# Мечтатели & герои. Рассказы для тех, кто следует за своей звездой

Наташа Евлюшина

«Мечтатели & герои» – короткие истории о грезах, способных вдохновить человека на большую дорогу. И героях, решившихся отправиться в неведомый путь – в глубину своего сердца.Кто-то мечтает покорить Космос, а кто-то – хотя бы еще разок обнять родного человека. Персонажи проживают воодушевление и любовь, разочарование и утрату, но, в конце концов, всегда обретают себя. Они – мечтатели. Но они – и герои тоже.Здесь все нереально. Здесь реально все. Книга содержит нецензурную брань.

> Не пожалеет ни о чем никогда.

> Человек, отдавший себя за мечту.

> И не главное сколько осталось идти.

> Главное то, что я к ней иду.


> Не пожалеет ни о чем никогда.

> И ни за что не собьется с пути.

> Не важно сбудется ли мечта.

> Важно то, что сподвигло идти.


> группа Нервы, «Люди огня»

Корректор Юлия Руднева

Дизайнер обложки Ирина Матяш

Иллюстратор Ирина Матяш


© Наташа Евлюшина, 2025

© Ирина Матяш, дизайн обложки, 2025

© Ирина Матяш, иллюстрации, 2025


ISBN 978-5-0056-6936-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Бар «Крылья»

«Я должна была родиться. И рассказать эту историю. Про меня, мою сестру Лизу и бар «Крылья».


***


– Когда познакомишь меня со своей сестрой?

Голос Сержика доносится из соседней комнаты и пока остается без ответа – не люблю кричать на всю квартиру. Спустя всего мгновение я появляюсь в дверном проеме с подносом в руках и чуть не роняю его вместе с двумя чашками кофе, когда вижу у книжного стеллажа Сержика, внимательно вчитывающегося в корешки потертых изданий. Тут же ставлю поднос на письменной стол, из-за чего кофе выплескивается и заливает край моей рабочей тетради с лабораторной. Но даже это сейчас не так важно. Подбегаю к Сержику и на лету хватаю его руку, которая уже потянулась к раритетному экземпляру Рэя Брэдбери.

– Аккуратнее, – говорю я. – Если Лиза увидит, что кто-то трогал ее книги, убьет и тебя, и меня.

Сержик послушно отходит от стеллажа и садится обратно за письменный стол. Он достает из кармана салфетку и промокает ей пятна кофе на моей тетради. Как будто это он виноват в конфузе.

– Роза?

– Да?

– Так, когда ты нас познакомишь? – снова задает вопрос Сержик и устремляет свой взгляд «кота из Шрека» прямо на меня. – Ммм?

Смотрю на часы – Лиза должна была вернуться домой еще полчаса назад. Но ее до сих пор нет.

– Она вот-вот появится, – только и говорю я.

Не хочу показывать, что волнуюсь за сестру.

– Ты всегда так говоришь, – недовольно цокает Сержик. – Но она никогда не приходит.

– Я обязательно вас познакомлю. Вот честное слово. А пока давай уже доделаем лабораторку, ведь ничего не успеваем.

– Не хочу учиться, – как ребенок, нудит Сержик и стучит руками по столу. – Хочу слушать твои истории про Лизу.

– Опять?

– То, как ты рассказываешь про сестру, можно слушать бесконечно.

И он чертовски прав. Я готова, наверное, всю свою жизнь посвятить рассказам о сестре – настолько она меня зажигает. Иногда мне кажется, что мы – две очень важные части чего-то целого. Нет, мы не близняшки и даже не двойняшки. Мы невероятно разные, но при этом…

– У нее есть парень? – спрашивает Сержик, и я не успеваю закончить мысль у себя в голове.

– Хочешь подкатить к моей сестре? – спрашиваю, удивляясь его смелости.

Это не ревность, нет. Мы знакомы всего месяц. И мы – просто одногруппники, которые подружились. Ничего больше, если что. Хотя…

– Не, ну а че? Она хоть красивая?

Закатываю глаза, и по моему лицу наверняка читается реплика: а ну извинись немедленно, иначе я тебя покусаю.

– Шучу-шучу, – быстро начинает извиняться Сержик. – Просто… Где ее фото? Почему их здесь нет?

– Лиза панически боится фотографироваться, – отвечаю я. – Она считает, что все образы нужно сохранять в своей памяти, а не на пленке. Это развивает мозг и делает тебя независимым. Можно лишиться всех своих вещей, но никто никогда не отнимет у тебя твои воспоминания.

– Так, а парень есть?

– Отвали! – говорю я и бью его своей тетрадью с лабораторной по голове. – Учеба ждет.

На самом деле, я не знаю. Лиза рассказывает далеко не все. И многое из ее жизни остается для меня загадкой.

Мы просидели над лабораторной еще часа два. Но за это время Лиза так и не появилась. Сержик ушел, когда я начала демонстративно зевать, и в очередной раз взял с меня обещание – познакомить его с сестрой. Да, когда-нибудь – обязательно!

Завариваю карамельный чай и думаю о том, что надо меньше давать обещаний. Лизе обещала, что напишу сегодня рассказ. И, конечно же, так ничего и не сделала.


***


Лиза старше меня всего на год. Хотя кажется, что на целую жизнь. Она – умная, самостоятельная, сильная, независимая. В конце концов, в свои 19 она – взрослая. А я все еще чувствую себя ребенком. Даже не так, я – марионетка, которой управляют все вокруг. Учителя, родители, да и Лиза в том числе. Хотя Лизины жизненные подсказки и советы мне нравятся. Кроме ее вечного: «Тебе надо писать истории». Не то чтобы мне не нравилось. Просто не понимаю: зачем?

Лиза всегда была трудным ребенком и доставляла много хлопот родителям. А в 16 лет она преподнесла им настоящий «сюрприз»: забрала школьный аттестат и уехала в большой город самостоятельно строить свою жизнь. Нет, она не выбрала профессию, не поступила в училище или на какие-нибудь профкурсы. Она просто начала жить! Так, как ей хочется. В нашей семье говорить об этом «инциденте» не принято. Дома мы просто делаем вид, что ничего не произошло и никакой Лизы как будто бы и не существует, раз уж она решила жить без нас.

Я – совершенно другая. Послушно доучилась «на отлично» и поступила в хороший университет. Обязательно его закончу и буду работать по профессии, а к пятому курсу выйду замуж и рожу ребенка. Потому что я – папенькина дочка. Так говорит Лиза. И она права. Без одобрения родителей я не могу и шагу ступить. Парадокс вот в чем: несмотря на всю мою покорность, спинным мозгом чувствую, что Лизу родители любят больше. То ли из-за того, что она первая, то ли из-за того, что в ней есть стержень. Просто порой мне кажется, что я здесь лишняя. И если бы меня вдруг не стало, никто бы не заметил. А вдруг мое рождение было ошибкой? Что, если я не должна была родиться? Время от времени задаюсь этим вопросом и боюсь, что родители задаются им тоже.

Лиза работает в баре «Крылья». Хотя она не любит слово «работа». У нее есть просто жизнь, которую она наполняет любимыми занятиями. Может, для кого-то удивительно, но смешивать напитки и встречать разных людей – то, что приносит моей сестре удовольствие. И только потом деньги. Лиза знает наизусть рецепты всех-всех популярных коктейлей, а еще придумала парочку своих. За эту легкость и жизнерадостность в баре ее прозвали Бейлиз. Вот поговоришь с Лизой на любую тему, и приходит такое радостное то ли расслабление, то ли опьянение. Она дает надежду, что все будет хорошо. Просто надо не бояться поступать иначе. А не так, как ожидают другие.

Второе страстное увлечение Лизы – волонтерство в Доме ребенка. Здесь все по любви, никаких денег. Чем конкретно она там занимается, Лиза не рассказывает. И вообще, это ее страшный секрет, который знаю только я. Говорить на эту тему с ней или с кем-нибудь еще мне строго запрещено.

Я переехала к Лизе пару месяцев назад, когда поступила в университет. Теперь мы вместе снимаем старую квартирку в тихом центре и радуемся семейному воссоединению. А я как будто заново узнаю свою сестру. У Лизы есть огромный книжный стеллаж – она любит старые книги и не любит, когда их кто-то трогает. Она любит пахнуть кокосом, но не любит кокосовый кекс. Она любит помогать детям, но не любит, когда ее называют благородной. Она любит беззаботную жизнь и рассказывать истории для моих рассказов.

Это Лиза настояла на специальности литератора, а я всего лишь покорно согласилась. Сестра говорит, что мне надо писать. Что я должна рассказывать истории. А я не понимаю: зачем и почему. Да и кому это надо? Лиза приходит ко мне со своими сюжетами и начинает нашептывать их на ушко. Я говорю ей: «Отстань!» – и ухожу. А она все ходит за мной и шепчет, шепчет, шепчет. Есть только один способ прекратить этот назойливый шепот – сесть и записать историю, сделать из нее рассказ. И меня отпускает. Шутка в том, что Лиза тут же приходит с другой историей и не отстает, пока я ее не напишу. В общем, так мы и ходим по кругу.

Моя сестра – мой ангел-хранитель. Даже когда Лизы нет рядом, ощущаю ее присутствие. Она всегда со мной. Но все равно боюсь, что снова ее потеряю. Лиза хочет уехать, ей нужно дальше строить свою жизнь. А мне – свою. Она говорит, что ее истинный дом не здесь. И Лиза отправится в путь, как только я встану на ноги. То есть когда начну писать сама. И, может, именно поэтому я так тяну время и не хочу писать эти чертовы истории, чтобы сестра как можно дольше оставалась рядом со мной.


***


– Время писать! – голос Лизы доносится до меня сквозь сон, и я моментально открываю глаза.

Фигура сестры нависает прямо надо мной, а ее длинные золотистые волосы с ароматом кокоса приятно касаются лица. Блокнот и ручка соскальзывают с груди и падают на пол. В ожидании Лизы я снова уснула на диване. И да, не написала ни строчки.

– Который сейчас час? – спрашиваю, пытаясь привстать на локти.

– Время писать! – задорно, как она умеет, повторяет Лиза.

– Нет, я серьезно, – тянусь за телефоном – без пятнадцати четыре – и показываю его сестре: – Лиза, мы прождали тебя целый вечер. Ты снова не пришла. Где, черт побери, тебя носило?

– Почему ты так отчаянно хочешь познакомить меня со своими друзьями? – игнорирует мой вопрос Лиза.

А я игнорирую ее. Потому что сама не знаю – почему. Просто мне хочется разделить ее со всеми. Она такая крутая! Нереальная! Нереально крутая!

Лиза садится рядом со мной на диване и поднимает с пола блокнот. Листает его, но не находит ничего нового. Чувствую, сейчас будет много шума.

– Так, где тебя носило? – повторяю вопрос, чтобы сбить сестру с мысли.

– Подменяла коллегу на работе. Так, где новая история?

Что ж, Лизу не обвести вокруг пальца.

– Ждала тебя, – говорю и забираю свой блокнот. – Ничего не приходит на ум. Расскажи мне историю.

Открываю блокнот и щелкаю автоматической ручкой – готова записывать. Но Лиза вдруг встает с дивана и подходит к окну. Она смотрит в сумеречную даль и как будто не замечает моего присутствия.

– Пора, Роза, – говорит она.

– Что пора?

Но она меня как будто не слышит.

– Ты должна сочинять сама, – говорит Лиза, а затем поворачивается ко мне: – Как ты будешь писать, когда я уйду?

У тебя что, рак? – хочется мне пошутить. Но так серьезно я не шучу. Потому что боюсь накаркать.

– А ты не уходи, – слышу свой дебильный детский голосок. – Просто всегда будь со мной.

– Нет, так нельзя, Роза. Мы же не можем всю жизнь быть вместе.

– Почему?

Да, я знаю, что это самый глупый вопрос на свете. Но не могу не задать его.

Лиза смотрит на меня испепеляющим взглядом. Могу поспорить, она уже устала со мной нянчиться. И именно поэтому хочет поскорее уйти. Потому что я – человек, который по ошибке попал в этот мир. От меня – лишь одни неудобства для окружающих.

– Нам нужно идти вперед, – говорит Лиза. – Учиться жить самостоятельно. И учиться писать самостоятельно.

– Где же мне брать эти истории? – спрашиваю я, хотя в голове крутится совсем другой вопрос: «Нафиг мне вообще все эти истории?»

– Из жизни! Ты только посмотри – все истории вокруг нас!

– Легко сказать. У тебя вон какая насыщенная жизнь. Не то, что у меня… скукота.

– Ну, так иди и начни жить. И у тебя появятся собственные истории.

Смотрю на сестру глазами, наполненными грустью, и говорю, нет, умоляю:

– Ты расскажешь мне историю?

– В последний раз?

– В последний раз.

– Обещаешь?

– Обещаю.

И Лиза рассказывает историю про девушку, которая очень любила фильмы ужасов. Она смотрела их запоем, знала наизусть все банальные сюжетные ходы и реплики. Девушка, мы назвали ее Лена, сама не заметила, как стала главной героиней вот такого фильма ужасов. Но что это: реальность или всего лишь фантазия на фоне увлечения кино?

Вот где Лиза берет все эти истории? Неужели выдумывает своим гениальным мозгом? Или… проживает каждый день?

– А знаешь… – говорит Лиза, когда я закрываю блокнот, – у меня есть идея.

– Да?

– Ты умеешь смешивать коктейли?

– Неа.

– А держать одновременно три тарелки?

– Ммм…. Вряд ли.

– Ай, ладно, – говорит Лиза, махнув рукой, – научишься. Никто не рождается профи. Нам всем всему приходится учиться.

Ближе к 6 утра мы все-таки расстилаем постель и гасим свет. Но не засыпаем. Мы смотрим на потолок, где мерцают люминесцентные звезды. И я ощущаю любимый аромат кокоса от ее волос. Жадно запихиваю в память этот момент и всматриваюсь в лицо сестры сквозь утренний рассвет. Она рядом. Все еще рядом.

– Он тебе нравится? – спрашивает Лиза.

– Кто?

– Тот, с которым ты хотела меня познакомить.

– Сержик? Да нет. Наверное. Мы просто вместе учимся.

Замолкаю, а потом спрашиваю:

– А ты что думаешь?

– Думаю, что нам всем необходимо второе крыло. Человек, который будет твоим внутренним зеркальным отражением. Ну, или почти зеркальным. Ведь у людей даже лица несимметричны, так что и крыльям не обязательно быть совсем одинаковыми. Но вместе вы – гармония. Вместе вы – два крыла одной птицы. Вместе вы обязательно взлетите так высоко, что можно будет дотронуться до Полярной звезды. Он похож на твое второе крыло?

– Вряд ли. Хотя, пока я плохо его знаю.

Молчу где-то с минуту, обдумывая необычную метафору с крыльями. Лиза всегда умела говорить красиво.

– А что, если я уже родилась с двумя крыльями? – спрашиваю я.

– Так не бывает. Если ты будешь думать, что родилась с двумя крыльями, ты никогда так и не взлетишь.

Мы снова замолкаем, но на этот раз предрассветную тишину нарушает Лиза.

– Я знаю одного парня, – тихо шепчет она мне на ушко. – Когда смотрю на него, почему-то вижу тебя. Надо вас познакомить.

Крепко обнимаю сестру, еще сильнее вдыхая аромат кокоса, и наконец-то засыпаю.


***


Сижу в баре и жду Лизу. Вывеска «Крылья» едва мерцает в полумраке, стулья стоят на столах – заведение пока закрыто. Снова смотрю на часы и проверяю сообщения на телефоне. Лизы нет. Сообщений от Лизы тоже нет. Как и пропущенных звонков. Сестра опаздывает, а мне без нее безумно страшно.

– Роза? – в очередной раз спрашивает администратор, выглядывая из-за двери с табличкой «Только для персонала». – Готова?

– Я все еще жду сестру, – отвечаю я и добавляю умоляюще: – Дайте мне хотя бы пять минуточек. В последний раз. Обещаю.

Парень, чье имя я сразу же забыла, возмущенно закатывает глаза и скрывается за дверью, ничего не ответив. В тысяча первый раз набираю Лизу, и она, о счастье, берет трубку.

– Ты где? – шепчу прямо в микрофон телефона, хотя рядом и так никого нет. – Собеседование должно было начаться двадцать минут назад. Ты же обещала быть рядом!

– Роза… – сестра на секунду замолкает. – Давай без меня. Ты уже взрослая. У тебя все получится.

– Меня не возьмут без тебя!

– Тебя возьмут. Успокойся.

– Что-то случилось? – начинаю переживать за Лизу. – Где ты?

– Со мной все хорошо, – она отвечает непривычно холодным тоном. – Просто сейчас есть место, где я нужнее.

Дверь с табличкой «Только для персонала» снова скрипит, и в проеме появляется тот самый администратор.

– Роза, ты еще здесь? – спрашивает Лиза и, не дожидаясь моего ответа, продолжает: – Помни: тебе нужно найти историю внутри себя.

Администратор не говорит ни слова, но и так все понятно: мои очередные пять минут истекли. Осталось принять решение: нужна мне работа или нет.

– Я готова, – говорю и прячу мобильник в сумку. – Сестра не придет.

Администратор недовольно цокает и рукой приглашает меня зайти внутрь святая святых. Мы идем по узким коридорам бара «Крылья», и попутно Слава (я подсмотрела его имя на бейдже) рассказывает про внутреннюю планировку: где кухня, где комната отдыха, где уборная. «Зачем?» – думаю я. Ведь меня еще не приняли на работу. Или Лиза уже обо всем договорилась?

– Так как, говоришь, зовут твою сестру? – спрашивает Слава.

– Лиза.

– Что-то не припомню такую.

– Ну, ее здесь еще называют Бейлиз, – даю подсказку. Может, они знают друг друга только по прозвищам?

– Не, даже не слышал.

– Странно, – говорю я, – ее обычно все знают.

Может быть, он здесь новенький? Или просто их смены не совпадают? Но это уже неважно. Дверь большого начальника открывается, и я с трясущимися от страха коленками отправляюсь на свое первое в жизни собеседование.


***


Чувствую себя неумехой во всем. И вообще не приспособленной к реальной жизни и самостоятельным решениям. От этого еще больше не понимаю, почему меня взяли на работу. Может, все дело в Лизе? Может, все это по блату? А не потому, что я – талантливый бармен. То есть в перспективе талантливый бармен. Или хотя бы просто ответственный человек.

Что бы я не сделала, у меня бы ничего не получилось, если бы не Лиза. Все, что я умею, знаю и люблю, это все только благодаря ей. И отчасти я рада, что теперь мы будем работать вместе. Хотя, что значит отчасти? Я безумно рада, что буду рядом с сестрой как можно больше и дольше.

Завтра мой первый день барменской экспресс-школы. Естественно, меня не подпустят к барной стойке, пока не освою хотя бы азы приготовления алкогольных коктейлей. Поэтому моя стажировка в баре «Крылья» начнется с уборки столов и параллельного обучения смешиванию напитков. В предвкушении своей взрослой жизни я одним глазом читаю заданную книгу по зарубежной литературе и одновременно пытаюсь сообразить какой-то простенький коктейль для сестры. Лиза вот-вот придет домой, и мне не терпится поделиться с ней хорошей новостью.

Но Лиза не приходит. Она не берет трубку. Не отвечает на сообщения. И вообще никак не реагирует на мои попытки достучаться до нее во всех мессенджерах этого мира. Я просто хочу поделиться своей радостью. Просто хочу знать, что с ней все хорошо. Но ответа нет.

Весь вечер провожу в одиночестве. Игнорирую сообщения Сержика и его предложения позаниматься вместе. Сейчас мне не до этого. Наворачиваю круги по квартире Лизы. То есть по нашей с Лизой квартире. И заглядываю в каждый уголок этой Вселенной – ищу чертову историю. Но не могу ее найти. В очередной раз задаюсь вопросом: зачем я вообще должна писать? Почему я? Этого хочет Лиза. Но хочу ли я сама? Я не знаю. Не знаю, чего вообще хочу. Хочу, чтобы Лиза была рядом. Хочу уткнуться в пушистые волосы с ароматом кокоса. И слушать ее истории. Потому что своих у меня нет.

В ожидании сестры не могу уснуть. Хожу кругами по комнате, трогаю ее старые книги, прикасаюсь к шерстяному кардигану, небрежно брошенному на диване. А потом укутываюсь в него и ощущаю невыносимую пустоту.

Сержик шлет сообщения. Но на этот раз спрашивает про сестру. Когда же я их познакомлю? А мне бы самой хоть на секундочку увидеть ее. Лиза ускользает, и я ничего не могу с этим поделать. У нас началась взрослая жизнь, теперь каждый должен пойти своим путем. Обещаю Сержику пригласить его на семейный ужин с родителями. Примерно через неделю или две. Тогда-то Лиза точно не отвертится – она придет. Потому обещала помириться с семьей и простить им то, что они делают вид, будто бы ее нет.

Залпом выпиваю коктейль, который приготовила для сестры, морщусь от ужаса и сразу же ложусь в постель. Надо было лить меньше водки. «Используй мерный стаканчик в следующий раз», – мысленно говорю я себе. А потом закрываю глаза и представляю себя за барной стойкой «Крыльев».

Телефон чуть слышно пиликает, и я тянусь за ним. На экране блокировки высвечивается сообщение. Оно от Лизы: «Молодец! Я так горжусь тобой…». Я провожу пальцем по экрану, и сообщение отображается полностью: «…Теперь найди историю внутри себя».


***


Граненый стакан выскальзывает из моих потных рук и с дребезгом разбивается о мраморный пол. В дупель пьяный посетитель за стойкой начинает хлопать в ладоши, а потом до дна опрокидывает последний бокал виски. Хочется провалиться сквозь землю. Готова собрать вещи и уйти. Готова к увольнению. Готова признать, что никогда не научусь смешивать коктейли или хотя бы уверенно держать стакан в руке. И вообще вся эта затея с баром оказалась никчемной. За неделю я не смешала правильно ни одного коктейля, зато перебила кучу посуды – наверное, на всю свою будущую зарплату. И да, я не нашла эту чертову историю ни внутри себя, ни вокруг себя. Здесь нет историй! Пора признать это, Лиза. Впрочем, Лизы тоже нет. Она просто исчезла.

Несмотря на весь этот ужас, Дэн остается спокойным и молча помогает собрать осколки. За все время обучения он еще ни разу не упрекнул меня в криворукости и других смертных грехах бармена. Дэн выбрасывает осколки в мусорное ведро, а затем достает из-под барной стойки блокнот и наспех что-то записывает. Вдруг он останавливается, подносит ручку к губам, поворачивается ко мне и видит, что я смотрю на него в упор с немым вопросом в глазах.

– Я слышу музыку, – говорит Дэн и показывает свой блокнот – там записаны ноты.

– Ага, – отвечаю я.

Дэн старше меня года на два. Он учится на заочке по какой-то странной специальности, название которой я не смогу воспроизвести, и уже год работает в баре «Крылья». Пожалуй, это все, что я знаю о своем коктейльном наставнике. Хотя, кажется, еще он сочиняет музыку.

– Это твоя музыка? – спрашиваю я, разглядывая нотную абракадабру в его блокноте.

– Получается, что так, – кивает Дэн. – Просто я ее слышу. Ну, она играет в моей голове. Как будто кто-то включает пластинку. И только после того, как я записываю ноты, музыка затихает.

Как же знакомо звучит, – думаю я про себя.

– Ты не подумай, я не псих, – как будто прочитав мои мысли, говорит Дэн.

– Играешь? – головой указываю в сторону сцены.

– Так… – смущается Дэн, – только для себя.

А потом я не выдерживаю и задаю вопрос, который мучает меня всю эту неделю:

– Это все из-за Лизы?

– Что из-за Лизы?

– У меня не получается смешивать коктейли. Я все порчу. Перебила уже кучу посуды. Но никто не ругается, никто не грозит мне увольнением и какими-то штрафами. Здесь со мной все очень приветливы и милы. Это все из-за Лизы?

– Хорошо. А кто такая Лиза? – спрашивает Дэн и параллельно принимает заказ на Отвертку.

– Моя сестра. Она здесь работает. Это она помогла получить мне это место. Из-за нее меня взяли. Потому что Лизу все любят. Она крутая. Из-за нее ко мне все так хорошо относятся?

– Прости, но я не знаком с твоей сестрой, – говорит Дэн и протягивает мне стакан с напитком.

Вставляю зонтик в Отвертку и отдаю заказ посетителю, ничего не разлив – хоть на что-то способна.

– А разбитые стаканы, – говорит Дэн, – это всего лишь разбитые стаканы. Все мы так начинаем.

– Ну, тогда я совсем ничего не понимаю. Она здесь работает, но на этой неделе не появилась ни разу. И никто ее не знает.

– Вопрос: была ли Лиза? – говорит Дэн и широко улыбается.

– Очень смешно! – возмущаюсь я и хочу шлепнуть его полотенцем по руке, но еле сдерживаю себя. Нет-нет, мы знакомы всего неделю. Я не могу шлепать его полотенцем, как бы сильно мне этого не хотелось. Пока.

Как завороженная, смотрю на неоновую вывеску «Крылья» и два переливающихся крыла под ней. А что, если… – думаю я.

– А что, если… – говорю я и все еще смотрю на вывеску, как неожиданно прилетает шлепок полотенцем по моей руке.

Неспешно поворачиваю голову и смотрю на Дэна. Он улыбается. Вообще-то, это я хотела так сделать! Но он меня опередил.

– Что если? – спрашивает Дэн.

– Два крыла! Их два. Понимаешь? – верещу я от своей гениальности. – В городе два бара «Крылья»! Как и два крыла у птицы. Что, если я перепутала бары и устроилась на работу не в тот?

Что, если Лиза привела меня не в тот бар намеренно? – эту мысль я оставляю при себе.

– Я бы посмотрел это кино, – отвечает Дэн.

– История! – до меня вдруг доходят Лизины слова: найди историю внутри себя. – Это и есть моя история!

Достаю из сумки блокнот и быстрым корявым почерком строчку за строчкой набрасываю свою первую историю. Про девушку, имя дам ей позже, которая приехала на встречу не в тот бар и встретила там кое-что более важное.

Мне хочется прыгать от счастья. И впервые в жизни хочется писать-писать-писать и еще раз писать. Вот, правда! Самой, без помощи сестры. Хочу позвонить Лизе и все-все рассказать. Спросить: правильно ли я поняла ее коварный план? Но она снова недоступна. Тогда я пишу сообщение. И напоминаю заодно про семейный ужин, на который она обещала прийти.


***


Мы сидим за праздничным столом в нашей с Лизой съемной квартире. Мама, папа, я и Сержик. На столе – пятая тарелка. Она пустая. Никто не спрашивает для кого – все и так знают: для Лизы. Каждые пять минут я включаю подсветку телефона, чтобы проверить время. Лиза придет, она же обещала.

Мы с Сержиком рассказываем про учебу в университете и как сильно все отличается от школы. Да, нравится, хоть и сложно. Нет, мы не пара, мы просто друзья. Снова и снова повторяю я, чтобы никто из присутствующих про это не забыл. Про работу в баре «Крылья» упоминаю лишь вскользь, а про Дэна совсем умалчиваю. Он мне нравится, но пока рано делать какие-то выводы. Мы просто коллеги, а никакие не крылья. И вообще учеба сейчас важнее. И еще истории.

– Мне понравился твой рассказ, – говорит мама. – Про девушку, которая перепутала бары.

– Как ты их придумываешь? – спрашивает папа.

– Просто наблюдаю за жизнью, – отвечаю я. – И когда в моей голове появляется вопрос: «А что, если?» – просто начинаю описывать свою версию реальности.

– Когда придет твоя сестра? – вдруг спрашивает Сержик.

При упоминании о сестре мама роняет вилку. Я говорила, что Лиза придет. Они должны быть готовы к этой встрече, а не бегать от нее. Она же их дочь, черт возьми!

– У Розы нет сестры, – спокойно отвечает папа Сержику.

Теперь вилку роняю я. Ну как так-то? Разве можно отказываться от своего ребенка?

– В смысле нет сестры?! – не выдерживаю я и верещу со всей накопленной злостью. – Вы не можете вычеркнуть собственную дочь из своей жизни! Как бы она себя не вела. Я – ваша дочь. Но и Лиза – ваша дочь тоже.

– Лиза? – переспрашивает мама и, кажется, начинает приходить в себя. – Разве это не твоя подруга?

– Да, – поддерживает ее папа. – Ты все время говоришь про какую-то Лизу и что она тебе как сестра. Но ты нас так и не познакомила. Это она придет сегодня?

– Вы в своем уме? – верещу я. – Лиза – это моя родная сестра! Ваша дочь!

– Но у нас нет дочери, кроме тебя, – говорит папа.

– Как нет?

Вскакиваю из-за стола и мчусь к книжному стеллажу. Я должна доказать существование Лизы. У меня есть сестра! Вот только доказательств этому нет. На полках лишь старые книги. И никаких совместных фото. Вообще никаких фото Лизы. Но я точно знаю, что она есть. Она живая, она моя сестра. И тут вспоминаю о письме. Хватаю с полки затертую до дыр книгу, нахожу среди страниц письмо и зачитываю вслух:

– Лиза, доченька, мы так тебя ждем, – я протягиваю пожелтевший листок маме и говорю: – Это твой почерк.

Мама дрожащими пальцами берет письмо и прижимает его к груди. Она плачет. Мама, всегда сильная, как и Лиза, сейчас не может сдержать слез.

– Лиза… – произносит папа и не знает, как дальше рассказать эту историю. – Так мы хотели назвать нашу дочь. Она была до тебя. Должна была быть. Но мама потеряла ее на пятом месяце беременности. Это письмо она писала неродившемуся ребенку…

Мама успокаивается и рассказывает про первую беременность. Как сильно ждала дочку, как писала ей письмо. И как внезапно ее потеряла. А через год на свет появилась я, и горе потихоньку забылось.

Если бы Лиза родилась, – хочу спросить я, – вы бы стали заводить второго ребенка?

Но не спрашиваю. Я боюсь услышать: нет. Боюсь услышать свою внутреннюю догадку: я не должна была родиться. И еще: какое отношение к тому, что я все-таки живу, имеет Лиза?


***


Меня не сдали в психушку, но на сеанс к психиатру все же отправили. Родители думают это все из-за учебы. Мол, сразу большая нагрузка, психика не выдержала и вуаля – я выдумала себе несуществующую сестру. Плюс работа в баре добавила стресса. А, может, это все писательская фантазия нарисовала. Шутка в том, что я с ними соглашаюсь, но все равно продолжаю верить: Лиза настоящая, а я не чокнулась.

– Так ты видишь призраков? – спрашивает Дэн.

– Одного призрака, – отвечаю я, и мы смеемся.

Не знаю почему, но я ему доверяю. И не стесняюсь говорить о своих «особенностях».

– Как мне понять, что ты настоящий? – спрашиваю.

– Чего? – Дэн поворачивается в мою сторону, и струйка водки льется мимо рюмки.

– Вдруг тебя я тоже выдумала? Ведь если бы я тебя выдумала, то выдумала бы именно таким, – ой, кажется, вторая фраза была лишней.

– Можно мне мой коктейль? – вмешивается в наш разговор недовольный клиент.

– Хотя, если тебя видят и другие тоже, значит, ты точно есть, – говорю я и легонько касаюсь его плеча. – Лизу видела только я. Мы всегда были вдвоем.

– Ну, хочешь я тебя поцелую? – спрашивает Дэн и улыбается.

– В смысле? – я неловко отстраняюсь.

– Тогда ты поймешь, что я реальнее некуда. Наверное.

Кокетливо улыбаюсь, и этого пока достаточно. Это наш разбег, он тоже нужен птицам для взлета.

Бросаю взгляд на вывеску «Крылья» и два крыла, что переливаются в полумраке. Вот как? Как я оказалась в этом баре? Кто, если не Лиза, привел меня сюда? Кто еще мог знать, что именно здесь я обрету свои крылья?

На экране телефона отображается звонок с незнакомого номера. Слишком поздно для деловых разговоров, впрочем, как и для личных. Но я все равно беру трубку.

– Это из Дома ребенка, – говорит девушка на том конце. – Ваша сестра помогает нам, как волонтер.

– Вы ошиблись, – отвечаю я, – у меня нет сестры.

– Нет, все правильно. Лиза – ваша сестра. Она просила передать, что будет ждать вас завтра.

Записываю адрес на салфетке, отключаю телефон и говорю Дэну:

– Ущипни меня.

Теряю равновесие, но Дэн вовремя меня подхватывает, и я опираюсь на его сильную руку.

– Что-то случилось? – спрашивает он.

– Лиза… – еле слышно произношу я. – Она вернулась.


***


Иду по адресу, коряво записанному на салфетке в полумраке бара, и вот, о чем думаю. Никакой мистики здесь нет. Никаких призраков и шизофрении нет тоже. Лиза – самая реальная из всех реальных людей. И Лиза – моя сестра. Не было никакого выкидыша – эту историю сочинили мои родители, чтобы я перестала копаться в их прошлом. А на самом деле произошло вот что: Лиза родилась неполноценным ребенком, с какой-то страшной болезнью или типа того. Родители не захотели брать на себя такую ответственность и решили избавиться от малышки – отдали ее в Дом ребенка. А потом родилась я – здоровая и, в общем, такая, как они хотели. Все это время Лиза ненавидела своих родителей и меня заодно, ведь я заняла ее место. Она выросла, нашла меня, втерлась в доверие и сейчас хочет отомстить за детство, которого у нее не было. И за жизнь в целом. Потому что я все у нее отобрала. Ну, логично же!

Останавливаюсь, достаю блокнот и быстренько набрасываю эту историю. Даже если в чем-то ошибаюсь, рассказ получится шикарный.

Не могу найти на карте нужный дом. Там просто дырка. Может, здание новое и его еще не нанесли на карту? Но когда я прихожу по адресу, передо мной стоит ветхий двухэтажный дом, больше похожий на сладкий пряник. И он совсем не вписывается в планировку района.

Нажимаю на кнопку звонка, и дверь мгновенно распахивается. Внутри все иначе – там красочно и светло. Улыбчивая девушка ведет меня по дому, полному детей. Детей счастливых и увлеченных. И с очень взрослыми глазами. Замечаю, как один малыш управляет игрушечной железной дорогой, а другой рядом строит дом из конструктора. Девочка репетирует балетные па, а подружка снимает ее на игрушечную камеру. Здесь каждый занят своим делом, и никто не ждет, что сейчас кто-то придет и принесет с собой кусочек счастья, будто это торт.

– Роза! – восклицает Лиза, когда мы заходим в рабочий кабинет.

Она встает из-за стола и заключает меня в объятия. Помня о своей теории про злобную сестру, я отстраняюсь и складываю руки на груди.

– Чего ты хочешь… – хочу добавить «сука», но понимаю, что это уже перебор, поэтому просто говорю: – Лиза?

А сама думаю: да мне все равно, настоящая она или нет, схожу я с ума или нет, добрая она или злобная. Я просто хочу снова обнять свою сестру и вдохнуть аромат кокоса.

– Ты ненастоящая, – слетает с моих губ.

– Нет, – Лиза огорченно качает головой, – ненастоящая.

Всего секунду назад у меня был шанс обрести сестру. Пусть и злобную. Но настоящую. Живую. А теперь я точно знаю, что ее нет. Ее никогда не было. Но Лиза все равно рядом. И я падаю в ее объятия.

– Почему? Почему так получилось?

Но Лиза молчит.

– Это случайность?

Но Лиза молчит.

– Ты убила себя ради меня?

Но Лиза молчит.

– Зачем ты это сделала?

Но Лиза молчит.

– Отвечай!

– Потому что если бы я родилась, тебя бы не было.

Лиза выпутывается из моих объятий и подходит к окну. Как же она любит это делать. Моя неродившаяся сестра смотрит вдаль и начинает свой рассказ:

– Мы подружились здесь еще до нашего рождения. Ты всегда носилась с блокнотом, делала какие-то пометки и рассказывала истории. А я… У меня не было особых способностей. Я просто со всеми дружила, всем помогала, хвалила. Я всегда была рядом в нужный момент. И дети ко мне приходили за этим ощущением покоя. А потом я подслушала разговор смотрителей. Оказалось, что мы с тобой, не сговариваясь, выбрали одну семью для жизни на Земле. Мы должны были стать кровными сестрами. Счастье, правда? Увы, нет. Было одно но: у наших будущих родителей может быть только один ребенок. И этот ребенок – я. Но какую бы жизнь я могла прожить? Скучную и бессмысленную? И как я могла оставить мир без твоих историй? Понимаешь? Никто бы никогда не написал эти истории, если бы ты не родилась.

– Ты бы написала, – не выдерживаю я.

– Не написала бы, – говорит Лиза и кладет на стол до боли знакомый блокнот, вот только я вижу его впервые. – Это все твои истории. Я ничего никогда не придумывала, я лишь диктовала тебе твое же. Чтобы помочь вспомнить, чтобы показать путь, о котором мы забываем, приходя на Землю. И там еще ой как много не материализованных страниц. Там есть что-то очень важное для тебя и для других людей.

– Но ты убила себя! Ты пожертвовала собой ради меня!

– Думаешь? Я стала главным волонтером в Доме ребенка и помогаю малышам войти в свою жизнь. Здесь я куда полезнее, чем могла бы быть на Земле.

– Ты ненормальная! – кричу я и крепко-крепко обнимаю сестру.

– Я ненормальная? А кто сейчас разговаривает со своей нерожденной сестрой?

Мы стоим так долго-долго, и мне хочется, чтобы этот момент никогда не заканчивался.

– Помни, что ты родилась не просто так, – говорит Лиза на прощанье. – А для чего-то. – А потом добавляет: – И чтобы взлететь, нужно два крыла.

Беззвучно шевелю губами: я знаю.

Теперь я знаю.


***


Открываю ноутбук и нахожу файл, который создала после «веселого» семейного ужина. Там всего лишь одно предложение: «Я не должна была родиться». Стираю его полностью и пишу: «Я могла не родиться». Снова стираю и пишу: «Я должна была родиться. И рассказать эту историю. Про меня, мою сестру Лизу и бар «Крылья».

> апрель 2019 г.

## Плутон

> 3, 2, 1… погнали!

Я родился в эпоху, когда называть детей нормальными именами считалось ненормально. По улицам вновь стали расхаживать древнегреческие боги, в песочницах копошились королевские особы, а твой друг запросто мог оказаться мифическим существом. Как будто развитие мира пошло в обратную сторону, а не вперед. Или попросту сделало виток по спирали.

В угоду моде родители нарекли меня Платоном, чтобы с самой колыбели их малыш был особенным. Наверное, я должен был бы стать широкоплечим, как древнегреческий бог, или мудрым, как тот самый философ, или просто человеком с широкой душой, например. И обязательно стремиться к своей звезде – Солнцу – что бы это все ни значило. Впрочем, оно уже не важно.

Сотрудница ЗАГСа родилась в эпоху, когда имя было всего лишь именем, а не способом выделиться из толпы. То ли по незнанию современной моды и основ мифологии, то ли еще по какой-то необъяснимой причине, но в свидетельстве о рождении она записала: «Плутон».

Никто в здравом уме не назвал бы ребенка Плутоном! Зачем людям добровольно поселять в своем доме исчадие ада – бога подземного царства и смерти? Тогда мои родители наспех придумали историю, что дали мне имя в честь планеты. В этом было даже какое-то очарование, ведь еще никто не называл своего ребенка частичкой Вселенной. Так я и стал космическим мальчиком. То ли с ошибкой в документах, то ли с особой отметкой. Если хотите – судьбой.

Да, меня зовут Плутон. Но я не знаю, что значит мое имя. По сути, не знаю, кто я есть. И кем должен стать.


***


Говорят, что у каждого человека должна быть несбыточная мечта. А то иначе это просто планы на завтра. Моя несбыточная мечта родилась из вечных насмешек всех встречных и моих неловких поправок: «Извините, я – не Платон, я – Плутон». Лет в пять, засыпая под светом люминесцентных звезд на потолке и укутавшись в одеяло с россыпью галактик, я решил, что обязательно полечу в Космос и докажу всем, что это имя – никакая не ошибка, а призвание. Или предназначение. В любом случае, все это не просто так.

Вот честно о моей несбыточной мечте: я хочу когда-нибудь увидеть Космос своими глазами, вдохнуть его всей грудью и почувствовать, что мы – одно целое. Я готов лететь в черную неизвестность. Готов изучать планеты, Млечный Путь, другую жизнь. Готов искать ответы на извечные вопросы: Почему мы здесь, а не там? Какой в этом всем смысл? И что скрывается в бездонной Вселенной? Не хочу ничего менять, делать мир лучше, нести добро и все такое. Просто хочу увидеть Космос и понять эту жизнь с высоты неба.

О боги, да, я хочу увидеть Плутон! Потому что верю, что ошибка в моем имени закралась не просто так. Это знак.

Расстояние от Земли до Плутона пять миллиардов километров. Полет в одну сторону займет от 9 до 12 лет. Ускорение корабля составит в среднем 58 000 километров в час. Один год здесь длится 248 земных лет. Еще ни один космонавт не забирался так далеко от Земли. Я знаю все это, потому что после Космической академии вот уже три года управляю полетами на станции «Плутон-1». Чтобы отправить на Плутон людей, придется увеличить размер корабля, что снизит скорость и займет страшно сказать сколько лет на полет. Готов ли я провести четверть (или даже половину) жизни в пути ради своей мечты? О, да! Ведь даже патлатые рокеры горланят в моих наушниках: «И не главное сколько осталось идти, главное то, что я к ней иду».

Но на то мечта и несбыточная, что сбыться ей не суждено. На Плутон люди не летают. Пока это лишь проект на отдаленное будущее. Почетная миссия исследования внеземной цивилизации возложена на роботов. Ведь в случае чего их не жалко. Никто не расстроится, если кусок био-пластмассы затеряется среди астероидов. Внешне роботы выглядят как люди, а внутри – нет. Под слоем искусственной кожи скрывается механическое сердце и запрограммированный мозг. И только татуировка на левой мочке уха говорит о том, с кем ты имеешь дело. Серийный номер набит сзади – ты обязан обращаться с ним как с человеком. Серийный номер набит спереди – в общем-то, обращаться тоже желательно как с человеком, но если скажешь «робот», он не обидится. Представляете, робот и не обидится?!

Какого это – знать, что какой-то робот летит на Плутон и воплощает твою мечту? Паршиво. Это главная причина, почему я их не люблю. То, что для меня мечта, для робота просто будни.

Я знал, что не полечу в Космос, когда поступал в Космическую академию. Знал, что никогда не увижу Плутон своими глазами, когда ее заканчивал. Знал, что это всего лишь глупая детская мечта. Но все равно выбрал пойти за ней. Если у меня есть хотя бы один шанс из миллиарда когда-нибудь отправиться в путешествие на другой конец Вселенной, я просто не имею права не попробовать. В принципе, одного шанса вполне достаточно, чтобы попробовать.

И вот я на космической станции «Плутон-1». Рассчитываю траектории, вычисляю скорости, запускаю корабль и наблюдаю за Космосом на мониторе своего компьютера. Это я говорю в микрофон: «3, 2, 1… погнали!» – и жму кнопку «старта». В свой первый запуск я так перенервничал, что забыл слово «полетели», и вместо него случайно выпалил «погнали». Так оговорка превратилась в мою традицию. Полетели – как работа по контракту, погнали – как безудержный зов души.

Да, я – пилот космического корабля и полностью управляю полетом на Плутон. Но не спешите поздравлять с осуществлением мечты. Фишка в том, что я никуда не лечу. Доброго пути мы всей станцией желаем чертовым роботам. И на Космос я смотрю их искусственными глазами.

И вот однажды происходит чудо. Не знаю, как назвать это по-другому. Однажды меня зовут в кабинет начальства, усаживают за стол и раскладывают передо мной непонятные бумаги. Они говорят, что это все еще опасно, что это будет в первый раз, что полет экспериментальный, что нужно осознавать все риски, что нужно подписать вот здесь и здесь, что я не буду предъявлять никаких претензий и всю ответственность беру на себя. А потом они задают самый глупый вопрос, который я слышал когда-либо в жизни: «Так, ты полетишь на Плутон?»

Представляете, я буду первым человеком, ступившим на Плутон! Ни секунды не сомневаясь, я ставлю свою подпись и расплываюсь в блаженной улыбке. Они тоже довольно ухмыляются, как будто что-то знают, о чем говорить пока не стоит. Возможно, я не долечу до Плутона, возможно, не смогу вернуться обратно. Есть еще сотня вариантов этого «возможно». Но какая разница, если завтра моя мечта осуществится? Сон наконец овладевает мной, а в голове продолжает звучать: «3, 2, 1… погнали!»


***


– Что значит, я не полечу на Плутон?

За три секунды до этого беспардонно врываюсь в кабинет командира экспериментальной команды и упираюсь руками в ее футуристический стол.

– Что значит, я не полечу на Плутон? – повторяю свой вопрос, даже не давая возможности ответить.

Командир закрывает крышку ноутбука, затем рукой убирает с лица непослушную челку и медленно поднимает на меня глаза. Не проронив ни слова, она встает из-за стола и элегантной походкой процокивает к двери, которую я так и оставил нараспашку, когда ворвался без спроса. Она закрывает дверь и после говорит:

– Платон…

– Я – Плутон, – поправляю я.

– Да, конечно, Плутон, – говорит она и возвращается за свой рабочий стол.

Командир указывает рукой на стул, предлагая мне сесть. Но я не сажусь. Я зол, потому что мою мечту только что предали.

– Сядь, – говорит она.

И я сажусь, потому что этому холодному, как будто механическому голосу невозможно не повиноваться.

– Что значит, я не полечу на Плутон? – спрашиваю уже более спокойным тоном, но все еще с дрожью в голосе.

– Пла… – начинает она, но быстро спохватывается, – Плутон, – делает паузу. – Как я и сказала уже на общем собрании, никто из экспериментальной команды не полетит на Плутон, – пауза. – Пока.

– Никто из людей? – уточняю я.

– Правильно, никто из людей.

– Потому что…

– Потому что ваш корабль не прошел финальный тест, требуются доработки. Это первый полет человека на Плутон. Мы все его ждем, но мы не можем рисковать вашими жизнями. Понимаешь? Я уже все объяснила на собрании, никакой новой информации нет. Ты ждал так долго, неужели еще неделька что-то изменит?

Она теребит пальцами волосы, что обрамляют ее лицо. Сильная, смелая, звезда факультета и дочь владельцев космической станции «Плутон-1». Она родилась с Космосом внутри, я же пробираюсь к нему всю свою жизнь. Но сейчас что-то идет не так, и я не понимаю что.

– Хорошо, Луна, – говорю и тут же встаю со стула, намереваясь уйти.

– Луна, – поправляет она.

Это не месть.

Хотя как раз она и есть.

– Да, конечно, Луна, – я исправляюсь и делаю виноватый вид.

Интересно, ее имя – это тоже ошибка? Возможно, родители хотели назвать дочь по-простому, там Лена. Неужели они умышленно обрекли своего ребенка на связь с Космосом без права выбора другой мечты? Но задать вопрос вслух я не решаюсь.

– Постой, – говорит Луна, когда я собираюсь покинуть кабинет. – Есть дело.

Хм, вот и объяснение сегодняшней нервозности.

– Да? – спрашиваю я и усаживаюсь обратно в кресло. – Какие еще тесты мне предстоит пройти?

– Не тебе, – Луна открывает ноутбук, несколько раз ударяет пальцами по клавиатуре и разворачивает монитор ко мне.

– Ей.

Замираю в изумлении. На фото – Венера. Мой второй пилот, мой друг и соратник. Еще одна то ли больная Космосом, то ли безумно в него влюбленная. Мы вместе вступили в экспериментальную команду, мы вместе должны были лететь на Плутон. Должны были. Рядом с фото вижу серийный номер – R220119. И в этот миг мой мир рушится. По коже пробегает дрожь, рвотные позывы не дают проронить ни слова. Только что в мое сердце попал метеорит, который разнес его на миллион осколков.

– Этого не может быть, – только и говорю я. – Не верю. Это какой-то розыгрыш?

– Но это так.

Снова пытаюсь вчитаться в текст на мониторе, но цифровые строчки расплываются перед глазами. Нет, только не Венера. Я отказываюсь в это верить. Только не она.

– Венера? – задаю я скорее риторический вопрос.

– Да, Венера – робот, – бесцеремонно говорит Луна то, о чем я боюсь даже подумать.

Так в один миг мой друг превращается в заклятого врага.

– И? – не понимаю я. – Чего ты хочешь от меня?

– Венера еще не знает, что она – робот. Тебе нужно провести тестирование. Хотя это даже не тестирование. Просто поговори с ней по душам.

По душам? – хочется закричать мне. Откуда у робота душа? О чем вообще говорить с куском пластмассы, который притворяется человеком?

– Венера должна понять, кто она есть на самом деле, – продолжает Луна.

Но зачем? – не унимаюсь я внутри себя.

– Самосознание – важная часть в развитии робототехники будущего. У новейших моделей есть сознание и подсознание – все по аналогии с природой человека. Как и человек, робот должен понять свою суть, в чем его особенность. И принять ее. Как свою уникальность, а не какой-то недостаток. И хорошо бы, чтобы это будущее уже наступило.

– Почему бы просто не сказать ей, кто она есть?

Логично же.

– Плутон, ты – робот! – вдруг выпаливает Луна, наклонившись ко мне настолько близко, что я ощущаю пряный аромат ее парфюма. – Что ты на это скажешь?

– Что за бред ты несешь, – произношу как можно спокойнее. – Вот что я скажу.

– Видишь? Никто не вправе говорить человеку, какой он есть и каким должен стать. Каждый человек решает это для себя сам. Только ты сам знаешь, что для тебя лучше всего. Остальное – лишь информационный шум.

Да, но робот – не человек, – думаю я.

– Все роботы воспринимают себя как человека, – продолжает Луна. – Они выглядят как люди, окружающие обращаются с ними как с людьми. Естественно, роботы думают, что они и есть люди. И мы не имеем права указывать им, кто они на самом деле. Они сами должны увидеть в себе себя.

– Это бред, – снова повторяю я.

Пауза.

– Ты можешь отказаться от задания, если так хочешь, – говорит Луна и отворачивает от меня ноутбук.

– Правда?

– Правда. Ты же человек, у тебя есть право выбора, свобода воли и все такое.

Чувствую сейчас будет «но».

– Но тогда ты не полетишь на Плутон, – говорит Луна и делает паузу. – Никогда.

– Это ультиматум?

– Ни в коем случае.

Пауза.

– Это профнепригодность. Хочешь ты этого или нет, но экспериментальный полет на Плутон без роботов не обойдется. И если ты на Земле не можешь принять того, кто рядом с тобой, таким какой он есть, то что будет в Космосе? Нам не нужны конфликты в команде. Прости, ничего личного.

Пауза.

– Хотя немного обидно. Я считала тебя идеальной кандидатурой для первого полета человека на Плутон.

Луна нажимает на кнопку связи с секретарем и говорит:

– Нужно назначить собеседование с пилотом из списка ожидания для экспериментальной команды. Кто у нас следу…

Убираю ее руку с кнопки и не даю закончить. Смотрю прямо в глаза и делаю вид, что думаю. Но я не думаю. Все уже решено. На что ты готов ради мечты? Я готов на все. Даже отыскать чертову душу внутри механического робота.

– Хорошо. Я согласен.

– Вот и отлично.

Только сейчас она вырывает свою руку из моей.

– Что мне нужно делать?

– Ничего особенного. Просто поговори с ней. Очень, очень деликатно. Роботы ранимые.

Роботы ранимые? – хочу я прокричать на всю Вселенную. Кусок пластмассы ранимый? Но оставляю эту мысль при себе.

– Задавай вопросы, – продолжает Луна. – Все ответы скрыты внутри нас самих, – пауза. – Но чтобы их найти, нужно услышать вопрос, – пауза. – Отвечая на вопрос, робот или человек рассказывает историю, – пауза. – Но не тому, кто задал вопрос, – пауза. – Он рассказывает ее в первую очередь себе.

– Что будет, если Венера так и не осознает, кто она есть? – спрашиваю я.

– Робот, который не может понять и признать кто он есть, подлежит отключению от системы.

– То есть вы ее уничтожите?

– Да.

Луна произносит это настолько равнодушно и холодно, что мне становится не по себе.

– Это дефект программы, – говорит она и разводит руками.

О, божечки. К такому Космическая академия меня не готовила. Роботы, у которых есть осознание самих себя! Что еще они умеют? Только не говорите, что мечтать!


***


– Я мечтаю организовывать туристические поездки на Плутон, – говорит Венера.

На этих словах, как в замедленной съемке, поворачиваю голову в ее сторону. Не вижу себя со стороны, но уверен, что сейчас мои глаза готовы вылететь со своей орбиты.

Мы (наша экспериментальная команда, а не мы вдвоем) сидим в аудитории космической станции «Плутон-1» и ждем командира, то есть Луну. Венера – в полуметре от меня, а может и того меньше. Она пьет горячий кофе из бумажного стаканчика и говорит о своей мечте. А мне становится противно при одном только взгляде на нее. Да, Венера красивая. Но я-то знаю, что это всего лишь пластмасса. Ну, или из чего сейчас делают роботов. В общем, она ненастоящая. Хотя еще вчера была для меня самым близким человеком.

Пытаюсь разглядеть заднюю сторону мочки ее уха, чтобы увидеть серийный номер. Мне нужно подтверждение, я хочу знать, что это не розыгрыш. Но длинные волосы обрамляют ее лицо, скрывая тайну от посторонних глаз.

Сдерживаю рвотные позывы и пытаюсь быть милым. Правда, пытаюсь. Но никак не могу заставить себя задать хоть какой-нибудь вопрос.

– Ты знал, что Плутон – это планета трансформации и перерождения, осознания себя кем-то иным, новым? – спрашивает Венера, даже не подозревая, что мы больше не друзья.

Отрицательно мотаю головой, и она продолжает:

– Так вот, Плутон – планета перерождения. Это идеальное место, чтобы заглянуть внутрь себя, познакомится с собой настоящим, пересмотреть свои ценности и ориентиры.

Ты – робот! – так и хочется крикнуть мне. Ты не можешь мечтать! У тебя нет души! Каким местом ты себе там что-то намечтала?

– Вокруг так много, эм, навязывания единожды правильных стандартов. Мне кажется, так это можно назвать, – продолжает Венера. – Нам говорят, как мы должны выглядеть, что нам есть, кого любить, с какими мыслями и убеждениями жить. Но люди все такие разные! Мы не можем мечтать об одном и том же. У каждого своя мечта. Я хочу, чтобы путешествие на Плутон помогло человеку увидеть себя настоящего. Как думаешь, это возможно?

Пожимаю плечами. Мечта… она-то неплохая, может. Но, блин, Венера – робот! Она не может мечтать! Кто-то просто вложил эту мысль в ее операционную систему. Ее мечта – не больше, чем цифровой код. Не могу сказать свою догадку вслух, но и перестать думать об этом не могу тоже.

– Почему бы тебе не организовывать туры на Адриатическое побережье? – спрашиваю я. – Зачем тащить людей в Космос, чтобы найти себя?

– Не знаю зачем и почему. Просто я так хочу, я так чувствую. И ничего не могу с этим поделать. А ты говоришь, что моя мечта – чушь.

– Я так не говорил.

Но Венера меня уже не слышит. Она берет свои вещи и пересаживается в другой конец аудитории. Сейчас бы вздохнуть с облегчением, но, кажется, я только что провалил свое задание.

– Добрый день, – говорит Луна, заходя в аудиторию. – Благодарю за ожидание.

Луна ставит бумажный стаканчик с кофе на стол и без долгих прелюдий начинает тыкать пальцем по планшету.

– Я проверила все ваши отчеты, – продолжает она, – и у меня вопросы только по пилотам. Плутон?

– Я здесь, – говорю и поднимаю руку.

– Хорошо. А где Венера?

Луна обводит взглядом аудиторию и находит Венеру в самом дальнем углу. А затем снова поворачивается ко мне и смотрит так, будто хочет убить. Читаю в ее глазах: «Что ты, засранец, натворил?» Тоже отвечаю взглядом: «Вообще не понимаю, что происходит». Вас, женщин, фиг поймешь. Даже если одна из вас робот. Тем более, если одна из вас робот.

– Что ж, – говорит Луна настолько спокойно, что никто из нашей команды даже не догадывается, что что-то идет не так. – Какую ошибку выдает монитор при запуске системы?

– Несогласованность действий, – отвечает Венера. – Мы не можем взлететь, потому что у двух пилотов разные взгляды на этот полет. Кто-то хочет долететь до Плутона побыстрее, а кто-то – живым, – Венера косится на меня. – Компьютер не знает, какую команду выполнять, и просто виснет.

– Значит, – Луна откладывает планшет и берет бумажный стаканчик, – вам нужно согласовать свои действия, чтобы корабль все-таки взлетел.

Она делает глоток кофе и ставит бумажный стаканчик обратно на стол. Не понимаю, почему от него до сих пор идет пар.


***


– Что ты о ней думаешь? – спрашивает Луна, когда я захожу в кабинет и протягиваю плитку шоколада в качестве взятки.

Не знаю, в чем именно накосячил, но чувствую, что сейчас меня за что-то точно отчитают.

– Я не ем шоколад, – говорит Луна и отодвигает плитку от себя.

– Надо же, – говорю, – я тоже.

А про себя думаю: мы так похожи.

– Так что ты о ней думаешь?

– Ну, она думает, что она человек, – говорю я и сажусь в кресло напротив.

– Я не хочу знать, что она думает о себе. Пока. Я хочу знать, что ты думаешь о ней.

Все еще думаю, что это какой-то бред. И Венера, моя подруга, просто подыгрывает в нелепом спектакле.

– Робот рассказывает мне про свою мечту, – делаю паузу. – Все это глупо, смешно и нелепо, – пауза. – А если коротко, то – нереально.

Луна облокачивается на спинку кресла и с интересом смотрит на меня.

– Тебе не понравилась ее мечта?

– Да нет, – пауза. – Не то чтобы, – пауза. – Просто, – пауза. – Ну как робот может мечтать? Как? Это вы запрограммировали ее – мечтать какую-то мечту. А она думает, что это она такая особенная, что сама додумалась до такого. Правительству правда нужен туризм на Плутоне? Вы что под таким предлогом хотите освободить Землю от неугодного населения? Хитро.

– Ты прав, роботов программируют, – пауза. – Но человека программируют тоже. Думаешь, твои мысли – это только твои мысли? Нет, мы все запрограммированы. Природой, воспитанием, образованием, обществом, друзьями. Но это не значит, что мы должны следовать чужой инструкции, – пауза. – Человек сам может все изменить и переписать свою программу. И, да, даже у робота есть своя особая мечта. И она осуществится, как только робот осознает, кто он есть.

– Допустим, – соглашаюсь я, но все еще не понимаю главного. – Как же понять: это мечта самого робота или человек запрограммировал его мечтать о чем-то конкретном?

– Плутон, ты так ничего и не понял, – пауза. – Мечту невозможно вложить ни в робота, ни в человека, – пауза. – Она живая. И не ты выбираешь свою мечту, а мечта выбирает тебя. Она приходит именно к тебе, потому что верит, что только ты можешь помочь ей реализоваться. Понимаешь? – пауза. – Твоя мечта верит в тебя больше, чем ты сам. И не важно, робот ты или человек. Важно лишь то, знаешь ли ты, кто ты есть на самом деле. А не кем пытаешься казаться.

– Но как? Как робот может развиваться, не реагируя на установленную программу?

– А человек? Как человек плюет на воспитание, общественные стереотипы и выбирает для себя другую жизнь? Ведь он тоже запрограммирован на что-то, запрограммирован стать кем-то. Маленьким девочкам с детства накручивают идею, что они обязательно должны выйти замуж, а мальчикам талдычат про успех в карьере. Должны ли все девочки и мальчики следовать этим программам? Ну нет же! Путь – это всегда выбор. Роботы тоже имеют право на свое мнение, и мы должны это уважать.

– Венера так сильно верит в свою мечту. Верит в свою человечность. Когда узнает, что она – робот, будет в бешенстве, пожалуй. Я был бы в бешенстве.

– Пару дней назад ты видел в Венере человека и считал ее своим лучшим другом. Сейчас ты знаешь, кто она есть. При этом сама Венера не стала ни хуже, ни лучше. Так почему же твое отношение к ней изменилось? Почему ты думаешь, что быть роботом плохо? Две руки, две ноги. Они такие же. Просто рождаются иначе.

Я не знаю. Разницы, может, и нет. Но внутри меня все меняется, когда вижу маркировку на мочке уха. Считайте, что это просто зависть. Да, черт возьми, я завидую роботам! Ведь они живут именно так, как я хочу. И чья теперь жизнь настоящая, а чья – искусственная?


***


– Это тебе, – говорю я и протягиваю Венере плитку шоколада, которая изначально предназначалась Луне.

Прежде чем заговорить, несколько минут наблюдаю за ней. Венера нажимает на рычаги и кнопки, снимает показатели компьютера, а затем делает пометки на своем планшете. Здесь, в кабине пилотов, нам предстоит провести много-много лет вместе. А что, если она не осознает, кто она есть?

– Спасибо, но я не ем шоколад, – отвечает Венера.

Самое время подумать: мы так похожи. Но я всячески гоню от себя эту мысль. На этой станции вообще кто-нибудь ест шоколад?

– Но попытка примириться засчитана.

– Не хотел тебя обидеть, – говорю. – Правда.

– Проехали.

– Я не считаю, что твоя мечта – чушь.

– Говорю же: проехали.

– Мир? – протягиваю ей руку.

– Мир, – отвечает Венера и протягивает руку в ответ. Она теплая и такая… человеческая. Может, даже более человеческая, чем моя собственная.

Сажусь в кресло пилота и запускаю программу.

– Смотри, по твоим расчетам средняя скорость корабля должна быть 40 000 километров в час, – говорит Венера, на что я киваю в знак согласия. – Это слишком много. Стабилизатор давления может вылететь, и мы не знаем, как это скажется на экипаже. Полет экспериментальный, на борту будут люди. Мы не можем рисковать их жизнями. И своими тоже.

– И что ты предлагаешь?

– Держаться 30 000 километров в час. Это безопасно.

– Но у нас уйдет 20 лет на дорогу! – говорю я, а потом добавляю: – Только в одну сторону.

– Чем это грозит экипажу?

– Смертью от скуки, – говорю я и смеюсь.

Венера улыбается в ответ. Это хорошо, это значит она в моей команде. Осталось только убедить ее, что она никакой не человек. И гибель от перепада давления по крайней мере ей не грозит.

– А если серьезно? – спрашивает Венера.

– А если серьезно, то при 30 000 километрах мы превысим расход топлива. Больше на борт взять нельзя, учитывается каждый килограмм лишнего веса. А того топлива, что есть, на обратную дорогу не хватит.

– А если сбросить отсек?

Тычу пальцами по планшету и произвожу быстрые подсчеты. Все это очень примерно.

– Глобально это не решит проблему, – говорю и вывожу схему на экран.

– Хорошо, а если мы выберем среднюю скорость, скажем 35 000 километров? Нам удастся стабилизировать давление до удовлетворительной отметки и сократить время полета?

– Да, скорее всего. Нужно подать заявку на проведение теста системы.

На ветровое окно кабины падают брызги. Это не дождь, ведь корабль стоит в ангаре. Чья-то рука проводит по стеклу, оставляя за собой мыльные разводы. Когда силуэт на той стороне вырисовывается в четкого человека, мы видим техника. Ему разве не сказали, что полет отменили? То есть перенесли.

Кто-то в ангаре окликает техника по имени, и тот оборачивается. На мочке уха, что до этого момента казалась совершенно человеческой, сверкает серийный номер. Техник – робот.

– Фу, – говорит Венера.

Она морщит свой искусственный нос, и я понимаю, что все дело в технике. Думаю: мы так похожи. Но сразу же гоню от себя эту мысль. Сейчас самое время – доказать, что роботы не хорошие и не плохие, они просто часть нашей жизни.

– Ты не любишь роботов? – спрашиваю.

– Ненавижу их.

– Но почему? Они сделали тебе что-то плохое?

– Да! Они живут моей мечтой, пока я торчу на Земле.

– Разве?

– Вся моя задумка с Плутоном – это всего лишь теория. Прежде чем предлагать людям перерождение, я должна сама его пройти. Но я не могу, потому что человек. А роботы могут. Не знаю, смогу ли отвезти хоть одну туристическую группу на Плутон. Не знаю, для чего вообще все это делать. Зачем мне это? Просто знаю, что я должна.

Вот уж ирония судьбы. Венера ненавидит роботов, но при этом она сама робот. Сможет ли эта девушка признать и полюбить себя такой, какой ее создала человеческая рука?


***


– Хьюстон, у нас проблема, – говорю я, без стука врываясь в кабинет Луны.

Только сейчас, когда три пары глаз устремляются на меня, понимаю, что помешал и моя шутка совсем не к месту. В кабинете – Луна и ее родители. То есть создатели станции «Плутон-1». Они мои кумиры. Ведь благодаря им полеты на Плутон стали возможны. И если бы я мог выбрать себе семью, то выбрал бы эту. Мы никогда не встречались лицом к лицу раньше, поэтому сейчас ощущаю трепет вперемешку с волнением.

– Драсьте, – мямлю я.

– Это Плутон, – представляет меня Луна. – Главный пилот нашей экспериментальной команды. Именно он совсем скоро совершит первый полет человека на Плутон.

Киваю головой в знак почтения и в этот момент чувствую нереальное родство с этими людьми. Мы не родня и не друзья. Мы видим друг друга впервые в жизни. Но есть что-то, что делает нас семьей. Возможно, это любовь к Космосу. А возможно что-то еще. Они встают, пожимают мне руку и чуть ли не в унисон говорят:

– Мы возлагаем на вас большие надежды, Плутон, – и еще: – Мы долго ждали того момента, когда человек отправится на Плутон. И рады, что миссию доверили тому, кто искренне верит в эту планету.

Я столько раз слышал вот это паскудное «у тебя ничего не получится, не там и не в то время родился, даже не мечтай», что сейчас от слов поддержки действительно значимых для меня людей, мое сердце набирает бешеный ритм – оно уже готово к взлету. И я тоже готов сделать что угодно, чтобы этот полет состоялся. Что угодно.

– Можно тебя на минуту? – полушепотом говорю я Луне.

Мы выходим в коридор и когда остаемся наедине, я говорю:

– Венера ненавидит роботов.

– Вот черт! – говорит Луна и опирается спиной об стену, словно в бессилии. – Кажется, это будет сложнее, чем я думала.

Ее лицо меркнет, и от улыбки не остается и следа.

– Так плохо? – спрашиваю я.

– Если Венера ненавидит роботов, она не сможет признать робота внутри себя. Считай, миссия уже провалена.

– И что будет?

– Полет придется отложить, – пауза. – На неопределенное время…

– Нет, – говорю я, а потом неожиданно для самого себя добавляю: – Что будет с Венерой?

С какого меня вдруг заинтересовала судьба робота?

– Венеру придется уничтожить, – как ни в чем не бывало, говорит Луна. – Это сбой программы. Как поломка человеческого гена – ремонту и восстановлению не подлежит.

– Хм, роботы для вас – всего лишь расходный материал? Один не получился, не страшно, ведь его можно выкинуть и сделать другого, – пауза. – Но как же ее мечта?

– Возможно, – пауза, – для этой мечты еще не пришло время. Возможно, – пауза, – это не ее мечта вовсе. Возможно, – пауза, – она по случайности вытащила из информационного поля не свою мечту. Не украла, нет, просто перепутала. Есть еще с десяток этих «возможно», но мы никогда не узнаем правду. Ты и сам считаешь, что мечта у Венеры глупая.

– Нет, не считаю, – говорю. – Больше не считаю. Дай мне еще немного времени. Я попробую изменить ее мнение о роботах.

– Знаешь, почему я поручила эту миссию тебе? – спрашивает Луна и, не дожидаясь ответа, говорит: – Ты готов на все ради мечты.

Я лишь улыбаюсь и молчу. Зачем ее переубеждать? Луна – человек. Но сейчас мне кажется, что в искусственном интеллекте Венеры душевности больше, чем в Луне. Она думает, что все дело в мечте. А я думаю вот о чем: разве поломка гена – это повод для смерти? Если ты не такой, значит тебе нет места ни на Земле, ни в Космосе? Разве нас не учат принимать других такими, какие они есть?

– Когда? – вдруг спрашиваю я. – Если Венера – это новейшая модель, когда ее выпустили?

– Не больше месяца назад.

Но почему я помню ее всю свою жизнь?


***


– Какое твое первое воспоминание? – спрашиваю я.

Мы с Венерой сидим на открытой террасе и смотрим на звездное небо. Пока компьютер тестирует нашу стратегию полета, у меня есть время достучаться до механического сердца. Хотя я догадываюсь, что никакого теста нет. Это всего лишь прикрытие, чтобы отсрочить полет.

– Мне четыре года, и мы с папой идем по берегу моря. Он ловит крабиков, которых в номере отеля варит в граненом стакане кипятильником, – не задумываясь, отвечает Венера, а затем поворачивается ко мне и добавляет: – Это очень вкусно, – и снова устремляет взор на звезды. – Я хочу фото с обезьянкой. Но она постоянно стягивает с меня шапку и не дает сделать кадр. В конце концов, шапка оказывается в обрыве, и фотограф успевает нажать на кнопку затвора. На фото я улыбаюсь. Кажется, что этот ребенок абсолютно счастлив.

– Классно, – только и говорю я.

– Вовсе нет. Это потом я узнала, как мы оказались на море. В детстве я очень сильно болела. Даже могла умереть. А мягкий морской климат спасал мою жизнь.

Откуда у нее это воспоминание? Ведь моря в ее жизни никогда не было. Она робот. У нее не было детства, впрочем, как и настоящих родителей.

– Где сейчас твои родители? – спрашиваю я, оставляя свои мысли при себе.

– Они погибли в автокатастрофе. Но это было очень давно. Как будто ничего и не было.

Откуда у нее эти воспоминания? Она не может помнить своих родителей. Потому что у нее их нет. Потому что она – робот.

– Назови пять вещей, которые ты обожаешь, – я продолжаю свой беспристрастный допрос.

– Ммм, – Венера задумывается всего на пару секунд. – Космос, путешествия, одиночество, животные, природа.

– И пять вещей, которые ненавидишь?

– К чему эти вопросы?

– Просто хочу узнать тебя получше, – говорю первое, что приходит в голову.

– Но мы знакомы, Плутон! Ты что забыл? Мы же учились вместе. Мы – лучшие друзья. А ты как будто видишь меня впервые.

Да, конечно, учились вместе. Я закончил Космическую академию несколько лет назад, а Венера существует не больше месяца. Парадокс в том, что мы действительно учились вместе. Я это помню.

– Да, мы так давно знакомы, но я только сейчас понял, что совсем ничего о тебе не знаю, – говорю я. – Хочу понять, какой ты человек. Хочу увидеть тебя твоими глазами. Ведь нам предстоит провести целый полет бок о бок. Возможно, – делаю паузу, – мы проведем вместе остаток нашей жизни на этом корабле.

– Нет, – говорит Венера и смеется, – я не собираюсь провести остаток своей жизни на этом корабле. Мы обязательно вернемся домой, и я возьму тебя в свою команду по туризму на Плутон. Людям нужны такие разговоры. Потому что порой они сами не знают, кто они такие, пока у них не спросят. Только отвечая на вопросы вслух, мы находим на них ответы внутри себя.

Да, все так, как и говорила Луна: вопросы и ответы.

– Так какие пять вещей ты ненавидишь? – спрашиваю еще раз.

– Только две. Одиночество и роботов.

Внутри себя я ликую. Наш разговор пошел именно в то русло, в которое я и планировал.

– Одиночество? – спрашиваю. – Оно же вроде в пятерке лучших?

– Да, обожаю быть в одиночестве, – отвечает Венера. – Но ненавижу, когда это одиночество длится слишком долго.

– А что не так с роботами?

– Я уже говорила. Они живут моей мечтой.

Теперь самое время для моей коронной проповеди. Через пять минут она поймет, кто она есть. А я спасу жизнь роботу и отправлюсь воплощать мечту всей своей жизни.

– Ты же знаешь, – говорю я, – что человек ненавидит то, что есть у него внутри? То, – пауза, – что он отказывается признавать. Или, – пауза, – не имеет смелости признать, хоть и хочет. То, – пауза, – что он отрицает в себе. То, – пауза, – что он хочет и может иметь. То, – пауза, – что уже имеет, но попросту не замечает. Ненависть, – пауза, – всегда сигнал.

Правда же, я был хорош?

– Хочешь сказать, что я – робот? – Венера заливается смехом. – Это очень смешно. Очень-очень.

Но вдруг Венера останавливается, и от смеха не остается и следа. Она говорит:

– О божечки… Кажется, я все поняла!

О, да! Я знал, что у меня получится!

– А что, – пауза, – если нас не случайно отобрали в эту экспериментальную команду? – говорит Венера. – Что, если команда и вправду экспериментальная? А полет на Плутон – всего лишь прикрытие. То есть мы – не люди, мы – подопытные крысы. Мы с тобой похожи лишь тем, что нам нечего терять в этой жизни. Ни семьи, ни друзей, ни любимых – ничего этого нет. Если нас отправить в Космос, никто на Земле не станет горевать, если мы вдруг не вернемся. Мы как те роботы в человеческом обличье. Никто не заплачет на наших похоронах.

– Думаешь, это заговор?

– Очень на то похоже.

Я не знаю, кому верить. До этого момента моим безоговорочным командиром была Луна, и ее приказы не обсуждались. Но Венера звучит чертовски убедительно. Робот звучит чертовски убедительно. И тут я впервые задумываюсь: а робот ли?

– Этот полет обречен, как ни крути, – говорит Венера. – Просто помни, когда будешь переступать порог корабля, что добровольно загоняешь себя в ловушку, – пауза. – В любом случае, я буду рада провести остаток своей жизни вместе с тобой. Потому что, – пауза, – мне действительно нечего терять.

Венера дружески хлопает меня по плечу, а затем набрасывает на себя свитер и берет бумажный стаканчик с кофе. Она уходит, оставляя меня наедине со звездным небом. Почему? – проносится в моей голове. – Почему от кофе до сих пор идет пар?

А что, если Венера на самом деле человек? Что, если татуировка серийного номера на мочке уха – всего лишь обманка? Что, если смысл моего задания в чем-то другом? Что, если это я должен что-то понять?


***

– Ты понял? – спрашивает Луна.

Луна сидит в кафетерии космической станции и болтает ложкой в стаканчике кофе, когда я подсаживаюсь за ее столик. Честно, ничего не понял. Мой стаканчик с кофе обжигает пальцы, и я пока отставляю его в сторону.

– Что понял? – спрашиваю.

– Что с Венерой?

– Она отказывается видеть робота внутри себя.

– Так, я могу готовить документы на ее отключение или ты хочешь еще немножко времени? – спрашивает Луна.

И вроде все по протоколу, наверное. Но почему-то я слышу в ее голосе сарказм. Какая же она холодная стерва! Почему, почему она такая холодная? Такая строгая и расчетливая. Без промедления готова расстаться с членом экипажа, потому что он не такой. Не такой, как нужно, или не такой, как она сама?

– Так я могу?

– Не знаю, – отвечаю. – Я не вправе распоряжаться чужой жизнью.

– О, да, сейчас я в твоих глазах выгляжу палачом. Хладнокровным, беспощадным, бессовестным палачом. Но, знаешь ли, у меня тоже есть сердце. Какое никакое, но все же сердце. Я – не враг. Я здесь, чтобы помочь тебе. Таким, как ты.

Ну вот, теперь я запутался еще больше и уже совершенно ничего не понимаю.

– Ну, хорошо, – говорит Луна. – Чего ты хочешь, Плутон?

– Я хочу увидеть Космос, – говорю свою отточенную фразу.

– Но для этого совсем не обязательно лететь на другой конец Вселенной. Потому что Космос здесь, – Луна вытягивает указательный палец и тычет им в меня. – Ты и есть Космос. Часть его. Мы все – часть Космоса, поэтому он всегда с нами. Он в нас. Ты вообще давно заглядывал туда в последний раз?

– Туда – это куда?

– В свой Космос. В себя.

Продолжаю молчать, потому что по-прежнему ничего не понимаю. Как будто весь мир пытается до меня достучаться, но эти попытки отскакивают от невидимой стены, которая отделяет мой разум.

– Если бы люди знали, что скрывается под шрамами других людей, они были бы к ним добрее, – говорит Луна и делает паузу. – Ты очень многое знаешь обо мне, Плутон. Так ведь? – еще одна пауза. – Но ты никогда не задавал мне вопросов. Поэтому ты ничего не знаешь, – пауза. – Этим мы и отличаемся: я следую инструкции, а ты задаешь вопросы, – пауза. – Спрашивай.

Вот, что я знаю о Луне: она – золотая девочка, родилась в хорошей семье, с самого начала ей было уготовано место на космической станции «Плутон-1», она – звезда факультета Космической академии. Короче, лучшая из лучших. И поэтому все остальные боятся подойти к ней и на пушечный выстрел, несмотря на то, что в тайне мечтают быть рядом. Она высокомерная и заносчивая, холодная и смелая. Это общеизвестные факты. Но откуда мы их знаем, непонятно. Никто и никогда не задавал Луне вопросов.

– Какое твое первое воспоминание? – спрашиваю я первое, что приходит мне в голову.

– Море, – отвечает Луна. – Я помню море.

Почему опять море?

– Я плыву на корабле. И крики чаек над белым парусом. А что помнишь ты?

– Море, – говорю и делаю паузу. – Я тоже помню море. И маленьких мертвых дельфинов. Они лежали вдоль берега, как будто море выплевывало то, что уже ненужно. Много, много маленьких мертвых дельфинов.

Почему мы все помним море? – не укладывается в моей голове.

– Знаешь, я никогда не была золотой девочкой, как вы все думаете. Это базовая программа, которую беспрекословно приняли за истину и никто не попытался опровергнуть. А надо было всего лишь спросить, – пауза. – Я всегда была обычной, все пять дней своей жизни. Но мечтала о многом, – пауза. – Мечтала о Космосе. Нет, мне совсем не нужно лететь в далекую даль, чтобы увидеть Космос. Я вижу его здесь. В людях, в роботах. Но мне хотелось быть причастной ко всему этому, хотелось иметь семью. И помогать другим осуществлять их мечты.

– В чем проблема? – спрашиваю я. – Твои родители – создатели космической станции.

– Я думала, что мои родители умерли. Что их забрало море.

И я.

– Но это ложное воспоминание, – продолжает Луна. – Оно необходимо для нашего выживания, для защиты нашей психики. Для того чтобы мы поняли, кто мы такие. Чтобы мы приняли себя такими, какие мы есть. И в тот момент, когда я увидела себя настоящую, я обрела семью, своих истинных создателей. И моя мечта стала реальностью.

Луна заправляет прядь волос за левое ухо, обнажая мочку, которая до этого была скрыта. Цифры ребят в моих глазах и сливаются в одно черное пятно. Да какая уже разница, что там за модель?

Хватаю ее стаканчик с кофе. Мы сидим здесь уже сколько? Минут 20, может, 30. Но стаканчик до сих пор горячий и дымится. А внутри не кофе. Там маслянистая тягучая жидкость.

– Я знаю, кто я есть, – говорит Луна.

Случайно задеваю локтем свой стаканчик, он опрокидывается, и маслянистая тягучая жидкость растекается по столу. Это не кофе. В моем стаканчике тоже был не кофе.

– А знаешь ли кто есть ты?

Эта горячая жидкость – это смазка для искусственных организмов. Для роботов. Рефлекторно хватаюсь за левую мочку, но ничего не могу увидеть. Как можно сильнее оттопыриваю ухо и спрашиваю у Луны:

– Что здесь написано? Здесь что-то написано?

– Ты действительно хочешь это знать?

Сглатываю комок в горле и до последнего надеюсь, что это все шутка. Что Луна просто решила приколоться надо мной и написала на своей мочке какие-то цифры. И даже если она не написала, даже если она на самом деле робот, я-то точно человек. Все это просто развод ради забавы.

Сглатываю снова и снова, но ком в горле остается.

Мы так похожи.

Мы ненавидим то, что отрицаем в себе.

– Я знаю, – говорю я. – Знаю, кто я есть, – и что-то похожее на человеческие слезы стекает по моим искусственным щекам.

Луна тянется ко мне через стол. Она оттопыривает мочку левого уха и читает:

– R220123, – довольная собой, она делает глоток из бумажного стаканчика и добавляет: – Новейшая модель.

А завтра я лечу на Плутон.

> июль-август 2019 г.

## Жара’21

Голая. Я лежу на диване, забросив ноги на спинку, и изнываю от невыносимой жары – это все, на что я сейчас способна. Мое вспотевшее тело липнет к раскаленной коже, и даже настежь открытые окна не облегчают состояние. Слышу, как похрипывает Ларс, распластавшись на паркете, и направляю на него пульверизатор с водой.

– Брызнуть?

Кот, который боится пульверизатора больше чем пылесоса, продолжает лежать неподвижно, и только медленно вздымающийся живот подает сигнал о признаках жизни.

– Ну, тогда терпи.

Я направляю пульверизатор на себя и несколькими пшиками прохожусь по всему телу. На несколько секунд становится легче. А потом снова начинается огненный огонь. Может, я не заметила, как умерла и попала в Ад?

Температура приближается к отметке в 40° С и бьет все рекорды. Не помню, чтобы когда-то было настолько жарко в Минске. Никто не помнит. Но это лето 2021-го точно навсегда останется со мной. И его жара, которая сводит с ума.

Еще пара градусов вверх, и я точно пойду за вентилятором – терпеть это безумие больше невозможно. Но пока снова прохожусь по липкому телу пульверизатором. Капли воды – единственная роскошь, которую могу сейчас себе позволить.

Когда на телефоне раздается звук уведомления, вздрагиваю. Для клиента уже слишком поздно. Хотя, зная ее… Дрожащей рукой тянусь за телефоном. За эти пять секунд мое сердце успевает и замереть, и простучать «sos» азбукой Морзе со скоростью 220 ударов в минуту. Нажимаю на кнопку блокировки, и тревожность меня отпускает. Фух, это всего лишь Юля, и она спрашивает, как у меня дела.

Запускаю руку в миску с ягодами, захватываю горстку черешни и отправляю все это безобразие прямо в рот. А второй рукой пишу ответ: «Паршиво». Юля присылает новое сообщение: «Обнимаю, котик. Но помни, что скоро станет легче. Я могу чем-то помочь? Хочешь приеду?» Выплевываю косточки черешни в миску и отвечаю: «Не, я справлюсь. Спасибо».

И тут раздается звонок в дверь. От неожиданности роняю телефон на пол, и тот только чудом не разбивается, а Ларс моментально устремляется в свое секретное укрытие – под книжный стеллаж. Какого х***? Какого дебила принесло ко мне в полночь?

А что, если я топлю соседей?

Облизываю пальцы, но они все равно сохраняют сладкую липкость и аромат черешни. Набрасываю на голое тело сарафан из хлопчатобумажной ткани, которая сразу же прилипает к потной коже. Дверной звонок раздается вновь. На цыпочках и едва дыша, чтобы не выдать свое присутствие, пробираюсь сквозь коридор в ванную. На полу сухо, никакие трубы не текут – потопа по моей вине нет.

Все так же тихо пробираюсь к входной двери и заглядываю в глазок. Но во мраке лестничной площадки невозможно ничего разобрать. Звонок раздается вновь, и я вздрагиваю. Сейчас бы забиться под книжный стеллаж, как Ларс, и притворится, что меня вообще нет. Даша? А кто такая Даша? Нет здесь никакой Даши. И взрослых тоже нет. Но, увы, теперь взрослая здесь я, и я должна научиться разруливать всякое дерьмо.

– Кто там? – спрашиваю через дверь.

В ответ тишина.

Что сделает умная девушка? Пойдет спать. Что сделаю я? В общем, мне не хватает кого-то, кто бы сейчас стоял рядом и шептал: «Не ходи туда, дурра, не ходи!» – забрасывая в рот горстку попкорна со вкусом карамели.

Открываю дверь и вижу на пороге… папу. Рядом стоит клетчатый баул. В таком челноки привозят всякий ширпотреб на рыночные прилавки, а модели Луи Виттон выходят с ним на подиум, как с модным аксессуаром. Могу поспорить, что в папином бауле закатки, которые я никогда не ем и которые он постоянно пытается мне всучить.

Вместе с папой в квартиру врывается сквозняк. Мое лицо обдает горячим воздухом, и это возвращает меня к реальности. Или напротив, вырывает из нее.

– Не поняла, – говорю специально с ударением на «о». Знаю, что это ошибка, но именно это слово сейчас, как никакое другое, передает мое состояние. – Что ты здесь делаешь?

Папа заходит в квартиру и затаскивает закатки в клетчатом бауле. Хотя, возможно, сегодня там не закатки, а ведро картошки. Пока непонятно.

– Я больше не могу быть с матерью, – говорит он и садится на банкетку у входа.

– Чего это?

Родители прожили вместе 40 лет. Да, все это время прошло в сплошных скандалах, но я никогда и подумать не могла, что в один день они могут разъехаться. Что могло пойти не так?

– Наше время вышло.

Папа достает из кармана носовой платок, которому больше лет чем мне, и вытирает со лба капли пота. Жара – не лучшее время для расставаний. А может, именно жара, доводя нас до сумасшествия, помогает услышать себя и не побояться показать настоящее лицо. Жара – как алкоголь. Развязывает язык и заставляет говорить правду.

– И???

Все еще жду более внятных объяснений.

– Я ушел.

А, теперь понятно. В клетчатом бауле не закатки и даже не картошка. В ней уместилась целая жизнь отца.

– Ты разлюбил маму?

– Нет.

– Но ты ушел от нее? Или она тебя выгнала?

– Нет. Это сложно объяснить.

– Хорошо. Допустим. И что теперь? Ты решил поселиться у меня?

– Это временно.

– Но почему ты не предупредил, что едешь? За три часа в поезде можно было найти время на звонок.

Мама тоже молодец. Могла бы позвонить и предупредить, что отец ушел. Если бы я знала, что он приедет ко мне, хотя бы заточила ножи, чтобы не выслушивать в очередной раз, какая хреновая из меня хозяйка.

Папа встает, берет свой баул и тянется к дверной ручке.

– Понял. Я тебе не нужен. Меня здесь не ждут. Пойду жить на вокзал.

– Стой.

Хватаю его за локоть, не давая открыть дверь.

Что бы там у них не случилось, не верю, что это навсегда. Для родителей ссоры – это стиль жизни. И главная причина, почему я уехала из дома при первой же возможности. Хорошо, не уехала, а сбежала.

– Оставайся сколько нужно, – говорю я. – Уже слишком поздно для споров. Поговорим завтра. Постелю тебе диван, и будем отдыхать.

Около часа ворочаюсь в постели и не могу заснуть. То накрываюсь влажной простыней, то стягиваю ее с себя. Самый жаркий день стал для меня самым нервным. Сначала клиентка, которая, видите ли, недовольна моей работой, потом папа, свалившийся с небес. Духота наваливает на грудь и блокирует дыхание. Хотя нет. Это Ларс наконец-то вышел из своего укрытия.

– Все хорошо, – шепчу на ухо коту, проводя рукой по пушистой головке, и тот заливается мурлыкающей трелью. – Все будет хорошо.

Эта невыносимая жара доведет меня до ручки. Надо купить вентилятор. Не жмись – говорю я себе – еще заработаешь. Все будет хорошо.


***


– Даша!

Сквозь сон слышу, как кто-то кричит мое имя. Голос папин. Но папа не может быть здесь. Он не должен быть здесь. Как бы сильно мне этого не хотелось.

– Даша!

Нет, это неправда.

– Даша!

Это всего лишь сон. Или дурманящая жара.

– Даша!

Сделав над собой усилие, открываю глаза. Это папа. И вспоминаю, как ночью он неожиданно появился на пороге моего дома.

– Наконец-то, – говорит папа. – Ты так всю жизнь проспишь.

– Зачем ты меня разбудил? – стону я, натягивая потную простынь на голову, и переворачиваюсь на другой бок. – Я хочу спать.

Надо научиться ложиться спать до одиннадцати и вставать в семь. Да, надо научиться жить, как нормальные люди.

– Вставай. Завтрак уже готов.

– Что? – моментально сбрасываю с себя простынь и вскакиваю с постели. Только вот не от большой радости. – Я не разрешала пользоваться моей кухней!

Никому нельзя пользоваться кухней без моего надзора. Когда папа уже запомнит?

Не умывшись, не убрав лоток Ларса, сразу бегу на кухню, представляя на ее месте катастрофу. И вижу… катастрофу. Все шкафчики раскрыты, тарелки разбросаны по столу, ложки, крошки – боже, чего там только нет. Мой внутренний перфекционист только что получил три инфаркта миокарда.

– Что ты наделал?! – спрашиваю я и по очереди закрываю кухонные шкафчики.

– Я хотел порадовать тебя…

Папа берет тряпку и вытирает столешницу, складывая грязную посуду в мойку.

– Но я не просила об этом! Я не ем…

Бросаю взгляд на обеденный стол. Папа пожарил тоненькие ажурные блинчики. Такие, какие я и в жизни не приготовлю. Самые вкусные, самые красивые, самые нежные. Папины.

– Я не ем блины. Сколько раз уже можно повторять?!

Сглатываю слюну. Пахнет просто восхитительно. Больше всего на свете хочу сейчас блинов. Папиных блинов. И обязательно с глубокской сгущенкой, которой у меня, конечно же, нет.

– Не выдумывай. Садишь и ешь.

Покорно сажусь за стол, предвкушая, как блинчики будут таять во рту. В такую жару совсем не хочется есть, а тем более горячее. Но устоять перед аппетитными блинчиками просто невозможно. А когда папа достает из холодильника сгущенку и ставит ее передо мной, мои вкусовые сосочки (ну и пошло же звучит) трепещут от радости.

– Откуда сгущенка? В холодильнике ее точно не было.

– Специально для тебя привез.

Вот, что удивительно. Папа, сбегая из дома, в порыве прихватил для меня баночку сгущенки? Ага.

Макаю блинчик в сгущенку, кладу в рот и просто млею от удовольствия. Какое же это блаженство.

– Чем займешься? – спрашиваю я и делаю глоток остывшего кофе.

– Да тут все надо ремонтировать, – говорит папа, обводя кухню рукой, в которой держит вилку. Но он явно имеет в виду вообще всю квартиру. – Кран течет, дверь в туалете скрипит, крышка от унитаза оторвалась. А ножи! Что с ножами? Почему ты не точишь ножи?

Ну начинается… И это он еще не открывал верхний шкафчик кухни. Может, предупредить, чтобы был поаккуратнее?

– Этому дому нужен мужчина, – подытоживает он.

Конечно, все дело, как всегда, в мужчинах. Без них и жизнь не мила.

– Ой, пап, не начинай. Не нужен мне никакой мужчина. Я сама справлюсь.

– А я сказал нужен! – папа грозно бьет кулаком по столу, но это выглядит так смешно и мило.

Папа всегда был мямлей. Мама крутила им как хотела, а он беспрекословно подчинялся. А тут вдруг решил поиграть в авторитета. Не верю!

– Я уже взрослая. И сама разберусь, что мне делать с моей жизнью. Перестаньте лезть с советами, о которых я не спрашивала, – произношу реплику из паблика психолога, который учит выстраивать личные границы.

– Я должен передать тебя в надежные руки.

– Не надо никуда меня передавать. Я не товар, который можно купить, продать, подарить, передать. Я человек, пап. И у меня есть свои желания. И свой путь.

– Бу-бу-бу.

Ой, да что я тут распинаюсь. Старое поколение все равно никогда нас не поймет. Родители постарели, а мозгами как будто остались в своем славном прошлом. Они мечтают только об одном – выдать меня замуж. Потому что тогда я перестану быть их головной болью и стану чужой головной болью. Но почему я вообще должна быть чьей-то головной болью? Почему я не могу стать чьей-то радостью?

– Если у меня нет претендента, что мне делать? Идти замуж за первого алкаша из подворотни?

– Ты сама от них нос воротишь. Кто не подойдет, сразу посылаешь.

– Да никого я не посылаю!

– Посылаешь-посылаешь.

– Я не виновата, что они все слабонервные. Или не нравятся мне.

– Ты думаешь, он сразу тебе должен понравиться?

– Конечно. Если это мой человек, я сразу это почувствую. Это как бабочки в животе.

– Бабочки-хуялочки, – выдает папа в своем духе, и я смеюсь. – Ты думаешь, что любовь – это страсть, вспышка. И обязательно с первого взгляда.

– Ага, – киваю и слизываю с тарелки остатки сгущенки.

– Знаешь, сколько я за матерью бегал? Целое лето! Она тоже от меня нос воротила. А потом ничего, привыкла. Потому что любовь – это не твои бабочки-хуялочки. А когда рядом с человеком спокойно. Уважение, поддержка, забота, дружба, понимание, компромиссы – вот из чего вырастает любовь.

Последний раз вот так по душам мы с папой говорили никогда. Я и не знала, что он может сказать что-то умное, а не только травить тупые шуточки. От чего становится все чуднее и чуднее. А еще по ощущениям сегодня пик жары за все лето. И я уже практически не соображаю.

– А если у тебя там где-то затрепыхались бабочки-хуялочки, – говорит папа, – души скотину и беги.

Ну да, вот примерно такие шуточки.

– Ой, все, пап.

– Что значит все? – папа снова бьет кулаком по столу. – Слушай отца. Он тебе плохого не посоветует.

– То, что ты называешь «добиваться», сегодня называют «домогаться». И за это в тюрьму посадить могут.

По крайне мере, мы все надеемся, что когда-нибудь сталкерство перестанет быть безнаказанным.

– Глупости не говори, – говорит папа.

Я допиваю кофе и облизываю пальцы после жирных блинчиков.

– Это ты говоришь глупости, пап, – кладу тарелку и кружку в мойку, – И вообще. Мне уже давно пора работать, а не разглагольствовать.

– Надо помочь тебе, Даш, надо тебе помочь.

– Твоя лучшая помощь будет в том, что ты уйдешь, – срывается с моих уст, и я тут же жалею о своих словах.

– Ты хочешь, чтобы я ушел? Я тебе больше не нужен? Просто скажи, и я уйду.

Папа встает и демонстративно берет свой клетчатый баул, как будто и правда собирается уйти.

– Да нет же, нет, – я выхватываю сумку из его рук. – Просто у меня сегодня сложная работа. Мне очень нужно сосредоточиться. И раз уж ты здесь остаешься, веди себя тихо.

Какой смысл в том, что я это говорю? Папа и тихо – понятие несовместимые.

Он что-то мычит на отцовском, включает кран и принимается за мытье посуды. Как же бесит!


***


Включаю ноутбук и проверяю почту в поисках очередного гневного письма от клиентки, написанного в час ночи. Удивительно, но во входящих нет вообще ничего. Даже призыва записаться на очередной инфо-курс, который исполнит все мои желания.

Запускаю вордовский файл и, пока он открывается, захожу в Instagram[1], потом на Facebook[2] и наконец TikTok. Лайкаю новые комментарии и отвечаю на них смеющимися смайликами со слезками в уголках глаз. Что это, когда внутри закипаешь от злости, кричишь в себя адской болью и разочарованием, а пальцы, ни на секунду не задумываясь, печатают «ахах»? Мы слишком много смеемся в сети, не признавая своей печали. Поэтому потом люди удивляются: «Странно, он был всегда таким веселым и милым. Как такое могло случиться? Что значит не вывез? Хорошо же все было! На кого теперь семью оставил?»

Перевожу взгляд на распахнутое окно, прикрытое белыми шторами с красными полосами по бокам. Надеюсь, их не видно с улицы. Окно так и манит. Но Ларс запрыгивает на колени, и я выкидываю из головы дурные мысли. Не сегодня.

– Даш, – говорит папа, заходя в мой домашний офис.

– Я ЖЕ ПРОСИЛА НЕ ОТВЛЕКАТЬ МЕНЯ!

– Ты все равно сидишь в телефоне.

– Я работаю, а не сижу в телефоне.

– Ну хорошо-хорошо.

– Что ты хочешь?

Не понимаю, откуда в моем голосе берется агрессия. С чужими я – самый добрый и милый человек на планете. А своим родственникам готова вцепиться в горло и перегрызть его. Не хочу слушать глупости, которые издают их рты. И нет, это не из-за жары. Так было всегда.

– Мы в прошлый раз меняли смеситель, – говорит папа. – Я оставил трубки от старого. Где они?

Упс…

– Выкинула?

Натягиваю свою самую милую улыбку и многозначительно хлопаю ресницами.

– Я же просил не выбрасывать. Где мне теперь взять образец? Придется разбирать весь кран.

Ненавижу хлам. Ненавижу хранить ненужные вещи. Ненавижу жить будущим: а вдруг когда-нибудь пригодится? А будет ли это «когда-нибудь»?

Телефон вибрирует в моих руках, и я перевожу взгляд на экран. Юля спрашивает, как я. Тут же набираю ответ: «Все бесит!» Она пишет: «Мне приехать? Отвечаю: «Нет, спасибо. Надо работать. Некогда нюни распускать».

– Ну и жара, – говорит папа, снова заходя в комнату.

Он промакивает лоб носовым платком и обмахивает себя рукой, как будто это может помочь.

– Почему ты не купишь вентилятор?

– Я не могу сосредоточиться, – огрызаюсь я. – Хватит ходить туда-сюда.

– Я открутил кран и иду в магазин за новым.

– Ага, – отвечаю, даже не глядя в его сторону.

Когда входная дверь закрывается, сразу же набираю маме.

– Я так больше не могу! – кричу я в трубку. – Делай что хочешь, но ты должна вернуть отца назад!

– К сожалению, это невозможно, – отвечает мама.

– Что значит невозможно? Попроси у него прощения и все.

– Такая наша судьба. У всего есть свое время.

– Мам, у вас что-то произошло?

– Жизнь, Даш, у нас произошла жизнь. Ты не ждешь ее, а она берет и происходит.

Мама сама на себя не похожа. В ее унылом голосе слышится горечь и апатия ко всему происходящему. Какая же кошка пробежала между родителями?

– Ты не волнуйся за отца, – говорю я. – С ним все хорошо. Я как-нибудь уговорю его. Он вернется, вот увидишь.

– Не вернется, Даш, не вернется. Но я рада, что с ним все хорошо. Я попросила его помочь тебе.

Наверное, мама попросила папу, чтобы тот помог мне дойти до нервного срыва.

На экране высвечивается уведомление. Это сообщение от клиентки и набрано оно капслоком: «ЭТО ВСЕ НЕ ГОДИТСЯ!!! ПЕРЕДЕЛЫВАЙТЕ!!!»

Что переделать? Как переделать? Почему переделать? Вопросы, которые я задавала неоднократно и ни разу не получила на них ответ. «Вы же профессионал, вам виднее». Ага, я профессионал в писательстве, но никак не в чтении мыслей. А, может, это жара так действует на нее? Что ж, придется открывать свою чакру третьего глаза, заглянуть в мозг клиентки и ВСЕ ПЕРЕДЕЛАТЬ.

Но сначала открываю YouTube и вбиваю в строку поиска «конфликты медитация». Включаю первое попавшееся видео и на 15 минут погружаюсь в другую реальность, где нет всего этого говна. Приятный женский голос просит меня расслабиться и отпустить тревоги в то время, как по моим щекам катятся слезы. Вдоволь нарыдавшись, собираю себя по кусочкам и приступаю к работе.


***


Папы нет несколько часов, и я начинаю переживать. Может что-то случилось? Из-за жары ему могло стать плохо, он мог упасть в обморок, он мог удариться головой, он мог умереть… Отгоняю от себя навязчивые мысли и снова возвращаюсь к работе.

Слышу, как проворачивается ключ в замке, а потом из коридора доносится голос папы:

– Любовь моя, я дома.

– Почему так долго? – кричу я.

Папа не отвечает. Потому что он плохо слышит. И тогда я встаю из-за стола, выхожу в коридор и повторяю свой вопрос:

– Почему так долго?

– Я искал вентилятор.

Он протягивает мне коробку с фото вентилятора на ножке. Именно такой бы я купила, если бы у меня были сейчас деньги.

– Их почти нигде не осталось. Все раскупили из-за жары. Продавцы в шоке. Еле нашел вот.

– У меня сейчас нет денег на вентилятор, – говорю я.

– У меня есть.

– И зачем?

– Я же для тебя стараюсь!

Почему меня так раздражает, что кто-то для меня старается? Или все это треклятая жара, которая плавит мой мозг?

– Ну хорошо, – говорю я и распаковываю коробку.

– Ты хоть улыбнись.

Ухмыляюсь, обнажая зубы. Это явно не то, чего ожидал папа. И чего он действительно заслуживал.

– Мне надо работать, – говорю, – а ты меня очень сильно отвлекаешь. Я не могу сосредоточиться.

Иду в свой офис, распаковываю вентилятор и ставлю его рядом с рабочим столом.

– Клиент очень злится и подгоняет, – продолжаю. – Я могу лишиться этой работы, если не соберусь. А деньги мне сейчас очень нужны.

– Почему клиент злится? – спрашивает папа, заглядывая в экран ноутбука через мое плечо.

– Его не устраивает качество моей работы. Говорит все плохо, надо переделывать.

– А все действительно так плохо?

Папа пытается вчитаться в слова на экране, но ничего в них не понимает.

– В том-то и дело, что нет. Книга получается прекрасной. Я старалась сделать все, что от меня зависело. И я довольна своей работой. А сейчас надо переделывать.

– Тогда тебе не о чем беспокоиться. Ты хорошо поработала. А то, что клиенту что-то не нравится, может, у него плохой день выдался? Может, он переживает горе? Просто сделай, как он говорит. И не переживай об этом.

– Легко сказать, – говорю я и включаю вентилятор. – Клиент даже не говорит, что и как нужно переделать.

– Есть такие люди, которым важно быть правыми. Важно почувствовать свою важность и самоутвердиться за чужой. Поменяй предложения местами и увидишь, как клиент будет ссаться кипятком от счастья.

– Паааап, – я смеюсь.

Вентилятор обдувает лицо, разнося по комнате едкий аромат пластмассы. Это, конечно, не райский ветер, но хоть чуточку спасает ситуацию. По крайней мере, я уже могу соображать.

– Горжусь тобой, – говорит папа. И кажется, первый раз в жизни.


***


Еще раз перечитываю текст и только потом жму кнопку отправить. Все, я сделала все, что было в моих силах. А дальше будь что будет. Выключаю ноутбук, встаю из-за стола и устраиваюсь с телефоном на диване. Надо сделать новый видос для TikTok, который опять не залетит. Но обязательно залетит следующий. Я просто не знаю, какой из них окажется следующим.

– Ларс, идем снимать видосики, – зову я кота.

Ларс тут же запрыгивает на диван и растягивается у меня на коленях. Вот уже звезда. Включаю камеру на телефоне и замечаю новое сообщение от Юли: «Как ты?» Пишу ответ: «Все хорошо уже. Редактировала текст, отправила его клиенту. Теперь жду вердикт. Сил уже ни на что нет». Юля пишет: «Может, мне приехать?» Я снова отвечаю отказом. Не люблю, когда папа общается с моими друзьями. Он начинает задавать неловкие вопросы и шутить дурацкие шутки. Что такое личные границы, папа, конечно же, не знает. И рассказывать ему о них, как я уже выяснила, бесполезно. «Может, тебе стоит обратиться к терапевту?» – пишет Юля. «Ага», – коротко отвечаю я.

И все мы понимаем, что в 2021 году, когда говорят «терапевт», имеют в виду не того, кто спрашивает про температуру и просит показать горло. А того, кто задает дурацкие вопросы про чувства и выписывает антидепрессанты. Как будто бы сказать «я хожу к терапевту» не так стыдно, как сказать «я хожу к психотерапевту». Мы не принимаем себя. Мы все еще ждем принятия от других. Чтобы они сказали: «Ты ходишь к психотерапевту? Классно, ты такая молодец!» Пока же они просто крутят пальцем у виска и тихо исчезают из твоей жизни. Ну кому нужны психи в окружении???

Открываю галерею на телефоне и нахожу видео. Ларс сидит на балконе в лучах солнца и смотрит в окно, а потом замечает, что я снимаю, и принимает красивую позу. Заливаю видео в TikTok и накладываю озвучку от Ceysia & Danke: «Сядь, пожалуйста, красиво, а то снимаю. Ага, спасибо большое. Ну-ка улыбаемся». Подходит сюда просто идеально.

– Опять сидишь в телефоне? – ворчит папа. – Ты так замуж никогда не выйдешь.

– А я и не хочу никаких замуж! Сколько уже можно повторять?

– Захочешь.

– Отстань.

– А ну выходи из дома!

– Я выхожу из дома.

– Не вижу, чтобы ты выходила из дома.

– Вот смотри.

Я встаю с дивана. Иду в свою комнату, достаю из шкафа зеленое льняное платье и иду ванную. Переодеваюсь, расчесываю волосы и снова заплетаю их в пучок. Сбрызгиваю лицо тоником, а потом делаю пару взмахов кисточкой с пудрой. Пшикаю на себя кокосовым спреем и иду в комнату за сумочкой.

– Видишь, я выхожу, – говорю я, проходя мимо папы, который стоит в коридоре, скрестив руки.

Беру сумочку и иду к входной двери.

– Посмотри внимательнее, – говорю. – Я выхожу.

И закрываю за собой дверь.


***


Выйдя из подъезда, останавливаюсь, раздумывая над тем, что же мне теперь делать. В магазине ничего не нужно. А если бы и было нужно, денег все равно нет. Решаю прогуляться до Galleria, побродить по магазинчикам и притворится, что все хорошо.

Первым делом захожу в H&M. Еще с весны охочусь за футболкой с принтом Nirvana. Правда, в Минск ее не привозили. И непонятно – привезут ли вообще. Да, у меня сейчас нет денег. Но ради этой футболки я готова голодать. Надеюсь, Ларс тоже.

Пробегаюсь по магазину и ожидаемо футболку не нахожу. Но все равно подхожу к консультанту и протягиваю ей телефон с фото.

– Подскажите, а будет ли вот эта футболка в наличии?

– Наденьте маску, – говорит девушка.

Бл***. Копошусь в сумке и наконец-то нахожу маску. Надеваю ее. И повторяю свой вопрос:

– Будет ли вот эта футболка в наличии?

– Не знаю, – отвечает консультант.

– Но в московском магазине она есть. А в Минск привезут?

– Не знаю, – она снова пожимает плечами.

Мне очень-приочень нужна эта футболка. Но Минск – это отдельная Вселенная, куда не привозят то, что тебе нужно.

Снимаю маску, кладу ее обратно в сумку и выхожу из H&M. Замечаю, как в мою сторону направляется парень. На нем футболка с принтом Metallica, черные джинсы и узкие желтые очки, а еще, видимо, длинные волосы собраны в хвост на затылке. Может, он и не ко мне идет? Но когда парень подходит совсем близко, я начинаю паниковать.

– Привет, – говорит он.

– Привет, – отвечаю я максимально нейтрально.

– Мы не знакомы?

Не могу понять: он спрашивает или утверждает. И лишь отрицательно качаю головой.

– Точно?

Утвердительно киваю. Он снимает желтые очки. Но я все равно его не узнаю и отрицательно мотаю головой.

– Значит, я ошибся.

Пожимаю плечами: да, так бывает. Черт, да скажи хоть слово! Ты же не Русалочка, которая обменяла свой голос на красивые ноги. И ноги действительно красивые!

Собираюсь разойтись с парнем в разные стороны и дальше бродить по торговому центру, как за моей спиной раздается голос:

– Привет.

Голос, который я однажды полюбила. Голос, который теперь ненавижу.

– Привееееееет, – я оборачиваюсь и натягиваю на себя самую доброжелательную улыбку.

Незнакомец все еще здесь. Я не вижу, но чувствую его присутствие.

Перед нами стоит Антон – идеальный из всех идеальнейших парней на свете. Мы были знакомы несколько лет, и однажды он предложил встретиться и попить вместе кофе. Ничего такого, просто кофе. Но когда я позвонила, чтобы договориться о встрече, этот гандон не взял трубку. С тех пор прошло три или четыре года. Кто же считает? Больше мы не виделись. И вот, в самый жаркий день лета, когда вся моя жизнь летит по одному месту, он стоит весь такой раз такой и без зазрений совести говорит «привет». Если я расскажу на суде эту историю, меня точно оправдают за убийство. Это просто самозащита женской чести и достоинства.

– Привет, – говорит парень и протягивает руку гандону, – Демьян.

– Антон, – отвечает гандон и пожимает руку в ответ.

Демьян обнимает меня за плечи и притягивает к себе.

– Это твой бывший? – спрашивает он.

– Нет, – говорю я и хохочу.

Но из его объятий не вырываюсь. Жарко, слишком жарко. Терплю, чтобы насолить Антону. Мол, смотри, у меня все хорошо. Хотя, какая ему разница? Вряд ли этот гандон создавал фейковый аккаунт «Ноготочки_Самара», чтобы тайно смотреть мои сторис и вздыхать любовной любовью.

– А напряжение такое, как будто бывший, – говорит Демьян.

Теперь хохочет Антон.

– Как дела? – спрашивает главарь всех придурков.

В этот момент мой желудок издает предательский стон. За весь день я так ничего и не съела, кроме блинчиков со сгущенкой.

– Я слишком голодна, чтобы отвечать на вопросы, – говорю я в надежде, что они оба от меня отцепятся.

Считаю, этот план гениален. Не знаешь, как избавиться от парня? Скажи ему, что хочешь есть – и он сам отвалится. Все-таки мы живем во время, когда мужчины боятся ходить с женщинами в кафе. Наверняка придется заплатить за ее кофе, что неминуемо приведет к банкротству. Короче, кафе – это оберег от жадных мужчин, которые способны только слать огонечки на сторис и возмущаться, когда шлешь в ответ смайлик борща.

– Прости, бро, мы как раз шли на фудкорт, – говорит Демьян. – В твою любимую… – он поворачивается на меня.

Звуки паники.

– Салатейру, – говорю я.

– Точно, Салатейру.

Я как будто попала в стереотипную романтическую комедию. Еле сдерживаюсь от смеха. Но раз спектакль разыгран, надо держаться до конца.

– О, я тогда с вами, – говорит Антон. – Не против?

Может ли эта ситуация стать еще более неловкой?

Мы поднимаемся на лифте, и все это время Демьян без умолку болтает. Ну, просто как папа – почему-то пробегает такая мысль. Я даже не слушаю, что он там говорит. В этот момент в моей голове просто белый шум и план побега из любовного Шоушенка.

Мы находим столик на открытой террасе с видом на Немигу. И меня оставляют здесь одну – сторожить место.

– Что ты будешь? – спрашивает Демьян.

У меня нет денег на шикарную жизнь. Но я не могу показать это Антону, поэтому выбираю самую вкусную и самую дорогу пасту с морепродуктами.

– Пасту Камара, – говорю я и тянусь за кошельком.

Демьян останавливает мою руку. Это знак, что никаких денег он не возьмет. И я с облегчением выдыхаю внутри себя.

– Чем ты занимаешься? – спрашивает Антон у Демьяна, когда они приносят еду и мы начинаем есть.

– У меня свой рок-бар Vinyl, – отвечает Демьян.

Ну все, сейчас начнется…

– Правда? Я когда-то играл в рок-группе. И мы выступали в барах. Такого тогда еще не было?

– У меня не такой бар. Там не так много места, чтобы проводить живые концерты. Зато у нас играет настоящий винил. И, да, мы открылись не очень давно.

– О боже! – восклицаю я. – Я поняла, откуда ты меня знаешь.

Демьян пытается показать мне какой-то знак глазами. Да, я спалила свое прикрытие. Но так ли оно мне нужно? Почему я вообще должна изображать перед каким-то гандоном другого человека? Эти бабочки-хуялочки были ошибкой. И мне все равно, что он сейчас подумает.

# Примечания

1

Экстремистская организация, запрещенная в РФ

2

Экстремистская организация, запрещенная в РФ