Смирение
Катерина Павловна Геттерих

© Катерина Павловна Геттерих, 2022

ISBN 978-5-0056-6861-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

День, которого не было

– Калвин, ты собрался? – нежный женский голос раздался из другой комнаты, выдергивая меня из размышлений.

– Ну… как тебе сказать.

Я стоял напротив зеркала и с раздражением рассматривал свое лицо, пытаясь завязать галстук. Руки меня не слушались, узел галстука постепенно становился все больше похож на удавку.

– Ну чего ты там копаешься? – ругнулась девушка, приближаясь к моей комнате.

Распахнув дверь, она вошла и уставилась на меня. Увиденное ее развеселило. Улыбнувшись, девушка подошла ко мне сзади и обняла со спины. Пытаясь спрятать смешок, она старательно изображала серьезность на своем лице, но тщетно. Ей это никогда не удавалось.

– Зачем люди это носят? – вдруг задал я вопрос, мучаясь с этим несчастным галстуком.

Внутри все сжималось. Нервное возбуждение охватывало всего меня с ног до головы. Такое всегда происходит: в самый ответственный момент все идет не по плану. Я не боялся опоздать, я боялся передумать идти. Хоть и понимал, что не пойти не получится. Осмотрев узел, который мне удалось завязать трясущимися руками, я фыркнул и резким движением отпустил галстук. Евлалия лишь рассмеялась и грациозно устремилась ко мне.

– Дай сюда. – скомандовала она.

Ловкими движениями, девушка принялась завязывать этот галстук. Посмотрев на меня, она о чем-то задумалась. Лицо посетила еле заметная улыбка и тут же исчезла, будто ничего и не было, Лия ведь хочет казаться серьезной.

– Галстуки добавляют изыска, делают твой образ более утонченным, представительным.

На ее слова я ответил непонимающим взглядом, слегка прищурив глаза, чтобы спровоцировать ее на продолжение своей мысли. Мне показалось, что она уловила мой посыл и потому усмехнулась, продолжая:

– Поэтому мужчины носят галстуки. Тем более сегодня важный день для твоего брата, ты тоже должен хорошо выглядеть.

На ее реплику я лишь хмыкнул. Да, понимание важности события я ощущал буквально каждой клеточкой, каждым волоском своего тела, потому что мне не переставали об этом напоминать. Мне хотелось оказаться на этом вечере празднования такого весомого события, для меня было действительно важно поддержать его. Он ведь мой старший брат, образец для подражания – и это не сарказм. Но что-то глубоко внутри неприятно скрежетало, скручивало все органы, перекрывая доступ к кислороду. На физиологическом уровне я ощущал все свое нежелание ехать на празднество. Даже не просто нежелание, а какое-то щемящее чувство тревоги не давало покоя, внутри все кричало «Останься дома!», и я ничего не мог с этим поделать.

Лия, заметив мою отстраненность, затянула галстук слишком туго, с интересом наблюдая за моей реакцией. Не ожидав подобного действия с ее стороны, я дернулся в сторону, но она держала крепко, стиснув галстук в кулаке.

– Ай! За что? – прохрипел я, высвобождая аксессуар из рук девушки и ослабляя петлю.

Смех Лии эхом пронесся по всей комнате, застывая у нее на губах и вызывая у меня ответную улыбку. Лучик закатного солнца озарил наши лица, даря тепло в эту холодную серую осень. Будто только ее детский восторг мог пробудить ясное, согревающее все внутри тебя, солнце твоей души, которая пребывает в постоянной серости незначительных событий. Они словно в фотопленке пролистываются мимо тебя. Иногда даже кажется, что ты в них не участвовал, что тебя там не было, будто эти события происходили с кем-то другим. Вся эта отчужденность ощущалась в воздухе, я вдыхал ее, утопая в своем собственном мире и отключаясь от реального. Но Лия, она была единственным якорем, держащем меня на Земле. Вдохнув запах парфюма, я закатил глаза, чтобы буквально прочувствовать ее. Вкус ностальгии. Эти духи я подарил ей четыре года назад на Наш День. Я помню, как мы целовались под дождем у старого кинотеатра, где показывали какую-то мелодраму, на которую мы так и не смогли попасть. Капли дождя омывали наши лица, будто святая вода. Мы утопали в наших чувствах, эмоциях, таяли под этими каплями, позабыв о том посредственном фильме, сеанс которого к тому моменту уже начался. Время будто остановилось, даря нам эти невообразимо долгие секунды неземного блаженства в компании друг друга. Я распахнул глаза и внимательно посмотрел на девушку перед собой. Покачав головой и сделав вид, что обиделся, я резко подался вперед, закидывая ее на плечо.

– Кааааааали! – вопила она. – Ну отпусти, платье помнешь!

Мы дурачились, словно маленькие дети. Как когда-то. Лия смеялась и брыкалась, старательно вырываясь из моих цепких рук, отчего ещё больше заливалась смехом. А я пытался ее удержать, что было весьма непросто. Подбежав к кровати, я неожиданно кинул девушку на нее и следом рухнул сам. Нависая над Лией, я пытался восстановить дыхание. Сердце бешено билось, вызывая судорожные вздохи. Мне были непонятны такие реакции моего организма на Лию, абсолютное сумасшествие. Словно мое тело всегда хотело и желало именно ее и никого больше. Мне не представлялась жизнь без моей Евлалии. Я смотрел на нее, как в первый раз. Улыбка озаряла лицо девушки, делая ее такой живой и осязаемой. Ее глаза сводили меня с ума, будоражили душу, заставляли любить эту жизнь ещё сильнее. Я мог смотреть в омут зеленых глаз вечность, если только она позволит. Готовый сделать все, чего она попросит. Быть для нее кем угодно, только бы она улыбалась, смотрела на меня так, как смотрит сейчас. Я, не шевелясь, вглядывался в её глаза, умоляя время остановиться, зафиксировать этот момент, чтобы он никогда не заканчивался. Мне не верилось, что она принадлежит мне. Что она, так же, как и я, сделает все, чего я попрошу.

– Все хорошо? – спросила Лия, проведя рукой по моей щеке, возвращая в реальность.

Так сладко. Так нежно.

– Я люблю тебя! – вдруг выпалил я.

Она еле заметно кивнула, целуя мою ладонь, которой я хотел провести по ее рыжим, словно пламя, волосам. Они – тот самый яркий акцент в моей серой обыденной жизни, которая никогда не была такой насыщенной, как сейчас с появлением в ней Лии.

– Я знаю. – последовал ответ.

Я улыбнулся ее самовлюбленности, мне это безумно нравилось в ней. Ее непокорность, себялюбие. Только она могла на слова «Я тебя люблю» спокойно и без толики смущения и игривости отвечать «Я знаю». Лия была той, что вызывала у меня мурашки одним только прикосновением. Той, что могла заставить смотреть на нее часами, не говоря ни слова. Такой я ее и запомнил: манящей, по-детски непосредственной, той, что способна дарить мне позитивные эмоции и мысли, заставляющие двигаться дальше.

– Ну все, надо уже идти. Мы опаздываем. – проскулила Лия, пытаясь скинуть меня с себя.

Я недовольно промычал, но все-таки поднялся.

– Мы поедем на нашей машине или на такси?

– Вызови такси… Я планирую отпраздновать как следует.

Скорчив пьяную рожу, я побрел, нарочито петляя, к выходу под звонкий смех Лии. Хотелось побыстрее сесть в такси и приехать в ресторан. Не помню, когда последний раз видел своих родителей и брата. Пока я ходил по дому в поиске чего-то, не зная, чего, Лия уже заказала такси и ждала меня внизу. Собрав всю волю в кулак, я направился в сторону лестницы.

– Кали, дорогой, такси уже подъехало. Пошли! – нетерпеливо пролепетала она.

– Иду я, иду. Ты чего такая взвинченная? Успеем.

На удивление, я говорил спокойно, хотя внутри меня бушевал ураган. Словами не передать, как я волновался. Знаю, может показаться, что это все – пустяк. Я ведь встречаюсь с родителями, с родными людьми, а не иду на собеседование по поводу работы всей своей жизни. Вот только от этой мысли дрожь не унималась, а волнение лишь увеличивалось.

На улице нас ждала желто-оранжевая машина, водителя было не видно. Когда мы сели внутрь, у меня было два желания: чтобы эта машина ехала вечно, мне нужно было время привести себя в порядок, или чтобы она уже быстрее приехала и все эти муки ожидания закончились. Но с выбором я поспешил. Машина ехала безгранично медленно, то и дело постоянно натыкаясь на красный свет светофора или на прохожих, переходивших улицу по пешеходному переходу. Ожидание убивало, резало на куски. На улице был вечер, уже включили фонари, ярко освещавшие улицы. Эти огоньки делали их более живыми и насыщенными, придавали жизни этому тусклому городу, уже давно погасшему от постоянной мучительной бестолковой беготни его жителей. Выдохнув напряжение, я устремил свой взгляд на фонари вечернего города. Глаза отказывались фокусироваться, поэтому я видел повсюду лишь расплывчатые точки света.

– Ты чего? Ты что, нервничаешь? – поинтересовалась Лия, приподняв одну бровь и посмотрев на мои руки, лихорадочно перебиравшие пальцы.

Я закатил глаза, но все же ответил:

– Не нервничаю, просто волнительно.

Мы ехали молча, лишь изредка поднимая глаза друг на друга. Предвкушая семейную встречу, я не мог думать ни о чем другом. Закрыв глаза, я полностью облокотился на сидения, представляя в голове, как обниму своих родителей, скажу, что скучал по ним. Но мое сознание не могло вспомнить их лиц, как бы не пыталось это сделать. Слишком много времени прошло с тех пор, как я уехал. И вот они здесь.

В ресторане нас уже ждали.

– Лия, дорогая, присаживайся. Сто лет с тобой не виделись. – проворковала мама, приглашая девушку за стол. Затем она повернулась ко мне, но, не успев ничего сказать, отец продолжил за нее.

– Сынок! Мы так рады тебя видеть.

Папа подошел ко мне и крепко обнял. Я будто оказался дома, в безопасности. Объятья расслабляли, заставляли тебя таять, пробуждали внутри что-то теплое… уютное, детское. Его мирное дыхание соединилось с моим, успокаивая. Здесь нет места переживаниям, каким-то трагедиям и дешевым драмам. Закрыв глаза, я продолжал утопать в этих отцовских объятьях. Это то, чего мне так долго не хватало. Я будто нашел ту самую деталь, из-за которой не мог спокойно спать. Спиной я чувствовал, что мама и Лия улыбаются, наблюдая эту картину и ждут своей очереди, чтобы прижать к груди одного из нас. Папа ослабил хватку, отстранился и посмотрел мне в глаза.

– Так давно, сын, так давно. – одними губами, на грани слышимости просипел отец.

– Да, пап. – в сердцах ответил ему я.

Мама стояла немного поодаль, ждала свой черед, чтобы поближе рассмотреть меня.

– Ты такой взрослый уже. – слезно проворковала она, гладя меня ладонью по щеке.

– Мам, мы всего два года не виделись, ну ты чего.

Я быстро обнял ее, лишь бы только остановить этот поток маминых слез. Знаю, что я и сам волновался, хотя мы не так уж и давно виделись, но для меня давно. Не помню, чтобы я так надолго уезжал от родителей. Оглядевшись вокруг, я не увидел брата.

– Мам, пап, а где Роберт?

Я немного растерялся, ведь сегодняшняя наша встреча как раз-таки посвящена не только воссоединению семьи, но ещё и его карьерному росту, если можно так сказать.

– Он должен быть с минуты на минуту. – ответила мама и принялась искать место, чтобы сесть.

Мы тоже все сели.

За столом возникла минутная тишина, все ждали Роба.

Я не мог поверить, что мы все наконец-то вместе. Улыбнувшись своим мыслям, я посмотрел на Лию, которая о чем-то спрашивала мою маму. От чего они вместе рассмеялись, и мама шутливо толкнула папу локтем. Я не понимал, о чем они разговаривали, но мне нравилась эта магия за столом. Будто так и должно быть. Идиллия. Засмотревшись на улыбки родителей, я и не заметил, как дверь со скрипом открылась, и вошел Роб. Я никогда не видел его таким радостным. Брат впорхнул в зал ресторана, где мы сидели, широко разинув рот. Как только он увидел нас, его губы растянулись в усмешке, а возле глаз появились морщинки.

– Сынок, ну наконец-то, мы тебя уже заждались. – вдруг раздался сладкий голос матери. Она моментально подлетела к Робу, заключая его в теплые, такие родные, объятия.

– Ну маааам, мы же с тобой недавно только виделись! – воскликнул он, громко хохоча, но сопротивляться не стал.

– Это ты так думаешь, а я по вам всем так скучала.

– Знаю. – кивнул Роб, отстраняясь.

Лия сразу же подошла и поцеловала его в щечку, на что он ответил ей тем же.

– Привет, Ли. Рад тебя видеть.

Как же мне нравилось смотреть на это. Я был так счастлив видеть их всех вместе, смотреть, как они улыбаются, смеются, обнимаются. Все такие родные, близкие.

– Брат!

Роберт направился ко мне, широко разводя руки.

– Роби! – рассмеялся я, подходя ближе. – Я очень рад за тебя.

– Знаю, Кали. – мы кивнули, стукнув друг друга по плечу.

Мне было так странно снова видеть своего брата, особенно таким состоявшимся в этой жизни, счастливым, успешным. Он так долго шел к своей цели, столько работал ради всего этого. Словами невозможно передать, как я им горд. Помню в детстве я делал все, что делал мой брат, повторял за ним буквально каждое движение. Он часто раздражался, но мне тогда казалось, что только так я смогу быть ближе к нему, смогу его понять. Да, я был наивным ребенком, боюсь я таким и остался.

Роберт сел с нами за стол, подозвав официанта, чтобы тот разлил нам всем шампанского.

Я с детским восторгом посмотрел на Лию, она игриво улыбнулась и дернула левой бровью, наклонив голову в сторону. Шампанское стало разливаться по бокалам.

– Сегодня мы празднуем день, когда я наконец-то стал полноправным собственником строительной компании этого города. – торжественно поведал нам Роб, поднимая бокал с игристым напитком темно-желтого цвета.

Мы зааплодировали. Стал слышен звонкий стук бокалов друг о друга, заполняя собой весь зал.

– Мы гордимся тобой, сынок. – слезно сказала мать.

– Когда-нибудь и у тебя все получится, сын. – послышался голос папы, адресованный мне. – Мы все верим, что твои книги ещё найдут своего читателя. Что бы ты ни сделал, мы всегда будем любить тебя. Вас обоих.

– Спасибо, пап.

И вот сейчас я был по-настоящему счастлив.

Но вдруг раздался скрип двери…

День 1

Резкий звук пронзил мои уши, фантомом рассеиваясь по стенкам черепной коробки. Я почувствовал, как холодный воздух заставляет меня съежиться и моментально открыть глаза. Толком ничего не понимая, я брел за людьми в белых халатах.

Скрип железной двери пронесся по всему первому этажу мрачного холодного здания, стоящего на окраине города, подальше от любопытных глаз местных жителей. Люди здесь появлялись крайне редко, многие даже обходили это место стороной, таким образом, отгораживая себя от всего этого сумасшествия, будто безумие заразно. Помнится, на соседней улице хотели строить школу для одаренных детей, но жители города так взбунтовались, что стройку пришлось отменить, перенести поближе к центру, чтобы людям было спокойнее, и убедить народ, что их детям ничего не угрожает.

Здание было огорожено забором, он был не особо высокий, но, во избежание недоразумений, на его верхушке красовалась колючая проволока, напоминающая стереотипную американскую тюрьму. Во дворе ничего не росло, лишь пару деревьев, но они не спасали унылый вид лечебницы. Трава была коротко подстрижена и уже пожелтела, что повергало в ещё большую тоску.

Внутри все выглядело печальнее, чем снаружи, если такое вообще возможно. Серые стены делали больницу ещё более безжизненной, возникало ощущение, что этот дом заброшен. Но, к моему великому сожалению, нет, здесь держали людей, лишенных разума и свободы. Они, словно зомби, слонялись по каменной кладке пола, ища утешения в своем бесцельном бодрствовании. Безэмоциональные лица пациентов заострили свое внимание на мне в немом вопросе: «Это посетитель или новый заключенный клиники „Смирение“?». Думаю, все мы знаем ответ на этот вопрос.

Их интерес ко мне иссякал быстрее, чем пятилетний ребенок терял концентрацию, направленную на неподвижный предмет. Погруженные в себя, они направлялись по своим комнатам, тихо шоркая подошвами тапочек по голому полу, перебирая в руках подол белой, потертой и уже пожелтевшей от многочисленных стирок, ночной рубашки. Свет приглушенных ламп освещал их потухшие лица, придавая им более безумный вид. Я был уверен, что, заглянув в их глаза, могу лишиться рассудка. Точно дементоры, они высасывают все силы, доводят тебя до безумия, заставляют забыть все самое светлое, что было в твоей жизни и повергают тебя в вечно ностальгические настроения.

Может, я слишком преувеличиваю, но в тот момент я именно так все и видел. Это был мой первый день в этой клинике. Первые воспоминания, говорят, самые важные, именно на них строится все дальнейшее восприятие окружающей действительности. Но это не все воспоминания с того вечера. Я слышал громкий вопль, разнесшийся по всей лечебнице и эхом отразившийся за ее пределами. Он заставил мои волосы на затылке встать дыбом и волной пронесся по всем моим клеточкам тела. Схватившись за живот, я согнулся пополам, будто этот крик боли и отчаяния принадлежал мне. Поняв, что больше никто не кричит, а я все ещё держусь за живот, сделал глубокий вдох и выпрямился.

Меня волокли в дальнюю комнату на втором этаже, идти самому сил не было. Дыхание учащалось, глаза бегали, осматривая коридор, будто ища выход. Но его не было. В голове звучал лишь один вопрос «Почему я?». Что Я здесь делаю? Пытавшись напрячь память, мне ничего не удавалось вспомнить, будто какие-то помехи, что-то не дает воспоминаниям вырваться наружу. Когда включаешь старый телевизор во время грозы, когда антенна не может поймать сигнал – вот, что я сейчас чувствую. Я будто тот сломанный старый телевизор, который отнесли на чердак, потому что от него больше нет толка.

Я не мог сосредоточиться на действительности, в голове было слишком шумно, во рту пересохло, череп будто сдавливали со всех сторон. Я и не заметил, как оказался в кабинете врача. Но эта комната напоминала скорее какую-то подсобку, в которой никто никогда не делал ремонт. Стены были обшарпанные, обои отклеивались, пол грязный. На столе валялись какие-то бумажки, осмелюсь предположить, что это медкарты. Они были не в самом хорошем состоянии, некоторые листы в папках порваны, фотографии пациентов выцвели, скрепки немного заржавели. Мои рецепторы уловили слабый запах амиака, отчего я сморщил нос.

Приведя меня в этот кабинет, санитары вышли за дверь, оставив с врачом наедине. Увидев, что я осматриваю помещение, доктор прокашлялся и сделал ко мне пару шагов. Я был обездвижен, лишь наблюдал за ним, пытаясь угадать его следующие действия.

– Калвин Боуннер? – сухо без особого интереса спросил доктор. Его глаза без остановки бегали по мне, изучая. – Меня зовут Элфи Миллиган, я буду твоим лечащим врачом.

– Д-да. – последовал запоздалый ответ.

Мой голос сорвался, я сглотнул и перевел дыхание. Немного разомкнув губы, я выдохнул, но сделал это незаметно, чтобы доктор не понял, что мой голос дрожит совсем не из-за холодных стен, не пропускающих в эту комнату ни малейшего намека на теплый воздух. Страх. Кончики пальцев начали дрожать, заражая этим всю руку. Меня трясло. Сердце, как взбешенное, стало колотиться сильнее, вызывая тем самым судорожные вздохи и учащенное дыхание.

– Нервничаете? – последовал следующий вопрос врача.

Он что-то записывал в коричневатой папке, параллельно поглядывая на меня. На его реплику я решил не отвечать, лишь сглотнул накопившуюся слюну и повернул голову в сторону окна. Маленькое решетчатое отверстие, по моим смелым предположениям, это и было окно, находилось на уровне моих глаз, поэтому я мог разглядеть вид, скрывающийся за стеной этого здания.

Небо решительно заволакивали тучи, загораживая собой солнце. Холодный ветер агрессивно вторгался в личное пространство деревьев, срывая по пути зеленые и желтоватые листья, находившиеся на верхушке болезненных стволов. Меня это настолько заворожило, что я забыл, где нахожусь. Мои глаза лишь судорожно бегали от одного дерева к другому, следя за колышащимися ветками и представляя, как эти тучи сходятся над моей головой, как этот ветер треплет мои волосы. Мне хотелось уйти, сбежать, забыть сюда дорогу. Хотелось принять душ и смыть с себя весь этот блевотный омерзительный запах психбольницы, который просочился сквозь все мои ткани, распространился, словно вирус, инфицируя все мои клетки от ногтей до корней волос. Гипноз понемногу спадал, и я наконец понял, что происходит. Я нахожусь в лечебнице! В психушке! Дрожь снова возобновилась, поражая все тело. Ноги стали подкашиваться, я облокотился о стену, судорожно дыша.

– С тобой все в порядке, Калвин?

Доктор Миллиган закончил что-то записывать, закрыл папку, отложил ручку и поднял на меня глаза.

– Сейчас мы закончим твою регистрацию и перейдем к осмотру, если ты не против. – добавил врач.

– А если я против? – задал я вполне логичный вопрос, учитывая то, что меня сюда привели принудительно, но он лишь улыбнулся, обходя стол, чтобы удобнее было взять бумаги.

Мне протянули какие-то документы и синюю шариковую ручку. Заметив мой недоумевающий взгляд, доктор продолжил:

– Тебе нужно поставить свою подпись на полях, которые я тебе отметил галочкой.

Мои брови сами собой устремились к переносице, а губы сжались. Что будет, если я этого не сделаю? Меня заставят силой? Доктор, видимо, понял, о чем я думаю и добавил:

– Это обязательно.

Схватив ручку, я сжал ее до белых костяшек и с отвращением все-таки подписал эти бумаги.

Мысли путались, создавая шум и мешая мне думать. Что сейчас будет? Осмотр? Зачем меня осматривать? Пока я заваливал себя вопросами, доктор успел положить подписанные мной документы на место и подойти ко мне.

– Тебе нужно раздеться. – решительно сообщил мне лечащий врач.

– Что?

Я сделал шаг назад, поближе к стене и прислонился к ней спиной. Прохлада, исходившая от нее, забралась под рубашку, вызывая бесчисленное количество мурашек, которые мгновенно пробежались по моей теплой и немного влажной от пота коже. Я не хотел снимать одежду, из последних сил цепляясь за нее, как за спасательную шлюпку. Потому что сейчас только она напоминала мне о моей жизни за пределами этого здания. Я смотрел в глаза доктору, чтобы увидеть хоть какие-нибудь эмоции, хоть какой-нибудь намек на что-то реальное, живое. Мой мозг отказывался верить в происходящее, ему это все казалось сном и самое гадкое то, что мой мозг уверен, что я скоро проснусь. Как же это жалко.

Неожиданно в нос ударил резкий запах антисептика, от чего мои глаза заслезились, и я машинально их закрыл. Не плакать. Не плакать, Калвин. Останови это. Помни, ты нормальный. Здесь тебя быть не должно.

– Я говорю, тебе нужно раздеться. Я должен тебя осмотреть. Обычно это делает медсестра, но сегодня эту работу вынужден сделать я.

Он подошел ко мне ещё ближе.

– Прям полностью? – я немного насторожился, потому что мало понимаю, что происходит.

– До нижнего белья. – холодно произнес доктор Миллиган и отошел к столу. Он достал, судя по виду, чистую зеленую школьную тетрадку и положил ее на краешек стола. Я не обратил на это особого внимания, меня сейчас волновали немного другие вещи.

Глубоко вздохнув, мои руки медленно потянулись к вороту рубашки. Пуговица за пуговицей продевались через петли, освобождая меня от нее. Вскоре, минуты две спустя, она спала с моих плеч. Обессилевшие руки попытались схватить рубашку за рукав, но ничего не вышло. Она упала на пол. Я хотел наклониться и поднять ее, но ноги немного дрожали, я не стал рисковать. Ещё не хватало упасть здесь на глазах у доктора. Поэтому я почти сразу преступил к снятию брюк, слегка облокачиваясь на стену, чтобы было лучше держать равновесие. Мои пальцы потянулись к пуговице на ширинке и вдруг я остановился. Что я тут делаю? Кто этот доктор? И на предмет чего он меня собирается осматривать? Руки снова затряслись без видимых на то причин. Почему я так нервничаю, если знаю, что здоров? Что за глупость! Надо прийти в себя, иначе доктор Миллиган поймет, что что-то со мной не так. Закрыв глаза и восстановив дыхание, я отбросил все мысли и вернулся к своему занятию. На удивление, с брюками и обувью я расправился довольно быстро. Пришло время наклониться и спокойно поднять рубашку, что я и сделал, слегка пошатываясь.

Доктор, заметив, что я стою с одеждой в руках, кивнул сам себе и встал из-за стола. Он спрятал свою записную книжку в широкий карман больничного халата, слегка задевая тетрадь рукой, отчего та упала у ножек стула, но Элфи Миллиган, казалось, не обратил на нее внимания.

– Положи все вещи на стул.

На негнущихся ногах, я сделал пару шагов в сторону стула и положил на него одежду, а затем вернулся на свое место, где стоял минуту назад.

– Что вы хотите найти?

– Ничего, что могло бы тебя сейчас волновать.

Этот ответ меня не устроил, он лишь заставил снова начать нервничать.

– Но я здоров.

– Несомненно. – он натянуто улыбнулся. – Подними руки. – скомандовал доктор Миллиган.

Я повиновался. Он изучающе посмотрел на меня и дотронулся до синяка рядом с животом.

– Я упал, наверно. – поспешно высказал я свои предположения.

Но доктор промолчал и продолжил осмотр.

А что будет, если он решит, что эти увечья нанес себе я сам? Но ведь это не я. Я не мог добровольно причинить себе боль. Я надеюсь, что он это понимает. Меня ведь не могут поместить сюда только из-за этих царапин, ведь так? Но я уверен, что здоров. Я хорошо себя чувствую, если исключить то, что я нервничаю. Это же обычное дело, кто бы не нервничал в такой ситуации?

– Повернись ко мне спиной. – послышался вдруг голос психиатра.

Я, будто зомбированный, покачиваясь на двух ногах, медленно повернулся лицом к стене.

– Хм… – послышалось снова. – повернись обратно.

Я повернулся.

Доктор Миллиган заострил свой взгляд на моей ключице, я опустил глаза и увидел ожог. Почему я не видел его до этого? Не подавай виду, что это что-то серьезное. Не подавай.

– Просто где-то обжогся, вероятно. Такое же бывает.

Но снова не последовало никакого ответа.

– Можешь одеваться. – доктор сел за свой стол, беря в руки ту самую коричневую папку.

И это все? Он больше ничего не скажет мне? Я хотел задать вопрос, но одернул себя, вдруг он подумает, что я переживаю. Будет лишь ещё один повод для подозрений. Схватив одежду и по инерции тетрадь, я стал поспешно одеваться, будто меня сзади подгоняли. Доктор не заметил, что я вместе с одеждой захватил и тетрадь. Машинально я засунул ее под кофту, чтоб санитары не увидели и не оповестили психиатра. Мне были непонятны мои действия и зачем я своровал эту несчастную тетрадь, но я решил, что разберусь с этим чуть позже. Это – меньшая из моих проблем.

– Это все? – вопрос вырвался быстрее, чем я успел подумать.

– Да, сейчас я позову санитаров, и они проводят тебя в твою комнату. – не отрываясь от бумаг, ответил он.

– То есть я остаюсь здесь?

– На некоторое время.

Что? На какое время? Они ведь должны были убедиться, что я здоров и отпустить меня домой. Нервно облизав губы, я снова сделал шаг назад к стене.

– А когда меня выпишут?

– Когда придет время. – сдержано ответил доктор Миллиган.

Я словно остолбенел. Не знаю, сколько я так стоял. Не заметил, как пришли санитары, чтобы увести меня. Двое рослых мужчин в белых одеждах стояли рядом с дверью.

– Калвин, тебе пора идти в свою комнату. Осмотр завершен.

Силы будто покинули меня. Я понял, что сегодня спорить по поводу своего состояния уже не смогу и единственное, что мне остается – пойти с санитарами в комнату.

Слишком много событий для первого дня, воспоминания о них до сих пор сидят в моей голове и ждут удобного момента, чтобы в очередной раз всплыть в моей памяти. Пару мгновений спустя у меня было все и, как мне кажется, я был счастлив. А сейчас я нахожусь в психбольнице в потрепанной ночной рубашке, которую, судя по всему, кто-то уже носил до меня. Интересно, что с ним стало? Что происходит с пациентами со временем? Может, бывшего обладателя этой лечебницы отпустили домой, и он сейчас лежит на уютной мягкой кровати, расслабленно улыбаясь. Или же он умер от такого давления со стороны медперсонала или собственной психики. Остается только гадать, что случается с жителями этого дурдома.

Достав тетрадь из-под кофты, я внимательно на нее посмотрел. Гладкая приятная на ощупь бумага. Я провел по ней ладонью, слегка надавливая, будто проверяя ее на прочность. Внезапно мне показалось, что я должен был ее взять и я знал зачем.

Мне нужно завести дневник, но только тайный. Никто не должен о нем знать и уж тем более, никто из здешних не должен его прочитать. Когда я выберусь отсюда, эта школьная тетрадка будет доказательством того, что я здоров и меня здесь не должно было быть. Мне нужно ее спрятать. Хорошо спрятать.

День 2

Я стоял возле большого двухэтажного дома, охваченного синим огнем. Из окна дальней комнаты второго этажа виднелись очертания лица человека, корчившегося от боли и пытающегося закрыться от языков пламени. Я будто наблюдал за происходящим со стороны. Я посмотрел на себя и… ужаснулся. Другой Я стоял напротив горящего дома без тени испуга, мне даже показалось, что он улыбался. Да! Он улыбался, но не просто, а с какими-то искрами безумия в глазах, будто очень долго ждал этого момента, будто был знаком с хозяином «пылающего» дома. Если вы когда-нибудь увидите человека, который растягивает свой рот в улыбке, а в глазах нет ни тени веселья и радости – бегите!

Он опустился на колени перед этим домом, не сводя с него глаз, и стал смеяться. Настолько громко, что казалось, будто вся улица сотрясается от его смеха. Это не я. Нет, это человек с моим лицом и только. Мне хотелось крикнуть, привести его в чувство, напомнить ему кто он. Но слова не хотели слетать с моего языка. В немом крике, я рухнул на землю перед этим человеком, пытаясь до него докричаться, но у меня не получалось даже шипеть. Он начал смеяться ещё громче, как безумец. Его смех пробирал до костей, заставляя кровь стыть жилах. Я не мог и пошевелиться, будто меня кто-то обездвижил. Сделав глубокий вдох, я закричал изо всех сил, но никакого звука не последовало. Мое сердце забилось ещё сильнее. Вдруг вспышка огня озарила лицо мужчины, который сидел напротив меня. Его улыбка стала ещё шире и безумнее. Он смотрел на меня, как будто наконец заметил, что он здесь не один. И тут мне стало не хватать кислорода, словно мои легкие заполнились угарным газом. Я попытался дышать глубже, но от этого становилось ещё хуже. Кашель раздирал мое горло, я стал задыхаться. Схватившись за ворот рубашки, как в бреду, я стал ловить ртом воздух. Думал, что станет легче, но не стало. Упав на землю, мои руки сжали воротник ещё крепче, оттягивая его. Мне казалось, что так я открою доступ к кислороду, но ошибся. В моих легких становилось все больше дыма от пожара, кашель участился. Паника охватила мой разум, кровь прилила к лицу. Я понял, что умираю.

Проснувшись в холодном поту, как одержимый, я начал глотать воздух. «Это был лишь сон», – повторял я себе. Да, лишь сон. Восстановив дыхание, привел себя в чувства, успокоился и принялся осматривать все вокруг. И если горящий дом был сном, то лечебница, в которую меня привели и в которой я сейчас нахожусь – увы, нет. Собравшись с духом, я оперся на локти, медленно приподнимаясь, но головная боль все равно резко ударила в висок. Из-за сна поднялось давление, поэтому любое движение сопровождалось головной болью. Сделав вид, что я в порядке, сел на край кровати, продолжая вглядываться в пустоту на другой стороне темной комнаты. Хоть здесь и есть окно, но оно находится не на светлой стороне, поэтому лучи солнца почти не проникают сюда, а свет включать еще рано, все пациенты спят.

Я потер двумя пальцами переносицу и спрятал лицо в ладонях, ритмично раскачиваясь на кровати из стороны в сторону. Доктор Миллиган сказал, что я тут на время, это значит, что меня выпустят. Я ведь здоров. Я не похож на пациентов, которые живут в этой лечебнице. Никогда ещё я не мыслил более ясно, чем сейчас, несмотря на головную боль. Я знаю, что делать. Нужно просто показать доктору, что я здоров, вести себя адекватно и убедить его, что я не чокнутый.

– Да. – произнес я вслух, соглашаясь со своими мыслями.

Погрузившись в свои размышления, я и не заметил, как в коридоре включился свет. Где-то вдалеке послышались звуки шагов, с каждой секундой они становились все громче. Раздался стук кулака о железную дверь, сопровождающийся возгласом:

– Подъем! Время принимать таблетки.

Шоркая ботинками, санитар подошел и к моей двери, так же забарабанив в нее. Ключ с лязганьем проник в замочную скважину и, скрипя, открыл мою дверь.

Санитар сказал про какие-то таблетки. Мне их тоже будут давать? Неприятные мысли засели у меня в голове. Что-то мне подсказывало, что лучше не пить эти пилюли, вдруг они вызывают симптомы психических расстройств. Минуту подумав, я спрятал эти мысли подальше и сделал глубокий вдох.

– Калвин, это просто успокоительное, ничего страшного не случится, если ты их выпьешь. Нельзя вызывать подозрений, ведь за тобой следит врач. – с расстановкой проговорил я, выходя из комнаты.

В коридоре уже пациенты выстраивались в колонну и, словно заключенные в кандалах, шли один за другим к лестнице, спускаясь на первый этаж. Будто под гипнозом, я вклинился в эту человеческую многоножку и в ногу с ними последовал за своими пилюлями. Внизу в холле нас уже ждали санитар и медсестра у стола с медикаментами. В абсолютном молчании они отпускали пациентов, вручая им таблетки в пластиковых стаканчиках и кружку воды. Так же я заметил, что они, санитары, проверяли рот пациентов, чтобы убедиться, что те проглотили таблетки. Если они это делают, значит, бывали случаи, когда заключенные клиники не выпивали эти препараты, а прятали их. Это дало мне надежду, что можно как-то обойти правила и не принимать таблетки. Но пока я думал, как это сделать, подошла моя очередь. Мне дали два стакана, один с пилюлями, там их было две – синяя и красная, другой – с водой. Так ничего и не придумав, я быстро проглотил таблетки и моментально запил их водой, никакого вкуса от них не было, но они были достаточного большого размера, чтобы проглотить их без воды. Санитар схватил меня за нижнюю челюсть, слегка поднимая и опуская мою голову. Убедившись, что я выпил таблетки, показал рукой на соседнюю дверь, давая понять, что я свободен.

Никаких изменений от этих медикаментов я не почувствовал, ощущалась только вялость, но смахнув это на недосып, я направился в комнату, дверь которой была уже открыта. Мрачный коридор вел до этой двери. Обшарпанные стены, потрескавшаяся краска на них, запах мочи и моющих средств вызывали у меня привступ рвоты. Я двигался довольно медленно, пытаясь запомнить каждый сантиметр своей тюрьмы на ближайшие пару дней. Пустые взгляды «заключенных» взирали на меня. Они смотрели без какой-либо эмоции, без какого-либо интереса, потухшие, мертвые. Дрожь пробежала по телу. Пациенты не сводили с меня глаз, наблюдали, но в то же время, ничего не видели. Из них сделали зомби. Закрыв глаза, я сделал вздохнул. Мне не хотелось верить в происходящее. Мозг постоянно твердил, что меня ждет такая же участь.

Заглянув в комнату, я увидел просторное помещение с большими решетчатыми окнами, рядом с которыми стояли грязные местами рванные кресла. В центре красовался диван с маленьким столом, напротив которых у стены висел небольшой телевизор, но сейчас он был выключен. Обои были все такие же серые, гнетущие, напоминающие о твоем подавленном состоянии. Пол был на удивление чистый, но потертый, будто его чем-то царапали. Неуверенно войдя внутрь, я заприметил одно из кресел у окна и прямиком направился к нему, не замечая остальных пациентов, которые тоже пришли в эту комнату отдыха.

Добравшись до своей цели без потерь, я опустился в кресло и выдохнул накопившийся воздух. Комната постепенно наполнялась пациентами, которые бесцельно бродили из стороны в сторону. Некоторые из них, как мне казалось, даже не осознают, где находятся. Хаотичные движения, бессмысленные бессвязные слова, вырывавшиеся из их рта, ни о чем не говоривший взгляд, парой даже пугающий. Неужели здесь мое место? Среди этих животных?

– Я тебя не знаю! – послышался басистый голос слева от меня. Я повернул голову на раздражитель и увидел высокого мужчину в пижаме и с потрепанным серым, но когда-то белым, зайцем в руках.

– Что?

– Ты! Тебя тут не было! – уже громче повторил он.

– Он тут новенький, его вчера привели. Ты что, не видел? – вдруг раздалось у входа. Там стоял, облокотившись на дверь, темноволосый мужчина. Приподняв уголок своих тонких губ, он подошел к телевизору и включил какую-то детскую передачу. – Это его немного отвлечет. Его зовут Сонни. – пояснил он и сел на кресло.

– Мне ни к чему это знать, меня скоро выпустят от сюда. – чуть более надменно, чем планировалось, ответил я.

Внезапно откуда-то поблизости раздался смех.

– Выпустят? Никого из нас не выпускают, а тебя, значит, выпустят?

Эти слова принадлежали ещё одному мужчине, сидящему в кресле у другого окна. По виду он ничем не отличался от обычных людей. Одет был в растянутую заляпанную пижаму в серо-голубую полоску. Волосы были светло-русые, а глаза окрашивались в серо-голубой цвет, нос кривоват. Если бы не нынешняя ситуация, то я бы сказал, что мужчина весьма красив, но его лицо было перекошено от брезгливости, будто он съел дюжину лимонов. Он болтал ногами и смеялся, периодически трогая себя за промежность. Мужчина напоминал мне тех людей, что дрочат в парках прилюдно. Возможно, так и есть. Этот тип вызывал у меня омерзение, я это даже не скрывал. Он пристольно смотрел на меня и трогал себя за член, облизывая губы.

– Я не такой, как вы. Я нормальный. – с раздражением в голосе выплюнул я.

– Здесь все нормальные. Или ты думаешь, что заслуживаешь жизни за стенами больницы больше, чем мы? – с ухмылкой спросил мой собеседник, поворачивая голову в сторону кресла, на котором я сидел.

– Да. Потому что я сюда попал по ошибке, доктор сказал, что я здесь временно.

– Доктор Миллиган всем это говорит. Мы тоже тут временно, ведь все мы когда-нибудь умрем. – парировал он, наблюдая за моей реакцией.

Мужчина, как мне показалось, был неглуп, но что-то странное творилось с его движениями. Он то смеялся, то трогал себя за член под грубой тканью полосатых штанов, то судорожно без причины смеялся сам себя перебивая.

– Джим, отстань от него.

Темноволосый мужчина грозно воззрился на моего собеседника, устало вздыхая.

– Пусть думает, как хочет. – добавил он.

Что значит «как хочет»? Они не верят, что меня отпустят?

– Вот увидите, скоро я вернусь к обычной жизни. Буду ходить по ту сторону забора и весело махать вам рукой. – как маленький ребенок, я надул губы и отвернулся лицом к окну, чтобы не видеть их ухмыляющиеся физиономии. Им сложно представить, что среди них может быть вполне себе здоровый человек. Каждый из них уверен в своей нормальности и в умалишенности всех остальных пациентов лечебницы. Странное чувство переполняло меня. Вдруг они правы. Не в моем безумии, а в том, что я стал обладателем билета в один конец. Может, все здесь нарочно меня держат и пичкают таблетками, чтобы я никогда не вышел отсюда? Но зачем им это? Думаю, от долгого пребывания здесь, моя фантазия разыгралась и придумывает небылицы. Надо просто вести себя спокойно, быть собой, и тогда меня отпустят домой. Нужно придерживаться этого плана, если я хочу вырваться наружу.

Закрыв глаза, я сделал вдох, затем открыл их и выдохнул уже теплый воздух. На душе было неспокойно, казалось, что весь мир против меня, что все это подстроено специально, хоть я и понимал, что это бред. Но когда ты в отчаянии, в голову лезут самые безумные мысли, словно моя психика хочет изо всех сил отвлечь меня, привести в чувства. Мол, смотри, если ты считаешь эти догадки неестественными, то твой разум все ещё при тебе. Но этого было мало, чтобы утешить меня. Погода тоже отнюдь не помогала. На улице был ливень, он неприветливо барабанил по окну, оставляя на стекле маленькие капельки воды, быстро скатывающиеся друг к другу, образуя водяную дорожку. Пасмурная погода нагоняла ещё большую тоску, своей серостью убивая последнюю надежду на хорошее настроение. Сквозь прутья небольшого забора было видно, как бегут мужчина с женщиной, закрывая свои головы от капель дождя мужским пиджаком. Они бежали и над чем-то задорно смеялись, мужчина поддерживал ее за талию, чтобы девушка не упала на мокрый асфальт. Наблюдая за этой сценой, мне вдруг стало холодно. Будто морозный ветер окутал все мои органы, сжав их в тиски. Ком в горле не давал проглотить накопившуюся слюну. Я осознал, что ещё не скоро смогу так же беззаботно прогуливаться под ливнем, подставляя лицо под струи дождя и ощущая на нем капельки прохладной воды. Поддаваясь своим мыслям, я закрыл глаза и представил, что сейчас нахожусь там, за пределами территории больницы. Бегаю по лужам вместе с той парой влюбленных, забывая все свои проблемы и погружаясь в свои мечты. Есть только я и дождь. Я и дождь. И больше ничего.

– Калвин, твой психолог тебя уже ждет. – послышался низкий голос медсестры, которая стояла у стены и ждала, пока я обращу на нее внимание.

Вздрогнув, я машинально повернул голову в сторону источника звука.

– Давай, поживее! – рявкнула женщина.

Я почувствовал себя каким-то скотом, которого подгоняют в грузовик, чтобы отвезти на скотобойню. Как какую-то хромую ненужную лошадь, меня гонят на убой. Возможно, я через чур драматизирую, но сейчас это выглядело именно так. У двери стоит медсестра, будто погонщик скота ждет очередную партию живого мяса, коим сейчас являлся я. Мне, как животному, которое достигало подиума, хотелось вырваться, сбежать, но я понимал, что надо выбросить все эти пугающе омерзительные мысли из головы и наконец встать с кресла. Ведь это не скотобойня и я – не хромая лошадь.

Направившись в кабинет психолога, я заметил, как пациенты провожали меня ухмыляющимися взглядами. Вздохнув, я продолжил идти. Медсестра проводила меня до самой двери кабинета, я тут не так давно, чтобы запомнить расположение всех комнат. Зайдя внутрь, я услышал, как за мной с громким хлопком закрылась дверь, и вздрогнул.

В кресле за столом восседала молодая женщина. Ее голова была немного опущена, а губы без остановки шевелились, она что-то читала. Эта девушка заставила меня оцепенеть, судорожно глотая воздух. Легкие перехватило, будто в них больше не поступал кислород. Мои глаза нервно осматривали ее опущенное лицо, подмечая какие-то детали ее внешности. Черные аккуратные брови были слегка сведены к переносице, но морщин на лбу не было. Она была чем-то увлечена, но выражение ее лица толком ничего не отражало, было невозможно прочитать ее эмоции. Я так и остался стоять обездвиженный, боясь спугнуть этот еле осязаемый фантом. Ощущение, что образ этой девушки может испариться и передо мной появится неприятный мужчина в белом халате с желтым болезненным лицом, не покидало меня. Заметив, что я вошел, она посмотрела на меня, не скрывая своего интереса, и немного наклонила голову вправо. Локон ее каштановых волос спал с плеча, и она мягко убрала его обратно. Глаза проследили за этим действием и в мгновение поймали ее взгляд, с трепетом вглядываясь в него.

– Здравствуй, Калвин. – шелковисто прозвучал ее голос, очаровывая меня. – Меня зовут Эвелина Тафт, я ваш психолог.

– Но мне казалось, мой врач Элфи Миллиган. – настороженно произнес я, боясь, что это все сон и в мгновение ока она исчезнет и на ее месте появится вчерашний доктор.

– Все верно, он твой психиатр, а я – медицинский психолог. Мы с тобой будем видеться очень часто. – она слегка улыбнулась.

Кивнув своим мыслям, я подошел ближе и сел на стул напротив доктора Тафт. Сидение было ощутимо мягким, я облокотился на спинку, пытаясь расслабиться. Лихорадочно сделав пару вдохов, я наконец успокоил свои нервы и бессильно выдохнул, пытаясь удалить из организма весь негатив. Мне тогда так показалось. За последнее время я впервые встретил человека, от которого не хотелось бежать без оглядки. От которого не хотелось скрыться, закрыться, уйти как можно дальше. Моим желанием лишь было убрать воспоминания о последних событиях из памяти, но у мозга были другие планы. Я сидел и, казалось, не моргая, смотрел на доктора, как маленький ребенок смотрит на желанный подарок, представляя как будет снимать с него обертку. И так же, как и ребенку, мне не хочется разочаровываться во вкладыше.

Много противоречивых мыслей разрывали мою голову, каждая из них стремилась доказать свою правоту, а точнее доказать ложность всех остальных. Я соткан из противоречий. Я и есть одно большое противоречие. Одна часть меня кричала, что здесь никому нельзя доверять, они все за одну истину и, увы, не мою. А другая надеялась, что доктор Тафт – тот самый человек, который поймет меня, поверит и докажет, что я здоров. Она каким-то магическим образом внушала мне, что ей можно доверять, несмотря на то, что мы с ней знакомы всего пару минут и толком даже не разговаривали.

– Как ты себя чувствуешь, Калвин? – задала она вполне ожидаемый вопрос.

– Хорошо. – натянуто улыбнувшись, ответил я.

– Как прошла первая ночь на новом месте? – этот вопрос мог бы вывести меня из себя, но она говорила таким бархатным голосом, что все раздражение уходило, сменяясь спокойствием.

– Хорошо. – повторил я. – Что я здесь делаю? – вопрос получился резким. Испугавшись своего же тона, я вздрогнул и уставился на доктора своими круглыми от испуга глазами. Мое спокойное состояние длилось недолго, возбуждение подступало все ближе.

– Надеюсь, что мы с тобой вскоре сможем вместе ответить на этот вопрос.

– Но я здоров! – чуть громче, чем хотелось, произнес я. – То есть… я хотел сказать, что я не болен. Я абсолютно здоров, произошла какая-то ошибка. – голос предательски дрогнул, тело пробила дрожь, а руки невротично дернулись. Я не понимал, что происходит с моим телом и почему оно так реагирует на все. Но, задумавшись, я задал себе вполне резонный вопрос: А как ещё я должен себя вести, будучи заперты в психушке не по своей воле? И тут вопросы по поводу своего состояния тут же отпали сами собой.

– Что произошло вчера, Калвин? – задала она вопрос, словно не расслышав мои слова.

– Я мало, что помню. – поспешно выпалил я, ковыряя пальцы.

Она будто и не замечала моего взвинченного состояния или просто не хотела акцентировать на нем внимание, думая, что без эмоционального подкрепления со стороны я быстро успокоюсь. Но меня это только больше раззадоривало.

– Что последнее ты помнишь? – доктор Тафт задавала вопросы с удивляющей прямотой, но при всем при этом они произносились аккуратно. Она боялась меня спугнуть, даже не подозревая, что я уже напуган. Все мои мыслимые и немыслимые кошмары воплотились в реальность, разрушая стены, возводимые мной столько лет. Мои сдержанность и безразличие постепенно сменялись паранойей, непреодолимым страхом перед неопределенностью и невротичным состоянием. Закрыв глаза, я сделал глубокий вдох, затем выдох и вновь посмотрел в глаза девушки. Пальцы постепенно становились красными от крови. Заусенницы были оторваны.

Сдавшись обстоятельствам, я решил отвечать на ее вопросы настолько честно, насколько смогу. Только так я смогу показать, что не препятствую своему «лечению» и вполне адекватно себя веду. Похожу так на пару приемов, докажу свою нормальность, и она напишет в моей карточке «Здоров».

– Помню, как меня затащили в машину, не успел я опомниться, и привезли сюда. А дальше, я думаю, вам доктор Миллиган все рассказал.

Она лишь улыбнулась, продолжая что-то записывать в большой тетради.

– Тебя нашли у дома, при чем не твоего. Ты не понимал, где находишься. – возобновила напор доктор Тафт. – Твердил, что виноват в чем-то, что был не прав. В чем именно ты считаешь себя виноватым?

– Я не помню! – мое дыхание участилось, а головная боль снова пронзила виски.

Зачем она спрашивает? Она ведь прекрасно знает, что у меня частичная потеря памяти. В этот момент я себя чувствовал, как на допросе, где тебе в глаза светят лампой, в надежде, что ты не выдержишь эту пытку и наконец сдашься. Можно подумать, что я сейчас все преувеличиваю. У доктора ведь нет лампы, Калвин! Вот только отсутствие лампы в кабинете доктора не делало ее допрос более гуманным, да и сдаться я не мог по одной простой причине – мне нечего было рассказать. Но Эвелина Тафт, видимо, решила давить до последнего.

– А что ты помнишь? – с нажимом, доводя меня до трясущихся рук, продолжала она.

– Я рассказал вам все, что помню! – не выдержав, я крикнул.

Доктор даже не шелохнулась, она лишь смерила меня изучающим взглядом и облокотилась на спинку кресла.

– Я лишь хочу помочь тебе.

– Я не нуждаюсь в помощи! – напоследок выкрикнул я, вскакивая и руками скидывая все ее бумаги со стола. Внутри все закипело, голова жутко горела, а сердце норовило выпрыгнуть наружу и убежать подальше от равнодушного взгляда доктора Тафт. Девушка продолжала смотреть на меня без какой-либо эмоции во взгляде, будто сейчас ничего не произошло. И тут я понял, что пытаюсь вывести ее хоть на какую-нибудь эмоцию, но безрезультатно. Думаю, она это тоже поняла. Наступило полное молчание, было слышно лишь тиканье настенных часов. С минуту мы смотрели друг на друга, не отрываясь. Я пытался успокоиться – тщетно, я все так же стоял, оперевшись руками о ее стол, и жадно глотал воздух, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– Тех, кто не нуждается в помощи, тут нет. – спокойно произнесла девушка, нарушив тишину своим звонким ровным голосом.

Все надежды рухнули. Неужели, она не верит мне? Но я ведь говорю правду. Как мне ещё до них достучаться? Что мне сделать, чтобы они поняли, что меня здесь быть не должно?

– Я не сумасшедший! – зачем-то выкрикнул я, тратя на это последние капли самообладания. Голова закружилась, и я сел обратно в кресло, пытаясь перевести дыхание.

– Мы здесь не используем это слово. – отрезала она.

Наш разговор с доктором Тафт продлился не долго, потому что возникло напряжение, мешавшее проводить сеанс психотерапии. Она задавала мне вопросы, касающиеся моего состояния, спрашивала про родственников, но я внятно не смог ответить почти ни на один вопрос, потому что толком ничего не помню. Мне показалось, что психиатр отпустила меня раньше запланированного, потому что не было никакого смысла меня держать. Какая-то часть надеялась, что она поняла, что я абсолютно здоров и нет особой надобности проводить со мной все эти процедуры. Смешанные чувства одолевали меня, в голове всплывали фрагменты нашего с доктором Тафт разговора. Она говорила, что меня нашли у какого-то дома. Почему я этого не помню? Я попытался снова напрячь память, но ответом послужила лишь пустота. Если они знают больше меня, то почему не расскажут? Столько вопросов и никаких ответов. Это сбивало с толку, раздражало, но я с этим ничего не мог сделать. Оставалось только ждать…

Время здесь течет медленнее, не успел я оправится от сеанса, как уже надо идти на ужин.

Взяв поднос с едой, состоящей из толченой картошки, по виду не особо съедобной, котлеты, кусочка хлеба, чая, который выглядел тошнотворно, и одного яблока, я направился к свободному столу, чтобы запихать в себя хоть немного еды. Она, конечно, выглядела противно, но желудок у меня урчит с самого утра. А так как обед я пропустил, пялясь в окно, ужин надо было съесть.

– Ну и как все прошло? Высматривал тебя в окне, но так и не увидел, как ты радостно нам машешь. – ухмыляясь, Джим неторопливо прошествовал мимо моего стола. Он шел, дергая рукой и истерично смеясь.

На это нелепое высказывание я ничего не ответил.

– Что молчишь? Неужели доктор не помахала тебе ручкой на прощание? – продолжал глумится мужчина, любивший передернуть на людях.

– Если я буду отвечать на все твои якобы остроумные изречения, то буду таким же нелепым, как и ты. А я все-таки выше этого. – безэмоционально произнес я, поднося кусочек котлеты ко рту.

– Ах нелепым. – задумчивый вид ему явно не к лицу.

– Ну, знаешь, бессмысленный, пустой, бестолковый… – стал перечислять, делая вид, что пытаюсь ему объяснить значение слова. А сам наслаждался своим положением, но продлилось это недолго.

Джим со злостью опрокинул свой поднос с едой и кинулся в мою сторону, хватая меня за ткань ночной рубашки. Я не успел опомниться, как мое лицо припечатали к столу, яростно что-то крича и роняя склизкую слюну.

Повтори ещё раз, что ты сказал! – завопил он, спуская свои полосатые, испачканные спермой, штаны.

Отойди от меня!

Он прижал меня сильнее к столу, наваливаясь на меня своим потным вонючим телом. Страх меня парализовал, я не знал, что он хочет сделать, точнее хотел не знать. Джим схватил меня за ночные штаны, намереваясь их снять. Все пациенты испуганно отпрянули к стене, а санитары быстро подбежали нас разнимать, точнее его оттаскивать от меня.

– Что здесь происходит? – доктор Миллиган тоже подоспел к нам, услышав крики. – Так, вы двое, идите по своим комнатам.

Я вытер слюну со своих щек и, тяжело дыша, направился к выходу. Меня жутко трясло то ли от злости, то ли от омерзения, то ли от страха. Бросив последний взгляд на окно, я заметил где-то там за забором что-то непонятное, подозрительное, точнее кого-то. Не могу сказать точно, это был какой-то силуэт, силуэт человека. Он будто наблюдал за происходящим, смотрел именно в это окно, где было лучше всего видно. Но, не успел я его разглядеть, как мое внимание отвлек голос доктора.

– А вы проводите их, чтоб они ещё чего не натворили. – обратился он теперь к медперсоналу.

И сейчас, словно два провинившихся подростка, мы шли по своим комнатам в гробовой тишине, были слышны только шоркающие звуки шагов санитаров и еле слышный топот наших ног.

Сегодня я больше не планирую выходить из своей комнаты, не хочу видеть эти глупые мерзостные лица.

Проведя рукой по волосам, я облокотился на стену, стекая по ней, словно густая бесформенная жижа.

– Что я делаю не так? – прошептал я в пустоту.

Обняв колени, я положил на них голову и глубоко вздохнул. Все накопившееся за день будто вырвалось наружу, слезы сами покатились по щекам. В моих планах этого не было, но у психики свои резоны. Не было никакой истерики в этот день, не было завываний и истерии, лишь медленно стекавшие капли соленой воды по ничего не выражающему лицу.

День 5

Прошла уже почти неделя со дня моего прибытия сюда, но врачи все ещё не говорят о моем возвращении домой. Мне надо бы нервничать, наверно, по этому поводу, но я ведь знаю, что здоров, потому веду себя спокойно. По крайней мере, мне так казалось. Я проснулся от крика, раздавшегося внезапно в моей комнате. Вскочив с кровати, тяжело дыша, я понял, что кричал сам. Мне снова приснился тот кошмар с пожаром, где я опять пытался докричаться до себя. В этот раз тоже ничего не вышло, судя по всему, хоть я и не помню детали сна. Переведя дух, я спокойно сел на кровать, одной рукой сжав ее спинку. Доктор Тафт часто говорит мне про какой-то дом, рядом с которым меня якобы нашли. Ощущение, что она что-то не договаривает, не отпускает меня, но прямо спросить я не решаюсь. Вдруг она подумает, что я что-то вспоминаю и будет пытать меня ещё усерднее. Сердце сжалось при одной только мысли, что я могу быть причастен к пожару, всплывающему в моих сновидениях. Но чей дом я мог поджечь? Я не стал бы. Не стал.

Через какое-то время мою дверь открыли и напомнили про прием таблеток. Недавно мне в голову пришла идея, как не пить их. Я спустился на первый этаж и ждал свой черед. Мне дали по обыкновению два стаканчика, из одного я высыпал таблетки на руку, скептически смерил их взглядом, повертел и сделал вид, что закинул их внутрь, а на самом деле, я незаметно зажал таблетки в ладони. Осмотрев мой рот, они, естественно, ничего не нашли и пропустили меня дальше. Зайдя в комнату отдыха, я положил эти таблетки глубоко в боковой карман штанов, чтоб их не было видно, и они случайно не выпали. Я был неописуемо горд своим поступком. Ехидно улыбнувшись, я направился в сторону кресла, на котором все эти дни сидел. Что самое странное, я не знал, зачем я так сделал и почему для меня так важно не принимать эти пилюли. Навязчивая мысль, что они приводят к ухудшению моего состояния, не давала мне покоя и постоянно напоминала о себе. Я сделал это, вероятно, чтобы успокоить себя.

Постепенно комната начала наполняться другими пациентами, поднялся шум. Сидя подальше от всего этого мракобесия, я с нескрываемым любопытством наблюдал за больными.

Рядом с диваном напротив телевизора сидела престарелая женщина в коляске, по виду ей было лет 80. Она неотрывно смотрела куда-то сквозь стену, периодически открывая и закрывая рот. Было ощущение, что последний раз она полноценно ела несколько недель назад. Настолько у нее был пугающе истощенный внешний вид. Старушка походила на старого побитого бульдога, который прожил чуть дольше запланированного. Кожа обвисла, нос был сильно поцарапан, будто она с кем-то сражалась за последний кусочек хлеба, все руки были чем-то обколотые, а на ногах, на тех клочках кожи, которые мне удалось разглядеть, виднелись фиолетовые сеточки вен. Ее взгляд на удивление ни о чем не говорил. Глаза до жути пустые, мне даже показалось, что она ни разу за все время, которое я на нее смотрел, не моргнула. Складывалось впечатление, что эта дряхлая старушка сейчас не здесь, будто не осознает, где находится. Существует в своем мире, далеком от этого места. В какой-то момент щемящее чувство сжало мое сердце, с каждой секундой все сильнее его сдавливая. Я смотрю на эту старушку и понимаю, ей куда лучше всех, проживающих в этой лечебнице. Создала свой мир у себя в голове, где она, как мне кажется, счастлива. Ей не нужно переживать за какие-то незначительные проблемы этой жизни. Её накормят, оденут, помоют, сделают все, что требуется ее физическому телу. В то время, как мы будем печально смотреть в окно на серость улиц, думая, как выбраться из этой клиники, как убедить доктора Тафт в своей нормальности. Ей это сейчас не нужно, я даже уверен, что у нее в расписании нет графы «сеанс психотерапии». Немного левее от нее на полу сидел мужчина, тот самый с игрушечным зайцем. Сейчас он о чем-то увлеченно беседовал с игрушкой, не замечая людей вокруг. Сонни пережил насилие. Мать, когда ему было 10 лет, вышла замуж во второй раз. Отчим много пил и позволял себе бить маленького Сонни. В какой-то момент все вышло из-под контроля и мужчина попытался изнасиловать мальчика. Насилие со стороны отчима продолжалось на протяжении 4 лет. Он пытался рассказать маме, но она ему не верила. Как-то Сонни возвращался со школы, дома был только отчим. Увидев на столе водку, он понял, что сейчас будет. Уйти не удалось. Сонни орал, чтобы хоть кто-то услышал его вопли и пришел на помощь, но никто его не слышал или не хотел слышать. Мать увидела все, что творилось в тот день в их доме. Она и сдала сына в психушку, чтобы не мешал ей строить свою никчемную личную жизнь. После такого потрясения, он откатился назад в развитии. Защитный механизм. Сейчас Сонни – маленький 7-летний ребенок, горячо любящий своего плюшевого зайца. Возле второго кресла восседала девушка лет 25, скептически смотря на Сонни, мужчину с мягкой игрушкой. Заметив, что я смотрю в ее сторону, она закатила глаза и повернула голову в сторону телевизора, делая вид, что увлечена картинкой на экране. Но мне было известно, что с того кресла плохо видно телевизор, потому что высокая лампа у дивана загораживала половину экрана. Девушка выглядела вполне нормальной, хоть от нее и за версту разило нигилизмом. Ее руки бережно поправили выбившийся кончик блузки из штанов и плавно легли на колени. Они были слишком худые, что делало ее пальцы более тонкими и длинными, как у человека, играющего на фортепиано. Лицо выглядело необычно (если можно так изъясняться в психбольнице): утонченные черты лица, маленький острый носик, большие «кошачьи» глаза, бледные обгрызенные губы, напоминающие бант, отслаивающиеся ногти. Волосы цвета темного шоколада сейчас были грязные, облезлые, растрепанные. Внезапно, прервав мое наблюдение, к девушке подбежал Джим и начал истерично смеяться, тыкая пальцем куда-то в стену за ее спиной. Девушка, не обращая на него внимания, медленно поднялась с места, повернулась в сторону двери и неторопливо направилась к выходу. Когда она встала, я заметил, что ее тело было слишком худощавым, а на запястьях виднелись красные царапины. Карманы были чем-то заполнены. Вероятно, пережеванной едой. Она не глотает пищу. Жует и выплевывает. Говорят, что она не умеет глотать, поэтому складирует еду везде: в карманах, комнате, шкафчиках. У нее нервная анорексия. Девушка очень долгое время худела и сейчас не может остановиться. Она в прошлом балерина. А сейчас – пациентка психбольницы, такая же чокнутая, как и все остальные здесь.

С ее исчезновением, я потерял интерес к остальным больным и повернулся к окну, в надежде увидеть хоть что-нибудь интересное. В будущем мы не будем с ними взаимодействовать. Это место – апогей одиночества. Тут редко пациенты разговаривают между собой, а может я так думаю, потому что они именно со мной не часто говорят.

Тучи никак не хотели уходить, все эти дни бушевал сильный ветер и лили дожди, будто природа забыла про существование другой погоды. Унылые лица нечастых прохожих отнюдь не поднимали настроение в эти бесцветные будни. Бездомные собаки бесцельно слонялись по опустевшим улицам, ища приюта под кустистыми деревьями, не пропускающими капли безвкусной воды. Раньше мне было жаль этих обездоленных, но не теперь… Удивительно, как все может поменяться в считанные дни. Если я несколько недель назад считал, что нет ничего хуже отсутствия крыши над головой, то теперь я предпочел бы быть той блохастой дворовой собакой, только бы покинуть это место. Моральная тюрьма для потерянных душ – вот, где я сейчас. Как бы мне хотелось превратиться в какую-нибудь маленькую животинку и умчаться прочь, вырваться из этого заточения. Каждый день здесь наносит моей психике огромные удары, оставляя на ее здоровой оболочке синеватые кровоподтеки, которые не способна стереть ни одна психотерапия. Самое страшное, что только может случиться с человеком – опровержение его истины. Когда ты уверен в своей правоте, а тебе никто не верит и считает тебя больным, каким же, как все эти пациенты. Ты будто в вечном заточении своих же чувств, которые изо дня в день твердят, что тебе здесь не место, что ты должен быть на свободе, а ты ничего не можешь с этим сделать. Все обстоятельства и, как мне кажется, врачи против твоей правды и все внутри тебя кричит, рвется наружу. Становится нечем дышать, ком в горле не дает внятно произнести ни слова. Тебе хочется кричать, но ты не можешь этого сделать, потому что понимаешь, что это будет тревожным сигналом, означающим, что ты не в порядке. И ты сидишь и проглатываешь свои вопли, пытаясь казаться спокойным и уравновешенным, хоть и понимаешь, что рано или поздно ты взорвешься от такого количества негативных эмоций. Но одного я так и не в силах понять – как я попал сюда? Вздохнув, я на секунду закрыл глаза. Мне не хотелось думать о чем-то тоскливом, поэтому я устремил свой взгляд в сторону деревьев. Мне нравилось следить за их покачивающимися ветками, это немного успокаивало мой заведенный мозг, отвлекало от ненужных мрачных мыслей. Но в этот раз там было что-то ещё, чего я раньше, сидя на этом кресле, не замечал. Между деревьев виднелся темный контур человека, черная тень. Ее лица видно не было, но возникало ощущение, что это кто-то, кого я очень хорошо знал когда-то в прошлой жизни. Тень стояла подозрительно неподвижно. В какой-то момент мне даже показалось, что этот человек не дышит. Как он появился здесь? Могу поклясться, что тень появилась из ниоткуда, минуту назад ее там не было, я уверен. Или нет. Я продолжал сверлить это существо взглядом, глубоко в душе надеясь, что все это мне чудится.

«Я моргну, и оно исчезнет», – подумал я.

Но силуэт простоял так достаточно большое количество времени, не шевелясь. Я был уверен, что он смотрит на больницу, я был уверен, что он смотрит в мое окно, он смотрит на меня. Сначала мне казалось, что я накручиваю себя, ведь это может быть простым совпадением. Вполне возможно, что это обычный любопытный прохожий, каких полно. Как вдруг я вспомнил, что уже видел его раньше, несколько дней назад на этом самом месте. Легкий испуг сковал мое тело, я смотрел на него не сводя взгляд, будто мы играли в игру «кто первый моргнет». Меня охватил озноб, каждой клеточке моего тела стало холодно, как будто это я стоял среди тех деревьев, а не он. Складывалось ощущение, что мы поменялись с ним местами, и теперь я смотрю в это окно, наблюдая за ним. Я сглотнул и быстро отвернулся, порывисто дыша.

«Тише! Тише!», – говорил я шепотом своему организму. «Это всего лишь человек, может, он даже не сюда смотрел», – пытался я себя утешить, но безуспешно.

Когда я повернулся обратно и посмотрел на то место, где минуту назад находился этот силуэт, там его уже не было. Выдох.

– Говорю же, возможно, он смотрел не сюда, может, он что-то вспоминал, задумался, поэтому не двигался. – вслух протараторил я, облегченно вздохнув. Если я не выберусь отсюда в ближайшее время, то в скором времени начну сходить с ума. Нужно же было так разнервничаться и накрутить себя.

– Кто не двигался? – внезапно послышалось откуда-то поблизости.

Рядом со мной, скрестив руки, стоял темноволосый мужчина, имени его я не знал, но запомнился он мне ещё со второго моего дня здесь.

– Не твое дело. – буркнул я, покрепче обнимая свои колени и пряча в них подбородок.

Юноша лишь ухмыльнулся и скрылся из виду.

– Я просто хочу побыть наедине с собой, неужели так сложно меня не трогать? – сквозь зубы процедил я. – Класс, теперь я ещё и говорю сам с собой. Фантастика!

Посмотрев на часы, которые висели рядом с телевизором, я вспомнил, что через несколько минут обед. Собрав всю волю в кулак, я встал со своего места и пошел в сторону двери. Есть особо не хотелось, но и заняться было нечем, а смотреть весь день в окно, как какой-то чокнутый старик из фильмов ужасов, желания не было. Я медленно прошествовал в сторону подносов с едой, выискивая глазами свободный столик. Еда была не менее отвратительна, чем обычно, но за столько дней мне все-таки удалось к ней привыкнуть. Если жевать быстро, то может даже показаться, что эти блюда не лишены вкуса. Единственное, за что я им благодарен – фрукты. Ради них я все ещё хожу сюда на обед и ужин. Завтраки я стараюсь пропускать, чтобы успеть сесть на свое место у окна, пока его никто не занял. К моему удивлению, здесь не заставляют тебя ходить на все приемы пищи, но ты обязан показаться там хотя бы раз за день, чтобы врачи были уверены, что ты не моришь себя голодом.

На обед обычно дают что-нибудь не очень тяжелое. Сегодня, например, какой-то капустный суп. Такое ощущение, что хотели сварить борщ, используя минимум ингредиентов, а точнее, два: капусту и воду. Так же на подносе лежало два кусочка хлеба, банан и стоял стакан с чаем. За банан я готов простить им этот недоборщ. К супу я не притронулся, не хочу лишний раз рисковать. Я выпил чай с кусочком хлеба, взял банан и отправился обратно в комнату отдыха ждать, когда меня позовут на прием к доктору Тафт. Если позовут. Как я понял, наши сеансы не каждый день, я лишь уловил, что мой час приема после обеда, но до ужина. Заняв свое привычное место, я принялся смотреть на часы. Медсестра не заставила себя долго ждать. Окликнув меня, она без какого-либо интереса наблюдала за тем, как я выхожу из комнаты.

В кабинете меня уже ждали. Когда я вошел, доктор Тафт кинула на меня быстрый взгляд и продолжила что-то заполнять.

– Проходи садись, Калвин. Не стой у двери. – скомандовала девушка.

Садясь, я случайно ногой задел стол, и он со стуком отодвинулся. Доктор вздохнула. А я лишь виновато потупился, убирая свою ногу подальше от ее глаз.

– Как ты себя чувствуешь? – она этот вопрос задает из раза в раз и мой ответ постоянно остается прежним.

– Хорошо.

– Как спалось? – с еле уловимой насмешкой спросила Эвелин Тафт.

– Хорошо.

– А санитары мне рассказывают обратное. – вдруг ее голос погрубел, а лицо приобрело сердитый вид. Будто она сейчас собирается меня отчитывать точно своего маленького сына за разбитую вазу. И не потому что он ее разбил, а потому что он это скрыл. – Кажется, мы с тобой уже говорили о доверии и искренности, а сейчас я узнаю, что ты рассказываешь мне не все, отвечаешь на мои вопросы нечестно.

– Что вы имеете в виду? – сипло произнес я, не понимая, что она хочет от меня услышать.

– Я говорю про твои крики по ночам.

– Крики?

Я немного растерялся. Почему крики и почему по ночам? Я думал, что такое было только сегодня и то, скорее всего, от перевозбуждения.

– Да, ты кричишь уже две ночи подряд. – недовольно посмотрев на мою реакцию, она продолжила. – Тебе снятся кошмары, Калвин?

Я не хотел рассказывать о нем. Боялся, что они подумают, что я сумасшедший. Но я ведь нормальный! И сейчас меня раздирало двоякое чувство: Сказать правду, рассказать про этот сон и будь что будет или же соврать, но тогда мне точно не сладко придется, потому что они будут следить за мной пристальнее. Она не поверит, что это просто неприятный сон. Два дня подряд? Нет. А если я и сегодня ночью буду кричать? Хоть я сейчас и стараюсь найти ответ, но мой мозг давно уже принял решение.

– Кошмар. – коротко поправил я.

– Что?

– Не кошмары, а кошмар. Мне снится один и тот же сон каждый день, но, я думаю, в этом нет ничего страшного. Всем снятся кошмары. – как ни в чем не бывало отчеканил я, будто репетировал этот разговор.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.