободна, Дитта. Иди к себе и отдохни. Завтра ты приступишь к своим обязанностям.

– Благодарю, нувор. – Дитта поклонилась и вышла, за ней последовала Эфина.

Диртан отдал приказ стражникам ещё раз обыскать замок. Замок обыскали, но опять не нашли ни следа Миэллы, больше её никто не видел.

* * *

После обеда Урсула прогуливалась у своего замка, когда она почувствовала, что должна прийти на свою поляну. Это случалось так: она могла заниматься привычными делами, быть погружена в свои мысли или что-то читать, и вдруг перед её внутренним взором возникала её поляна, всего на миг, и Урсула чувствовала желание оказаться на своей поляне. Приходя на поляну в такие дни, она всегда что-то видела в чаше.

В этот раз Урсула вышла к поляне довольно быстро. Остановилась, замерев, прислушиваясь к её атмосфере, а потом медленно подошла к камню. Какое-то время вода была прозрачной, потом лёгкий, ещё холодный ветерок, пустил по поверхности рябь. Сначала вода утратила прозрачность, а потом в ней начали проступать краски.

Урсула видела, как пожилая нувора стала призраком, видела ужас в её глазах, видела, как истончилась граница между миром живых и неведомым местом, где прямо из каменного пола вырастали маленькие искривлённые деревца, покрытые чем-то чёрным, поблёскивающие в холодном зеленоватом свете, идущим непонятно откуда, видела странную женщину в лёгком белом платье с холодным жёстким выражением глаз – этот взгляд напугал её, видела красный камень на одной из дальних стен этой залы за аркой, а над ним словно комок запутанных ниток и от этого комка к нуворе тянулась полупрозрачная зеленовато-синяя нить, утянувшая её на какой-то иной план бытия.

Увиденное напугало Урсулу. «Кто такая эта нувора? Почему чаша показывает её мне?» Но, словно в ответ на её немой вопрос, картина в чаше изменилась: Урсула видела Эйлинн ун Веллар. Она сидела со своей семьёй с небольшой гостиной, на столе стояли напитки и закуска. Казалось бы, ничего примечательного. Но Урсула сразу ощутила тревожную атмосферу: что-то произошло, на лицах была написана тревога, сосредоточенность, особенно подавленной выглядела мать семейства. И тут Урсула увидела призрак той самой нуворы. Она растерянно шла по комнате, оглядывая комнату и присутствующих непонимающим взглядом, а когда она остановилась возле Эйлинн, граница между этой комнатой и той странной залой, что Урсула видела раньше, на миг истончилась, стала почти прозрачной, и Урсула увидела, что от комка над красным неправильной формы камнем к Эйлинн тянется такая же зеленовато-синяя нить, но не только она: от самого камня к Эйлинн тянулась тонкая зелёная нить – чаша уже показывала ей подобное…

Граница истончилась только на миг, Эйлинн встрепенулась, видимо, она задремала, и граница тут же затянулась, но в сердце Урсулы осталась тревога. Она считала Эйлинн почти подругой…

* * *

День клонился к вечеру. Миэлла бродила по дому весь день. Сначала, после того как она поняла, что произошло, ей овладело чувство отрешённости. Она стояла в коридоре и смотрела, как мимо неё, а иногда и сквозь неё метались её родственники и слуги, то слыша, то не слыша их взволнованные голоса. Миэлла видела взволнованное лицо своей дочери, сопровождаемой вереницей служанок – было видно, что она сама не своя. Она думала о них – об Айхме, об Эйноре, об Эйлинн – но как о посторонних, как будто она – Миэлла – просто сторонний наблюдатель, и всё, что происходит, её не касается.

В какой-то момент Миэлла поняла, что может слышать или не слышать звуки замка по своему желанию. Может… прислушаться. Это вывело её из состояния отрешённости. Миэлла стала прислушиваться с интересом. И ещё она заметила, что, когда она слушала тишину со «своей» стороны – ведь теперь она была не среди людей, до неё доносился какой-то стук – глухой, отдалённый, но размеренный, как удары сердца.

Со временем картина вокруг неё менялась – в начале дня все предметы и люди вокруг неё стали серыми, уже во второй половине дня серость стала другой – более мягкой и более нереальной, как будто всё вокруг неё было нарисовано карандашом – красиво, правильно, но это всё-таки рисунок, а не настоящие предметы. Изменились и ощущения Миэллы, вернее, к постоянному ощущению холода, которое было единственным, что она ощущала здесь, добавилось ещё одно – ощущение воды. Идя по замку, Миэлла чувствовала себя так, как будто она шла по воде – каждый шаг давался с трудом, как будто ей приходилось что-то преодолевать, хоть здесь она и не чувствовала усталости. После того, как всё вокруг неё стало карандашно-серым, удары невидимого сердца стали как будто ближе и более отчётливыми.

Когда Миэлла избавилась от чувства отрешённости, её охватил лёгкий страх. Она знала, что движется к концу, и не к обычному концу. Она поняла это ещё тогда, когда травник, разговаривая с ней один на один, сказал, что не видит у неё признаков болезни. Она боялась, негодовала, грустила, потом смирилась. Но Миэлла не предполагала, что это будет так. Она думала, что просто умрёт, может быть, помучается. Теперь у неё в голове словно всё встало на свои места. Конечно, она проклята, это не обычная смерть. Её тело не найдут. Только вот что ждёт её дальше?

Начало сумерек вызвало у Миэллы лёгкую тревогу – она помнила, как это происходит: скоро будет ужин, потом слуги уберут со стола, семья, возможно, соберётся в гостиной или все разойдутся по своим комнатам, слуги закончат последние на сегодня дела и замок уснёт. Никто не будет сновать туда-сюда, затихнут звуки, и будет слышно только тиканье больших часов, да кое-где шепоток служанок… Миэлла поймала себя на мысли о том, что вспоминает об этом как о чём-то давно ушедшем, происходившем где-то, где она давно не была и куда больше не вернётся… и ещё ей не хотелось бродить одной по затихшему уснувшему замку. Призрак…Может быть, это и есть её наказание? Вечно бродить по нему, наблюдать за жизнью домашних, видеть, как сменяются поколения – всё видеть, слышать, знать, но быть просто тенью…

Миэлла медленно направилась к лестнице. Как она и предполагала, в это время дня лестница была почти пуста: поднимаясь, Миэлла не встретила никого, хотя снизу периодически доносились какие-то голоса. Она была уже недалеко от выхода на дозорный путь, когда замок будто вздрогнул. Казалось, на какой-то миг вокруг неё что-то вспыхнуло, как утром, когда она… стала призраком, но на этот раз быстрее – Миэлла едва успела заметить вспышку, но замок изменился. Миэлла стояла всё на той же лестнице, в том же самом месте, но само это место выглядело так, как будто пустовало уже давно. Каменная лестница кое-где потрескалась, местами камень крошился. То же было и со стенами. С перил исчезли деревянные накладки… Что это? Где я? Если первое преображение вогнало Миэллу в ступор, на этот раз её охватила паника. Миэлла бежала, не понимая куда и не думая об этом, только каменные ступени мелькали перед глазами бесконечной вереницей. Миэлла больше не чувствовала усталости, поэтому опомнилась только когда заметила, что не понимает, где она находится. Новый испуг заставил её остановиться. Это был замок, в котором она выросла и прожила всю жизнь, она знала здесь каждый уголок… Как же может быть, что она не узнаёт этих ступеней с низким сводом? Миэлла лихорадочно озиралась из стороны в сторону, но ничего не могла понять – она не узнавала этих ступеней – их не было в замке, она была в этом уверена, и, тем не менее, она стояла на них. Уже ничего не соображая от страха и не понимая, куда она идёт, Миэлла продолжила спускаться вниз.

В одном месте Миэлле пришлось нагнуться, чтобы миновать низкий свод. Возможно, наклоняться ей и не требовалось, но Миэлла ещё не привыкла к новому состоянию. Её взору открылся странный зал – большой, но без окон, каменные стены, никаких украшений. Миэлла не видела в зале ни факелов, ни свечей, но свет был – странный приглушённый зеленоватый свет. А прямо из пола росли деревья – невысокие, искривлённые – Миэлла никогда не видела таких. Казалось, они росли прямо из камня. Миэлла спустилась с последней ступеньки и ступила на пол зала. Она шла среди странных искривлённых деревьев. Оказавшись вблизи, Миэлла заметила, что их кора была влажной – она была покрыта вязкой чёрной жидкостью, которая стекала с неё – ей был покрыт весь пол. Миэлла была на середине зала, когда заметила в другом конце женскую фигуру с длинными чёрными волосами. «Айгунн», промелькнуло в голове у Миэллы. У Айгунн были чёрные волосы. Миэлла вздрогнула, замедлила шаг – за время болезни она смирилась с тем, что проклята, и, казалось, у неё не осталось ни страха, ни злости, ни обид, но, когда она увидела силуэт, ей стало не по себе. Она остановилась, опустила глаза вниз, постояла какое-то время, словно готовясь к последнему шагу. Айгунн. Она любила растения, цветы… И выбрала для проклятья вот такие искажённые измученные деревья… Как символ того, что я сделала с её жизнью… Изменить уже ничего нельзя… Миэлла подняла глаза – это было как удар молнии. Перед глазами мигнуло лицо в обрамлении чёрных волос. «Айгунн». Миэлла не успела разглядеть её лицо, а ей было интересно. Миэллу охватил холод. Ей и до этого было холодно, холод был единственным, что она ощущала здесь, но этот новый холод был сильнее – он подавлял, усыплял, притуплял мысли и чувства. Миэлла впадала в дрёму, пыталась открыть глаза, но перед ними была лишь чернота, а вокруг – лишь холод.

* * *

В этот день семья долго не ложилась спать: никого не оставляла тревога, и никто не хотел оставаться наедине. Все сидели в той же маленькой гостиной, на столе стояло вино, Эйлинн принесли отвар из трав. Разговор крутился вокруг бабушки Миэллы: в попытках найти хоть какой-нибудь ключ к её исчезновению, вспоминали мельчайшие подробности с начала её болезни и после: случайно оброненные фразы, взгляды, недомолвки… Строили предположения, в деталях разрабатывали планы поисков, от которых тут же отказывались, замолкали, переваривая в душе услышанное, а затем кто-то вспоминал ещё что-то.

Эйлинн почти не принимала участия в разговоре, а сидела в кресле у камина как будто в полусне. На протяжении всего дня её не покидало ощущение нереальности происходящего. Казалось, всё это было каким-то досадным недоразумением, которое вот-вот разрешится.

Глава 3. Сад

Эйлинн ушла к себе в комнату уже за полночь. В эту ночь у каждой спальни дежурили стражники, но Эйлинн всё равно было неспокойно одной. Она попросила Алию остаться на ночь (в спальне имелась кушетка) и оставить зажжёнными несколько свечей. Эйлинн уснула не сразу: улёгшись в постель и накрывшись несколькими одеялами из шерсти нурволлинских снеттов – подарки тётки Элмни, она то закрывала, то снова открывала глаза, не в силах справиться с тревогой. Наконец, усталость взяла своё, и Эйлинн погрузилась в сон.

Лес. Вокруг темно, но ночь лунная, Эйлинн спокойно идёт меж деревьев. Где-то ухает филин, раздаётся потрескивание, шуршание – ночной лес живёт своей жизнью, воздух наполнен мягким ароматом, и Эйлинн вдыхает его полной грудью. Свежо, но не холодно. Через тонкую ткань летнего платья Эйлинн ощущает приятную ночную прохладу. Приподнимая подол, чтобы переступить через ствол поваленного дерева, кажется, уже долго лежащего здесь, Эйлинн с удивлением замечает, что её платье не из шёлка, как обычно летом, а из тонкого льна… Платья из такой ткани носили селянки, но фасон другой… Аккуратный вырез, узкие до локтя рукава, от локтя спускающиеся вниз, как тонкие листья, обнажая руки. Талия перехвачена тонким кожаным пояском, юбка ниспадает красивыми фалдами… Цвет… кажется, светло-зелёный. И она босиком. Ступни утопают в мягком лесном ковре… Чудно, но на душе у Эйлинн радостно.

Вот впереди между деревьями пляшет огонёк костра. Увидев его, Эйлинн поняла, что шла именно к нему. Как будто кто-то здесь ждёт её и разжёг огонь специально для неё.

Эйлинн присаживается у огня. Место у костра расчищено – голая земля. Костерок небольшой, но Эйлинн явно ощущает исходящее от него тепло. Вокруг костра кругом выложены камни плоской продолговатой формы, на них начерчены или, скорее, выдолблены, какие-то символы.

Эйлинн вдыхает полной грудью. Смотреть на костёр приятно – ей спокойно, и на душе тихая радость, хоть, вроде бы, особых поводов для радости и нет. По крайней мере, она не помнит никакой особенной причины. Потрескивание костерка смешивается с остальными звуками леса, и Эйлинн словно растворяется в них. Вдруг Эйлинн вздрагивает. Кажется, кто-то позвал её по имени. Она оглядывается, но никого не видит. Снова смотрит на костёр, и… опять. Негромко, но чётко различимо и настойчиво «Эйлинн!». Эйлинн испуганно осматривается, но никого не замечает. Она уже думает уйти, поднимается, как вдруг… «Эйлинн! Эйлинн!». Всё встаёт на свои места. Это костёр – она явно различает звук своего имени в потрескивании костерка.

Эйлинн испугана. Нужно уйти отсюда. Она быстро идёт по лесу, не разбирая дороги, впрочем, её там и не было, в испуге она больше не слышит звуков леса, не замечает его запахов – только бы выйти… Совсем вскоре Эйлинн слышит знакомое журчание воды – она недалеко от реки.

Эйлинн часто дышит, стоя на крутом берегу реки, дыхание постепенно успокаивается. Ночь светлая, ярко светит луна, Эйлинн дышит глубоко, вдыхая аромат трав, журчание воды смешивается со звуками леса… Страх, вызванный происшествием в лесу, уже прошёл. Да и было ли там что-нибудь? Может, ей показалось?

Надышавшись, Эйлинн идёт вдоль реки и останавливается у брода. Вот и всё. Сейчас она перейдёт реку, и будет дома. Ей даже жаль уходить – ночь так прекрасна… Её взгляд рассеянно падает на замок – на маленькое окошко у самой крыши, где находится небольшое помещение для стражников, и мысль, непонятно откуда взявшаяся, пронзает её сознание как молния: бабушка там, я ещё могу ей помочь.

Маленькая коморка пуста. Это Эйлинн поняла сразу, как только оказалась в ней. Коморка маленькая и ярко освещена лунным светом – спрятаться здесь было негде. На всякий случай Эйлинн открывает маленький шкафчик – слишком маленький, чтобы там мог спрятаться человек, но всё же… Шкафчик пуст, только какая-то ветошь лежит на самом его дне. Но Эйлинн чувствует, что бабушка недалеко. Она не может это объяснить – просто чувствует. Эйлинн вышла из коморки, и закрыла за собой дверь. В длинном коридоре темно. В нём было несколько окон, но, почему-то, свет не попадал в них, как будто ночь была безлунной. Эйлинн оглянулась по сторонам, и её охватил страх. Она попробовала открыть дверь в коморку, чтобы впустить в коридор немного света, но дверь не поддалась, как будто была закрыта на замок. Эйлинн дёргает её изо всех сил, но дверь не поддаётся, даже не затряслась. Эйлинн в растерянности отходит от двери. Сердце бешено стучит в висках, дыхание участилось, руки дрожат. Немного успокоившись, Эйлинн огляделась. Слабого света было достаточно, чтобы понять, что коридор пуст. «Нужно уходить», подумала она. Ощущение, что она точно знает, где бабушка, пропало. Эйлинн почувствовала себя глупо. Нужно скорее уходить. Идя по коридору, Эйлинн ощутила, что здесь холоднее, чем было в коморке. И холод здесь был другим – сырым, вкрадчиво пробирающимся под одежду, и пронизывающим до самых костей. Дойдя до конца коридора, Эйлинн уже почти не чувствовала стоп – ведь она шла босиком. Но вот, она вышла на лестницу. На лестнице тоже было темнее, чем можно было ожидать в такую лунную ночь. Эйлинн начала медленно спускаться, шевеля пальцами озябших ног, чтобы как-то согреть их. Сердце всё ещё стучало в висках, хоть дыхание и восстановилось. Пройдя один пролёт, Эйлинн взглянула в окно. Света было немного, это было не удивительно – луна светила с другой стороны, но что-то всё-таки было не так. «Почему мне кажется, что что-то не так?», – пронеслось в голове у Эйлинн. Окно выглядело как-то неправильно, но Эйлинн не могла понять, почему. Как вдруг… Словно с глаз словно упала пелена. На окне не было цветов – а они были на всех этажах, в окне… не было стекла, не было и деревянной лакированной рамы, которая держала его, и деревянного подоконника. Эйлинн вздрогнула, отступила от окна, сердце опять учащённо забилось, руки задрожали. Она лихорадочно оглядывалась вокруг себя: каменная лестница, каменные перила – их деревянное покрытие тоже отсутствует, нет и двери в коридор – видимо, выходя на лестничный пролёт, она была слишком напугана, чтобы заметить это. «Нет, не может быть, что это?». Сердце, казалось, готово было выскочить из груди. Эйлинн бросилась вниз по лестницам, что было сил, бешеное биение сердца заглушало звуки её шагов. Эйлинн бежала, практически не различая ничего вокруг себя, не понимая, сколько пролётов она уже миновала, и на каком этаже находится. Эйлинн остановилась, окончательно запыхавшись. Она оперлась рукой о каменные перила, другую руку прижала к груди, пытаясь отдышаться. Сердце всё ещё стучало в висках. Сердце… Нет. Это не сердце. Биение, которое она слышала постоянно, не было биением её сердца, теперь, прижав руку к груди, и почувствовав собственный пульс, Эйлинн это поняла. Этот размеренный стук был медленнее, чем её пульс, и шёл… Она прислушалась. Казалось, он шёл откуда-то снизу. Но откуда – она уже не понимала. На площадке, на которой Эйлинн остановилась, было почти совсем темно. От перил, на которые она опиралась, лестница вела вниз, и она пошла, сама не зная куда, просто чтобы прийти хоть куда-нибудь, чтобы эти блуждания прекратились. Ступенек на этот раз было больше, и лестница была шире. Эйлинн шла, опираясь на перила одной рукой, вторые были спрятаны где-то в темноте: дотянуться до них вытянутой рукой Эйлинн не могла, а подходить, чтобы проверить, не хотела. Такой широкой была центральная лестница для нуворов и лестница, ведущая в фамильный склеп. «Не может быть, чтобы это была лестница в склеп» – лихорадочно соображала Эйлинн. «Чтобы пройти в склеп, нужно пройти через центральный холл, потом по маленькому боковому коридору, из которого открывается дверь на эту лестницу». И тут её правая рука соскользнула с края перил. Всё… перила кончились. Но ступеньки продолжались. Уже не понимая, где она находится, Эйлинн продолжала спускаться почти в абсолютной темноте. Откуда-то снизу доходил приглушённый свет. Она лихорадочно пыталась вспомнить, где в замке могут быть такие ступеньки, но не могла. Скорее всего, это было одним из подсобных помещений, куда она не заходила. «Если это подсобное помещение, в такое время здесь не будет слуг», – подумала Эйлинн. «Кто же мне поможет?».

По мере того, как она спускалась, света становилось больше. Но это не был свет факелов или свечей. Свет был какой-то зеленоватый, рассеянный, странный – Эйлинн никогда такого не видела. Глухие удары, стук невидимого сердца, теперь звучали отчётливее – казалось, «невидимое сердце» бьётся где-то рядом. Эйлинн спустилась ещё на несколько ступенек, вынырнула из-под низкого свода, и увидела, куда вели ступени – это был сад. «Но в замке нет сада, нет…» – пронеслось в голове у Эйлинн. Однако перед ней были деревья. Небольшие странной формы, словно изломанные, деревца росли, казалось, прямо из каменного пола. Ничего не понимая, Эйлинн ступила на пол этого зала. Ей уже не было страшно, не было холодно, сердце не стучало в висках – Эйлинн впала в какое-то оцепенение, и уже сама не понимала, зачем она идёт сюда.

Ступеньки закончились, Эйлинн ступила на пол странного зала, и её босые ноги погрузились в какую-то тягучую жидкость – она была холодной, и ноги скользили, идти приходилось очень аккуратно. Эйлинн подошла к первому дереву – сероватая кора была покрыта тёмной слизью, напоминавшей слизь на полу, казалось, она стекала на пол именно с деревьев. Листья дерева были серо-фиолетовые, тусклые. Эйлинн прикоснулась к коре, и отдёрнула руку – по её телу прошла неприятная дрожь, как будто её что-то кольнуло. Эйлинн удивлённо посмотрела на странное, вызывавшее у неё жалость дерево, ещё раз дотронулась до коры – и отшатнулась – кора на мгновение словно стала прозрачной, и под ней, словно подо льдом на поверхности реки, появилось бабушкино лицо – казалось, она враз постарела лет на десять, она смотрела на Эйлинн отрешённо, словно не узнала её… Сердце снова стучало в висках, заглушая стук того другого сердца, которое, казалось, билось совсем рядом. «Что же это?» – хотелось закричать Эйлинн, но страх сдавил горло, и из него не вырвалось ни звука. Эйлинн неосторожно отступила назад, поскользнулась, и инстинктивно схватилась за ствол дерева, чтобы не упасть. Кора опять стала прозрачной, под ней опять показалось лицо бабушки, и Эйлинн увидела, как густая чёрная жидкость заструилась по дереву, а ствол вдруг подался под её ладонью, как будто снег, начавший таять от прикосновения. У Эйлинн закружилась голова, казалось, она стала лёгкой как пёрышко и падает… Словно сон перед глазами вспыхнула картина: на Эйлинн смотрела молодая девушка с чёрными волосами в красивом сиреневом платье. Лицо девушки было перекошено от гнева. Девушка ударила её, и Эйлинн попятилась. «Ты будешь проклята! – прокричала девушка, – Ты сгинешь, пропадёшь, растворишься, ты и твои потомки! Не будет у тебя никакого будущего!». Картина сменилась: Эйлинн держала в руке цепочку из белого золота, на которой висел крупный сиреневый камень – тот самый камень… «Прости меня, Айгунн, звучал у неё в голове голос бабушки. Если бы я могла повернуть время вспять, я не сделала бы этого…», видение исчезло, Эйлинн больше ничего не видела, было только ощущение, что она падает, и в голове всё звучали удары невидимого сердца…

Эйлинн не совсем поняла, как всё закончилось. Она не помнила, как проснулась, как открыла глаза, как накрылась с головой одеялом… Наверное, она сделала всё это непроизвольно, ещё находясь между сном и реальностью, пока её ещё не захлестнули рыдания. Ужас случившегося днём обрушился на неё разом, вслед за ужасом сна, словно один камень, падая, зацепил другой… Днём она была в напряжении, её не оставляла тревога, но всё же весь день у неё сохранялось ощущение, что всё случившееся – просто какое-то недоразумение, что всё разрешится, всё выяснится, и всё будет, как было – бабушка просто не может исчезнуть, это невозможно… И это чувство, хранившееся в глубине души, но, в сущности, хрупкое, как уверенность ребёнка в том, что мама может всегда всё исправить, унесло вслед за падающими камнями.

Эйлинн не знала, как долго она рыдала, постепенно она затихла и ещё через какое-то время высунула голову из-под одеяла. Свечи почти догорели. Хвала Богам, Алия не проснулась – Эйлинн не хотелось сейчас ни с кем разговаривать или слышать слова утешения. Она лежала, смотря на догорающие в камине поленья. До утра было ещё далеко, но спать не хотелось – ей было страшно. В голове вертелись обрывки сна, хотя Эйлинн не была уверена, что это был сон – обычно после пробуждения ото сна, даже если он был страшным, хотя такое случалось редко, оставалось только блёклое воспоминание. С этим сном всё было не так – воспоминания были живыми, словно воспоминания о том, что произошло в действительности. После пробуждения они не потускнели, не утратили связности, последовательности, яркости ощущений. Накрытая несколькими тёплыми одеялами, лёжа в натопленной комнате, Эйлинн ещё долго не могла согреться, особенно ступни – а во сне она ступала босыми ступнями по холодному каменному полу и по холодной вязкой жиже в странном зале с изломанными маленькими деревцами…

«А что, если это был… не совсем сон?» – рассуждала Эйлинн. «Что, если я действительно ходила во сне?». Эйлинн когда-то читала о таком. Но она тут же напомнила себе, что это невозможно – этой ночью у дверей каждой спальни стояли стражники, они спросили бы её, куда она направляется, а, убедившись, что она спит, разбудили бы её горничную…

Под утро Эйлинн всё-таки удалось заснуть – на этот раз без снов. Утром её разбудила служанка, сказав, что вся семья уже проснулась. Для Эйлинн это было нехарактерно – обычно она просыпалась довольно рано, но на это никто не обратил внимание – все были на взводе. За завтраком почти не разговаривали – и отец, и мама были погружены в себя, только Диртан немного рассказал Эйлинн о положении дел, пытаясь как-то подбодрить её. Отец с Диртаном поднялись в этот день рано, когда замок ещё спал – отец приказал стражникам ещё раз всё обыскать. При обыске не обнаружили ни следа нуворы Миэллы, никакой зацепки. Ещё раз опросили всех слуг, но никто не мог сообщить ничего, что имело бы отношение к делу.

После завтрака отец умчался по каким-то делам – сидеть без дела ему было невмоготу, за ним ушёл и Диртан. Мама пребывала словно в полусне – поначалу Эйлинн пробовала разговорить её, но она словно не слышала, когда Эйлинн обращалась к ней, а, услышав, начинала отвечать невпопад, извиняясь за то, что не слушала. Почувствовав тщетность своих усилий, Эйлинн решила сходить за книгой. Она может тихонько читать вслух – маме это не помешает, а самой Эйлинн это поможет отвлечься. Выйдя в коридор, Эйлинн закуталась в шаль. Казалось, день выдался ещё более холодный, чем вчера, а, может быть, просто сказывалось её встревоженное состояние. Маленькая гостиная, а которой они сидели с мамой, располагалась ближе к боковой лестнице, чем к парадной, и, выйдя, Эйлинн направилась именно к ней, не задумываясь об этом. Уже оказавшись на этой лестнице, Эйлинн вздрогнула – перед её внутренним взором пронёсся фрагмент из её сна – во сне она была на этой лестнице: замёрзшая, напуганная. Она бежала вниз, и оказалась в странном зале, которого, она была уверена, в замке никогда не было. А что, если… Эйлинн направилась не вверх, в свою комнату, где она оставила недочитанную книгу, а вниз. Она хотела убедиться, что боковая лестница действительно заканчивается на первом этаже, что нет никаких более узких ступенек с низким сводом, ведущих в странный зал… Ей нужно было увидеть это. Эйлинн спускалась. После исчезновения бабушки замок как будто притих. Даже, казалось, служанки стали шептаться тише, и меньше ходили по коридорам. Эйлинн медленно спускалась по лестнице. Периодически до неё доносились обрывки чьих-то разговоров, звук чьих-то шагов, один раз мимо неё, направляясь вверх, прошли два стражника, почтительно поклонившись. Всё это не давало ей уйти в воспоминания о сне, которые были ещё слишком свежими, и отгоняло страх. Так Эйлинн добралась до конца лестницы. За поворотом располагался парадный зал, а если обогнуть его по краю и войти в неприметную дверь, можно было попасть на лестницу, ведущую в фамильный склеп. Эйлинн колебалась. Во сне, в какой-то момент ей показалось, что она спускается в склеп… Эйлинн не хотелось спускаться туда – внутренне она боялась, увидеть что-то, что подтвердит её страхи, боялась, что увиденное ей во сне существует на самом деле, ведь, в конце концов, исчезновение бабушки необъяснимо… Но Эйлинн думала не только об этом. Она представила, как оставшись одна в своей комнате вечером, будет вспоминать свой сон, прислушиваться к каждому шороху… Она хотела быть уверена.

Эйлинн приоткрыла тяжёлую двустворчатую дверь, ведущую в склеп, и быстро скользнула в щель. Эти двери никогда не запирались на замок, а лестницу в склеп всегда освещали два факела. Эйлинн придержала тяжёлую створку, чтобы она не шаталась, и, убедившись, что створка не выдаст её, подошла к лестнице и медленно начала спускаться. Здесь на перилах не было деревянных накладок – всё было каменное, простота и строгость подчёркивали величие этого места. Эйлинн миновала ступеньки, которые были хорошо освещены двумя факелами, за ними начиналась тьма. Огни факелов подрагивали у неё за спиной. Эйлинн остановилась, одной рукой опираясь о перила, и прислушалась – звуки замка сюда не доходили. Дальняя стена склепа выходила на улицу, и в сильный ветер или дождь здесь можно было услышать шум дождя или завывание ветра, но не сегодня. Постояв какое-то время, Эйлинн подумала, что нужно подняться обратно наверх и взять факел. Поднимаясь вверх, Эйлинн услышала чьи-то шаги – кажется, кто-то шумно спускался вниз, возможно, по парадной лестнице. Эйлинн дошла до двери и приоткрыла её – так она услышит голоса, и сможет понять, если в замке что-то случилось. Она открыла дверь, и слушала – шаги всё не прекращались. Но это не были шаги многих людей, спускавшихся друг за другом… «Так не может быть», пронеслось в голове у Эйлинн, «никто не может так долго спускаться…». Но стук всё продолжался. И тут… словно спала какая-то невидимая завеса – Эйлинн наконец-то услышала этот стук, словно она перестала сама себя защищать от него… Это был тот же стук, который она слышала ночью, спускаясь по таинственной лестнице. Размеренный, как удары неведомого сердца… Ужас сковал Эйлинн словно холод, она выскочила из полуоткрытой двери, и почти бегом бросилась по коридору в парадный зал, а затем наверх, в свою комнату. Поднимаясь по парадной лестнице, Эйлинн столкнулась с Диртаном. Он явно был чем-то раздражён, но не сказал ей ни слова – только спросил, как у неё дела. Эйлинн сказала, что направляется в свою комнату поискать книгу, которую она собиралась почитать матери. Диртан улыбнулся, и снова погрузился в свои мысли. На фоне вчерашних событий, он не придал значения её бледности – он знал, что Эйлинн очень чувствительна.

Слух о том, что Дитта видела свою нувору в зеркале, быстро разлетелся среди слуг. Несколько женщин, включая и Дитту, попросили расчёта. О проклятье никто из них прямо не сказал: у каждой нашлась причина, чтобы уйти; Дитта сказала, что хочет вернуться в деревню к тётке, которая недавно овдовела, мол, негоже оставлять женщину одну в таком возрасте. Всех желающих рассчитали. Диртан лично уволил ещё нескольких, по его словам, распускавших слухи.

На отца и Диртана уход нескольких слуг не произвёл особого впечатления, но для Айхмы уход слуг, даже всего нескольких из многих, стал лишь ещё одним дурным предзнаменованием, будто ей удалось разглядеть ещё одну часть зловещего рисунка, и с каждой частью надежда на то, что он окажется не таким уж зловещим, становилась всё слабее.

После обеда Айхма ушла в спальню матери под предлогом того, что хочет разобрать её вещи – на самом деле, она просто хотела остаться одна – она не хотела удручать родных своей подавленностью, но сделать с собой тоже ничего не могла.

Эйлинн устроилась у камина в гостиной, стараясь отвлечься чтением, но сосредоточиться на чтении она не могла. Эксперимент, который должен был подтвердить, что это был всего лишь страшный сон, напугал её и дал ей ещё одну причину бояться. Биение неведомого сердца, которое она сначала приняла за шаги, скорее всего, чтобы обмануть саму себя… Ведь она же его слышала…

День прошёл в томительном ожидании хоть чего-нибудь, хоть какой-нибудь ясности. В глубине души никто уже не верил, что нувора Миэлла найдётся, но никто не решался высказать это вслух. Томительное ожидание повисло между членами семьи густым туманом – слуги тоже чувствовали это настроение, и лишь смущённо опускали глаза – даже те, кто был наиболее близок к семье, не решались говорить что бы то ни было, так или иначе связанное с исчезновением нуворы.

В этот вечер семья рано разошлась по своим комнатам – в одиночку повисшее в воздухе ожидание почти не чувствовалось. Даже деятельный по натуре Диртан в этот вечер молчал – всё возможное было уже сказано и сделано, оставалось только ждать.

За два дня в замке не было обнаружено ничего подозрительного; отец решил не ставить посты у каждой спальни на ночь, и ограничился двумя стражниками на каждом этаже, включая этаж, где располагались комнаты слуг. Несмотря на это, Эйлинн опять попросила Алию остаться у себя, и оставила зажжёнными свечи. Этой ночью засыпать ей было страшнее, чем предыдущей. Ложась спать прошлой ночью, Эйлинн была напугана необъяснимым происшествием, но она не боялась чего-то конкретного. Сегодня происшествие уже не было для неё столь необъяснимым, и то, что она знала, пугало её ещё больше неизвестного.

В эту ночь Эйлинн опять какое-то время боролась со сном, но, в конце концов, заснула, и страшный сон не повторился.

В томительном ожидании прошли несколько дней, в течение которых ничего не происходило. То, что страшный сон не повторялся, немного успокоило Эйлинн, но она не перестала думать о нём. Вспоминая сон и удары, которые она слышала в склепе, Эйлинн понимала, что это не были просто случайности, это что-то значило, и это было связано с исчезновением бабушки.

* * *

Марох с усилием оттолкнулся руками от скрипучего деревянного стола, на котором стояла наполненная жидкостью чаша из серого камня. Он тяжело дышал. По его смуглому лицу, лбу, тонкому носу с едва заметной горбинкой и небритым щекам струился пот. Он простоял так несколько секунд, всё ещё опираясь о стол. От жидкости в чаще шёл густой пар, можно было подумать, что там что-то кипело, но пузырей видно не было. Между тем, дыхание Мароха становилось ровнее, и вот совсем успокоилось. Теперь он смотрел в чашу осмысленно, пар рассеивался, под ним жидкость становилась прозрачной и какой-то густой. Марох поглядел на свои руки, маленький порез на указательном пальце левой руки уже не кровоточил. Будь он сейчас на юге, он прошептал бы заклинание, которое заставило бы этот порез мгновенно затянуться, а остатки крови, невидимой на тёмной поверхности этого видавшего виды стола, он уничтожил бы магическим пламенем. Это не был обычный огонь – управление стихиями было недоступно южным магам, это было магическое пламя, не дававшее тепла, но способное уничтожать то, что было нужно – с очень прицельным действием. Кровь волшебника – слишком сильное оружие, чтобы оставлять его даже в собственных покоях. Но здесь, на севере, его магия была ему недоступна. Он читал о том, что северным ведунам и ведуньям тоже была знакома магия крови, но вряд ли они были настолько искусны, чтобы воспользоваться ничтожными остатками его крови на этом старом столе… А вот южным магам это было вполне под силу…

Ритуал был сложным, потому что требовал самого сложного, что есть в магии – концентрации. Сначала нужно было очистить сознание от посторонних мыслей и сконцентрироваться «на границе ведомого и неведомого» – т. е., на том, что волшебник знает о чём-то и вытекающих из этого вопросах. Именно так. Представляя себе то, что ведомо, и задавая немой вопрос, как будто протягивая магическую руку в то, что пока ещё скрыто. Достигнув этой концентрации, он делал надрез на пальце левой руки, чтобы капля его крови упала в зеркало времени. После этого твёрдый, но абсолютно прозрачный материал становился жидким, в нём появлялись течения, по поверхности шла рябь, и жидкость приобретала зеркальность. И тогда зеркало показывало ответы на вопросы волшебника, впрочем, это не всегда были ответы. Нетшталь реагировал на концентрацию: любая посторонняя мысль – и ответ мог быть дан совсем на другой вопрос. Но и при идеальной концентрации ответ не всегда был именно ответом. Здесь многое зависело от умения интерпретировать, связать воедино разрозненные сведения, увидеть путеводную нить в нагромождении бессвязных картинок, здесь требовалось терпение и умение ждать.

Отправляясь в этот поход, Марох взял с собой нетшталь. Хоть магия юга и не действовала на севере, Марох был уверен, что это не касалось нетшталя. Ведь его отец должен был рассчитывать на что-то, отправляясь сюда. Другого объяснения Марох найти не мог. И Марох не ошибся – нетшталь действительно работал на севере.

Нетшталь был редким инструментом. Их существовало не более десятка. Первоначально нетштали обнаружили рядом с талмином. Скорее всего, они остались бы незамеченными, ведь при падении произошёл обвал, изверглась лава, но они были слишком правильной формы – округлые чаши из цельного светло-серого мраморного камня со странным веществом внутри. По виду вещество напоминало стекло, по прочности – камень и было неотделимо от чаши. Даже когда оно становилось текучим, попытки отделить его от чаши ни к чему не приводили.

Казалось невероятным, что такой инструмент оказался в руках начинающего мага. Многие из тех, кто учился в университете вместе с ним, позавидовали бы ему, но он сам предпочёл бы никогда не видеть этого инструмента.

Окмист Салэри впервые навестил его за год до окончания университета. Четыре раза в год студентам давали одну неделю отдыха; в тот раз он немного задержался в университете, и на отдых осталось всего четыре дня. День близился к полудню, но для него всё ещё было утро, когда в двери дома, оставшегося ему от отца, постучали. Окмист Салэри сказал, что проезжал мимо, и решил навестить сына старого знакомого. Марох был удивлён такому визиту и сразу заподозрил, что это неспроста. Имя Окмиста Салэри было хорошо известно в магических кругах – он ничего не делал просто так. И старые знакомые, равно как и новые и знакомые вообще, интересовали его только в том случае, если они были ему чем-то полезны.

Окмист начал неопределённо: вспоминал отца, хвалил его, вспоминал байки о редких артефактах, жаловался, что магов специализации его отца не много, потом спросил, собирается ли сам Марох пойти по отцовским стопам. Нет.

Ещё учась в школе, закрытой школе, в которую его отослал отец после смерти матери, Марох мечтал работать вместе с отцом, стать ближе к нему: ему было одиноко, хоть он никогда и не жаловался. У него были способности. Но его отец исчез, когда он ещё учился в школе, и Марох остался совсем один. Марох понимал, что ему повезло. Его отец был очень предусмотрительным. Он оплатил школу до самого окончания и назначил распорядителя, который управлял его небольшим состоянием, пока Марох не стал взрослым, и был его опекуном. Благодаря этому, Марох ни в чём не нуждался. Его основной проблемой было одиночество. Окончив школу и вернувшись домой, он пытался разыскать отца. Всё, что ему удалось узнать, что отец занимался поисками какого-то артефакта из Нэрстана. Ему было горько – все эти годы в его душе ещё теплилась надежда обрести семью… Раньше он был слишком мал, и был бы отцу в тягость, теперь… отца не стало. Он злился на судьбу, злился на отца, и ни за что не хотел продолжать его дело. В университете Марох увлёкся меллерами (древняя цивилизация, когда-то населявшая Ойнурру), и после окончания хотел заниматься изучением их наследия – в этом деле его способности тоже пригодились бы… Всё изменилось именно в этот день.

Оказалось, что вопрос асди Салэри (асди – вежливое обращение к магу на юге) был риторическим. Он справлялся об успехах Мароха в университете – у Окмиста Салэри везде имелись свои люди, и знал, что Марох унаследовал дар своего отца. Марох чувствовал ауру вещей, мог видеть их историю и суть, если это были магические предметы. Именно этот дар помогал Откиру Аккинти, так его звали отца, разыскивать магические артефакты и правильно обращаться с ними, находить к ним подход. Потенциально, это дар мог сделать отца могущественным, но он был человеком иного склада – предпочитал не быть на виду. Откир Аккинти находил для заказчиков нужные им артефакты, помогал найти к ним подход, и передавал их заказчикам, беря за это хорошую плату. Оказалось, что последний заказ его отец выполнял именно для асди Салэри. Первоначально этот артефакт увидел в нетштале какой-то маг-теоретик. Об этой находке он рассказал Окмисту Салэри, который непременно пожелал обладать им. С этим он и обратился к отцу. Отец начал собирать информацию об артефакте с помощью нетшталя, и, собрав достаточно, отправился в Нэрстан, откуда не вернулся.

Асди Салэри вручил Мароху нетшталь, а также записи его отца, которые он «предусмотрительно взял на хранение после исчезновения Откира», и сказал, что он должен закончить то, что не смог закончить его отец. Уходя, отец получил задаток, Марох же получит остаток согласованной суммы после того, как принесёт артефакт. Асди Салэри не преминул упомянуть, что такое громкое дело поможет начинающему магу заявить о себе в магическом сообществе.

Марох не хотел заниматься этим делом, не хотел иметь ничего общего с тем, что отняло у него отца, но Окмист Салэри был влиятельным человеком – в его распоряжении были все возможные инструменты убеждения. Марох понимал, что у него нет выбора.

Он понимал, что асди Салэри будет следить за каждым его шагом, о том, чтобы обмануть его, нечего было и думать. Марох начал готовиться к походу за артефактом.

Весь последний год обучения он почти всё свободное время уделял изучению артефактов, некоторым экспериментам с ними и, конечно, работе с нетшталем. Он почти забросил увлечение меллерами и почти перестал общаться с друзьями. Когда ближе к концу учебного года преподаватели спрашивали его о дальнейших планах, он отвечал уклончиво, что сначала собирается попутешествовать. Стремление молодого человека посмотреть мир было понятным, к тому же, в этом возрасте молодые люди часто меняют свои решения. Хотя некоторые преподаватели, с которыми он был особенно близок, всё-таки что-то заподозрили. Друзья же были уверены, что Марох изо всех сил готовится продолжать обучение, и были очень удивлены, когда Марох покинул университет, едва успев выдержать все положенные испытания.

Записи отца, которые ему передал асди Салэри, Марох расшифровать на смог – отец использовал какой-то, видимо, им самим изобретённый код, поэтому Мароху пришлось полагаться исключительно на нетшталь.

Работа с нетшталем оказалась не такой простой. Несколько месяцев ушло на то, чтобы просто научиться задавать вопрос – сосредоточиться на одной мысли и не отвлекаться. Постепенно ему это удалось, и он начал получать ответы на свои вопросы. Когда он почувствовал, что работа с нетшталем стала получаться, он задал первый вопрос об артефакте. Просто попросил нетшатль показать ему камень. Через какое-то время это получилось.

Сначала поверхность жидкости стала чёрной – просто чёрной, не было видно больше ничего, и чернота была только на поверхности, не вокруг него, как обычно бывало с нетшталем; у Мароха уже промелькнула мысль, что нетшталь не ответит. Он уже был готов прекратить – любая посторонняя мысль могла нарушить процесс, а он уже подумал… Как вдруг он ощутил силу – там во тьме, а затем чернота словно «вышла из берегов», окружила его, и он уже был там, в черноте. А потом в глаза ударил красный свет. Сначала он ослеплял, но потом свет стал не таким ярким, а, может, просто привыкли глаза – он стал различать его очертания. Это был тёмно-красный матовый камень неправильной формы. Это от него веяло такой силой. Камень пульсировал, были слышны глухие, какие-то отдалённые удары. Понять, что он из себя представляет, сразу не удалось – для этого нужно было оказаться возле предмета, поработать с ним какое-то время… Единственное, что удалось различить – магия крови, здесь явно была задействована магия крови, но не только она, здесь также чувствовалась смерть, ненависть, жажда мщения… На Мароха накатила дурнота, по поверхности нетшталя пошли волны, и связь оборвалась. Откат был сильным, и не менее сильным был страх, когда Марох осознал, с чем имеет дело – эта сила могла превратить гору в груду песка. Но кто мог управлять такой силой? Только тот, кто ненавидит также сильно, кто даст этой силе достойную цель. Окмист Салэри был беспринципным интриганом, он ловко пользовался людьми, но вряд ли это было вызвано ненавистью. Для него это была просто забавная игра. И что же сделает с ним такой камень? Превратит его в монстра? Марох больше не пытался понять, что представляет собой этот камень. Он получит его и передаст Окмисту Салэри в коробке из анрила (магически нейтрального металла), чтобы не ощущать эманации его магии. Передаст, и всё. И пусть асди Салэри не платит, если сочтёт, что работа выполнена не полностью. Марох продолжил работать с нетшталем, только чтобы понять, где находится артефакт, и как к нему подобраться.

Через какое-то время Марох увидел склеп. Большой каменный склеп, по всей видимости, фамильный, где спали вечным сном члены какой-то семьи нуворов. Такие склепы обычно устраивались глубоко под землёй, поэтому там всегда горели факелы – окон там не было. В этом склепе было немного не так – Марох не увидел ни одного факела, но, несмотря на это, там не было темно – по склепу был разлит странный зеленоватый свет, какой не могли создать ни факелы, ни свечи. На площадке перед лестницей стояла женщина – красивая молодая женщина с распущенными по плечам густыми чёрными волосами в лёгком белом платье – Марох невольно засмотрелся на пышную грудь. Должно быть, женщина была нуворой, платье было сшито из лёгкой полупрозрачной ткани, очевидно, дорогой, в несколько слоёв. Простолюдинкам такое не по карману. Странно было видеть такую красавицу в склепе, но странным было не только это. Присмотревшись, Марох заметил взгляд женщины – жёсткий, холодный, молодые женщины так не глядят… И это была не единственная странность – чем больше Марох смотрел на неё – красивую молодую женщину, тем явнее становилось нехорошее чувство в душе. Что-то не так. С ней что-то не так.

Перед красивой нуворой стояла вторая женщина – пожилая простолюдинка. Она что-то говорила первой, но слов Марох не слышал. Хотя и без слов было очевидно, что простолюдинка обращается к молодой нуворе с просьбой, а молодая нувора даёт простолюдинке какие-то распоряжения. В течении всего этого разговора Марох чувствовал магию камня, нувора делилась его силой с простолюдинкой.

Марох попробовал посмотреть на женщин магическим зрением. Это был шок. Казалось, сердце остановилось. Простолюдинка… в ней Марох не заметил ничего необычного. Но нувора… живая и мёртвая одновременно. Марох всматривался, пытаясь понять, как это возможно, а сердце набатом стучало в ушах. Живая, но окутанная аурой смерти… Поверхность нетшталя подёрнулась рябью – при работе с нетшталем нельзя было давать волю чувствам.

После этого случая Марох ненадолго прервал свою работу с нетшталем, и стал проводить долгие часы в университетской библиотеке. Он пытался понять, что может представлять собой эта нувора – живая и мёртвая одновременно. Но книги по южной магии не содержали ответ на это вопрос. Южная магия не работала со смертью, максимум – среди южных магов были те, что мог считать информацию о смерти с трупа, если смерть наступила недавно. Такие способности были подобны способностям Мароха. Но если считать информацию о смерти могли лишь немногие, то видеть ауру смерти могли все маги – она оставалась на трупе несколько дней, в каких-то случаях больше, в каких-то меньше: как правило, больше если смерть наступила внезапно, когда человек был ещё полон жизни, строил планы, к чему-то стремился, меньше, если человек умер своей смертью от старости или после продолжительной болезни. Но та нувора была жива – Марох видел свечение везде, где оно должно быть у человека – маги юга называли это энергетическими центрами. Немного странным было то, что свечение было одинаковым во всех центрах, нигде не больше и не меньше, тогда как, в большинстве случаев, какие-то центры были развиты сильнее.

Не найдя ответа, Марох решил, что проще всего будет начать с простолюдинки, и начал задавать нетшталю вопросы о ней. Ему повезло: когда он в очередной раз попросил нетшталь показать её, он увидел её идущей мимо гостиницы «Гордость Остона» (Остон – крупный город в Нэрстане), это было главным. Попробовав ещё несколько раз, он увидел простолюдинку на пороге явно нуждавшегося в ремонте бедного дома, беседующей с девушкой-подростком, так же простолюдинкой. Бедный квартал… Такие есть в каждом городе… Нувора могла бы быть и пощедрее со своей помощницей…Если, конечно, могла.

На следующий день Марох двинулся в путь: изматывающее ожидание и поиски были в прошлом, настало время действовать. Он хотел поскорее покончить с этой историей и вернуться к своим планам.

Через несколько дней после того, как Марох стал стражником в замке Веллар, оставшись вечером один в своей тесной комнатке, он решил заглянуть в нетшталь.

Он осторожничал. Только убедившись, что все шаги и разговоры в коридоре для слуг стихли и подождав ещё какое-то время, Марох достал нетшталь из-под половиц, положил его на маленький столик, встал над ним и сосредоточился. Он стоял, мысленно вспоминая всё, что уже знал о камне… Вопрос пришёл сам собой. Марох сделал надрез на пальце, капля крови упала на гладкую как стекло зеркальную поверхность, и по ней прошла первая волна ряби. Работает. Эта мысль скользнула по самому краю сознания, и Марох тут же прогнал её, опасаясь, что это собьёт концентрацию. А бурление жидкости, тем временем, стихало и поверхность темнела. Марох наклонился ниже, он почти не дышал. Поверхность начала темнеть, затем темнота окружила его, и он снова увидел камень. Его сияние словно слегка пульсировало в такт издаваемым им ударам. Над камнем он заметил что-то ещё, чего он никогда не видел раньше. Это было похоже на нить, запутанную в причудливый узел. Синяя, отливающая зелёным, она тоже словно имела какое-то своё внутреннее свечение. Сверху из узла выходили семь отдельных нитей того же цвета. Марох попытался проследить, куда они ведут, но нити распадались слишком широко, тогда он выбрал одну – первую. Он попытался проследить, куда она ведёт, но вдруг картинка перед его глазами сбилась, начала дрожать, затем картинки замелькали так, что он едва успевал за ними: он слышал женский крик, повторявшийся снова и снова, будто эхо, отражаемое стенами: «Ты будешь проклята!», видел двух девушек, стоящих у окна, одна из них ударила другую по лицу, видел пожилую женщину, видимо, нувору, сидящую в кресле перед растопленным камином, но сжавшуюся, будто от холода, затем он видел небольшое дерево, по которому стекала чёрная вязкая жидкость, а из него как будто просвечивало лицо пожилой женщины, которую он видел сидящей у камина. Удивление, ужас и отвращение были слишком сильными – концентрация сбилась, поверхность нетшталя стала светлеть, по ней пошли волны.

Несколько секунд Марох стоял, опираясь на стол, и пытался отдышаться. В голове звенел только один вопрос «Что это?».

В тот вечер Марох не повторял ритуал – он устал и был слишком взбудоражен, сконцентрироваться не получилось бы. Какое-то время он ещё сидел в кровати, пытаясь привести мысли в порядок и найти связующее звено в свалившемся на него нагромождении фактов, но ничего не получалось. Окончательно устав и запутавшись, Марох погасил свечу и лёг в постель. Он довольно быстро впал в какое-то забытьё, в котором мысли о камне и увиденном носились хороводом в его неокончательно отключившемся сознании. Заснуть глубоко ему удалось только во второй половине ночи. Проснулся Марох не выспавшемся. Всё ещё перебирая в голове то, что он увидел в нетштале накануне, он вышел на дозорную стену, а через несколько часов, когда проснулись нуворы, в замке разразилась буря.

Марох стоял в дозоре уже несколько часов, когда на дозорный ход поднялся сам нувор. Он был зол и, видимо, чем-то обеспокоен. Едва поздоровавшись со стражниками, он забрал половину дозора для обыска замка – пропала нувора Миэлла. Оставшиеся стражники объяснили Мароху, что нувора Миэлла – тёща нувора Хестона, мать его жены. Марох ещё ни разу не видел её, так как работал в замке недавно, но при этих словах картины, виденные им в нетштале вечером накануне, словно ожили у него перед глазами. Он никогда не видел пожилую нувору, но готов был поклясться, что в нетштале он видел именно её. Стражники заметили, как он побледнел.

– Что, испугался? – добродушно смеялись они, – не боись, ничего страшного не случилось. Нувора хворала в последнее время, у стариков такое бывает, память подводит… Моя мать…

Дальше Марох слушал вполуха, почему-то его не оставляло ощущение, что случилось что-то страшное. Так и было. Когда он сменился, его попросили помочь ещё раз обыскать замок – пожилая нувора так и не нашлась, а, между тем, уже настало время обеда. И было понятно, что, если больную пожилую женщину не смогли найти бывалые стражники, знавшие этот замок как свои пять пальцев, случилось что-то серьёзное и, возможно, дальнейшие поиски не имеют смысла.

Примкнув к поисковому отряду, Марох заметил, что так думает не он один. Среди стражников чувствовалась растерянность, чувствовалась она и в голосе Востера, когда он отдавал приказы. Нувор прятал свою растерянность за злостью, и стражники, и даже сам Востер, старались не встречаться с ним взглядом. Марох приступил к очередным бесполезным поискам вместе со всеми.

Проходя по одному из коридоров, он увидел молодого нувора – он сидел на диване рядом с девушкой… Увидев её, Марох вздрогнул и остановился. Девушка как две капли воды была похожа на Ноллу, и, в то же время, это была не она. Девушка была нуворой, была одета и причёсана соответствующе, у неё были каштановые волосы, а не светлые, как у Ноллы, но она была очень похожа, даже то же кроткое выражение лица… Увидев, что нувор заметил его, Марох поклонился и пошёл дальше, но образ девушки ещё долго стоял перед его глазами. Обходя замок, он не переставал думать: кто она и почему она так похожа на Ноллу? Как они могут быть связаны?

Понять, что девушка – сестра молодого нувора не составило труда. Марох знал, что молодой нувор не женат. Девушка могла, конечно, быть и более дальней родственницей, но узнать, что у молодого нувора есть сестра, не составило труда. Но как две девушки, никак не связанные между собой, могут быть так похожи? Значит, они как-то связаны. Ещё одна загадка… или ещё одна зацепка.

Думая так, Марох успокоился и стал размышлять о том, какой вопрос ему необходимо задать нетшталю.

В тот вечер обратиться к нетшталю не получилось. Его, как более молодого, оставили сторожить замок ночью. Как оказалось, не зря. Стражник, с которым он стоял в ночном дозоре рассказал ему интересную историю.

«Болтает старая Санилла, молодой нувор хотел прогнать её, да заступилась его мать, пожалела старую служанку… Так вот, болтает Санилла, а она ровесница пропавшей нуворы, что, когда нувора была молодой, была у неё сестра. Сестра была старше неё, и собрались её замуж выдать, жениха нашли, нувора, конечно, как положено. Оно всегда так, что старшую дочь раньше замуж выдают. Да только позавидовала ей младшая сестра, наша, значит, нувора, да будут Ойну и Эйни к ней справедливы. Позавидовала она ей, значит, хотя Санилла говорит, младшая сестра красивее была с лица, она бы в девках не засиделась, да всё равно, позавидовала… И соблазнила она её жениха. А сестра её, значит, застала их вместе, да не стерпела обиды, в реку бросилась. Да не просто бросилась, а прокляла их перед смертью. Вот от того и нувор наш умер так глупо – с лошади упал и насмерть, и нувора наша пропала. То проклятье её настигло».

– А нуворы знают?

– А что толку? Сделанное назад не воротишь. Да и нуворы уже за грех свой заплатили…

Эта история придала мыслям Мароха новое направление. Насколько он понял, ни Санилла, ни кто-то другой не видели, как сестра нуворы бросилась в реку. А что, если не бросилась? Что, если она просто убежала из дома и жила как простолюдинка? Что, если бабушка Ноллы и есть сестра пропавшей нуворы?

Прошло несколько дней, прежде чем Марох смог снова заглянуть в нетшталь – он порядком устал за последние дни, и усталость мешала концентрации. На этот раз Марох попросил нетшталь показать ему нувору – где она сейчас, что с ней стало. Когда поверхность жидкости потемнела, сначала он увидел камень со сплетённой над ним светящейся синей нитью с зелёным отливом. Из узла выходили отдельные нити и тянулись вниз. Затем Марох увидел каменную залу, прямо из пола которой росли чахлые на вид, изломанной формы, небольшие деревца, кора которых была покрыта чем-то тёмным, противно поблёскивающим в тусклом зеленоватом свете, разлитом по странной зале. Зрелище само по себе было неприятным, но это не объясняло, почему Марох испытал такой страх, снова увидев его. Синяя с зелёным отливом нить тянулась к одному из деревьев, в стволе которого, словно через толщу воды, Марох увидел лицо нуворы – она была словно в забытьи, но он узнал её – то, что он увидел в нетштале в прошлый раз, прочно врезалось ему в память. Картинка дрогнула – Марох увидел, как ствол дерева обхватила маленькая узкая кисть, очевидно, женская, тёмная жидкость потекла по дереву, как вода из прохудившегося ведра, а синяя с зелёным отливом светящаяся нить начала истаивать. Марох чувствовал, как вместе с тёмной жидкостью выходит жизненная сила – то, что ещё от неё осталось, что не давало нуворе окончательно уйти за грань…Кто-то «пил» её. Марох содрогнулся. Картинка дёрнулась, и по поверхности нетшталя снова пошли волны…

Некоторое время Марох просто стоял, наклонившись над нетшталем, пока не прошла накатившая волна дурноты. На севере работа с нетшталем давалась тяжелее, но дело было не только в этом. Хотя Марох видел это уже во второй раз, зрелище внушало ужас. За все годы обучения он никогда не слышал ни о чём подобном. Южные маги, естественно, интересовались магией севера и в библиотеке магического университета Ишхара было накоплено немало информации о ней, и Марох, собираясь в поход за артефактом, тщательно изучил всё, что было доступно, но там не было ни одного упоминания ни о чём подобном. История магии юга знала немало жестокости, но запечатать человека в дерево… – такого история магии юга не знала, и он не представлял, как сделал бы это с помощью магии юга. И ведь нувора не была мертва – Марох чувствовал жизненную силу… Значит, кто бы ни сделал это, их целью было не просто избавиться от человека, нужно было что-то другое…

Нужно было узнать, куда тянутся остальные нити.

Глава 4. Стражник

Странности во сне начались с того, что Эйлинн увидела окно коморки на предпоследнем этаже замка. Увидела, а в следующее мгновение сна она уже была там. Эйлинн не знала, как на самом деле выглядела эта коморка – само собой, молодая нувора не входила в помещения для стражников. Но она хотела посмотреть – если окажется, что она выглядит так же, как во сне – значит это был не сон или не совсем сон, а если нет… Будет ли это значить, что это был просто сон? В глубине души Эйлинн была уверена, что это не просто сон и она не знала, что с этим делать.

Позднее утро было самым спокойным временем дня, когда большинство слуг были заняты своими делами, а коридорами и лестницами замка пользовались меньше всего. В это время шансов пройти куда бы то ни было незамеченной было больше всего. Эйлинн помнила это ещё по тому времени, когда они с Диртаном были детьми. Особенно хорошо ей запомнился случай, когда Диртан решил разыграть её. Тогда он заранее прокрался в винный погреб и соорудил из ветоши, мётел и всего прочего, что он смог раздобыть, фигуру, которую в полутьме и с разыгравшимся воображением вполне можно было принять за человеческую. Потом он сказал Эйлинн, что случайно подслушал разговор служанок о том, что на какого-то слугу, который спустился в погреб взять немного вина, напал призрак. Бедняга еле унёс оттуда ноги, но больше ни капли вина в рот не берёт. Диртан как бы между прочим добавил, что собирается пойти и проверить это после завтрака. Конечно, Эйлинн захотела пойти с ним. Её всегда интересовало всё необычное, необъяснимое. Она, конечно, боялась, но интерес был сильнее. По мере того, как они подходили к погребу, страх усиливался, но поворачивать назад Эйлинн не хотела. Они вошли, и притворили за собой дверь. Несмотря на то, что было лето, в погребе было прохладно. Звуки замка сюда не доходили – в непривычной тишине был слышен каждый шаг и каждый шорох. Диртан замешкался сзади, и Эйлинн, сама не понимая зачем, пошла вперёд. Она завернула за угол и остолбенела – у самого потолка в дальней стене погреба имелось маленькое оконце, а прямо напротив него возвышалась огромная фигура в капюшоне как у палача – так их изображали в книжках. В руке фигуры была коса. Эйлинн не могла сдвинуться с места – сердце неистово билось, дыхание участилось, но, казалось, она забыла, что такое бежать, и даже перестала моргать, она забыла, зачем она здесь, и что за её спиной должен стоять Диртан. Внезапно кто-то тронул её сзади за плечо. Эйлинн казалось, что её сердце не может биться ещё быстрее, но именно это и произошло, когда кто-то прикоснулся к её плечу, а затем всё поплыло у неё перед глазами.

Открыв глаза, Эйлинн увидела перед собой Диртана. Он сказал, что она пролежала без сознания лишь несколько секунд. Заметив, что Эйлинн замерла, он тронул её сзади за плечо. Диртан ещё не знал, что от страха люди могут не только кричать и спасаться бегством, но и замирать. Он подумал, что его розыгрыш не удался. Диртан, конечно, тут же разобрал свою конструкцию из ветоши и прочих материалов, чтобы показать Эйлинн, что никакого духа никогда не было – всё это придумал он сам. Эйлинн пообещала Диртану не рассказывать родителям об этом случае, чтобы его не наказали. Диртан был ей благодарен. На самом деле, она решила не рассказывать об этом родителям ещё и потому, что не хотела, чтобы родители вели её к лекарю и боялись за неё, но Диртану говорить об этом Эйлинн не стала. Однако Диртан и сам понял, что Эйлинн слишком чувствительна, и больше не пытался разыгрывать её.

В случае, если кто-то всё-таки заметит её на этом этаже, Эйлинн собиралась сказать, что заблудилась, ища выход на террасу. Эйлинн слышала, что сестра бабушки развела там цветник и, кажется, ещё любила смотреть на звёзды, и её даже обучали астрономии. Жаль, что цветником никто не занимался после её исчезновения. В случае чего, она собиралась сказать, что хотела посмотреть на это место.

Как оказалось, Эйлинн не совсем правильно представляла себе, где находится увиденное ей во сне окно, и два раза выбрала не тот этаж. Она была рада, что ни на лестницах, ни в коридорах в этот момент никого не было, и ей не пришлось придумывать объяснения. Наконец, она нашла нужный этаж: он не был самым верхним, но отсюда имелись лестницы на дозорный ход, где стояли караульные, здесь имелась небольшая оружейная и несколько комнат, где топились камины, чтобы стражники могли согреться, хотя из-за выходов на дозорный ход в коридорах всё равно было холоднее, чем на других этажах. Войдя в коридор, Эйлинн не услышала голосов, значит, сейчас здесь никого не было. Комнаты была расположены на значительном расстоянии одна от другой, ещё раз вспомнив сон, Эйлинн поняла, что во сне она видела окно крайней комнаты в противоположном конце коридора.

Эйлинн медленно шла по холодному коридору, где гуляли сквозняки. Была ранняя весна, снег ещё не растаял окончательно, и ветер приносил с собой сырость. Эйлинн не любила это время года, и редко выходила на улицу, пока весна окончательно не вступала в свои права. Дойдя до двери выбранной ей комнаты, Эйлинн ещё раз оглянулась, и приоткрыла дверь. Двери здесь не запирали, и это было не удивительно: чужих здесь не было. В камине коморки горел огонь: поленья не прогорели ещё даже наполовину. Эйлинн вошла, притворила за собой дверь, и окинула взглядом коморку. Эйлинн вздрогнула. Это была та самая коморка, которую она видела во сне: окно без занавески, выходящее на реку, стол, скамья и небольшой шкафчик. Эйлинн открыла его – он был пуст, только на дне валялась какая-то ветошь. Совсем как во сне… Эйлинн отшатнулась от шкафа. Она не могла знать, что было в этой коморке… и в этом шкафу. Руки Эйлинн подрагивали, когда она открывала шкаф. Там действительно ничего не было, только какая-то ветошь на самом дне…Это не просто сон… Хотя, в глубине души Эйлинн знала, что не поверила бы, что это просто сон, даже если бы коморка оказалась другой. Она знала…

В коморке было теплее, чем в коридоре, но всё же недостаточно тепло. Сейчас хорошо было бы завернуться в тёплый плащ, но Эйлинн не стала надевать его, чтобы не привлекать внимание. Достаточно шали. Эйлинн подошла к окну: внизу текла река, сейчас её воды были серого цвета с остатками ещё не растаявшего льда. Лес, ещё не одевшийся листвой, тоже был серым, небо было затянуто серыми облаками… Вздохнув, Эйлинн положила ладонь на стену. Во сне, который она видела, стояло лето, воды реки были прозрачными, лес был одет листвой, а на небе светила луна. Эйлинн вспомнилась прохлада травы, когда она ступала по ней босыми ногами, звонкое журчание речной воды… А потом она увидела окно этой коморки, и во сне она знала, что бабушка здесь… Коморка выглядела точно также, только было темнее…

Ну ладно, пора уходить. Эйлинн ещё раз обвела взглядом коморку, ещё раз убедилась, что здесь нет ничего, что могло бы дать ей зацепку, осторожно приоткрыла дверь, убедилась, что в коридоре никого нет, и вышла за дверь. Она быстро прошла по коридору. Казалось, за то время, пока она была в коморке, похолодало – в это время года похолодания не были редкостью. Эйлинн хотелось поскорее вернуться в свою комнату, согреться у камина, и всё обдумать. Она прошла коридор, вышла на лестницу, и быстро направилась вниз. Где-то внизу раздавались шаги, видимо, кто-то поднимался – Эйлинн была рада, что её не застали наверху. Вот уже и её этаж, Эйлинн преодолела последние несколько ступенек вприпрыжку, рука скользнула по перилам… И Эйлинн замерла – на перилах не было деревянной накладки: её рука скользнула по шероховатому камню… Сердце учащённо забилось. Она оглянулась: всё было как в прошлый раз – не было и деревянного подоконника, и цветов на окне… Снизу всё ещё раздавались звуки шагов. Но как? …Откуда? И опять, словно с глаз спала пелена: это не были звуки шагов, это было то самое биение неведомого сердца, которое Эйлинн слышала уже два раза. Её пробил озноб, грудь сдавило. Эйлинн упала на колени, ей казалось, что она задыхается. Опять… Она опять здесь, одна… За что? Почему я? Почему моя бабушка? Что мы сделали? Эйлинн казалось, что время вокруг неё замерло: она учащённо дышала, стоя на коленях и обхватив себя за плечи руками, а в голове набатом отдавались удары неведомого сердца – не её, её сердце билось чаще. Постепенно она успокоилась, дыхание стало ровнее, сердце билось уже не так сильно… Вокруг по-прежнему ничего не происходило – всё те же старые лестницы, всё те же удары… «Я не могу стоять здесь вечно», подумала Эйлинн. «В прошлый раз, когда я оказалась здесь, я видела бабушку… Может быть, я оказываюсь здесь, чтобы помочь ей?». Подумав так, Эйлинн осторожно встала.

«Нужно найти бабушку», думала она. Мысленно Эйлинн пыталась вспомнить, как она шла в прошлый раз. Эйлинн не очень хорошо запоминала дорогу, поэтому сейчас она просто пыталась вызвать перед мысленным взором то, что она видела тогда. Она была напугана и уже сама не понимала, куда идёт и зачем. Она просто шла, пока случайно не коснулась одного из деревьев…

Эйлинн шла безликими серыми коридорами, как будто в полусне. Несмотря на то, что точно вспомнить дорогу не удалось, коридоры сами вывели её к нужному месту. «Может быть, так и было нужно? Может быть, я просто должна была оказаться здесь, и, что бы я ни делала, мне этого не изменить?». Вот и странная зала. На этот раз, Эйлинн ступала по холодной вязкой жиже в башмачках, не чувствуя пронизывающего холода…

В какой-то момент Эйлинн остановилась. Что-то неуловимое привлекло её внимание. Оглядевшись, она поняла, что, изломанные деревца стояли примерно равномерно, но в одном месте словно зияла пустота. В странном зеленоватом свете, который был разлит по этой зале, видно было плохо, но, присев, Эйлинн заметила, что слой густой чёрной жидкости, покрывавшей весь пол странной залы, в этом месте был тоньше, чем везде, образуя круг. Ширина круга была примерно равна ширине стволов этих странных деревьев. Присмотревшись, Эйлинн заметила чуть поодаль от круга разводы – было видно, что здесь чёрная жидкость была смазана, и новый слой лишь чуть-чуть прикрыл её. «Здесь я поскользнулась…», подумала Эйлинн. «Но где же бабушка, неужели…» Эйлинн разволновалась, холода и страха она уже не замечала. Она встала, подошла к ближайшему дереву, дотронулась до коры и быстро убрала руку. По телу пробежала непонятная дрожь. Кора изломанного деревца посветлела, и Эйлинн увидела лицо – совсем молодая девушка, никак не старше её самой, а, может быть, и моложе. Бледная, светлые волосы… симпатичная, но выглядела измождённой. Когда кора дерева посветлела, девчушка подняла на её непонимающий взгляд. Сердце Эйлинн сжалось от жалости. «Для чего ты здесь?», пронеслось у неё в голове. Эйлинн не могла удержаться. Она коснулась ствола ещё раз, сжала его, насколько это позволяла её маленькая ладонь, и почувствовала, что ствол словно растворяется у неё под рукой, как мокрый снег. Эйлинн вздрогнула, удивившись. Чёрная жидкость выделялась на поверхности дерева всё обильнее и стекала вниз, Эйлинн хотела отдёрнуть руку, чтобы эта чёрная жидкость не запачкала её, но в этот миг картина перед её взором изменилась. Эйлинн будто перенеслась в другое время и место. Вот она смотрит в щёлочку какой-то двери: трактир. Видимо, она наблюдает из какого-то подсобного помещения трактира. Пышная служанка, виляя бёдрами, подходит к сидящему за отдалённым столиком мужчине. Они что-то говорят друг другу, потом женщина удаляется, через некоторое время выходит и мужчина. Сердце Эйлинн сжимается – сплетни оказались правдивы – отец изменяет матери. В свете догорающего огня в печи Эйлинн видит плачущую женщину не первой молодости. Её сердце разрывается – так не должно быть, нет, она не допустит, чтобы мать… Сцена опять меняется – перед Эйлинн пожилая женщина, старуха с суровым лицом… «Я отработаю, у меня нет денег, но я отработаю, только чтобы отец вернулся к маме». Старуха кивает, выражение её лица никак не меняется, она равнодушно опускает глаза, и делает надрез на ладони Эйлинн… «Это не моя ладонь», мелькает в голове у Эйлинн, но видение тянет её дальше. Маленькая кухня освещена огнём печи. За столом сидит мужчина – крепкий, с наметившимся брюшком, и улыбается женщине, ставящей перед ним на стол горшочек с какой-то стряпнёй. В душе мягким теплом разливается радость «Папа вернулся!». Тёмная зала. Факелов или свечей не видно, по зале разлит мягкий зеленоватый свет. С одной стороны залы находится широкая каменная лестница, видимо, ведущая в залу. С другой стороны… Эйлинн невольно вздрагивает… каменные гробы… Склеп… «Это наш фамильный склеп», проносится в голове у Эйлинн, и тщетно она пытается убедить сама себя, что все склепы похожи… Её не покидает чувство, что это склеп её замка. На площадке перед лестницей девушка замечает двойной круг, чёрный, будто нарисован углём. Между двумя окружностями нарисованы какие-то знаки. Присмотревшись, Эйлинн видит, что в центре круга на коленях стоит женщина. Эйлинн становится страшно, её охватывает гнетущее чувство, хочется вырваться отсюда… Стоящая в круге женщина медленно встаёт, вот она встала и повернулась к Эйлинн… Увидев её лицо, Эйлинн вздрогнула – её черты расплываются, двоятся, кажется, что одно лицо наложилось на другое. Эйлинн отпрянула назад, но это был лишь миг… Перед ней стояла красивая молодая женщина в лёгком белом платье с глубоким вырезом, подчёркивающем пышную грудь, густые чёрные волосы были распущены и доходили ей до талии… Из общей картины выбивался только взгляд – холодный, жёсткий. Женщина посмотрела на Эйлинн: «Ты обещала отработать…». Эйлинн со всех сторон охватил холод, вокруг неё вспыхнул невыносимо яркий свет, и она почувствовала, что её куда-то уносит… Последнее, что пронеслось у неё в голове – «папа вернулся к маме». После этого её объял холод.

Эйлинн вернулась в странный сад рывком и в первое мгновение смотрела на странные изломанные деревца с удивлением, будто забыла, где находится. А, увидев, вздрогнула. Странное изломанное деревце, которое обхватила её ладонь, исчезло, лишь на полу остался след в диаметр ствола, ещё не покрытый тягучей черноватой жидкостью. «Так вот, что это за круг… Значит, дерево бабушки тоже исчезло, когда я до него дотронулась. Где же тогда сама бабушка? И где эта девушка?» Эйлинн с удивлением обнаружила, что на её руке тоже нет следов чёрной жидкости, хотя, когда она прикоснулась к стволу, жидкость полилась из него, словно сок из переспелого фрукта. И тут Эйлинн заметила её… Женщина… нувора – лёгкое белое платье из лёгкой полупрозрачной ткани в несколько слоёв, красивая… только… лицо – Эйлинн не сразу поняла, что именно кажется ей странным: худое лицо с чётко обозначенными скулами, так не сочетающееся с пышной фигурой… Да нет, показалось, только глаза… жёсткий, холодный взгляд, такой странный для красавицы-нуворы… Женщина медленно, но уверенно приближалась к ней. Всё увиденное вновь прокрутилось в голове у Эйлинн. «Так это она, она обманом заманила сюда эту совсем ещё девочку…». Эйлинн не знала, что произошло, но перед женщиной вспыхнуло пламя. Эйлинн задрожала, внезапно её охватила сильная слабость, она поскользнулась, и почувствовала, как падает на покрытый чёрной жидкостью пол…

Эйлинн моргнула несколько раз, пока глаза привыкали к свету, и вздрогнула – она стояла перед окном коморки для стражников, которую она видела в своём страшном сне. Облака немного разошлись, из-за них едва заметно пробивалось солнце. В другое время это порадовало бы Эйлинн как ещё один признак того, что скоро весна начнёт вступать в свои права, но сейчас она едва ли заметила это. Всё, увиденное в этом сне – не-сне, Эйлинн больше не знала, как это назвать, хаотично проносилось перед её внутренним взором, руки подрагивали, из глаз струились слёзы. Эйлинн забыла, где она находится, забыла, что здесь её могут увидеть и что находиться здесь молодой нуворе совсем не положено. Она просто дала волю чувствам. В её семье случилось трагедия, трагедия необъяснимая, но, что ещё хуже, что-то странное происходило и с ней самой, и она ни с кем не могла этим поделиться… Если бы она рассказала о случившемся родителям, те наверняка рассказали бы лекарю или, того хуже, вызвали бы лекаря из Остона. Лекарь наверняка сказал бы, что это был сон, что случившееся с бабушкой расшатало её нервы, порекомендовал бы отдохнуть, съездить к целебным источникам… Эйлинн не хотелось проходить через всё это: считаться больной, видеть скрываемое беспокойство на лицах родных каждый раз, когда они смотрят на неё… Кроме того, ей не верилось, что происшедшее – лишь следствие расшатавшихся нервов. Эйлинн была уверена, хоть и не могла объяснить почему, что всё, что она видела, находясь во «сне», произошло на самом деле – это страшное место с неестественными деревьями, в одном из которых она увидела бабушку, действительно существует в их замке, и страшная женщина с чёрными волосами, и неведомое сердце, чьё биение она так явно слышала…

Рыдая, Эйлинн не заметила, как позади неё открылась дверь, и незнакомец в доспехах стражника вошёл в комнату…

* * *

Уже расцвело, и даже скудные лучи солнца показались между облаков, когда Марох спустился в коморку, чтобы приготовить антас – горячее вино, смешанное с отваром травы анты и добавлением специй. Отвар анты согревал и обладал общеукрепляющими свойствами, и, в принципе, хватило бы и его одного, но какой воин будет пить пустой отвар, если только он не болен?

Открыв дверь, Марох на мгновение замер. В коморке перед окном стояла молодая нувора. Он сразу понял, что это она, хотя она стояла у окна, повернувшись к нему спиной. И как же она напоминала ему Ноллу… Плечи нуворы подрагивали, видимо, она плакала. Это можно было назвать удачей – когда ещё ему, простому стражнику, могла выпасть возможность поговорить с нуворой один на один? С другой стороны, ситуация была более, чем двусмысленной.

Марох осторожно притворил за собой дверь, чтобы не напугать нувору – старая, столько раз раздававшаяся от влаги и ссыхавшаяся от сухости дверь всё равно скрипнула, но нувора не услышала…

Марох сделал несколько шагов и остановился на почтительном расстоянии.

– Нувора, Вам плохо? – сказал он достаточно громко, чтобы она точно услышала.

Нувора вздрогнула, на несколько мгновений замерла и обернулась.

Её глаза и кончик носа покраснели, её губы всё ещё подрагивали, а на щеках блестели свежие дорожки от слёз. В глазах застыла растерянность.

– Простите, нувора, – Марох едва заметно поклонился, – что потревожил Вас. Я могу Вам помочь? Может быть, позвать Вашу горничную?

Нувора шумно вздохнула прежде, чем начала говорить.

– Н-нет, не нужно, я… я сейчас уйду… – и прежде, чем Марох успел что-то ответить, быстро добавила, – Прошу Вас, не говорите никому, что видели меня здесь.

В её словах не было присущей южным аристократкам заносчивости. Её брат всегда был вежлив, но вся его манера подчёркивала, что он – нувор, и он никому не позволил бы перейти эту черту.

– Не беспокойтесь, нувора, я никому не скажу.

Нувора кивнула – она ещё не вполне пришла в себя, и явно была смущена, но она не ушла в ту же секунду, значит, хоть немного доверяла ему.

– Может быть, открыть окно? Свежий воздух поможет Вам.

– Да, прошу Вас.

Нувора отошла от окна, и Марох принялся открывать его. Это окно не открывали с тех пор, как наступили холода, и сейчас рамы поддавались с трудом. Открывая окно, Марох почувствовал, что в одном месте недалеко от рамы камень был просто горячим. Он даже отдёрнул руку от неожиданности. Это было странно. На стене не было следов копоти – значит, к ней не прикасался огонь.

Наконец, рама поддалась, в лицо Мароху дохнуло сырым воздухом с реки.

Марох отошёл от окна, и нувора снова подошла к нему. Её губы едва заметно дрогнули в улыбке. Она медленно сделала глубокий вдох и так же медленно выдохнула. Поёжилась. Марох отвернулся, чтобы не смущать её, и как раз вовремя – потихоньку горевший в камине огонь взметнулся вверх, разом заполнив всё пространство камина и рискуя вырваться из него. Марох прикрыл камин щитом, пламя постепенно утихало.

– Должно быть, это порыв ветра из окна раздул огонь. Вы не испугались, нувора?

Марох заметил, что нувора побледнела.

– Нет, всё в порядке, я пойду. Спасибо Вам… – почти прошептала она, и вышла из коморки.

Но Марох был уверен, что нувора была напугана, и, ему казалось, испуг был слишком сильным для просто разгоревшегося от ветра пламени.

Пожелав ей удачного дня и поклонившись, Марох занялся приготовлением антаса, но его мысли продолжали вертеться вокруг небольшого происшествия. На улице не было ветрено, и вряд ли сырой ветер мог раздуть пламя, скорее, он бы задул его… И почему нувора плакала в этой коморке? Что привело её сюда? Он хотел это выяснить. Марох решил найти случай и поговорить с ней.

* * *

Эйлинн быстро шла по коридору. Она уже начинала приходить в себя, стоя у открытого окна, слушая журчание реки… Казалось, она неожиданно попала в трясину, и вот снова почувствовала почву под ногами. Страх отпускал, она вновь обретала самообладание, окружающий мир снова обретал краски, ей даже стало неловко перед стражником, который застал её в коморке. Казалось, ещё немного, и она могла бы забыть то, что увидела, как страшный сон… Хотя, конечно, это не был страшный сон, теперь у неё уже не осталось никаких сомнений, просто… так хотелось в это поверить… Как вдруг… сначала она почувствовала, что озябла, на ум пришла мысль о кресле перед камином, а потом… ей показалось, что где-то в отдалении она услышала песню, как будто знакомую… она прислушалась, кажется, попыталась повторить слова, хотя слова она не расслышала, а потом… огонь вспыхнул в камине и ей показалось, что кто-то произнёс её имя. Но это не был стражник – когда она оглянулась, он старался справиться с пламенем, и это не был мужской голос. Страх придал ей сил, и Эйлинн поспешила уйти, пока не произошло что-то ещё более необычное… А ведь с бабушкой такого не было, думала Эйлинн, уже оказавшись в своей комнате. Камин в её присутствии не разгорался ярче, а ведь она постоянно жаловалась на холод, и её всегда усаживали подле камина. Сама Эйлинн не жаловалась на холод, по крайней мере, ей не было холоднее, чем обычно в это время года. Значит, с ней происходит что-то другое, не то, что происходило с бабушкой…

К вечеру Эйлинн пришла в голову идея. Она решила найти и перечитать все книги, где описывались странные происшествия, случившиеся на самом деле. В книгах она надеялась найти какую-нибудь подсказку. Отобрав подходящие книги – Эйлинн любила такие истории, и книги эти перечитывала не раз – она вернулась в свою комнату, и стала перечитывать их, уютно устроившись в кресле у камина. Она попросила Алию принести ей настой из засушенных летних трав и ягод, и отпустила её. Ей хотелось остаться одной.

Внимание Эйлинн привлекла аптирская история; она уже читала её раньше. В этой истории молодая послушница Храма Ориса, древнего аптирского культа, ещё достаточно распространённого в то время, стала проявлять зачатки магических способностей. Божество Орис изображалось в виде красного дракона, готового выпустить из пасти пламя, а из его ноздрей выходит дым. Согласно их верованиям, Орис отодвинул первородный хаос своим пламенем, что позволило появиться тверди и жизни. Но хаос не дремлет, и Орис ведёт нескончаемую борьбу с Горией – подземным змеем, олицетворением первородного хаоса. Служители храма верили, что только зарождавшаяся тогда магия – новое оружие Гории, усиливающее хаос, и всеми силами старались убедить людей выступать против неё, а магов объявить адептами хаоса. Но они не преуспели. Будучи ярыми противниками магии, служительницы храма приговорили послушницу к суровой казни – заточили в каменной темнице, где она была обречена на долгую и мучительную смерть. Однако, когда через положенное время комнату открыли, тела там не обнаружили. Открыть комнату изнутри было невозможно, никаких следов взлома не было… Но служительницы храма были строги: не найдя другого объяснения, они принялись искать того, кто помог молодой послушнице бежать. В конце концов была казнена другая послушница: кто-то, якобы, видел её выходящей из общей спальни ночью. Скорее всего, кто-то просто воспользовался ситуацией, чтобы свести личные счёты. На этом история, вроде бы, закончилась, но через некоторое время в храме начали происходить странные вещи: служительницы храма, в основном, из тех, кто вершил суд, стали слышать голос: неведомый дух смеялся над ними, грозился раскрыть другим служительницам их тайны, и выполнял свои угрозы, некоторым не давал спать. Иногда дух замолкал на несколько дней или даже неделю, и тогда всем казалось, что наваждение прошло, все начинали истово молиться и благодарить Ориса за избавление, но потом всё возвращалось. Дух снова смеялся над служительницами, выбалтывал их секреты другим, а порой даже внушал им что-то, правда, чаще всего, ничего из рук вон выходящего. Одна из служительниц вылила на стол настоятельницы ведро помоев после того, как на должность, на которую она претендовала, назначили другую. После она рыдала и уверяла, что даже не помнит, как сделала это. Одной ей может быть, и не поверили бы, но вкупе со всем остальным, её рассказ звучал правдоподобно. Наконец, о странных происшествиях в нагетанском храме стало известно служителям верховного храма. Верховный храм направил своих служителей для выяснения. Будто смеясь над служительницами, дух замолк – днём не было ни одного происшествия. На исходе дня служительницы отправились спать в страхе – ведь если служители верховного храма не найдут подтверждения необъяснимых явлений, служительниц ждёт наказание – их либо признают лгуньями, либо одержимыми, что ещё хуже. Но ночью раздался крик. Старший служитель, направленный в нагетанский храм для выяснения, бежал из отведённой ему комнаты, требуя, чтобы все немедленно покинули храм. Служительницы повиновались. Оказалось, что, проснувшись ночью, он увидел у стены какой-то силуэт. Свечи уже догорели, в комнате было темно. Сначала он подумал, что это игра света на стене, но, присмотревшись, увидел, что это не так. Это был образ послушницы храма: образ, потому что её силуэт был прозрачен. Служитель вскочил с постели, и образ исчез, но этого было достаточно. Храм был объявлен пристанищем хаоса и сожжён. Служители Ориса верили в очистительную силу огня – оружия Ориса. Служительницы и послушницы были отправлены в другие храмы. Через несколько месяцев на развалины храма пришёл молодой маг Хирин. Случайно услышав об этой истории, он загорелся ей. Он верил, что у всех необычайных происшествий есть магическое объяснение, и хотел выяснить это. Оказавшись на развалинах храма, он быстро заметил, что камни реагируют так, как будто здесь присутствует магия. Вскоре он услышал голос. Это была Огина, та самая пропавшая послушница храма Ориса. Как впоследствии оказалось, её чётки содержали несколько небольших кусочков талмина – кристалла магии, упавшего с неба, и это помогло проявиться её магическим способностям. Огина рассказала, что, сидя взаперти в полной темноте, она перебирала чётки, и думала о том, что должен быть какой-то выход. В какой-то момент она как будто бы провалилась в сон, а, очнувшись, обнаружила, что может перемещаться сквозь стены, и её никто не замечает. Правда, выйти за пределы храма она не могла. Испробовав различные сочетания камней, Хирин почти наугад нашёл нужное, ведь жители южного полушария тогда ещё только осваивали магию, и Огина снова стала человеком из плоти и крови. Впоследствии она стала женой Хирина и одним из самых сильных магов южного полушария, но повторить опыт с превращением в призрак не смогла больше ни она, ни кто-либо другой. Маги юга постарались учесть все возможные факторы, сошедшиеся, когда Огина на какое-то время стала призраком: расположение звёзд, камни (их было немного), близость воды (храм располагался недалеко от моря), фазу луны, даже породу, из которой был построен храм, хоть никто и не мог обнаружить у неё никаких магических свойств, но никому это больше не удалось. «Происшествие в нагетанском храме» осталось загадкой. Непонятным осталось также и то, почему служитель верховного храма увидел Огину, пусть и длилось это недолго. Способностей к магии у него не было, были ли у него какие-то камни, выяснить не удалось.

Из всех историй, которые читала или слышала Эйлинн, эта больше всего напоминала ситуацию, сложившуюся в её семье. Но история с Огиной произошла в Аптире – государстве южного полушария, где была магия кристаллов, и в чётках Огины оказался талмин – магический кристалл, фрагмент огромного камня, когда-то упавшего с неба, основной компонент магии южного полушария. Но даже если предположить, что у бабушки был талмин, в северных землях он не действовал, как и магия вообще в её «южном» понимании. Чему, кстати, тоже никто из южных магов не мог найти объяснения, к радости нориша Нэрстана. В Нэрстане магия юга считалась злом, противным Богам. В Нурволлине к магии относились не столь однозначно: там в ход шли многие достижения науки; без сомнения, они не преминули бы попробовать и магию, если бы она работала в северном полушарии.

В северном полушарии, Нурволлине и Нэрстане, ходили легенды о ведунах и ведуньях – людях, отмеченных даром Ойну и Эйни. Согласно легендам, это были люди, которые могли обращаться к духам природы: говорить с ветром, водой, камнем, огнём. Известны также истории о людях, наделённых даром целительства и провидения.

Некоторые из тех, кого Ойну и Эйни отметили особым даром, оставили след в истории Нэрстана: целительница Салли помогла появиться на свет будущему норишу Керралу дар Воррингу, его мать при этом также выжила, хотя повитуха была уверена, что роженица умрёт, так и не разродившись. Впоследствии, нориш Керрал дар Ворринг выбил армию Ишхара из нуворита Сиддир, после чего с Ишхаром был подписан мирный договор. Целительница Нирта прославилась тем, что лечила раненых во время сражения в Тонширских горах, ещё когда шло объединение Нэрстана. Тяжёлое сражение было выиграно почти без потерь, ведь целительница помогла большинству, но сама она после сражения слегла, видимо, потратив все силы на помощь раненым, а, выздоровев, больше не могла лечить.

Ведунья Мерта, проживавшая в северном городе Итанире, вызвала грозу, когда в бедном квартале города, где стояли в основном деревянные строения, начался пожар.

Ведунья Нисса сопровождала войско нориша во время перехода через Керральские горы в ходе одной из междоусобных воин – это был тяжёлый ночной переход, но ни один воин не сорвался в пропасть. После этого Нисса проспала несколько дней, окружающие опасались за её жизнь, но, проснувшись, он была такой же, как обычно. Во время перехода она шла, ничего не замечая вокруг, и всё время тихо напевала незнакомый напев.

В Нэрстане и Нурволлине ведунов и ведуний уважали и чтили и бедный люд, и знать. На больших праздниках ведуны и ведуньи, даже те из них, кто был из простых людей, а таких было большинство, были почётными гостьями.

Все истории о ведунах и ведуньях северного полушария были старыми: хоть у них и не было конкретных дат, по расчётам автора, самые новые из них произошли не ранее 120 лет назад. Правда, в сборнике, который выбрала Эйлинн, автор собрал только истории, которым он смог найти историческое подтверждение. Тот факт, что в последние лет 120 о ведунах и ведуньях почти не слышали, многие считали доказательством того, что их никогда не существовало: врать про стародавние времена легко, ведь свидетелей не сталось; некоторые доказывали, что у так называемых историй о людях, отмеченных даром, может быть более простое объяснение: например, целительница Нирта могла быть просто талантливой лекарницей, которая заразилась чем-то, оказывая помощь раненым, и поэтому долго болела после сражения. Возможно также, что вид такого количества раненых, боли и ненависти оказал такое сильное впечатление на лекарницу, что заниматься лечением она больше не могла, а люди сочли это потерей дара.

По тону повествования Эйлинн чувствовала, что автор верит, что истории о людях с даром – не выдумка, и желает понять, почему о них больше не слышно.

В последней главе сборника автор описал некоторые истории о людях с даром, о которых он слышал лично, т. е., тех, которые произошли в наши дни. Автор сам предпринял расследование, но не нашёл доказательств.

Конечно, Эйлинн читала и другие книги, слышала и другие истории, порой более невероятные, а, порой, показывающие ведунов и ведуний совсем с другой стороны – пользующимися своим даром во зло. Эйлинн читала историю о женщине, которая подкараулила соперницу, когда та стояла на крутом берегу реки, и заставила берег разверзнуться под ней – несчастная упала в реку, и больше её никто не видел. Позднее, недалеко от этого места заметили пятно крови, которое долго не сходило, несмотря на нередкие в этой местности дожди. Сотворившая это женщина никогда до этого не проявляла дара. Эта история оказала сильное впечатление на Эйлинн. Описания были такими живыми, что она чувствовала мороз на коже, когда читала её. Ещё одна история была ещё страшнее и непонятнее – желая отомстить семье, отнявшей у её семьи часть земли по решению суда, которое та сочла несправедливым, ведунья наслала на их дочь проклятье – смотря на неё, люди не видели её, но видели себя, и приняв её за морок, в страхе бежали. Впоследствии, якобы слышали, что девушка ушла на юг, где эти чары не действовали. Такие истории противоречили распространённому мнению о ведунах и ведуньях – что их дар даётся им Ойну и Эйни, и они не могут использовать его для дел, противных воле Богов, поэтому были особенно интересны. Но авторы таких историй не приводили никаких доказательств их подлинности, а просто сообщали, что «слышал я такую историю».

Перечитывая истории, Эйлинн задумалась: что, если за этим стоит сестра бабушки? Её считают погибшей, но её тело не нашли. Вполне возможно, что она жива.

Эйлинн никогда не верилось, что сестра бабушки сбежала просто потому, что не хотела выходить замуж, а после того, что она увидела в своём «сне», она была в этом уверена. «Прости меня, Айгунн» – она слышала слова бабушки, а перед собой видела тот самый сиреневый камень, который бабушка просила Дитту бросить в реку в день её исчезновения, а перед этим какая-то девушка с тёмными волосами кричала «Ты будешь проклята» – что, если это бабушкины воспоминания, что, если это была Айгунн, ведь у неё, кажется, были тёмные волосы? Айгунн была за что-то зла на бабушку… если прибавить к этому то, что Эйлинн слышала от брата о Санилле… получается, что бабушка как-то очень плохо поступила с Айгунн. Учитывая, что дело произошло перед свадьбой, и после этого Айгунн отказалась от свадьбы… Вывод напрашивался сам собой. А если представить, что Айгунн жива и решила отомстить… Что, если опасность грозит им всем?

В какой-то степени, эти мысли помогли Эйлинн успокоиться – если опасность исходит откуда-то извне, с этим можно что-то сделать, для Эйлинн это было не так страшно, как если бы что-то было не так с ней самой.

Как жаль, что бабушка никогда не говорила о том, что произошло с её сестрой. А ведь сейчас так важно знать наверняка… А из тех, кто что-то знал, осталась только старая Санилла, о которой говорил Диртан. Эйлинн не знала, кто это такая, но это можно было выяснить у Алии. Другое дело, что Эйлинн не была близка со слугами, и вряд ли Санилла рискнула бы рассказывать молодой нуворе что-то, чего могли не одобрить её родители, ведь она служила им… Но рассказать могла не только она! Эйлинн вспомнилась её троюродная кузина Индира ун Геннес. В день, когда сестра бабушки пропала, семья Геннес была в замке Веллар – они приехали на свадьбу сына. Не может быть, чтобы они ничего не знали. Дедушка и бабушка могли просить не упоминать о том случае при них, но это не значит, что в доме Геннесов об этом никогда не говорили. Индира была моложе Эйлинн на два года; на взгляд Эйлинн, она слишком любила важничать, но сейчас это могло помочь. Индире наверняка будет приятно чувствовать, что именно она помогла приподнять завесу над давней тайной.

Было уже очень поздно, когда Эйлинн принялась за письмо. Обычно в это время она уже ложилась спать – так было до того, как бабушка пропала, теперь всё стало по-другому. С тех пор, как бабушка пропала, её не покидал страх. Она уже не просила Алию остаться с ней на ночь, по большей части, чтобы избежать ненужных вопросов, но каждый вечер, ложась спать, Эйлинн оставляла зажжёнными несколько свечей, и долго читала, даже если не могла сосредоточиться на чтении, пока усталость не брала своё.

Эйлинн начала письмо с расспросов о родственниках и о знакомых Индиры, о которых та так любила писать – пусть чувствует, что Эйлинн интересно всё, что она пишет, тем охотнее она ответит на её ненавязчивый вопрос. Эйлинн также рассказала Индире о последних новостях из Нурволлина – Диртан немного рассказывал о своей переписке с кузеном Нустром, сыном их тётки Элмни по линии матери. Хоть эти новости были и не того рода, какие любила слушать и рассказывать Индира, это всё-таки были новости. Вдруг, Индире пригодится. В конце Эйлинн написала, что она случайно слышала разговор служанок о том, что в молодости бабушка плохо поступила со своей старшей сестрой. Эйлинн писала, что в её семье не принято говорить о том происшествии, но ей всегда казалось, что бабушка что-то скрывала, а потом поинтересовалась, не слышала ли Индира что-нибудь о том случае от своих родственников. Почту отвозили в Стембриг раз в неделю (если только не было чего-то очень важного) по средам, т. е., завтра. Эйлинн была рада, что мысль о том, чтобы спросить у Индиры, пришла ей в голову так вовремя – письму не придётся долго дожидаться отправки. Ещё немного почитав, Эйлинн разделась и легла в постель. Написание письма и чтение историй помогли ей отвлечься, и, засыпая, она почти не чувствовала страха.

Глава 5. Сёстры

Вечером Марох опять приготовился заглянуть в нетшталь. На этот раз, он решил спросить у нетшталя, что именно привело нувору в коморку для стражников. Хотя, на первый взгляд, было бы логичнее выяснить до конца, что произошло с пожилой нуворой, и куда ведут остальные зеленовато-синие нити, но встреча с нуворой так заинтересовала его, что сосредоточиться на чём-то другом Марох сейчас не мог. К тому же, нувора явно играла в этой истории не последнюю роль и, Марох был уверен, оказалась в коморке не случайно.

Сосредоточиться на этот раз было просто – это был тот случай, когда эмоции не мешали, а помогали. Марох склонился над нетшталем: надрез, по поверхности пошла рябь, поверхность потемнела, чернота сгустилась вокруг Мароха. Сначала он, как всегда, увидел камень, услышал его биение, потом картинка резко сменилась – молодая нувора шла по странному саду с жалкими, внушающими одновременно страх и отвращение, изломанными деревцами. Она была напугана, это было видно по её лицу, и над ней, почти касаясь её головы, была видна синяя с зелёным отливом светящаяся нить. Марох был поражён, увидев нувору в этом странном саду, куда, как он считал, живые не попадали, но ещё больше поразило его другое – он чувствовал магию камня, каким-то неведомым образом нувора использовала её. Марох едва не потерял концентрацию, но вовремя остановился.

Она с недоумением осмотрелась, а потом дотронулась до одного из деревьев. Дотронулась, и сразу убрала руку. По стволу пробежала словно волна, и на поверхности показалось лицо – совсем ещё юная девчушка. Показалось, и опять исчезло. Нувора вздрогнула, и снова дотронулась до ствола, и на этот раз сжала его. Начало происходить то, что Марох уже видел ранее, когда он увидел, куда исчезла нувора. По стволу дерева начала обильно стекать вязкая чёрная жидкость, и он чувствовал, как жизненная сила из дерева переходит к нуворе. Нувора закрыла глаза и стояла, схватившись за дерево в каком-то оцепенении. Её лицо выражало то удивление, то отчаяние, то радость, то страх, и глаза двигались под закрытыми веками, словно в беспокойном сне. В какой-то момент на некотором расстоянии от нуворы появилась хозяйка сада, как он называл её про себя – красивая женщина в лёгком белом платье. Её лицо было перекошено от гнева. Марох испугался за нувору, но всё закончилось как раз вовремя. Нувора открыла глаза, и вздрогнула, увидев перед собой хозяйку сада. А в следующее мгновение перед хозяйкой сада вспыхнуло пламя, и оно исходило от нуворы. Но нувора, видимо, сама не осознавала, что сделала это. На её лице читался испуг, она попятилась назад, поскользнулась, начала падать…, но не упала на пол, покрытый странной чёрной жидкостью. Картинка сменилась – нувора стояла у окна в коморке для стражников, казалось, она пребывала в глубокой задумчивости.

«Здесь я её и встретил», подумал Марох. Картинка замигала, по поверхности нетшталя пошла рябь… На этот раз, дурнота не была такой сильной и отступила быстрее. Марох не ошибся – нувора была напрямую замешана в происходящем, но не было похоже, чтобы она делала это осознанно, преследовала какую-то цель. На её лице был страх, замешательство, растерянность… Марох хотел поговорить с ней. Если он поймёт, что с ней происходит, и как она связана с камнем, возможно, он сможет понять, как подобраться к нему. В коморке нувора просила Мароха никому не говорить о том, что он видел её там. Значит, она не собиралась никому рассказывать о происшедшем. Если она держит всё происходящее в тайне, наверняка она будет рада поговорить об этом с кем-то, кто может её понять. Даже если это просто стражник. Возможно, они смогут помочь друг другу.

Оставалось найти способ связаться с ней. Стоя на стене, Марох не раз видел, как нувора прогуливается в роще, пока ещё не одевшейся листвой – иногда с горничной, иногда одна. Марох решил воспользоваться этой возможностью.

* * *

Утром Эйлинн направилась вниз, чтобы положить письмо Индире в почтовую коробку. Хотя начало весны в их местности всегда было пасмурным с тяжёлыми облаками, частыми, хотя и не сильными, дождями и туманами, сегодня с утра между облаками проглядывало солнышко. Проходя по лестнице мимо открытого окна, Эйлинн слышала пение птиц. Положив письмо в почтовую коробку, Эйлинн поспешила назад в свою комнату, чтобы надеть тёплый плащ и прогуляться, пока небо снова не затянуло тучами. Она хотела направиться не как обычно в рощу, а к реке.

Эйлинн уже прошла половину лестниц, когда до её слуха донеслись приглушённые голоса – мужской и женский. Она остановилась только теперь сообразив, что шла по боковой лестнице. Видимо, выйдя из своей комнаты, она по привычке направилась на боковую лестницу – к реке так было быстрее. Должно быть, хорошее настроение помогло ей забыть страх. Эйлинн вздрогнула, вспомнив, как она оказалась на боковой лестнице последний раз. Нужно вернуться на главную лестницу. Эйлинн глянула вниз, туда, откуда доносились голоса: на лестничной клетке стоял стражник, обнимая служанку. Эйлинн остановилась, растерявшись. Ей было неловко. Будь на её месте Диртан – слуги были бы наказаны за вольность. Диртан считал, что каждый должен был знать своё место. Скорее всего, так же поступил бы и отец, хотя, Эйлинн чувствовала, его жёсткость была больше показной, в душе он был мягче, чем казалось. Мама… Эйлинн была уверена, что на первый раз она простила бы слуг. Одной рукой стражник обнимал девушку за талию, другой он комкал в кулаке её юбку, от чего юбка поднималась вверх. Девушка смеялась. «Нас могут увидеть» – донёсся до Эйлинн голос девушки. «В это время здесь почти никто не ходит» – отвечал ей мужчина. Он прижал её к стене. Эйлинн тихо развернулась и пошла наверх. Увиденная сцена всё ещё стояла у Эйлинн перед глазами: ей было неловко от того, что она увидела то, что не предназначалось для чужих глаз, но в этом было что-то ещё, что-то в этой сцене ей не нравилось, но она будто не могла подобрать слова, чтобы описать это. Мысленно она вновь возвращалась к сцене: звонкий смех девушки, приглушённый голос мужчины, холод камня под её рукой… Вдруг всё встало на свои места. Так бывало при изучении аптирского, когда внезапно Эйлинн вспоминала значение незнакомого слова, и смысл фразы сразу становился понятен: ликование. В душе девушка ликовала: ей удалось осуществить задуманное, и она чувствовала облегчение: теперь проблемы не будет. Она что-то скрывала от мужчины. Если бы уходя, Эйлинн обратила внимание на камень, на котором эти несколько минут лежала её рука, она обнаружила бы, что он потеплел.

Происшедшее удивило её: как она могла узнать, что чувствует девушка, даже не видя её лица? И это была не просто догадка: Эйлинн почувствовала это, хотя и не могла объяснить, как. В легендах и сказаниях, которые она читала, встречались упоминания о том, что люди с даром были способны чувствовать человеческие души, но Эйлинн не знала, как именно это происходило. Мысль о том, что у неё дар, уже не раз приходила Эйлинн в голову, и это пугало её. Ведь в последнее время о людях с даром слышно не было, многие даже не верили, что они когда-то были… Или все дело в проклятии – в том, что произошло с бабушкой и происходит с ней?

Разволновавшись, Эйлинн сама не заметила, как дошла до реки. Пробивающиеся через облака лучи солнце поблёскивали в водах реки, из леса доносилось пение птиц, но настроение было испорчено. Эйлинн была рассержена – не на кого-то конкретного, а просто на всё происходящее с ней, а за гневом подступал страх и бессилие. В это момент её кто-то окликнул.

– Доброе утро, нувора.

Эйлинн вздрогнула и повернулась. У кромки леса стоял тот самый стражник, который застал её в коморке.

– Доброе утро, – растерянно проговорила Эйлинн, разворачиваясь, чтобы уйти, когда стражник продолжил:

– Нувора, я знаю, как Вы оказались в коморке у выхода на дозорный ход. Я видел Вас в саду с чёрными деревьями.

При этих словах Эйлинн прошиб озноб. Она остановилась, не в силах сделать и шаг, и растерянно смотрела на стражника. Ей было страшно. Эйлинн словно забыла, что она – нувора, и по её приказу позволившего себе вольность слугу могут наказать или просто выставить вон, ей было страшно.

Марох видел, что девушка испугалась, и поторопился объяснить, чтобы рассеять её испуг.

– Нувора, должно быть, Вы знаете, что я с юга.

Эйлинн растерянно кивнула, смотря на него во все глаза.

– У меня есть инструмент, который помогает видеть то, что происходит в других местах или в другое время. Я видел, что произошло с Вашей бабушкой и видел, что перед тем, как оказаться в той коморке, Вы были в этом саду. Я пытаюсь понять, что происходит, и я подумал, что если Вы расскажите мне то, что знаете, мы сможем разобраться в этом вместе.

Озноб уже проходил, но сердце Эйлинн всё ещё учащённо билось, и когда она заговорила, её голос дрожал.

– Вы… маг?

– Да, нувора.

При этих словах Эйлинн опять вздрогнула.

– Вас… нанял отец?

– Нет, нувора, я приехал в Нэрстан в поисках магического артефакта, и оказалось, что этот артефакт связан с тем, что происходит в Вашем замке.

Магический артефакт… Эта фраза эхом отдавалась в голове у Эйлинн. Магический артефакт… Эйлинн обожала романы о магах, и, читая, часто представляла себя героиней подобной истории, но сейчас… как она хотела, чтобы всё стало как прежде. Да, она мечтала о приключениях, но не о том, чтобы бояться заснуть, потому что во сне она может оказаться в странном пугающем месте, которого не может быть, не о том, чтобы теряться в догадках и быть не в силах понять, что происходит, держать всё в себе, потому что ей никто не поверит, бояться, что она тоже исчезнет, как бабушка… Нет, об этом она не мечтала.

Марох видел, что девушка сбита с толку его словами и ждал, когда она будет готова продолжить разговор.

– Бабушка… исчезла из-за магического артефакта?

– Не только из-за него, но он связан с тем, что произошло.

– И если… Вы получите этот… артефакт – это прекратится? Бабушка вернётся?

– Ваша бабушка не вернётся, нувора. Как и девушка из другого дерева, – поспешил добавить Марох, упреждая её вопрос, – но, если артефакта здесь не будет, больше никто не исчезнет.

Эйлинн была в смятении. «Больше никто не исчезнет», звучало у неё в голове. Её догадки были верны – то, что произошло с бабушкой, было только началом…

– Значит, мы все в опасности? – голос Эйлинн дрожал.

– Я думаю, что это так. Мне нужно ещё кое-что проверить. По крайней мере, Вы – в опасности.

Эйлинн побледнела. Она – в опасности. И от этой опасности нет спасения. Не защитят ни родные стены, ни стражники, ни молитвы… «Ты будешь проклята», вспомнились ей слова черноволосой девушки из её видения. Вот так просто: «Ты будешь проклята». И всё. Не убежишь, не спрячешься… Руки Эйлинн задрожали, она почувствовала слабость, пошатнулась и оперлась о дерево, голова закружилась, и она закрыла глаза.

Эйлинн озирается по сторонам. Вокруг, насколько хватает взгляда – лес. Она устала. Нужно успокоиться. Эйлинн присела на корточки, и опустила руки в пожухлую, оставшуюся с осени листву, зарылась в неё пальцами, разгребая её, и прижала руки к земле. Ещё холодная, но в ней уже зарождается жизнь, скоро на деревьях начнут набухать почки, а из земли начнут появляться первые побеги. Словно воспоминание, перед внутренним взором Эйлинн возникли белые с голубоватым отливом цветы – три перевитых между собой стебля, на каждом из них по цветку с голубовато-белыми лепестками полукругом и розовато-белой сердцевиной в обрамлении длинных тёмно-зелёных листьев.

Марох подбежал к нуворе, и взял её под руку, боясь, что она упадёт. Это оказалось для неё слишком… А ведь он был уверен, что она и сама всё понимает. Оказывается, не всё. Марох вздрогнул. На мгновение ему показалось, что они видит на волосах нуворы узор из листьев. Он моргнул, и видение исчезло. Нувора открыла глаза.

– Вам нехорошо? – спросил Марох, всё ещё удерживая Эйлинн под руку.

От неожиданности Эйлинн вздрогнула, словно проснувшись, и посмотрела на него. Его лицо так близко от её лица. Его карие глаза смотрели на неё с участием, кожей она ощущала тепло его дыхания… Эйлинн не знала, что произошло, но её сердце забилось чаще. Эйлинн смутилась.

– Всё в порядке, – смущённо прошептала она тише, чем намеревалась.

Марох отпустил её руку и отошёл на почтительное расстояние.

Эйлинн чувствовала себя странно. Испуг, который заставил её почти потерять сознание, прошёл, она чувствовала лишь лёгкую усталость.

– Вас напугало то, что я сказал об опасности, – продолжил Марох, – Когда я заглянул в инструмент, который я использую, я увидел, что над магическим артефактом, который я ищу, сплетена в узел сине-зелёная нить, от узла отходит семь отдельных нитей, одна из них шла к Вашей бабушке, вторая идёт к вам.

– Остальные нити тянутся к моим родственникам?

– Я думаю, что это так, но я ещё не успел проверить.

– Когда я посмотрел на самую первую нить, которая тянулась к Вашей бабушке, я увидел ещё несколько картинок, которые я пока не смог понять. Я видел девушку, одетую как нувора, у неё были чёрные волосы, она ударила по лицу вторую девушку, тоже нувору, со светлыми вьющимися волосами, и прокричала «Ты будешь проклята»… – Марох рассказал нуворе, всё, что увидел в нетштале о её бабушке.

Эйлинн слушала, положив руку на дерево. Она чувствовала себя как после глубокого сна, от которого она ещё не вполне проснулась и лежит, завернувшись в толстое одеяло – но это было приятное состояние.

– Я слышал от одного из слуг, что у Вашей бабушки вышла ссора с сестрой накануне свадьбы сестры. После этой ссоры сестра пропала, и вместо сестры этот нувор женился на Вашей бабушке. Это правда? Девушка с чёрными волосами, которую я видел, могла быть сестрой Вашей бабушки?

– Да, у сестры бабушки были чёрные волосы. Её звали Айгунн, Айгунн ун Веллар. – Эйлинн глубоко вздохнула, опуская глаза, – В моей семье избегают вспоминать эту историю. Бабушка говорила, что её сестра сбежала, потому что не хотела выходить замуж, но мне всегда казалось, что здесь что-то не так. Когда я схватила дерево, в котором была моя бабушка, я словно видела её глазами: сначала девушка с чёрными волосами в сиреневом платье дала ей пощёчину, то есть…, я видела это так словно она дала пощёчину мне, – она была очень зла и кричала о проклятье, о том, что она, т. е. бабушка, будет проклята, пропадёт, исчезнет… она и её потомки. Мне кажется, это было на боковой лестнице…

Марох кивнул, пристально глядя на нувору. Она смущённо улыбнулась, посмотрев на него, и продолжила:

– Потом я видела кулон из аметиста – это… сиреневый камень, на длинной цепочке… я держала его в руке и слышала голос бабушки… она просила прощения у Айгунн, говорила, что не сделала бы этого, если бы… – голос нуворы дрогнул, – могла повернуть время вспять…

Какое-то время они молчали. Марох видел, что этот разговор вызвал у нуворы сильные эмоции, и ей нужно было прийти в себя.

– Как видите, нувора, мы увидели одно и то же – между Вашей бабушкой и её сестрой произошла ссора, после которой сестра Вашей бабушки исчезла. Но я видел ещё кое-что. Та женщина, которую Вы видели в саду, перед тем как я встретил Вас в коморке наверху, она использует магию артефакта, который мне нужно забрать отсюда. Это очень сильный артефакт, я никогда не слышал о таких. И она делится этой силой с женщиной, простолюдинкой, которая живёт в Остоне. Эта женщина… я был у неё, она помогает людям магией за деньги. Как я понимаю, она творит не только добрые дела…, – Марох помолчал, собираясь с мыслями. Эйлинн смотрела на него немного смущённо, но в её глазах было доверие. – Эта женщина пожилая и у неё есть внучка… – Марох опять помедлил, – очень похожая на Вас, только у неё светлые волосы. Я подумал, что эта женщина может быть сестрой Вашей бабушки.

Как Марох и предполагал, эта информация произвела сильное впечатление на нувору. Она опустила глаза. Марох терпеливо ждал, когда она придёт в себя, периодически поглядывая на неё – не нужна ли ей помощь. В какой-то момент нувора снова повернулась к нему и заговорила.

– Я и сама думала об этом. О том, что, возможно, сестра моей бабушки не умерла. Говорили, что она бросилась в реку, но этого никто не видел…

– Если это так, всё может оказаться гораздо проще. Если мы имеем дело с живым человеком… Мы можем пригрозить ей наказанием за занятие ведьмовством…

– Но если она – сестра моей бабушки, мы не можем допустить, чтобы наша фамилия…

– Не беспокойтесь, нувора. Прошло много лет, все привыкли считать сестру Вашей бабушки погибшей. Я не думаю, что слову какой-то простолюдинки, к тому же занимающейся ведьмовством, поверят больше, чем слову новоров…

– Должно быть, Вы правы. – нувору явно успокоили его слова. Марох был рад, ему нужно было доверие нуворы.

– Нувора, давайте встретимся на этом месте в это же время через три дня. За это время я постараюсь выяснить то, чего мы ещё не знаем, и мы подумаем о том, что можно сделать.

– Хорошо, – почти прошептала нувора, – Спасибо Вам.

Марох кивнул. Он оставался в тени деревьев, смотря ей вслед, пока она не подошла к замку. После этого он ещё какое-то время побродил по лесу – было бы странно, если бы кто-то увидел, как он выходит из леса вслед за нуворой.

* * *

После ухода странного незнакомца, почему-то даже про себя Нолла не решалась произносить его имя, Нолла не отходила от бабушки. Она чувствовала, что на этот раз произошло что-то новое. И раньше бывало, что во время сеанса предсказания бабушка вдруг замолкала и обрывала песнь – в таких случаях бабушка какое-то время оставалась безмолвной, погруженной в себя, иногда после этого она какое-то время чувствовала себя нехорошо, но Нолла не помнила, чтобы она хоть раз потеряла сознание.

В этот раз всё с самого начала пошло не так, как обычно. Незнакомец не пришёл к ним в дом, как это бывало всегда, он последовал за Ноллой. Мог ли он знать, что она приведёт его к гадалке? Нолле не верилось. Нолле казалось, что в начале он не думал о гадании, он чего-то искал, но она не знала, чего. Бабушка что-то забормотала, и Нолла перестала думать о нём. Бабушка пришла в себя. Нолла дала ей укрепляющей настойки, которую Нолла приготовила сама по бабушкиному рецепту, и спустилась вниз приготовить целебный отвар. Пока она хлопотала, воспоминания о незнакомце то и дело накатывали на неё, заставляя краснеть. У Ноллы перехватывало дыхание, когда она вспомнила, как… Марох взял её за руку – вот она идёт по улице, вот дети бросили в неё дырявый старый башмак и бегут к ней, от испуга она оступилась, вот он хватает её за руку, дети разбегаются, от неожиданности у неё перехватывает дыхание, она оборачивается и видит его. В его взгляде была доброта: он не смотрел на неё свысока, как смотрят на людей её сословия представители других сословий, нет, в его взгляде была доброта… Она смотрела на него во все глаза, и ей не верилось, что кто-то может на неё так смотреть. Единственным человеком, от которого она видела добро, была её бабушка. Мама Ноллы рано умерла, после этого отец сначала загулял, а потом и вовсе ушёл куда-то, и больше они с бабушкой его не видели. Когда отец ушёл, бабушка сказала Нолле не плакать, сказала, что отец всё равно не смог бы жить здесь после смерти мамы, что ему будет лучше в другом месте, а их с бабушкой место – здесь, и без него они не пропадут. Так и повелось: бабушка потихоньку учила Ноллу кое-чему из своего ремесла: травы, настойки, отвары, но о предсказаниях даже и говорить ей не разрешала: говорила, что у Ноллы нет дара. Люди боялись бабушку: они не знали пределов её способностей, считали, что она может проклясть человека, обречь его на смерть или неудачи… Со временем Ноллу, как и её бабушку, стали называть ведьмой.

Когда Нолла принесла бабушке отвар, ей было уже лучше: прошла пугающая бледность, взгляд стал осмысленным, но она была встревожена.

Выпив отвар, бабушка откинулась на подушки. Нолла встала, чтобы унести кружку, но бабушка остановила её.

– Останься, Нолла. Я должна что-то сказать тебе.

Нолла поставила кружку на стол и снова села на край кровати. Бабушка смотрела на неё внимательно, собираясь с мыслями. В какой-то момент она, кажется, решилась, взяла Ноллу за руку и начала.

– Моя прабабка, твоя пра-пра-прабабка Виана, была ведуньей. У неё была сестра-близнец Гойма. Они обе были ведуньями. Они жили в деревне рядом с замком нувора дар Кеннига, теперь он зовётся нуворит Сеттан. Их способности дополняли друг друга: Гойма могла обращаться к духам огня и камня и была наделена даром целительства. Виана могла обращаться к духам воздуха и воды, могла читать в людских сердцах и иногда могла провидеть будущее. Несмотря на внешнее сходство, в душе девушки были абсолютно разными. Виана была скромной и открытой девушкой, ей нравилась их простая жизнь в деревне, и она знала, что однажды выйдет замуж и будет жить, как жили её родители, бабушка и дедушка… Гойма была задумчивой и скрытной, с детства она предпочитала одиночество шумным играм. Обе девушки были красивыми, но скрытность Гоймы придавала ей особый шарм: она нравилась парням, но перспектива выйти замуж за деревенского парня не прельщала Гойму, и никому из них она не отвечала взаимностью. Её манило что-то другое; что – не знал никто. Когда девушки повзрослели, Гойма покинула деревню и перебралась в Остон. Там она впервые увидела Орхэна дар Веллара – нувора. Тогда шла произошла какая-то междоусобица, нувор дар Веллар въехал в город с победой, и жители встречали его. Гойма увидела его и влюбилась. Он был нувором, а она была простой травницей, пусть и ведуньей, а нуворы не женятся на простых девушках. Но Гойма была не такой, чтобы отступиться от того, чего ей хотелось. И вскоре ей представился случай. Нувор дар Кеннниг – хозяин замка, у которого располагалась их деревня, знался с аптирцами. Они уговорили его ввести нуворит Кенниг в состав Аптира, что-то они ему за это пообещали. Кенниг был осторожным: он уволил всех слуг, кроме тех, что работали на улице, и заменил их на аптирцев. Жена его давно умерла, а дочь он отправил к своей вдовой сестре на остров Карги. Но несмотря на все его предосторожности, слухи распространялись: люди стали потихоньку уходить из деревни.

Как-то раз один слуга кое-что подслушал, сбежал в соседний нуворит – Веллар, и доложил нувору. Армия Аптира должна была подойти вскоре. Нувор дар Веллар быстро собрал своё войско и встретил армию Аптира совместно с несколькими соседними нуворами. После победы над аптирцами они собирались взять замок дар Кенннига и казнить его как предателя. Узнав об этом, Гойма направилась к замку Кенниг. Её умение обращаться к духам камней помогло ей проникнуть в замок тайно.

Увидев, что им оказывают сопротивление, армия Аптира отступила, Аптир отказался от задуманного. Следом нувор дар Веллар повёл своё войско на замок Кенниг. Слухи о победе над армией Аптира быстро распространились, все аптирцы бежали, и, когда подошло войско нуворов, замок был практически пуст. Осознав своё поражение и желая избегнуть позора, нувор дар Кенниг покончил с собой – замок был взят без боя. Но, войдя в замок Кенниг, нувор дар Веллар нашёл там дочь нувора дар Кеннига – Динниру ун Кенниг. Несмотря на то, что она была дочерью предателя, нувор дар Веллар был так поражён её красотой, что, не раздумывая, взял её в жёны, к тому же, она сказала, что никогда не разделяла намерений отца. Замок и нуворит Кенниг перешёл к его младшему брату и стал зваться Сеттан. Гойма была счастлива: она получила всё, что хотела. Никто из знати не помнил дочь Кеннига, так как тот жил уединённо, и никто не усомнился в том, что жена нувора дар Веллара и правда Диннира ун Кенниг. Родная семья Гоймы желала ей счастья, и они не искали встреч с ней. Гойма жила в замке нувора дар Веллара далеко от них.

Но однажды, Виана увидела пророческий сон: к Гойме пришла настоящая Диннира, они боролись, и Гойма убила её. Упав замертво, Диннира начала проваливаться сквозь каменный пол, будто там был зыбучий песок, а не камень. И, почти уже исчезнув, схватила Гойму за ногу и потащила за собой. Виана сразу поняла, что сон пророческий, и направилась к замку Веллар, желая предупредить сестру. Муж пытался уговорить её не вмешиваться, мол, они нуворы, сами разберутся, но Виана не могла остаться в стороне. Сёстры были близнецами, между ними существовала связь, и Гойма почувствовала, что сестра идёт к ней. Они встретились, не доходя до деревни, ведь появление девушки, как две капли воды похожей на нувору, не осталось бы незамеченным.

Выслушав всё, Гойма стала умолять Виану помочь ей. Если Диннира действительно появится в замке и предъявит какие-то доказательства, Гойма потеряет всё. К тому времени у Гоймы уже было два сына. Виана не смогла отказать. Гойма спрятала её в замке, и стала готовиться к появлению Динниры.

Ещё живя в Остоне, Гойма научилась писать и читать. Став женой нувора, она регулярно проводила время в библиотеке, навёрстывая недостаток образования. Читая различные книги, она наткнулась на книги о меллерах – древнем народе, жившем на Ойнурре много тысячелетий назад. Этот народ был стёрт с лица Ойнурры потопом. Помимо общих сведений о меллерах, в книгах также рассказывалось об их обрядах – считалось, что у меллеров была развита магия. В одной книге рассказывалось об обряде, символизировавшем открытие прохода между мирами. Это и задумала Гойма. Виана пыталась отговорить её – они никогда не пробовали этого, всё могло пойти не так, могло вообще ничего не получиться, но Гойма не сомневалась. Гойма понимала, что отговорить Динниру не удастся, но проливать кровь она тоже не могла. Сёстры стали ждать. Вскоре Виана увидела ещё один пророческий сон. Диннира должна была прийти в замок в ночь празднования первого урожая. Это было удачно: все будут заняты праздником, осуществить задуманное, не привлекая внимания, будет проще.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.