# По странам и страницам: в мире говорящих книг. Обзор аудиокниг

Дмитрий Александрович Померанцев

Литература – мир, который не знает закрытых границ и доступен каждому. С помощью профессионального обзора аудиокниг филологом Дмитрием Померанцевым этот мир станет еще ближе и увлекательнее. Сам по себе такой обзор – новое и уникальное явление в литературоведении, вполне отвечающее запросам времени, когда формат аудиокниг становится все популярнее.

В книге представлены восемьдесят произведений мировой литературы, география и хронология которых обширны и разнообразны. Жозе Сарамаго, Хулио Кортасар, Габриэль Гарсиа Маркес, Мишель Уэльбек, Астрид Линдгрен, Иван Гончаров, Виктор Пелевин, Гузель Яхина – далеко не полный список имен, с которыми встретится и вряд ли захочет расстаться вдумчивый читатель.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет.

## Несколько вступительных слов к книге Дмитрия Померанцева

Открывая эту книгу, мы отправляемся в кругосветное путешествие по сегодняшней мировой литературе, в самом буквальном смысле. Увлекательное и необычное путешествие.

Автор книги – Дмитрий Померанцев – филолог, профессиональный и увлеченный читатель, мастер чтения – читает в последние десять лет – только аудиокниги. Он слышит литературу, вслушивается в литературу, это принципиально важный момент – художественная литература – дело слуха.

Подчеркну – важно не то, что автор видит мир и текст не глазами, а то, какой широты и глубины его кругозор, как он транслирует прочитанное, как выстраивает связи в сегодняшнем чтении.

Аудиокниги уверенно вошли в нашу жизнь, а вот профессионального обзора именно аудиокниг – такого масштаба, объема и качества – пока еще не было. Это первая книга такого рода, и она во многом уникальна.

Дмитрий знает и слышит в своем информационном поле, в своем море/океане не только классиков и современников, но и всех лучших переводчиков современности, потому что сопоставляет варианты переводов в озвучке. Со многими переводчиками дружит и общается – потому что так нередко складывается его углубленная работа.

Мне кажется, он больше видит в литературе, чем мы, зрячие. У его письма, прочтений, откликов, рецензий – особое качество. Это живые, остроумные художественные тексты, и при широкой географии источников они составляют единый мир, воспринятый сердцем поэта-современника с памятью, уходящей в глубину веков. Яркое, необычное литературоведение и критика. Настоящая навигация в океане мировой литературы. Разве не здорово, что среди нас – живой Гомер читательского и литературного самосознания?.. Открывайте, читайте, удивляйтесь!

> Марина Кулакова

## Слепота – страшная сила

Жозе Сарамаго. Слепота / Перев. с порт. Александра Богдановского. – М.: Эксмо; СПб.: Домино, 2008

Представьте себе (это не спойлер – с этого книга начинается), что все ослепли. Все – от слова «вообще». Что при этом станется с бедным человечеством? Куда денутся его хваленые социальные институты, сдерживающие факторы, общественный договор? У нас один-то слепой, в ненужное время в ненужном месте очутившись, в жука в муравейнике превращается. А тут – все…

Картина не только страшная, но еще и достаточно неприглядная. Предельно жесткая, острая сатира, социальная антиутопия, горький сарказм, иногда как бы смягчающийся до беспросветно-черного юмора.

«Да он же просто издевается! Ничего святого для человека нет!» – воскликнут иные читатели. И будут неправы. Святое для Сарамаго есть, и это святое – человек. Более страстного и последовательного писателя-гуманиста со времен Максима Горького, пожалуй, и не назову. Помните Сатина? «Это звучит гордо – человек… Все для человека, все во имя человека». Вот и у португальца – тот же самый антропоцентризм. Да, очень горький, да, против шерсти и через боль и страдание, но это оптимистическая трагедия. Это гимн величию духа, прорвавшийся через крушение плоти.

Однако все это так и осталось бы обычной риторикой, банальным повторением общеизвестных истин, не облеки автор свое повествование в чудесные одежки магического реализма. К счастью, сделал он это просто виртуозно, ведь Сарамаго, подобно известному в меру упитанному шведскому мужчине в полном расцвете сил, еще и талантливый (я бы даже сказал: гениальный).

Да, он вытягивает свое повествование в одну непрерывную струну, будто герой-связист с катушкой на спине проволоку под огнем фашистов тянет. Но штука в том, что проволока эта – колючая. Цеплючая. И равнодушно и бездумно по себе скользить никому не позволит. Сарамаго напоминает этакого деда на завалинке, что неспешно и непрерывно толкует собравшимся вокруг ребятишкам сказку-быль обо всем на свете, включая смысл жизни и прочие проклятые вопросы бытия.

«Слепота» Сарамаго – это развернутая метафора, философская притча-иносказание в ярком фантике остросюжетного триллера. Первое для автора вполне традиционно, второе – весьма нехарактерно. И то и другое вышло на диво хорошо.

Отдельная песня – язык Сарамаго, за что поклон его русскому переводчику Александру Богдановскому Непрерывная игра слов, каламбуры, эпитеты, оксюмороны – все это превращает чтение в некое подобие филологических американских горок.

Ну, и парадоксальные философские максимы-афоризмы, которыми текст буквально наводнен… Как вам, к примеру, это: «Иногда для того, чтобы прозреть, нужно ослепнуть»? Это ведь не только фигурально, но и буквально можно понимать (о чем сам писатель, быть может, даже не догадывался).

Подытоживая вышесказанное, тем, кто не читал, – попробуйте. Возможно, не пойдет. Да что там возможно – обязательно не пойдет! А вы все равно. Несмотря на. Вопреки тому что.

Звуковую версию романа «Слепота» записала Ирина Ерисанова – диктор, хорошо известный большинству любителей аудиокниг в нашей стране.

## Zdob si zdub

Гюнтер Грасс. Жестяной барабан/ Перев. с нем. Софьи Фридлянд. – М.: РИПОЛ Классик, 2019

Zdob si zdub, как многие из вас наверняка знают, в переводе с молдавского означает: «Бей в барабан». Кто-то спросит меня: а при чем здесь вообще Молдавия? Отвечаю: совершенно ни при чем – так, к слову пришлось.

Тема нашего сегодняшнего разговора – дебютный роман немецкого писателя, лауреата Нобелевской премии по литературе Гюнтера Грасса «Жестяной барабан». Так уж звезды сошлись, что начали мы сразу с тяжелой артиллерии: сначала – Сарамаго, теперь – Грасс.

Роман «Жестяной барабан» увидел свет ровно 60 лет тому назад, причем история литературы, пожалуй, еще не знала случая, чтобы начинающий автор заявлял о себе столь громко и уверенно. Гротеск, буффонада, фантасмагория – вот малый перечень определений, излитых несколько подрастерявшимися критиками на молодое дарование. Некоторые литературоведы усмотрели в книге прямое наследие средневекового плутовского романа. Лично мне сочинение герра Грасса представляется первой ласточкой взорвавшего вторую половину XX века «магического реализма», все признаки которого в книге налицо. При этом до «Ста лет одиночества» Гарсиа Маркеса оставалось еще целых восемь лет.

Несколько слов об авторе. Гюнтер Грасс вполне мог бы украсить собой эпоху Возрождения: прозаик и поэт, драматург и эссеист, скульптор и художник-график – он еще и в качестве джазового музыканта себя умудрился попробовать. При этом трудно себе представить фигуру более противоречивую. Последовательный антифашист, пацифист и социал-демократ, в юности он успел послужить в танковых войсках СС, куда по собственной инициативе перешел из гитлерюгенда.

Роман «Жестяной барабан» носит яркий антивоенный и антинацистский характер. При этом автор вовсе не скатывается к традиционной обличительной риторике – нет, он действует тоньше и гораздо эффективней, как бы препарируя национал-социализм изнутри. Подобно дотошному микробиологу, Грасс изучает штамм «коричневой чумы», сплющив его между стеклами на предметном столике своего творческого микроскопа.

Хотите понять, как могла докатиться одна из самых просвещенных, самых культурных наций Европы до такого откровенного человеконенавистнического безумия, как гитлеровский нацизм? Значит, вам сюда.

Не скажу, что это удобочитаемый текст, да и самому писателю он дался явно не с кондачка, но в результате некоего невероятного сверхусилия (все-таки человек свою собственную юность перед всем миром наизнанку вывернул, в собственных грехах перед всеми покаялся). Читать это временами больно и страшно, временами – грустно, а порой и очень даже смешно. Но вот только не скучно ни разу.

Следует также отметить, что от великого до смешного и от смешного до ужасного у Гюнтера Грасса даже не шаг, но некое неуловимое движение души, флюид. Вот он откровенно зубоскалит: «Вдруг они спохватились, что на них форменные сапоги, а стало быть, есть чем думать». И тут же будто обухом по голове: «Все повешенные мальчики выглядят одинаково».

Вопреки всем принципам гротеска главный герой романа Оскар Мацерат не столько преувеличен, сколько приуменьшен автором. В три года, протестуя против невыносимой пошлости бытия, он попросту отказывается расти и становится в один ряд с прочими сказочными пигмеями (где-то между персонажами двух других великих «Г» немецкой литературы – Гауфа и Гофмана – Карликом Носом и Крошкой Цахесом). Малыш Мацерат наделен неким волшебным даром, заставляющим вспомнить персонажа одной из сказок Джанни Родари, а еще у него есть замечательный жестяной барабан, которому суждено сыграть в книге одну из ведущих партий.

«Его игриво-мрачные притчи рисуют забытое лицо истории», – сказали о Грассе шведские академики, когда двадцать лет назад вручали ему Нобелевскую премию. А другой писатель-нобелиат, уже упомянутый здесь Гарсиа Маркес, назвал его творческую манеру «откровенно неудобной». И то и другое считаю высшей похвалой автору, ибо в чем еще высокое назначение литературы, как не в излечении от исторического беспамятства? Ну, а «удобные» книги, как правило, редко переживают своих авторов.

Роман «Жестяной барабан» читает Сергей Чонишвили. Мрачно читает – глухим, почти замогильным голосом. Но подобная манера исполнения в данном случае более чем уместна. Ведь даже юмор в этой книге – чернее черного.

## Птичку жалко

Андрей Рубанов. Финист – ясный сокол. – М.: АСТ, 2019

Все мы (ну, или почти все) помним русскую народную сказку «Финист – ясный сокол» про пернатого оборотня и про влюбленную в него дочь кузнеца. Первая ее часть – типичный (архитипичный!) парафраз «Аленького цветочка» из серии «Найдите 10 отличий»: старшие дочери просят уезжающего в командировку отца привезти им дорогостоящие сувениры, а любимая младшая – сущую безделицу. С самыми что ни на есть роковыми последствиями (иначе, как говорил мой папа, «кина бы не было»). Вторая же половина сказки более всего напоминает (извините за физиологическую подробность, если у кого вдруг богатое воображение) вывернутую наизнанку «Царевну-лягушку». То есть не прошляпивший из-за своего чрезмерного любопытства и эгоизма Василису Иван-царевич (он же – дурак) отправляется за тридевять земель топтать железные сапоги, снашивать железные шапки (это, интересно, как? О дубы-колдуны он, что ли, по дороге головой бился?) и глодать железные краюхи (тут и вовсе молчу – о вкусах не спорят), но несчастная Марьюшка, ни в чем практически не виноватая, с тем же джентльменским набором металлических предметов выступает на поиски своего неосмотрительного Финиста с тем, чтобы – для его же блага! – женить его на себе.

Одноименный роман современного российского писателя Андрея Рубанова в общем и целом придерживается классической сказочной канвы: и сестры с батькой-кузнецом на месте, и магическое чудо в перьях, что по ночам зачастило к младшенькой (причем определенно не в гляделки играть и не за руки держаться – зря оно, что ли, о землю грянувшись, добрым молодцем оборачивалось?), тоже имеется.

Однако практически с самого начала намечаются и разночтения. Прежде всего, в повествовании появляется герой-рассказчик – некий скоморох по имени Иван, которому предстоит сыграть важную роль в судьбе Марьюшки – той самой младшей дочери, что привечала в своей светелке Финиста и которую автор с весьма характерной для него грубоватой брутальностью будет на протяжении всего романа именовать девкой Марьей.

Появится и множество сюжетных ответвлений, и масса бытовых и психологических деталей и подробностей. Застывшие под своими вековыми масками сказочные персонажи задвигаются, задышат, заплачут, засмеются – словом, оживут. Как ни странно, единственным действующим лицом, чьи черты так и не обретут подвижность, останется главная героиня. Ей, извините, будет просто не до этого. Она – ходячая функция, волокущая на себе все повествование. В полном соответствии с устным народным творчеством, девка Марья натянет на себя выкованную отцом железную обувку (сапоги автор то ли от чрезмерной приверженности правде жизни, то ли из милосердия заменит чем-то вроде сланцев), примерит железный колпак (учитывая тогдашний уровень кузнечного искусства, осторожно предположим, что ржавое ведро с головы современного снеговика было бы куда изящней и эргономичней) и запасется железным же караваем (крышку от канализационного люка когда-нибудь видели? Ну, так что-то вроде). И затем, громыхая и лязгая, эта помесь Железного Дровосека, робота C3PO из фильма «Звездные войны» и тяжелого немецкого танка PzKpfw VI, более известного как «Тигр», двинет на поиски своего суженого-ряженого.

Не знаю, как вам, а мне в этот момент стало чисто по-человечески жаль Финиста. Потому что есть девушки в русских селеньях, которым после остановленной на всем скаку горящей избы уже и сам черт не брат, и Баба-яга – не любимая прабабушка.

Далее читателя ждет пространное сказание о долгих странствиях, опасных приключениях и удивительных встречах. Словоохотливого, горячо и безответно влюбленного в девку Марью скомороха сменит другой Иван – на сей раз кожевенных дел мастер, который, разумеется, тоже влюбится, а там эстафету подхватит Иван-третий (кто ж на Руси троицу не любит?) по прозвищу Соловей и разбойник по профессии. Последнего чаша влюбленности также не минует, и именно ему выпадет счастье подытожить повествование, деятельно в нем участвуя.

В озвучивании «Финиста» приняли участие сразу три профессиональных актера: Александр Клюквин, Владимир Левашев и Кирилл Радциг, что при условии наличия трех героев-рассказчиков, на мой взгляд, явилось оптимальным решением. Каждому персонажу – свой голос, свой тембр, своя неповторимая интонация.

## «Зачем я убил коростеля?»

Харпер Ли. Убить пересмешника / Перев. с англ. Норы Галь, Раисы Облонской. – М.: Молодая гвардия, 1964

На самом деле общего между упомянутым в заглавии рассказом Виктора Петровича Астафьева и романом блистательной, пулитцероносной и, к сожалению, недавно ушедшей от нас американской писательницы Харпер Ли «Убить пересмешника», речь о котором пойдет сегодня, не так уж много. Просто в обоих случаях образ безвинно погибшей птицы как бы подчеркивает бессмысленность и неоправданность любого насилия, напоминая, что жизнь есть высшая неразменная ценность, распоряжаться которой по прихоти или произволу нельзя от слова «совсем».

Итак, о чем роман? Юная Джин-Луиза Финч по прозвищу Глазастик (в оригинале – Скаут, то есть прозвище характеризует не столько размер или красоту ее внешних рецепторов зрительного анализатора, сколько способность подмечать то, чего другие по каким-то причинам видеть не могут или не хотят) вместе со старшим братом Джимом постепенно взрослеют на фоне пасторальных пейзажей патриархального американского Юга. Жизнь не устает удивлять Джин и Джима: преподносит им сюрприз за сюрпризом, преподает урок за уроком, и постепенно брат и сестра открывают для себя таинственный мир взрослых, состоящий из таких непонятных пока для них вещей, как социальное неравенство, расовая дискриминация, несправедливость, насилие и т. д.

При всей неоднозначности этих открытий, при всей мрачности и даже жестокости некоторых событий книга получилась на удивление светлая и добрая. Мир взрослых показан через призму взгляда ребенка – взгляда мудрого, понимающего и чаще всего прощающего. Роль своеобразного нравственного камертона играет в книге отец Глазастика и ее брата – адвокат Аттикус Финч. Именно ему предстоит фактически в одиночку встать на защиту темнокожего молодого человека, обвиненного в изнасиловании белой женщины. Согласно тогдашнему законодательству и тогдашним обычаям южных штатов выбор у парня был невелик и в любом случае незавиден: либо скорый и неправый официальный суд и благословленная конституцией казнь на электрическом стуле, либо еще более скорый и неправый суд Линча и тогда – веревка на ближайшем дереве.

Над этим романом, что называется, звезды сошлись. Все, что для любого другого автора в любом другом произведении было бы смерти подобно, здесь кажется естественным и уместным. Строго говоря, книга Харпер Ли – классическая проба пера, сотканная из сплошных несовершенств и благоглупостей, но подано это все настолько искренне, с таким простодушием и доверием к читателю, что рука не поднимается сказать что-нибудь еще, кроме растроганного «Ах!». Даже откровенно нелепая, гротескная сцена ковбойского поединка подслеповатого Аттикуса с бешеным псом, которая заставила бы покраснеть любого создателя третьесортных вестернов, с легкой руки Харпер Ли воспринимается как нечто само собой разумеющееся.

В одном из редких интервью писательница опровергла предположения об автобиографическом характере романа, события которого, по ее словам, ничего общего не имели с ее собственным «скучным» детством. Тем не менее фамилию Финч, которую носит главная героиня, а также ее отец и брат, автор позаимствовала у собственной матери, а в образе Дилла – приятеля героини многие современники узнали черты реального друга детства и одноклассника писательницы – будущего известного романиста Трумена Капоте (помните «Завтрак у Тиффани»?).

Восторженная реакция читающей публики, похоже, застала врасплох и саму Харпер Ли: «Никогда не ожидала какого-нибудь успеха “Пересмешника”. Я надеялась на быструю и милосердную смерть в руках критиков, но в то же время я думала, может, кому-нибудь она понравится в достаточной мере, чтоб придать мне смелости продолжать писать. Я надеялась на малое, но получила все, и это, в некоторой степени, было так же пугающе, как и быстрая милосердная смерть».

Увы, испуг, в котором призналась Ли, был не просто фигурой речи или утонченным авторским кокетством. Успех едва ли вскружил ей голову, но как бы предостерег от попыток повторить его или превзойти. С момента выхода «Пересмешника» и практически до самой смерти продлилось ее упорное творческое молчание. Харпер Ли избегала официальных мероприятий, встреч с читателями и интервью, замкнувшись в кругу родных и ближайших друзей, среди которых особым доверием пользовались все тот же Трумен Капоте, а также исполнитель роли Аттикуса Финча актер Грегори Пек.

В 2006 году, говоря о своем раннем увлечении литературой, восьмидесятилетняя Харпер Ли призналась: «Сейчас, 75 лет спустя, в обеспеченном обществе, в котором люди имеют лэптопы, мобильные телефоны, айфоны и пустоту в головах, я все-таки предпочитаю книги». Ну, не прелесть ли эта мисс Ли, а?

Харпер Ли умерла во сне 19 февраля 2016 года на 90-м году жизни, а буквально за полгода до этого мир всколыхнула едва ли не главная литературная сенсация последних десятилетий: увидел свет второй ее роман «Пойди, поставь сторожа» – прямое продолжение «Пересмешника». Немного позже вскрылась небольшая деталь: второй роман был на самом деле первым. Написанный в середине 50-х и тогда же представленный на суд издателей, он не был принят к публикации. Однако редакторы оценили потенциал начинающей романистки и посоветовали ей сосредоточиться на детстве главной героини, сцены воспоминаний о котором показались им наиболее интересными. Так на свет появился «Пересмешник», а «Сторож» отправился в личный архив автора, откуда и был извлечен 60 лет спустя.

Некоторые журналисты не без оснований заподозрили, что публикация была осуществлена без ведома и согласия автора: в неофициальной беседе литературный агент Харпер Ли признался, что случайно обнаружил рукопись в сейфе, где хранился черновик «Пересмешника».

Лично у меня «Сторож» вызвал двойственные чувства. С одной стороны, да, это та самая Харпер Ли – умная, проницательная, язвительная и трогательно лиричная. Это действительно новая встреча с полюбившимися героями: Глазастиком, Аттикусом и даже колоритной темнокожей служанкой Келпурнией, как бы вобравшей в себя самый дух американского негритянского Юга. С другой, не могу сказать, что встреча эта сильно меня обрадовала. Нет, мир не рухнул, и заветы «Пересмешника» остались святы и нерушимы. Вот только исчезла куда-то звонкая прозрачность – незамутненность детского взгляда. Поэтому не стану рекомендовать эту книгу – решайте сами: идти вам до конца или же вовремя остановиться.

Любители аудиокниг могут прослушать «Пересмешника» в исполнении Ирины Ерисановой или Анастасии Лазаревой. Первый вариант суше, строже, академичней, но зато внятней, членораздельней и практически без речевых ошибок. Второй более эмоционален, сопровождается музыкальным оформлением и к тому же прочитан по более поздней редакции перевода. Решайте опять же сами, что вам предпочесть. Есть еще запись радиоспектакля 1965 года с Олегом Табаковым в роли Аттикуса Финча. Но это скорей аудиоверсия экранизации, то есть интерпретация интерпретации, что, на мой взгляд, уже не так интересно. Хотя и представляет собой отдельный, самостоятельный жанр.

## Потрясен Петросян

Мариам Петросян. Дом, в котором… – М.: Гаятри / Livebook, 2009

Настоящее заглавие – не просто игра в анаграммы, но объективная (насколько это возможно) оценка моей реакции на роман Мариам Петросян «Дом, в котором…», который считаю одним из самых ярких событий в русскоязычной литературе последних десятилетий.

Согласно официальной версии, автор (между прочим, правнучка выдающегося живописца Мартироса Сарьяна, да и сама по специальности – художник-мультипликатор) трудилась над своим эпическим полотном около 18 лет. На самом деле основная часть книги была написана в период с 1991 по 1998 год, после чего рукопись ушла гулять по рукам друзей, знакомых, знакомых друзей и друзей знакомых. Удивительно, но факт: Петросян не особо верила в возможность публикации, да и, похоже, не слишком к ней стремилась. В итоге десять лет (!) спустя роман попал в руки представительнице одного из издательств, произвел на нее сильное впечатление, но поскольку не был даже подписан, последней пришлось «отматывать» читательскую цепочку назад, чтобы добраться до автора.

Едва увидев свет, роман с ходу получил «Русскую премию», вручаемую за лучшее произведение, написанное по-русски автором, проживающим вне территории России, стал призером «Большой книги» в номинации «Приз читательских симпатий», а также удостоился целого ряда наград в области фантастики – как российских, так и международных, включая одну из самых престижных отечественных НФ-премий – «Странник».

К настоящему времени книга переведена на десять языков: итальянский, венгерский, польский, латышский, испанский, французский, македонский, чешский, английский и болгарский.

Так что же это за книга такая, которую воспринимают всерьез решительно все, кроме самого автора? «Омут, чертов омут!» – воскликнула по поводу нее одна из рецензенток. Целиком и полностью согласен: ей-богу, лучше не скажешь. Только начал читать, едва вчитался – и все: провалился с концами, ушел без плеска на дно. Прочел – как с горочки спустился. Или, точнее, свалился. Но об этом – чуть позже.

Меж тем начало романа не предвещает ничего экстраординарного. Какой-то закрытый интернат, куда родители скрепя сердце сдают своих неудавшихся по тем или иным причинам отпрысков: слепых, ампутантов, колясочников. Очень, знаете, неуютное начало. Так и чувствуется, что автор вот-вот начнет сползать в тошнотворно политкорректное расшаркивание перед людьми с ОВЗ, сияя наклеенной улыбкой на резиновом лице, или, еще хуже, примется по-бабьи стенать и заламывать руки по поводу бедных малюток: мол, и так-то Господь обидел, а тут еще и родители-изверги… Не понаслышке знаю, что такое коррекционная школа-интернат, поэтому испытывал почти спортивный интерес: ну, что там автор выдумает эдакого, чем сумеет удивить?

И Мариам Петросян меня удивила. Не имею чести быть знакомым с автором лично. Говорят, милейшая, обаятельная женщина. Охотно верю. Однако книгу она написала абсолютно мужскую – в хорошем смысле этого слова. Брутальная, жесткая, местами даже жестокая проза, где эмоции и переживания насухо отжаты из текста и оставлены исключительно на усмотрение читателя: хотите – сочувствуйте, хотите – нет. Я сочувствовал. Порой не хотел даже, но все равно сочувствовал. Чем-то эдаким автор взяла меня за жабры – заставила проникнуться.

Странное дело: в качестве едва ли не главного своего литературного ориентира и учителя Петросян упоминает… Макса Фрая. Не могу похвастать глубоким знанием творчества этого загадочного (или уже не загадочного) писателя, однако то, что довелось прочесть, сформировало у меня вполне определенное читательское впечатление. Да, очень даже неплохая, местами так прямо очень даже хорошая, однако все-таки вполне себе коммерческая проза. Если Мариам Петросян ставила перед собой задачу написать нечто подобное, значит, книга ее удалась вопреки оригинальному авторскому замыслу. Такое, знаете, тоже бывает. Кен Кизи, когда писал свое легендарное «Кукушкино гнездо», плотно сидел на амфетаминах и хотел написать психоделический, «торчковый» роман, где главным героем должен был стать страдающий шизофренией Вождь Метла. А получилось вместо этого глубокое психологическое исследование, философский трактат о свободе воли и сатирическая социальная притча.

Честно говоря, было у меня опасение, что роман «Дом, в котором…» не так поймут. Что воспримут как обычный масслит, 3D-шную бродилку-квест, подростковую фэнтези: налепят фанфиков, навыпускают компьютерных игрушек, а то еще и ролевики к делу подключатся… К счастью, обошлось. Видимо, сработало то обстоятельство, что автор сделала своих героев неприкасаемыми, изгоями, находящимися вне каст и классов париями. Трудно судить, насколько осознанным был этот шаг, но он, безусловно, уберег «Дом» от чрезмерной и абсолютно ему не нужной коммерциализации. Одно дело наряжаться эльфами, гномами или даже орками. А вы попробуйте перевоплотиться в слепого, безрукого (не путать с Сергеем Безруковым – в этого-то всегда пожалуйста – он и сам в кого хочешь перевоплотится) или, скажем, в инвалида-колясочника. Как-то не хочется, да?

Вернемся к тому, с чего начали. На самом деле герои Петросян не нуждаются в жалости, по ним не надо – да просто не получится – лить слезы! Они не убогие, не инвалиды, не бедные сиротки, брошенные кукушками-родителями. Они – сверхсущества. Но дальше – тс-с-с-с! Прочее уже будет спойлером.

Скажу лишь, что, добежав до конца этого марафона, замер, балансируя, будто на краю пропасти. А в голове гулко стучало: «И это – все? А как же дальше?» Потому что азарта, запала, набранной инерции хватило бы еще на одну такую же книгу. Или даже не на одну. Но Мариам Петросян заявила однозначно: продолжений и вообще других книг не будет. И пока слово свое держит (представляю, как выкручивали ей руки издатели!). Держит и, надеюсь, сдержит. А в глубине души чей-то тихий голосок малодушно шепчет: «А может? А вдруг? Ну что ей, жалко, что ли?»…

Отдельное спасибо Игорю Князеву: здорово читает, ничего не скажешь. Пробубни тот же текст какой-нибудь другой диктор – всю бы магию убил. А тут – что доктор прописал.

Всего на данный момент существуют четыре аудиоверсии романа. Кроме вышеназванного Игоря Князева, книгу озвучили Ирина Ерисанова, Albert Kramer (в Сети его имя пишется именно так, а псевдоним это или просто латинская транскрипция настоящего имени, судить не берусь) и, наконец, известная телеведущая и диджей Тутта Ларсен (в миру – Татьяна Романенко). Каждый из вариантов имеет свои неоспоримые преимущества, поэтому рекомендовать какой-либо из них в пику всем остальным не стану. Слушайте сами, выбирайте, читайте.

## Abre los ojos

Гузель Яхина. Зулейха открывает глаза. – М.: АСТ, 2015

Abre los ojos в переводе с испанского означает: «Открой глаза». Так называется один из фильмов режиссера Алехандро Аменабара. Впрочем, по сложившейся уже традиции ни сама кинолента, ни ее создатель не имеют ровным счетом никакого отношения (за исключением некоторого созвучия названий) к теме нашего сегодняшнего общения. А тема эта – дебютный роман молодой россиянки Гузель Яхиной «Зулейха открывает глаза».

Книга эта в буквальном смысле взорвала общие представления о современной отечественной литературе – о целях ее и задачах, о масштабах и возможностях. Что собой представлял написанный по-русски роман XXI века? В лучшем случае – грамотно составленный текст, рассчитанный на определенный, не слишком широкий круг читателей, критиков, ученых-филологов и т. д. Выйдет такая книга тиражом не более 3000 экземпляров, разойдется (чаще всего – не полностью), промелькнет несколько раз в литературных обзорах – и все. В самом лучшем случае автор получит какую-нибудь премию, даст пару интервью, поучаствует в нескольких встречах с читателями, где подпишет с десяток-другой своих томиков. Однако итог будет тот же: очередная строчка в библиографии дописана, можно ставить точку и нажимать на Enter.

А что сделала Яхина? Да ничего особенного. Написала роман. Постучалась с ним в несколько издательств, где его (наверняка не читая) благополучно отвергли, наконец пристроила в провинциальный «толстый» журнал «Сибирские огни», да и то не полностью, в виде отдельных глав. Чтоб вы знали: тираж таких журналов чаще всего не дотягивает и до тысячи экземпляров, гонорары если и выплачиваются, то едва ли превышают месячное пособие многодетным семьям, а распространение ведется в основном по пыльным хранилищам периодики областных библиотек. Словом, тут бы и быть «Зулейхе» навек погребенной заживо, не вмешайся Его Величество Случай. Неким волшебным образом рукопись попала в руки известной литературной статс-даме Людмиле Улицкой, та решила прикинуть на себя роль феи-крестной и порекомендовала текст издателям.

А дальше все как у Харпер Ли с ее «Пересмешником». Наутро Гузель Яхина проснулась знаменитой, а ее роман до сих пор считается непревзойденным по яркости литературным стартом. Издательству даже тратиться особо на раскрутку не пришлось: книга в прямом смысле пошла по рукам, сама себя рекламируя.

Механизм распространения оказался невероятно прост: прочтет роман какой-нибудь представитель вымирающей фауны читателей и с вытаращенными глазами начинает бегать в поисках себе подобных, чтобы чуть ли не насильно впихнуть, ткнуть носом – читай, оно того стоит!

Две самые престижные литературные премии России «Большая книга» и «Ясная Поляна» были всего лишь следствием, но никак не причиной этого ажиотажа. Просто было бы по меньшей мере странно, если бы не дали: книга была настолько очевидно хороша, да и читатели за нее проголосовали рублем, буквально сметя первый тираж с прилавков. Странно, что не дали еще и «Национальный бестселлер», – кажется, просто не успели выдвинуть книгу на соискание.

Поделюсь собственным читательским опытом. Прослушав книгу в аудиоформате, тут же заразился общей эйфорией и купил бумажное издание – чтобы было чего подсовывать друзьям и родственникам. И книга тотчас ушла «в народ» на долгие месяцы, не задерживаясь в одних руках дольше нескольких суток – обычно этого людям хватало, чтобы проглотить пятисотстраничный том. И не было ни одного случая, чтобы кто-то бросил чтение или выразил неудовольствие и разочарование по поводу прочитанного.

Более всего это напоминало эпидемию или стихийное бедствие. Оно расходилось концентрическими кругами, распространялось в геометрической прогрессии: число людей, пострадавших от урагана или, если угодно, вируса по имени «Зулейха», росло с каждым днем, каждым часом. Никакой Донцовой или Марининой подобный успех не мог и присниться. Их целевая аудитория давно была просчитана и приручена издателями. Невозможно себе представить, чтобы за похождениями гения частного сыска Даши Васильевой с волнением и напряжением мог бы следить, скажем, преподаватель вуза или рабочий-сталевар.

А вот «Зулейху» читали все. И продолжают читать. И главы холдингов, и офисный планктон. И работники правоохранительных органов, и представители криминальных структур. И пионеры, и пенсионеры. И продвинутые интеллектуалы, и те, кто печатное издание в руках последний раз в школе держал.

И дело не в том, что книга оказалась в тренде (интересно, слово «трындеть» отсюда произошло?), просто автор как-то сумела тронуть именно те струны, которые имеются в душе каждого человека. Независимо от его национальной, социальной, возрастной, конфессиональной, гендерной и прочих принадлежностей.

О трагедии трудового крестьянства в годы коллективизации у нас писали многие (Гузель Яхина даже с Михаилом Шолоховым на сей счет умудрилась заочно перемигнуться, введя в свое повествование одного из ключевых персонажей «Поднятой целины»). Однако еще никому из авторов не удавалось вызвать такого сильного эмоционального отклика у читателей. Сразу несколько моих знакомых, прочитав «Зулейху», увидели и узнали в ней историю своих предков.

Роман можно условно разделить на три неравные части: жизнь героини до раскулачивания, дорога к месту ссылки и, собственно, само лагерное бытие. Некоторые критики упрекали автора в недостаточном сгущении красок при описании ГУЛАГа: дескать, на фоне того, что Зулейхе довелось пережить в доме мужа, ужасы сталинских лагерей кажутся какими-то нестрашными. Тут как раз не вижу никаких противоречий: очень даже часто случается, что свобода внешняя и свобода внутренняя не совпадают во времени и пространстве. И можно быть рабыней в собственном доме, имея статус добропорядочной жены и вполне себе обеспеченной хозяйки, и, наоборот, осознать себя как гордую и независимую личность, только лишившись всех прав и состояний и оказавшись на краю света и гибели.

Лично мне больше всего понравилась часть третья. Очень уж хорошо удалась автору история создания поселка Семрук – своего рода таежная робинзонада, заставившая вспомнить любимые с детства книги: «Дикий урман» Анатолия Севастьянова, «Черничные глазки» Федора Кнорре, «Дерсу Узала» Владимира Арсеньева, а также повести и романы Григория Федосеева.

Злые языки из числа все тех же румяных критиков и тут нашли, к чему придраться: автор-де – городская барышня, тайгу кирзачами не топтала, костров с одной спички не зажигала, рыбу руками не ловила. Откуда ей знать про лесное житье-бытье? Претензия, на мой взгляд, абсурдная. Открою страшную тайну: Пушкин не жил во времена Пугачева, а мсье Жюль Верн практически никуда не выходил из своего кабинета и ни на Северном полюсе вместе с капитаном Гаттерасом, ни в Экваториальной Африке вместе с пятнадцатилетним капитаном Диком Сэндом побывать просто физически не мог. Все свои путешествия в пространстве и времени большинство писателей совершают силой своего творческого воображения. Автору «Зулейхи» такое путешествие, на мой вкус и цвет, удалось. Она не только сама вместе со своими героями умудрилась пережить суровую зиму в далекой тайге – она еще и десятки, если не сотни тысяч читателей с собой туда прихватила. Кстати, не знаю, каков к настоящему времени суммарный тираж романа, но тот факт, что книга уже переведена на два десятка языков, говорит сам за себя. Похоже, жизнь и судьба молодой татарской крестьянки не оставили равнодушными не только наших соотечественников.

Гузель Яхина не задерживает чересчур пристального читательского внимания на внешности своей героини. Портрет Зулейхи мы создаем сами – сплетаем из немногих оброненных героиней слов, ее поступков и жестов, а чаще всего – пассивного бездействия, постоянной готовности принять внешний мир и раствориться в нем с одновременной замкнутостью внутри себя самой. Лично мне почему-то героиня представлялась не классической дочерью Востока, жгучей брюнеткой с пылающим взором черных глаз, но чем-то нашим, волжским, почти русским – русоволосым и ясноглазым, тихим, как лесной ручей (не зря же в самом начале книги Зулейха обращается к местному лешаку – шурале). Словом, представлял себе на месте главной героини этакую… Чулпан Хаматову. Кроме шуток. Потому и не удивился, когда узнал об экранизации и выборе актрисы на главную роль. Как-то убедила меня Гузель Яхина, уговорила исподволь, что именно так ее Зулейха и выглядит. И никак иначе. Все-таки сценаристка по образованию, что вы хотите. Владеет искусством вербальной визуализации.

В заключение несколько слов об аудиокнигах. Роман «Зулейха открывает глаза» примерно в одно и то же время озвучили три исполнителя: Ирина Воробьева, Елена Калабина и Фирдаус Ганеева. Профессионализм чтиц во всех трех случаях сомнений не вызывает. Качество записи чуть получше в первых двух случаях (а во втором еще и музыкальное сопровождение присутствует), зато в третьем не приходится сомневаться в том, что имена собственные и специфические национальные термины вроде татарского лешего шурале будут произнесены с правильным ударением и артикуляцией. Лично мне больше понравилось прочтение Ирины Воробьевой, но моего мнения никому не навязываю. Более того, книга заслуживает неоднократного прочтения – так отчего бы не послушать ее в разных исполнениях? Кстати, существует также запись романа в переводе на татарский язык (текст читает Алия Калимуллина). Ради интереса включил и послушал. Практически ни слова не понял, кроме имен и фамилий, но до чего же красиво звучит!

## Он читал стихи коровам, те давали молоко… и мясо

Кадзуо Исигуро. Не отпускай меня / Перев. с англ. Леонида Мотылева. – М.: Эксмо, 2007

Сегодня хочу поговорить о творчестве английского писателя японского происхождения, лауреата Букеровской и Нобелевской премий Кадзуо Исигуро. Этот автор не страдает чрезмерной плодовитостью, выдавая в среднем по роману в пятилетку, но зато качество его текстов столь высоко, что те вполне могут служить эталоном для других писателей. Это добротная, вкусная, породистая английская проза с терпкой примесью восточной ментальности. Исигуро – безукоризненный джентльмен и одновременно – исполненный достоинства и стоицизма самурай. Каждая его книга по-своему хороша и не похожа на остальные. Однако вершиной творчества Исигуро – самым-самым его романом, на мой взгляд, является «Не отпускай меня». Вот о нем и побеседуем.

Начну с того, что это самая пронзительная, трогательная и самая страшная книга из прочитанных мною за последние годы. «Не отпускай меня» не отпускала меня до последних страниц, не отпускает сейчас и, пожалуй, не отпустит еще довольно продолжительное время.

Романы такого плана принято называть «душераздирающими» – рассказываемые в них истории волнуют читателей, вопиют к их сердцам, и чем беззвучней, чем сдавленней этот вопль, тем верней и громче рвутся души, тем большим количеством крови обливаются читательские сердца.

На первый взгляд, ничего необычного в этой книге нет. Классический английский роман воспитания. Детство, отрочество, юность. Привилегированная закрытая школа. Первый опыт самопознания. Дружба и предательство. Первые уроки жизни. Первая встреча с Прекрасным. Первая любовь. Однако с первых же страниц над невинными головами юных героев довлеет какая-то страшная тайна. Странные оговорки взрослых. Странное поведение некоторых учителей. Странный запрет на любые разговоры о будущем. И какая-то неясная угроза на горизонте.

Читатель теряется в догадках. Дети неизлечимо больны? Или сама эта школа – не то, чем кажется, за что пытается себя выдать. Правда, как водится, оказывается куда хуже любого предположения. Человечество борется с неизлечимыми болезнями, пытается отстоять у смерти самое слабое, самое уязвимое свое звено – плоть. О душе вопрос тоже поднимается, но об этом чуть позже. Итак, люди воюют со смертью, и, как во всякой войне, им нужны боеприпасы, в роли коих выступают… донорские органы. Читатели, разумеется, в шоке: элитное учебное заведение оказалось инкубатором, где детей, словно бойлеров, растят на мясо.

Не торопитесь бросать в меня камни, мол, что за нехороший человек, зачем все рассказал, убил интригу, теперь читать будет неинтересно. Читать будет интересно, ибо главный интерес книги не в том, ЧТО написано, а в том, КАК это сделано. Та же история под пером другого автора запросто обратилась бы в третьесортный триллер, страшилку для скучающего обывателя, закисающего от недостатка переживаний. Но Исигуро показал себя истинным мастером, виртуозом, и как у всякого автора высокой пробы, сюжет у него играет не главную, но всего лишь вспомогательную роль. Ну, не бывает книг совсем без сюжета – даже в телефонном справочнике какой-то должен присутствовать. Главное же в романе – те вопросы, которые принято называть «вечными» или «проклятыми». Например, есть ли у человека душа? На этот вопрос, применительно к своим питомцам, пытаются дать ответ отцы-основатели, верней, матери-основательницы нашего зловещего интерната. Ведь не из одного только ложного гуманизма (хотя и из него тоже) детей растят не в изгвазданных навозом стойлах, не в клетках, но в уютных дортуарах, и стремятся вырастить не просто качественными наборами здоровых органов для последующей пересадки, но самостоятельными, думающими личностями, чуткими к искусству, с развитыми творческими наклонностями. Что это? Особо утонченное, изощренное издевательство? Необыкновенный фашизм? Ну что вы, разумеется, нет! Педагогами движет благороднейшее намеренье доказать обществу, увязшему в погоне за собственным здоровьем и долголетием, что у этих обреченных малюток тоже есть душа, что они тоже люди. Право же, этих достойных последователей и продолжателей дела Песталоцци, Макаренко и Ушинского практически не в чем упрекнуть. Они, конечно, в отличие от Корчака, не последуют за своими воспитанниками в печь крематория, но на свой лад вполне облегчают и улучшают их недолгий жизненный путь, делают его более достойным и осознанным.

Вот только что на сей счет думают сами дети? Особенно когда подрастут? Каковы их собственные помыслы, их желания и стремления? Вот тут-то и настает в книге момент, который один мой знакомый неграмотно, но очень верно назвал «катараксисом». Озарение. Прозрение. Называйте как хотите, дело не в термине, а в том, что роман Исигуро принадлежит к той славной плеяде книг, после которых уже никто и ничто не будет прежним – ни сам читатель, ни окружающий его мир, подвергшийся в процессе чтения основательной и весьма жесткой переоценке.

Роман Кадзуо Исигуро «Не отпускай меня» существует в двух аудиоверсиях: от Ирины Ерисановой и Игоря Князева (так же, к слову, как и недавно нами рассмотренная книга Мариам Петросян «Дом, в котором…»). Оба диктора широко известны и в дополнительных представлениях не нуждаются. Кого из них предпочесть – выбирайте сами. Можно, к примеру, прибегнуть к фэншую: читателям мужского пола выбрать женский голос и наоборот. По мне, так оба чтеца замечательно хороши и со своей задачей справились просто блестяще.

## Чума на оба ваших чума!

Габриэль Гарсиа Маркес. Любовь во время чумы / Перев. с исп. Людмилы Синянской. – СПб.: Звезда, 2001

Как говорится, любви все возрасты покорны. Честно говоря, собирался сегодня обсудить совсем другую книгу совершенно другого автора, а потом глянул на календарь – ба! 14 февраля на дворе! Да, не наш праздник. Да, идеологически, духовно и конфессионально нам чуждый. Однако влюбляться люди реже не стали. И правит миром по-прежнему не один только голод. А посему в срочном порядке пришлось внести коррективы в список претендентов на обсуждение и заменить серьезный, актуальный и донельзя раскрученный текст на… любовный роман.

Впрочем, выбор пал не абы на что, но на шедевр классика XX и XXI веков, колумбийского писателя-нобелиата Габриэля Гарсиа Маркеса «Любовь во время чумы».

Традиционно считается, что знакомство с творчеством данного автора надлежит начинать с романа «Сто лет одиночества» или повести «Полковнику никто не пишет». На самом деле это так и не так, потому что кусать этот роскошный пирог можно с любого бока – везде будет вкусно (ну, или как минимум не отравитесь). «Любовь» же, по моему глубокому убеждению, это такая вишенка на торте, которую можно, конечно, и в конце, но если сначала, то аппетит не перебьете, но, напротив, нагуляете.

Перефразируя Салмана Рушди, позволю себе немного выспренно заметить, что эта книга настолько хороша, что даже некоторые хорошие книги рядом с ней кажутся плохими. Блестящий, вдохновенный мифопоэтический гимн вечной любви! И если кто-то скажет, что такой любви не бывает, что автор хватил через край, мне жаль того человека…

Гарсиа Маркес, как всегда, бесподобен и узнаваем: книга тонко стилизована под французский роман позапрошлого века, однако младенцев на его страницах носят в птичьих клетках, а снедаемый страстью герой в огромных количествах поедает… лепестки роз. Дабы почувствовать вкус любимой.

Перевод Людмилы Синянской, на мой взгляд, изумителен, как и все, что она делает (вспомним хотя бы «Игру в классики» Хулио Кортасара). А что до неточности в диагнозе, то да, в оригинале у автора была холера, но так уж повелось у нас со времен Александра Сергеевича, милого, – с легкой его руки – называть эту хворь чумой (интересно, что призывал на оба наших дома Шекспир в оригинале «Ромео и Джульетты»?). И не беда, что подробно описанные в книге симптомы указывают именно на холеру, на что справедливо обратили внимание некоторые бдительные читатели и критики. В конце концов, это магический реализм, а не выписка из истории болезни, а переводчику за то, что следовала традициям великой русской литературы, честь и хвала!

«Любовь во время чумы» – шедевр, истинное украшение мировой литературы.

Обычно говорят: начали за здравие, кончили за упокой. Гарсиа Маркес поступил с точностью до наоборот. Его роман открывает удручающая и печальная сцена самоубийства старого одинокого ветерана-инвалида. Зато в финале… Впрочем, на сем Шахерезада прерывает дозволенные речи. Читайте и обрящете!

Роман Габриэля Гарсиа Маркеса «Любовь во время чумы», как и многие другие шедевры великого колумбийца, прочитал Игорь Князев. Не буду рассыпать алмазы моего красноречия по поводу чтеца. И зрячее, и незрячее читающие сообщества и без того его прекрасно знают. По мне, так всем нам, любителям аудиокниг, давно пора скинуться и если не бюст на родине, как дважды Герою Соцтруда, установить, так хотя бы купить Игорю большую-пребольшую шоколадку. Возможно даже (пуркуа бы и не па?), в форме сердца.

## Наши деды – славные победы

Борис Алмазов. Посмотрите – я расту. – М.: Самокат, 2014

Борис Алмазов. Филиппон – праправнук атамана. – М.: 1С-Паблишинг, 2016

В преддверии Дня защитника Отечества или, на прежний лад, Дня Советской армии и Военно-морского флота захотелось чего-то патриотического, духоподъемного. Однако вспомнились при этом не повести Бондарева и Бакланова, не романы Богомолова и Астафьева, а сборник детских повестей Бориса Алмазова «Белый шиповник», не имеющий, на первый взгляд, прямого отношения ни к войне, ни к армии. За исключением первой повести «Посмотрите – я расту», рассказывающей о трудностях послевоенного детства, о том, какие жертвы пришлось принести на алтарь Победы – как до весны 1945 года, так и после нее. Повесть эту нашел недавно в виде отдельного издания с хорошими иллюстрациями и купил для сына, которому сейчас восемь. Пусть читает. Желательно – вслух. Такие книги читать и перечитывать никогда не рано и не поздно. Ни маленьким, ни взрослым.

Что же касается «Белого шиповника», то сборник этот имелся в домашней библиотеке у моего друга и одноклассника Жени Константинова. И читали его (книгу, а не одноклассника) всем классом – по очереди. Было такое время, когда читали все: и школьные активисты с отличниками, и хулиганы с двоечниками, и университетские профессора с академиками, и простые электрики с сантехниками.

Однако сегодня хочу поговорить не о детских повестях Бориса Алмазова, но о вполне взрослом его произведении – небольшой повести или скорей киносценарии «Филиппон – праправнук атамана». Итак. Наши, примерно, дни. Точнее сказать, самый разгар лихих 90-х. В казачью станицу на Кубани в гости к деду и бабке приезжает 18-летний внук – приверженец одной из молодежных субкультур. При этом движет им отнюдь не стремление навестить родных, не поиск собственных корней или самоидентичности, но неуклонно и грозно надвигающаяся перспектива угодить под осенний призыв, поскольку с высшим образованием у недоросля отношения откровенно не сложились.

О том, что было дальше, догадывайтесь сами, но лучше все-таки почитайте.

От себя добавлю, что более смешной, уморительно смешной и вместе с тем – очень грустной и серьезной книги не читал уже не помню как давно.

И еще: несмотря на скромный объем (всего около двух часов), повесть представляет собой самый настоящий казачий эпос в духе книг Михаила Шолохова, Константина Седых, Григория Мирошниченко и прочих.

Даже жаль, что автор не развернул это полотно страниц на 500. Хотя и на том, что есть, спасибо. А то от избытка такого веселья как бы худо не стало. Смех, конечно, жизнь продляет, но только до определенных пределов.

Не буду подробно останавливаться на персонажах. Писатель и сам их весьма ярко представил в начале повествования. Не стану задерживаться и на хитросплетениях сюжета – повесть не настолько велика, чтобы ее пересказывать, да и лучше автора мне все равно не сказать.

Замолвлю лишь пару слов за одного – отнюдь не самого главного героя – самого маленького, почти незаметного и абсолютно безмолвного. По отсутствующему пока паспорту этого карапуза зовут Сергеем, но окружающие, да и сам повествователь называют его исключительно Устрицей. Почему? Прочтете – узнаете. Лично меня этот загадочный псевдоним заставил вспомнить «Поднятую целину» Шолохова. Была там сцена, где дед Щукарь накормил колхозников неким мясным деликатесом, за который французы бы его в обе щеки расцеловали, а вот колхозники сих кулинарных изысков почему-то не оценили. Дед Щукарь тогда с перепугу аттестовал свой неожиданный приварок именно этим двустворчатым моллюском: «Вустрица, русским языком вам говорю! Лягушка – мразь, а в вустрице благородные кровя!»

Так вот, алмазовский Устрица – наивный, смешной, всепроникающий и бесконечно любопытный – это такой юный дед Щукарь, без которого, как говорил мой отец, «кина бы не было». Точней, было бы, наверное, но уже не такое – веселое и грустное, доброе и героическое одновременно.

Ну, а теперь меня, вероятно, спросят: при чем же здесь 23 февраля? У тех, кто прочтет данную повесть, отпадет необходимость задавать подобные вопросы. Потому что всякий казак – это прежде всего воин. А всякая казачка – его верная боевая подруга. И ни одно звено в казачьем роду не должно дать слабину, иначе позор падет на все потомство и не отмыть его уже ничем. И если на родину предков Филиппон отправился с твердым намереньем откосить от армии, то под откос вместо этого полетит вся его прежняя – нелепая и никчемная жизнь.

Чудесная повесть «Посмотрите – я расту» прочитана замечательным диктором Татьяной Телегиной, озвучившей до этого немало детских и взрослых книг. Причем первых, на мой взгляд, было больше, и это вполне объяснимо. Голос Татьяны Михайловны буквально создан для того, чтобы читать сказки на ночь, убаюкивая неугомонных малышей. Рекомендую повесть всем юным читателям, а также их родителям.

Что же касается «Филиппона», то эта книга прочитана самим автором, Борисом Александровичем Алмазовым, и прочитана, на мой взгляд, еще лучше, чем написана, – вдохновенно, бурлескно, по ролям. Не киносценарий даже, а самое настоящее кино, причем без видеоряда, который тут попросту излишен: автор настолько хорошо, настолько живо все описал, что даже самому что ни на есть зрячему зрителю нет нужды смотреть на экран. Идеальная аудиокнига для семейного чтения – совместного прослушивания. К слову, в моей семье «Филиппон» прочитан-прослушан уже более десятка раз. И знаете, не приедается!

## Главное, ребята, сердцем…

Астрид Линдгрен. Братья Львиное Сердце / Перев. со швед. Нины Беляковой, Людмилы Брауде. – М.: Махаон, 2020

Все мы родом из детства. Все – где-то глубоко в душе – остаемся детьми. Многие из нас уже сами стали родителями. Некоторые – не по разу. Это к тому клоню, что сказка была, есть и будет актуальна всегда. Заметил, что нынешние дети читают (если вдруг читают) совсем не те книги, которыми зачитывались их родители. Например, про Алису Селезневу и ее «папу» Кира Булычева большинство современных тинейджеров даже не слышали, но зато про Гарри Поттера читали практически все. Некоторые еще и в разных переводах. Чтобы сравнить, где кого как зовут. При всем моем джентльменском почтении к миссис Роулинг отнюдь не уверен, что уже дети наших детей будут в курсе приключений и злоключений маленького волшебника и его товарищей по Хогвартсу.

Есть, однако, авторы, чья актуальность выдержала проверку временем и с годами не только не потускнела, но напротив – как драгоценное вино, лишь росла в цене и качестве. К таковым безусловно отношу шведскую сказочницу Астрид Линдгрен. Не скажу, что все ее творческое наследие одинаково шедеврально. Многие ли помнят, к примеру, кто такой Эмиль из Леннеберги и чем он знаменит? Но зато про винтокрылого киборга Карлсона и голенастую супергерл Пеппи слыхали наверняка все. Сегодня, однако, хочу поговорить о другой, не самой знаменитой сказке Линдгрен. Называется она «Братья Львиное Сердце».

Лично у меня книга вызвала очень неоднозначные чувства. Прочел ее по рекомендации одной моей хорошей знакомой и, полагаю, понял, чем же она мою знакомую так задела за живое, увлекла и пленила.

Одним из самых больших страхов моего детства, да что там – просто самым большим был страх смерти. У меня в голове никак не укладывалось, как это может быть, что мир вокруг останется, жизнь продолжится, а меня – чтобы все это увидеть, услышать, почувствовать – уже не будет. Особенно накатывало по ночам, когда не спалось и ничто не отвлекало – можно было полежать-порефлексировать. Сколько раз, помню, прибегал, стуча зубами, в спальню родителей и забирался, мелкой дрожью сотрясаемый, к ним под одеяло. И слышал в ответ на свои судорожные всхлипы их сонно-добродушное: что, опять умереть боишься?

Никакой жизни после жизни не было – рос в обычной светской советской семье, о Боге и посмертном бытии впервые узнал в школе на лекциях по научному атеизму (слышанные в раннем детстве рассказы бабы Маши о том, как какого-то дяденьку плохие люди прибили к деревянному кресту железными гвоздями, воспринял как очередную страшную сказку, слово «воскрес» так и осталось для меня тогда пустым звуком).

И потому сегодня, когда уже прочел «Братьев Львиное Сердце», думаю, как не хватало мне этой книги в юном возрасте – сколь утешительную и утишительную – для моих страхов – роль она могла бы сыграть. Рассказ о том, что мы, цитируя классика, «отдав концы, не умираем насовсем», но просто переносимся в иной, не менее реальный – мир, был бы в те мои кошмарные детские ночи как нельзя более кстати.

Полагаю, не все дети так остро переживают осознание бренности собственного бытия, не все нуждаются в спасительной фантазии. Особы особо нервного, возбудимого и впечатлительного склада – пожалуй, но зачем эта книжка другим, скажем так, нормальным детям? Да просто как увлекательное, занимательное чтение, пробуждающее в ребенке любознательность и интерес к миру и себе самому в этом мире. Это же Астрид Линдгрен – королева сказок, повелительница детских снов и фантазий!

Теперь – как всегда, в самом конце, на обороте и мелким шрифтом – о противопоказаниях. Почему, на мой взгляд, эту книгу – в отличие от других героических сказок Линдгрен – той же «Рони» или «Мио» – следует давать далеко не каждому ребенку и тщательно все взвесив? Да хотя бы потому (это не спойлер – это для вас, товарищи взрослые, а не для ваших детей информация), что «Братья», ни много ни мало, – книга о детском суициде. Или, если хотите, эвтаназии. И если в свой первый загробный мир мальчики попали не по своей воле: старший брат пытался спасти младшего, то во второй шагнули уже вполне осознанно и добровольно.

И лично у меня нет никаких гарантий, что малыш – особенно если он нервического, возбудимого склада – не воспримет эту книгу в качестве прямого руководства к действию и не начнет воспринимать смерть как возможность уйти от печалей этого мира (а в его возрасте любая мелочь кажется такой важной!) с гарантированным последующим вознаграждением в виде возможности все начать заново, с чистого листа.

И потом: не обесценится ли сама жизнь, когда впереди – бесконечное множество ее продолжений-повторений? Сможет ли душа радоваться каждому мгновению и принимать благодарно, пока они стучат, как пули у виска, если заранее известно, что им конца-краю не будет?

Конечно, последнее мое допущение совсем уж фантастическое и притянуто за уши, и все же очень неоднозначная книга. Не все йогурты одинаково полезны. И не всем. Яркая, талантливая сказка, однако читать или не читать ее вашему ребенку, пусть каждый решает для себя сам. Моей старшей подсунул ее уже во вполне сознательном возрасте, а вот младшему ежу пока погожу. Задачки из цикла: «Что будет, когда нас не будет?» до настоящего момента решали и решаем самостоятельно. Без посредников.

Две аудиоверсии повести-сказки Астрид Линдгрен «Братья Львиное Сердце» прочитаны диктором студии «Логос» Татьяной Телегиной и актрисой Аллой Човжик. Первый вариант звучит немного четче, зато второй – чуть артистичнее. Лично сам прочитал первую версию, но только потому, что на момент прочтения она была единственной. Имеется еще аудиокнига на белорусском языке, но это уже, как говорится, на любителя.

## Есть такие отели, о которых говорят…

Ильдар Абузяров. ХУШ. Роман одной недели. – М.: Астрель, Олимп, 2010

Сегодня хочу поговорить о романе моего земляка-нижегородца Ильдара Абузярова «ХУШ». Книга увидела свет на заре уходящего десятилетия, вошла в лонг-листы двух самых престижных отечественных литературных премий «Национальный бестселлер» и «Большая книга» и вызвала довольно широкий и весьма неоднозначный резонанс. Дело в том, что при всех своих явных художественных достоинствах текст оказался не лишен некоторой скандальности, поскольку затрагивал достаточно болезненную тему терроризма. О том, насколько успешно удалось автору вскрыть эту социальную язву и добавила ли сия операция нашему обществу здоровья, судить, наверное, рано. Большое видится на большем расстоянии. Но то, что книга заняла достойное место в ряду современной отечественной прозы, факт, на мой взгляд, несомненный.

Где тонко, там и рвется – это всякий знает. Про то, что Восток – дело тонкое, тоже многие слышали. А уж про то, как там, на Востоке, рвется, и говорить нечего – дня не проходит, чтоб очередной герой джихада не прогремел на весь мир. Есть такие отели, про которые говорят: сам бог велел взлететь на воздух. Написать роман о террористах – казалось бы – чего проще? Бери любую газету и переписывай. Они и выходят пачками, эти роман-газеты – на желтой газетной бумаге, в мягких обложках, карманным форматом. Однако данная книга в указанный ряд, на мой взгляд, совершенно не вписывается.

Помнится, был у Виктора Пелевина симпатичный такой ранний рассказ «Верволки средней полосы», герой которого совершенно внезапно обрел вторую жизнь в позднем и, на мой взгляд, лучшем романе ПВО «Священная книга оборотня». За прошедшие годы юный волчонок-оборотень Саша подрос и превратился в матерого волчару-оборотня в погонах – доблестного офицера ФСБ. Нечто подобное приключилось и с героем очаровательного раннего рассказа Ильдара Абузярова «Парусник Улисса». С тою разницей, что смуглый честный влюбленный мальчик Али к роману «ХУШ» нисколько не повзрослел (отстав в этом плане от своей возлюбленной Али) и офицером ФСБ не стал (видимо, там не очень нуждаются в инфантильных парнях, теряющих разум от несчастной любви). Стал же он… ну, правильно, террористом.

Итак, герои романа – террористы. Откуда в них эта тяга к насилию и одновременно – готовность к самопожертвованию? И что собой представляет терроризм как явление? Террористами называют Каракозова и Гаврило Принципа, но был ли террористом Николай Гастелло? И можно ли считать таковым библейского Самсона? Ответ вроде бы прост: Гастелло не был террористом, так как таранил танки, а не санитарные фургоны. И Самсон обрушил свод на головы врагов своего народа. Однако и наши цареубийцы, и сербский патриот метили тоже не в частное лицо, но в руководителя враждебного государства (в случае с народовольцами – государства, враждебного по отношению к собственному народу). Выходит, все зависит от точки зрения, и грань между подвигом и преступлением – не толще лезвия бритвы?

В романе неоднократно подчеркивается социальная природа протеста героев. Абсолютно верно подчеркивается, но, на мой взгляд, неоправданно часто. Автор как будто не уверен, что так оно и есть на самом деле, или же не доверяет читателю, спешит представить готовые выводы вместо того, чтобы дать возможность прийти к ним самостоятельно.

Кроме того, автор слишком мало внимания уделил другим аспектам и подоплекам терроризма – психологическим, идеологическим, религиозным. Зато исторический экскурс по местам и временам боевой славы русского террора ему удался просто на диво, и тут не соглашусь с автором другого критического отзыва, будто вставные главы о дворнике Юсуфе выпадают из общего контекста. Не выпадают, но, напротив, связывают, скрепляют повествование, придают ему новый вес и смысл, делают более живым и достоверным.

Роман «ХУШ» написан в яркой импрессионистской манере: от внешних эффектов и впечатлений читателю предстоит совершить непростое путешествие вглубь, к сути предметов и явлений. Язык книги поэтичен и щедр, порой он кажется чрезмерным, как будто автор увлекся, погнался за бархатным махаоном причудливого образа и позабыл про основную задачу. Но это – от переизбытка сил, от широты души. К счастью для нашего брата-читателя, автор явно не привык чахнуть над златом слов, припрятывая про запас метафоры и сравнения.

Книга прочитана диктором студии «Логос», артистом Вячеславом Герасимовым. Не знаю, как вам, а мне этот исполнитель очень даже симпатичен. Да и у автора, насколько знаю, претензий к прочтению нет.

## «Сельва таких ошибок не прощала»

Луис Сепульведа. Старик, который читал любовные романы / Перев. с исп. Владимира Правосудова. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2014

Помнится, была такая реклама популярного газированного напитка: по пустыне едет группа велогонщиков, потом один из них бросается наперерез некой большой хищной кошке и в последний момент вырывает у нее из когтей бутыль с шипучкой – в это время один из остановившихся гонщиков поворачивается к другому и говорит, делая прям-таки зверское лицо: «Вот за это я не люблю кошек» – и тот ему отвечает с еще более жуткой гримасой: «Ты просто не умеешь их готовить».

Чилийский писатель Луис Сепульведа кошек готовить умеет. Собственно, именно большая кошка, точнее, самка ягуара и является главной героиней его романа «Старик, который читал любовные романы». Главным же мужским персонажем книги, как явствует из самого ее названия, является некий Антонио Хосе Боливар Проаньо – «крепкий жилистый старик, который, похоже, уже давно перестал обращать внимание на то, как солидно и торжественно звучит его имя».

Колоритный этот персонаж похож одновременно и на безымянного полковника, которому никто не пишет, и на полковника Аурелиано Буэндиа, вспоминающего, как много лет назад, стоя у стены в ожидании расстрела, он вспоминал… и на легендарного героя войны за независимость Латинской Америки Симона Боливара из романа «Генерал в своем лабиринте» (не зря же третье из имен старика звучит как-то по-особенному солидно и торжественно).

Словом, несмотря на то, что затерявшееся в дебрях эквадорской сельвы небольшое селение с издевательски неподходящим названием Эль-Идилио (ничего идиллического там нет) напоминает Макондо лишь отчасти, «уши» Габриэля Гарсиа Маркеса торчат тут из каждого сплетения лиан – из-за каждой араукарии.

Все вышесказанное вовсе не означает, что книга чилийского прозаика в чем-то вторична по отношению к творчеству его колумбийского собрата по перу. Используя характерные черты и приемы так называемого «магического реализма», Сепульведа упорно гнет свою собственную линию, главным направлением которой является нерасторжимое единство человека и живой природы. В связи с этим и сам жанр книги получился не столько магическим, сколько экологическим. Внутреннее пространство «Старика» волшебно не потому, что герои возносятся на простынях-самолетах или повелевают тучами желтых бабочек, – в этом смысле Сепульведа вполне традиционно реалистичен. Нет, чудесна сама атмосфера романа, пронизанная фантастическим разнообразием амазонской сельвы – ее звуками и красками, запахами и непрестанным движением.

Однако вернемся к нашему герою. «Он охотился на тапиров, агути, капибар, ксаино – маленьких кабанов с вкуснейшим мясом, на обезьян, птиц и пресмыкающихся… Он ел, когда хотел есть, а не тогда, когда предоставлялась возможность. Ел то, что ему хотелось, а не то, на что хватило денег. Он мог выбирать любые, самые вкусные фрукты, мог отказаться от аппетитной рыбины только потому, что та из-за своей лени стала бы слишком легкой для него добычей».

Таким образом перед нами оказывается этакий Натаниэль Бампо из сельвы – верный друг индейцев, ловкий и удачливый охотник, опытный следопыт, не столько сосуществующий с дикой природой, сколько являющийся ее естественной, неотъемлемой частью.

Волею случая – нет, не так: злою волей пришельцев-браконьеров, мнящих себя царями природы и потому хищнически истребляющих все, до чего могут дотянуться их жадные руки, ему предстоит выйти на тропу войны против опасного зверя. Зверя, который при других обстоятельствах никогда бы не стал его врагом, но все тою же злой волей – бессмысленной людской жестокостью был превращен в настоящую машину смерти.

Довольно скоро мы понимаем, что брутальный мачизм героя – своего рода кокон, защитный панцирь, скрывающий под собой нежную, ранимую человеческую душу. Недаром именно сентиментальные романы оказались тем единственным ключом, что позволил проникнуть сквозь первый и увидеть вторую.

Впрочем, душа Антонио Хосе Боливара и без того постоянно себя проявляет. Прежде всего – в его поступках – импульсивных, наивных, но при этом всегда – искренних и благородных.

В эпоху пандемии и самоизоляции, когда большинство из нас оторваны от живой природы. Когда из флоры нам доступны лишь пожухлые кактусы и фикусы на подоконниках, а из фауны – несколько ошарашенная постоянным присутствием в квартире хозяев кошка да еще вечно неунывающие тараканы за плинтусом, когда все мы стали пленниками джунглей – вот только джунгли эти – каменные, так приятно взять в руки (или, скажем, загрузить в гаджет) книгу, от которой так и веет резкими запахами дикой амазонской сельвы, услышать шепот пальм и лиан, крики птиц и низкий угрожающий рык животных. Это мир, чьими легкими мы дышим, чей кислород не позволяет задохнуться нашей планете – мир бесконечно далекий – яростный и прекрасный.

Книга Луиса Сепульведы «Старик, который читал любовные романы» прочитана Михаилом Росляковым. Претензий к диктору и качеству записи лично у меня нет. Роман небольшой – всего пять с половиной часов, поэтому потратить на него часть своего свободного времени (благо что сейчас у нас его более чем достаточно), на мой взгляд, стоит.

Дописывая этот материал (дело было в среду, 16 апреля 2020 года), заглянул в Интернет: нет ли новостей об авторе? Всегда стараюсь сухой разбор текста разбавить интересными фактами из жизни писателя. Новости на этот раз были. Точнее, одна новость. Информационные агентства наперебой спешили сообщить, что именно в этот день, 16 апреля, известный чилийский писатель – 70-летний Луис Сепульведа умер от COVID-19 в Университетской больнице Астурии в испанском городе Овьедо.

«Он много раз слышал, что прожитые годы приумножают человеческую мудрость. Оставалось только ждать и верить, что эта мудрость наконец придет и принесет с собой то, что ему нужно: оставаться до конца дней в своем уме, быть способным управлять плаванием по морю воспоминаний и не попадаться в ловушки, которые память частенько расставляет перед человеком на исходе его дней».

## «То – лети полярной крачкой, то – дадут лавровый лист»

Евгений Водолазкин. Лавр. – М.: Астрель, 2012

Вышеприведенной цитатой из поэтической книги «Государственный заповедник» чудесного поэта Марины Кулаковой предваряю разговор об удивительном романе Евгения Водолазкина «Лавр». Пожалуй, не будет большим преувеличением сказать, что в нашей литературе это произведение наделало шума не меньше, чем обсуждавшаяся не так давно книга Гузель Яхиной «Зулейха открывает глаза». Начать с того, что это первый русский роман, удостоенный сразу двух наиболее престижных и авторитетных отечественных книжных премий – «Ясная Поляна» и «Большая книга» (чуть позже этот успех повторит «Зулейха»).

Да, «Лавр» не вызвал столь же массового всплеска читательского восторга и обожания (равно как и не менее широкой волны критики), он определенно рассчитан на более серьезную и подготовленную публику. Но этот роман безусловно можно и нужно прочесть любому, умеющему читать по-русски и питающему интерес к родной истории и культуре.

Лично меня книга принялась радовать с первой же страницы: «Предполагают, что слово “врач” происходит от слова “врати” – “заговаривать”». При том, что сам отчасти являюсь медработником, всегда подозревал, что отечественная медицина в чем-то сродни танцу шамана с бубном вокруг костра. Это не значит, что не помогает – помогает и еще как! Это значит всего лишь, что она так же непознаваема и непостижима и являет собой скорей экстаз и вдохновение, нежели трезвый расчет и научный метод. Роман Евгения Водолазкина – из той же серии. Скорее бред алхимика, чем трактат ученого. И не стоит искать в нем основ православия или исторической достоверности. Это всего лишь фантазия на тему реальности – поэтическое допущение. Не соль земли и не насущный наш хлеб, но хороший кусок вологодского сливочного масла, на этот самый хлеб намазанный.

Дальнейшее чтение лишь усугубило первое впечатление: вполне себе симпатичный текст, не без изящества выделанная бродилка-квест в жанре средневекового магического реализма, вошедшего в моду с легкой руки Умберто Эко. В США после выхода английского перевода «Лавра» Водолазкина назвали «русским Гарсиа Маркесом». Сравнение, на мой взгляд, несколько притянутое за уши. А вот с автором «Имени розы» и особенно «Баудолино» Евгений Германович у меня очень даже ассоциируется.

Помимо вышесказанного, данное произведение – еще и очередная попытка поэтической мифологизации и философского переосмысления отечественной культуры и истории в общемировом контексте. Попытка достаточно удачная и убедительная, чтобы вспомнить, допустим, роман «Укус ангела» Павла Крусанова.

Словом, все предпосылки для того, чтобы книга Водолазкина состоялась как литературное событие, налицо. Однако что-то на протяжении всего чтения царапало, сбоило, не давало расслабиться и получить удовольствие. Какая-то не вполне чистая нота – неуловимый диссонанс. Было ощущение, что автор – как бы это сказать? – немного туговат на ухо и рядом с оригинальной, свежей мыслью или образом у него нередко обнаруживался штамп или, того хуже, наобум притянутая, ничем не обусловленная цитата из того или иного классика или современника.

В одном из эпизодов книги главного героя – врача (от слова «врати») и по совместительству будущего русского святого по имени Арсений «охватил особый утренний ужас», и он (разумеется, герой, а не его ужас) «напитал себя сном до бесчувствия». Хорошо ведь, правда? Однако почти тотчас же автор спешит уведомить читателя, что «сон струился по жилам Арсения и стучал в его сердце». Не иначе пепел Клааса человеку снился или же сам Шарль де Костер его сон оберегал.

Писатель не скупится на тонкие, умные наблюдения над повседневной жизнью. Некоторые фразы так и хотелось выписать в маленькую книжечку наподобие цитатника Мао Цзэдуна: «в болезни плоть теряет свою греховность… Становится ясно, что она – всего лишь оболочка. Ее не приходится стесняться». Однако рядом с такими вот удачными находками он нередко подвешивает многозначительные, но маловразумительные красивости вроде такой: «события не всегда протекают во времени… порой они протекают сами по себе, вынутые из времени».

Автор честно предупредил читателя, что никакого погружения в прошлое не будет, определив жанр своего повествования как «неисторический роман». Он ни на минуту не дает забыть про здесь и сейчас, буквально выдергивая нас из контекста описываемых им событий: «Он был убежден, что правил личной гигиены следует придерживаться и в Средневековье» (речь идет, заметьте, о средневековом целителе-травнике – спасибо хоть антибиотики не выписывает и на УЗИ не направляет). Знахарь этот, дед главного героя Христофор – тот еще затейник. Стоит только читателю расслабиться, убаюканному его речами, состоящими из смеси древнерусского и церковнославянского, как этот старик-разбойник чем-нибудь да огорошит. То истинные размеры Луны и Солнца сообщит мимоходом, то рак мозга методом рукоположения вылечит, а то просто процитирует Антуана нашего де Сент-Экзюпери: «Мы в ответе за тех, кого приручили».

Ничтоже сумняшеся Водолазкин скрещивает шершавый коровий язык с крылатым языком пушкинской лирики. «Что в вымени тебе моем?» – вопрошает главного героя одна из представительниц крупной рогатой фауны. Знаем мы, какие травки нужно собирать, чтобы с тобой коровы разговаривали. Целители народные…

Кстати, Пушкина не прочь процитировать и псковский юродивый Фома, который вперемешку с прибаутками-каламбурами (преимущественно непечатного содержания) замечает по поводу местных жителей: они-де «ленивы и нелюбопытны». Видимо, почитывал божий человек в свободное от бесчинств, драк с конкурентами и прогулок по воде аки посуху время «Путешествие в Арзрум».

Цитаты – это еще полбеды. Куда более странное впечатление произвели на меня обильные, щедро по тексту разбросанные анахронизмы. Говоря это, не имею в виду пластиковые бутылки в весеннем лесу XV века. Это-то как раз уместно и сообразно: если уж век пластмассы столь долог, что явившимся на свет божий в наши дни и счастливо избежавшим попадания в мусоросжигатели изделиям из ПВХ суждено как минимум узреть второе пришествие, то отчего бы им не полюбоваться заодно и первым, засорив собой не только будущее, но и прошлое?

Нет, отнюдь не пресловутые полторашки мозолили мне глаза по ходу чтения, но какое-то маниакальное упорство, с коим автор стремился нашпиговать свой «неисторический роман» вполне историческими деталями и фразами, заведомо не имеющими никакого отношения к заявленной в тексте эпохе. Не сомневаюсь, что сделано это было умышленно, но тем хуже, ибо вышло горе от ума – писатель просто перемудрил, переиграл, перехитрил сам себя. К примеру, информация о том, что побывавший в руках средневекового юродивого калач улучшал обмен веществ, безусловно, ценна, но как-то не вполне своевременна, не находите?

К счастью, там, где Евгению Водолазкину изменяло чувство меры, на выручку ему неизменно приходило чувство юмора. При всем своем трагизме «Лавр» – местами очень веселый роман. Чего стоит один только проникнутый мягкой иронией и легким сарказмом эпизод с участием польского купца. Сначала этот персонаж замечает: «Вы, русские, очень любите говорить о смерти, и это отвлекает вас от устройства жизни», а потом добавляет, что уж в Польше-то у людей с жизнью полный порядок и что те хоть «умирают, конечно, но все реже и реже».

Заключительная, третья часть романа, к сожалению, получилась самой невнятной и дряблой. Автору будто пороху не хватило – словно истратился он весь на дебют и середину. Зато финал, что называется, уродился: просто блестяще была передана атмосфера благости и просветленности, каковая, по идее, и должна окружать процесс канонизации истинного святого. Тут писатель не слукавил и не сфальшивил, за что ему мое большое и искреннее читательское спасибо.

Роман Евгения Водолазкина «Лавр» можно прослушать в одном из трех исполнений. Текст книги читают Александр Сулимов, Надежда Винокурова и Егор Серов.

Ознакомившись со всеми тремя вариантами, могу сказать: все три хороши настолько, насколько это вообще возможно в случае с текстом подобной сложности (обилие устаревших и специальных терминов, постоянная игра слов, основанная на звукоподражаниях, омофонах, омоформах и т. д.; ну и наконец, неформатная лексика – тоже ведь надо суметь прочесть так, чтобы выглядело как неотъемлемый элемент живой устной народной речи, а не просто как слово из трех букв, написанное на заборе с четырьмя ошибками). Словом, выберите голос, чей тембр комфортней ложится вам на слух, и в добрый путь – счастливого прочтения!

И еще – последнее (самое последнее) китайское предупреждение: роман содержит жестокую (очень жестокую) сцену где-то в первой своей трети. Но! Это не повод (и уж тем более не причина), чтобы книгу бросить читать или не читать вовсе. Поверьте, в жизни происходят вещи и похуже. И это тоже не повод, чтобы немедленно умереть или не рождаться вовсе. Собственно, книга Водолазкина именно о том и повествует, как подобные ситуации переживать, преодолевать их последствия и т. д. По сути, «Лавр» – это такой учебник жизни «несмотря на», «вопреки тому что», а в конечном счете еще и «потому что» и «благодаря тому что».

## Коростелев и Холмогоры

Вера Панова. Сережа. Несколько историй из жизни очень маленького мальчика. – М.: Энас-книга, 2018

Рассказ о простодушном, доверчивом и чутком, как камертон, мальчике Сереже, о его маме, его отчиме – мудром, стихийно интуитивном педагоге Коростелеве и еще много о ком. Эту книгу, на мой взгляд, обязан прочесть каждый родитель и уж тем более всякий, кто избрал педагогику своей профессией. Чтобы ни на минуту не забывать о том, сколь хрупка и уязвима душа доверенного и доверившегося вам ребенка. И еще о том, что у каждого из них – свой предел, свой заветно-заповедный край, свои Холмогоры, вмешательство в которые крайне опасно.

Наверное, это лучшая повесть о детстве. Как и ее экранизация, снятая режиссерами Георгием Данелией и Игорем Таланкиным, – лучший фильм на ту же тему. Каждая фраза маленького Сережи, каждая ситуация – грустная или смешная, в которой ему доводится побывать, – вызывают острое чувство узнавания и сопереживания. Все это уже было, уже происходило с каждым из нас, с нашими родителями и нашими детьми в тот благословенный период, который один из детских классиков заключил в строгие временные рамки: «От двух до пяти». Кстати, не зря тот самый классик после выхода «Сережи» написал автору: «Вы, может быть, и сами знаете, что вы написали классическую книгу, которая рано или поздно создаст вам всемирное имя». Возможно, Корней Иванович Чуковский и ошибся с масштабами, да и само имя автора «Сережи» сегодня едва ли кто припомнит навскидку, но вот имя ее маленького героя или, тем более, его бесхитростный и такой беспощадный вопрос: «Дядя Петя, ты дурак?» наверняка вспомнят многие из нас, если не все.

Конечно, с точки зрения так называемой «правильной» или, если угодно, классической педагогики Коростелев кругом неправ. Нехорошо называть дураком взрослого человека Петра Ильича, даже если тот и в самом деле законченный дурак. И уж тем более ни в какие ворота не лезет наливать ребенку спиртное – да так, что тот сперва на стуле начал раскачиваться, потом на потенциальную прабабку грозно прикрикнул, а под конец и вовсе свалился и забылся мертвецки пьяным сном. Этот эпизод мне никогда не понять и не принять. Что за странное причастие, что за инициация? Зачем это было нужно? Или тогда все пили – время такое было?

И все же есть в этом нескладном и обаятельном мужчине, чей образ в моем сознании неотделим от образа Сергея Бондарчука, что-то безумно трогательное, пронзительно подлинное. Этакий герой своего времени – послевоенный Пьер Безухов, неуклюжий и великодушный. И если кому-нибудь однажды доведется прочитать эту книгу или же просмотреть ее экранизацию с сухими глазами, без застрявшего в горле кома, мне, право, будет жаль такого человека.

Повесть Веры Пановой «Сережа» можно прослушать в трех прочтениях. Во-первых, в профессиональном исполнении Валерия Голоколенцева (запись студийная, качество очень приличное). Во-вторых, в исполнении другого чтеца, который предпочел укрыться за псевдонимом Krokik (запись чуть похуже, есть посторонний фоновый звук, но зато произносятся названия глав, которые Голоколенцев почему-то опускает). И наконец – в виде детского радиоспектакля 1983 года с Ириной Бордуковой в роли Сережи и Николаем Пеньковым в роли Коростелева. Качество звучания здесь практически оптимальное и наиболее комфортное для восприятия. Однако имейте в виду, что это – постановка, которая в три раза короче повести и потому оставляет «за кадром» многие ее эпизоды. Включая, на мой взгляд, и целый ряд ключевых.

## Уроки истории

Владимир Красильщиков. Звездный час. Повесть о Серго Орджоникидзе. – М.: Политиздат, 1987

Люблю серию «Пламенные революционеры». С детства. С тех пор, как лет в десять дед подарил мне на день рождения голубой томик «Три солнца. Повесть об Уллубии Буйнакском», а годом позже, углядев на прилавке книжного киоска на ВДНХ знакомый звездно-буквенный логотип, упросил тетю купить мне роман «Ударивший в колокол» об Александре Герцене. Нужно ли уточнять, что лиха беда была началом прекрасной долгой дружбы?

Книгу Владимира Красильщикова «Звездный час», посвященную Григорию «Серго» Орджоникидзе, приобрел в 1987 году мой младший брат, заразившийся от меня страстью к этому странному коллекционированию. В ту пору имя главного героя еще носили горьковский авиазавод и столица Северо-Осетинской АССР – нынешний Владикавказ.

Личность Серго Орджоникидзе – весьма показательный и вместе с тем нетипичный пример большевика-ленинца, ставшего крупным государственным и партийным деятелем сталинского призыва. Судите сами:

В чистках и репрессиях не участвовал. Напротив, до последнего сохранял порядочность, а когда вопрос, с кем он – с палачами или жертвами, – встал ребром, добровольно вычеркнул себя из списка живых.

В изображении автора герой – как взлетающий самолет – дел по горло, планов громадье, и вот только тяжелые недуги, заработанные в царских тюрьмах и на каторге, тянут к земле. Вскользь упомянута трагическая гибель любимого старшего брата Папулии, о котором в книге сказано немало теплых, хороших слов: по сути, Павел Константинович не просто поддерживал Серго, но содержал его материально, примерно как Тео Ван Гог – Винсента. Увы, грузинскому Тео его доброта и братское самопожертвование вышли боком: в 1937 году Павел (Папулия) Константинович Орджоникидзе был арестован и расстрелян.

Собственно, гибель брата и предрешила трагический финал самого Серго. Красильщиков не уточняет причину смерти наркома, всячески подчеркивая его нездоровье и тем как бы поддерживая официальную версию о сердечном приступе. Однако факт самоубийства в книге тоже не отрицается, а значит, автора нельзя упрекнуть в необъективности или, тем более, ангажированности. В рамках своей эпохи, в условиях реального, физически ощутимого идеологического давления он попытался остаться честным и непредвзятым. Достойная позиция.

«Звездный час» – это своеобразный гимн советской индустриализации, отчасти объясняющий (но отнюдь не оправдывающий) некоторые ее изъяны и перегибы, однако в целом поддерживающий, одобряющий и даже воспевающий оную. Одна из ключевых мыслей романа: если бы не это титаническое, стоившее стране огромных жертв усилие, если бы не мощный рывок по пути научно-технического прогресса, Вторая мировая война завершилась бы с совершенно иными результатами. Орджоникидзе, как нарком тяжелой промышленности, не мог, по мнению автора, этого не предвидеть. И потому и гнал, и давил, и работал на износ, не жалея ни себя, ни окружающих.

Лично меня порадовала встреча на страницах книги с земляком-стахановцем: «На Горьковском автомобильном заводе Александр Бусыгин отковал тысячу пятьдесят коленчатых валов при норме шестьсот семьдесят пять». Вот Серго рассказывает жене и дочери: «Бусыгин – земляк Максима Горького. Так же вкусно окает. В двадцать восемь лет почтенный отец семейства: жена, сын-школьник, как ты, доченька, еще сын-ползунок да племянник. Пришел на строительство автозавода из деревни – без копейки. Шли с напарником пешком двести верст. Плотничал, потом в кузнице смазчиком. Сядут рабочие перекурить – Бусыгин тут как тут: дозвольте попробовать на машине. Валяй! Пока они сидят, он и валяет на паровом молоте. Мастер увидел, поставил подручным. Как-то: “А ну, Шурка, подмени Силыча, а то у него вон после получки вертикаль с горизонталью не пересекаются”. Шурка – это Бусыгина так величали. Прикинул… Даже мастер удивился: сколько над этой ступицей бились, а Шурка ее с ходу обмозговал и укантентовал! Запомнились мне, чуть не до слез, слова Александра Харитоновича Бусыгина: “Замечательно, что при хорошей работе меньше устаешь, чем при плохой. Чем ровнее да спористее идет работа, тем крепче да здоровее себя чувствуешь. С песнями будем работать. Как начали мы по-новому работать, так вся жизнь иначе пошла. Гляжу на свою прошлую жизнь и не верю до сих пор, что все это на деле, а не в сказке. Когда попал первый раз в Москву, то сперва даже растерялся. В театрах побывал, и в Зоологическом саду, и на метро ездил. Ходил я по улицам, любовался на нашу Москву, а сам думаю: “Неужели это ты, Бусыгин, что в ветлужских лесах родился, что всю жизнь свою в деревне с хлеба на квас перебивался? Неужто это ты сам и есть Бусыгин – сидишь в Большом театре, начинаешь книжки читать?” Я ведь малограмотный. Книжек никогда не читал и только недавно, месяца два тому назад, первую книжку прочел – сказки Пушкина. Очень они мне понравились. Только, правду сказать, трудно мне дается чтение. А учиться очень хочется. Ни о чем я так много не мечтаю, как об учении. Очень мне хочется дальше пойти. Хочется быть не только кузнецом, но и знать, как молот построен, и самому научиться молоты строить. И знаю я: буду учиться, еще лучше буду работать”. Никогда, Зиночка, не забуду эти слова Александра Харитоновича Бусыгина. И еще, конечно, спрос нравственный. Чтобы руководить такими людьми, чтобы шагать впереди них, надо быть хотя бы вровень с ними душой. Гитлер не принимает их в расчет, а они сильнее Гитлера. Они выручат, вывезут…» И ведь выручили.

Примечательный факт: в 1922 году Ленин резко критиковал Орджоникидзе за политику русского (!) великодержавного шовинизма по отношению к национальным меньшинствам (однажды Серго в пылу спора поколотил земляка-националиста) и даже предложил исключить его из партии: «Известно, что обрусевшие инородцы всегда пересаливают по части истинно русского настроения». В смягченной форме – без язвительного ленинского комментария – этот эпизод в книге упомянут.

Широкими вдохновенными мазками создает автор большевистский иконостас накануне Великого Октября: Ленин, Сталин, Дзержинский, Орджоникидзе, Урицкий, Бубнов, Ломов, Свердлов, Коллонтай, Сокольников. Особняком – ну, куда ж такой большой семье да без урода? – непресвятая антитроица: трусоватый и жеманный Зиновьев, мелочно-брюзгливый Каменев и, наконец, надменно-отстраненный, однако настороженно-чуткий, всегда готовый примкнуть к тем, кто побеждает, иудушка Троцкий (а без него – что за вечере?) – небось, уже подсчитывает в уме, сколько сребреников выручит за продажу дела революции.

Итог голосования о вооруженном восстании известен: все – за, кроме двух ренегатов. Троцкий, понятно, вовремя сориентировался. Недаром автор о нем сказал: «Человек, который всюду со своим стулом».

Еще один урок истории. Если бы в 1917 году большевики не поверили честному слову генерала Краснова, обещавшему не выступать против советской власти, и не отпустили его на все четыре стороны вместо того, чтобы отдать на растерзание жаждущим крови матросам, ему не пришлось бы становиться атаманом Войска Донского и, опираясь на поддержку немецких войск, ниспровергать эту самую власть по всему югу России. А потом – уже в эмиграции – всемерно способствовать ее падению при не менее деятельном содействии руководства заинтересованных в этом западных стран, что логически увенчалось созданием специальных казачьих подразделений СС. И тогда, 30 лет спустя, в 1947 году, так и не свергнутой Красновым власти не пришлось бы его вешать, как предателя родины и нацистского преступника. И еще 50 лет спустя, в 1997 году, Краснову не было бы отказано в посмертной реабилитации.

Ну, это так, лирика. А книга Владимира Красильщикова и в самом деле хорошо написана и нисколько не устарела – несмотря на все переоценки ценностей и попытки переписать историю. Видимо, воспетые в ней ценности переоценке не поддаются и от веяний времени не колышутся.

Роман «Звездный час» был записан в студии Республиканского дома звукозаписи и печати Украинского территориального общества слепых диктором Игорем Мурашко. Вообще хочу замолвить доброе слово за украинских дикторов – сколько хороших книг озвучили и в каком прекрасном качестве! Качество, к слову, и тут достойное – несмотря на то что записи больше тридцати лет и она оцифрована с магнитной ленты. Книгу прочитать стоит. Историю свою знать надо. И не будем заострять внимание на том, что в современной незалежной Украине имена большинства героев «Звездного часа» сегодня находятся под запретом.

## Не нужен нам берег… немецкий

Юрий Бондарев. Берег. – М.: Эксмо, 2015

Так уж повелось, что к каждой очередной годовщине Великой Победы, к каждому новому ее юбилею все реже становятся ряды ветеранов и все обильней прибывает полку бессмертного. Как поется в известной песне: «Проходят победители седые, Победа остается молодой». Вот и в нынешнем 2020 году, чуть больше месяца не дотянув до праздника, 29 марта на 97-м году ушел из жизни писатель-фронтовик Юрий Васильевич Бондарев. Сегодня, в день 75-летия Победы, предлагаю поговорить о его романе «Берег». Опубликованный в 1975 году, он относится к так называемому «зрелому» периоду в творчестве писателя, когда голос автора уже окреп и не срывается, как в первых послевоенных повестях и романах, но еще не отяжелел и не понижается до мрачных пророчеств и гневных проклятий произведений поздних, когда писатель, категорически не принявший перестройку и все, что с нею связано, добровольно устранился от любых официальных мероприятий и воспринимал события, происходящие в нашей стране, исключительно как историю сплошного предательства и грехопадения. Возможно, когда-нибудь мы рассмотрим его роман «Бермудский треугольник», увидевший свет в 1999 году. Когда-нибудь. Но лучше не сейчас.

В романе «Берег» Юрий Бондарев хорош ничуть не менее, чем в раннем своем творчестве. Конечно, он прежде всего автор военной прозы, и уверенней всего его голос звучит на фоне грохота выстрелов, разрывов бомб и снарядов. Однако и сцены из жизни послевоенной Германии, и особенно таежная глава (как будто вышедшая из-под пера Григория Федосеева) нисколько, на мой взгляд, не уступают батальным сценам.

Отдельного упоминания заслуживает Бондарев-лирик. Душевные порывы его героев, их переживания в общении с противоположным полом не отличаются, скажем так, излишней гибкостью и изысканностью. Ну что бы было главному персонажу того же «Берега» – писателю-фронтовику Никитину, в личности которого легко угадываются автобиографические черты, – не пожалеть влюбленную в него немку Эмму? Именно что пожалеть: никаких – боже упаси! – пошлых романов-адюльтеров, просто отнестись к женщине, через всю свою жизнь как святыню пронесшей любовь к молодому советскому офицеру, чуть мягче и деликатней? С другой стороны, возможно, именно граничащая с жестокостью жесткость героя, его подчеркнутая нечуткость не позволили прекрасному несбывшемуся превратиться в банальную драму. Тут, полагаю, мнения читателей и читательниц рискуют основательно разойтись.

Роман начинается с того, что два советских писателя-фронтовика Вадим Никитин и Платон Самсонов прилетают в ФРГ по приглашению тамошних издателей. Ситуация уже сама по себе щекотливая: последний раз друзья навещали Германию ровно 26 лет назад, весной 1945 года. И отнюдь не в качестве литераторов. При этом западные немцы – они такие обходительные и вежливые, такие политкорректные, что на их фоне наши фронтовики с их воспоминаниями об огнях-пожарищах и друзьях-товарищах, с их идеологической прямолинейностью и моральным кодексом строителя коммунизма смотрятся, мягко говоря, простовато и грубовато. Вместе с тем не стоит забывать, что за лощеным фасадом собеседников Никитина и Самсонова, за изысканной их утонченностью стоят Аушвиц и Бухенвальд, Бабий Яр и Хатынь. И что в гости их – с их благожелательными улыбками и хорошими манерами – в 1941 году к нам никто не звал. Герои Бондарева об этом помнят крепко. Сам автор, похоже, не забывал ни на миг. Не стоит впадать в историческую амнезию и нам, их потомкам. Особенно на фоне современных рассуждений на тему: кто Вторую мировую войну развязал, кто в ней больше других пострадал и кто же ее в конечном итоге выиграл.

По сложности затронутых в книге тем, по мастерству исполнения Бондарева по праву можно поставить в один ряд с лучшими мировыми авторами послевоенной эпохи. Такими как Гюнтер Грасс, Итало Кальвино, Макс Фриш, Робер Мерль, Джеймс Олдридж, Курт Воннегут и др.

Юрий Васильевич, безусловно, один из крупнейших русских прозаиков второй половины XX века. С ним можно не соглашаться, спорить. Особенно – в вопросах идеологии и политики (тут желающих подискутировать с автором «Берега», уверен, будет немало), да и нравственные аспекты могут вызвать вопросы (все-таки советская мораль была довольно неоднозначным явлением). И не всегда аргументы писателя, приводимые им в защиту своих взглядов, будут исчерпывающи и неотразимы. Однако игнорировать, вычеркнуть, забыть этого автора невозможно. Как невозможно и переоценить его вклад в русскую литературу. Книги его не устареют, не утратят актуальности при любом политическом режиме, при любой идеологической системе в нашей стране.

Что же касается аудиоверсий романа, то здесь варианты имеются, что называется, на любой вкус и цвет. Тут вам и классическое прочтение от студии «Логос» в исполнении Вячеслава Герасимова, и запись Республиканского дома звукозаписи и печати УТОС (Николай Козий), и аудиокнига от Кемеровской областной специальной библиотеки для незрячих и слабовидящих (Лариса Юрова), и, наконец, звуковая версия романа в исполнении артиста Владимира Левашева (запись «Радио Звезда»).

Желающие могут прослушать и поставленный по роману радиоспектакль 1979 года с участием таких актеров, как Юрий Соломин и Валерий Носик. Одну из первых своих ролей сыграл там выпускник Театрального института имени Щепкина, ныне хорошо известный большинству любителей аудиокниг диктор студии «Союз» Александр Клюквин.

А для совсем уж шапочного знакомства (вполне, впрочем, достаточного, чтобы заинтересоваться романом и впоследствии прочесть его полностью) рекомендую несколько удачно подобранных отрывков, прочитанных народным артистом РСФСР, актером Малого театра Юрием Каюровым.

## В общем, все умерли

Яна Вагнер. Вонгозеро. – М.: Эксмо, 2011

Яна Вагнер. Живые люди. – М.: АСТ, 2013

На самом деле не все. Но довольно-таки многие. И именно поэтому не хотел делать предметом обзора и разбора романную дилогию современной российской писательницы Яны Вагнер «Вонгозеро» и «Живые люди». Очень уж мрачное произведение. Однако посмотрел на перечень книг, обозренных мною до этого: «Слепота» Сарамаго, «Не отпускай меня» Исигуро, «Зулейха открывает глаза» Яхиной, «Лавр» Водолазкина – и понял, что дилогия Яны Вагнер на их фоне еще ничего, мягко стелет.

«Вонгозеро» (2011) – дебютный роман писательницы привлек внимание читателей и критиков и был номинирован на премии «Нос» и «Национальный бестселлер». В 2013 году увидело свет его продолжение – роман «Живые люди», также удостоенный номинации на «Нацбест». А в 2019 году «Вонгозеро» легло в основу телевизионного сериала «Эпидемия», который, конечно, не вызвал в обществе такого восторга и негодования, как другая недавняя многосерийная экранизация, но зато куда актуальней сегодня благодаря своей теме.

На днях общался с коллегой-читательницей, которая попеняла мне – мол, очень уж мрачные тексты выбираю для своих обзоров, а негатива сейчас и без того хватает. Поблагодарил собеседницу за ценное замечание и, пожалуй, впервые задумался: а не пересаливаю ли и впрямь по части трагической стороны бытия, его печалей и скорби? Впрочем, большинство из отобранных мною книг оканчиваются все же за здравие – то, что не убивает героев, делает их сильнее. Вопрос лишь в том, равен ли счет удач и бед, и не чрезмерны ли оказались тернии, сквозь которые героям пришлось прорываться к звездам?

«Вонгозеро» и «Живые люди» – из той же славной плеяды оптимистических трагедий, к коей относится большинство рецензируемых мной произведений. Как и романы Жозе Сарамаго и Кадзуо Исигуро, формально дилогия принадлежит к жанру антиутопии. Да и фактически ею является, поскольку главной отправной точкой для сюжета служит вспышка неизвестного и неизлечимого заболевания, грозящего человечеству полным его вымиранием как вида. Роман-прозрение, роман-предупреждение. Временами возникает ощущение, будто автор еще десять лет назад знала, что нас всех ожидает. От некоторых страниц буквально дрожь пробирает.

Чего автор не угадала ни разу, так это социального аспекта эпидемии. По ее мнению, зараза должна была ударить прежде всего по неимущим классам. Оно и понятно: низкий уровень жизни, плохое питание, скученное проживание, отсутствие нормальной гигиены и медицинского обслуживания, вредные привычки и т. д. Так оно и было во все времена: мор косил прежде всего тех, кто не мог позаботиться о себе и своих близких. И хотя холера не разбирала, кто перед ней – принц или нищий, лачуги и хижины она навещала несколько чаще, чем дворцы и храмы. Так было. Не учла Яна Вагнер одного: направления, откуда прилетит поветрие. Средневековье не знало горнолыжных курортов. Жены и дети тогдашних олигархов предпочитали проматывать состояния, нажитые рабским трудом зависимых крестьян, в пределах и окрестностях родного замка – в бесконечных пирах и охотах. Глобализация внесла свои коррективы в эту пастораль. Современные феодалы и члены их семей предпочитают, чтобы шар земной наподобие футбольного мяча вращался у них под ногой. В результате первыми у нас зачихали и закашляли не панельные пятиэтажные хрущобы, не узкие коридоры коммуналок, но просторные коридоры власти и неприступные особняки на Рублевском шоссе. Этого госпожа Вагнер не учла, точней, не угадала, что нисколько не умаляет достоинств ее романов (по чему попало у нас сериалов снимать не станут, не так ли?). И потом, это все же художественная литература, а не эвристика с прогностикой. Социальная фантастика, антиутопия, психологический экзистенциальный эксперимент, участники которого оказываются в пограничной ситуации – в буквальном смысле между жизнью и смертью. И кто как себя в этих экстремальных обстоятельствах поведет, кто сумеет остаться человеком и при этом выжить, кто пойдет по трупам, а кто, наоборот, добровольно принесет себя в жертву для того, чтоб выжили другие?

Пространство романа-катастрофы – благодатное поле для подобных опытов. И Яна Вагнер, следует отдать ей должное, развернулась на этом поле во всю ширь и мощь.

Так, собственно, о чем повествует ее книга? О том, как на страну обрушилась эпидемия неизвестной болезни, от которой люди мрут, точно мухи. И нет от этой напасти никакого спасения, кроме полной самоизоляции, жесткого (даже жестокого) карантина, использования всех средств индивидуальной защиты и дезинфекции. Ничего не напоминает?

Итак, одиннадцать человек – восемь взрослых, один подросток и двое малолетних детей (гендерный состав – примерно пятьдесят на пятьдесят) на четырех машинах бегут от сгорающей в огне эпидемии цивилизации, чтобы укрыться на острове посреди одного из карельских озер. Первая часть дилогии – роман «Вонгозеро» – своеобразный экстрим-квест, участники которого передвигаются из пункта А в пункт Б, постоянно рискуя собой и становясь свидетелями картин разгрома и упадка – расчеловечивания человечества. В самом конце книги они достигают заветной цели (думаю, это не спойлер, ибо в процессе чтения станет уже не так важно, доберутся герои или нет, и если доберутся, то куда и зачем; важно будет – как, какой ценой, что обретут и что потеряют по дороге). Второй роман дилогии – «Живые люди» – это уже самая настоящая, классическая робинзонада – островная, с борьбой за выживание, мужеством, стойкостью и ежедневной игрой в гляделки с голодной смертью. Куда там телешоу «Последний герой»!

Герои Яны Вагнер – люди, которых у нас принято называть состоявшимися и состоятельными. Каждый из них имеет свой дом – свою крепость, любимую машину и любимую женщину, собственное, как правило, успешное дело. Все они в какой-то момент понимают, что дом-крепость их не спасет, что они рискуют разом потерять все: имущество, женщину, жизнь (примечательно, что повествование большей частью ведется от лица одной из женщин. Эх, не догадалась Яна Михайловна показать историю глазами-фарами одного из внедорожников – еще фееричней вышло бы!)

Теперь о ложке дегтя. Не знаю, из каких социальных слоев происходит сама Яна Вагнер, но очень на то похоже, что быт и культуру среднего и высшего классов общества она знает не понаслышке. О трудностях и прелестях бытия топ-менеджеров, крупных предпринимателей и высокопоставленных чиновников она рассуждает с большим знанием дела и воодушевлением, а уж о том, каково это – очутиться в холеной шкурке одной из их жен или подруг, автор и вовсе готова петь часами. Однако вот вопросы вроде «Есть ли жизнь за МКАДом?» и «На каких деревьях растут булки и банки с консервами?», похоже, ставят ее в тупик. Утрирую, конечно, однако некоторую классовую брезгливость, некоторое превосходство над обитателями нижних ступеней социальной лестницы автор все-таки демонстрирует. И такую же бытовую неосведомленность. Нехорошо это как-то. Нехарактерно для нашей литературы. Представьте себе, как Некрасов с пренебрежением бы писал о крестьянских ребятишках, называя их гопотой, быдлом, невежами и невеждами? Или, скажем, Тургенев. И потом, если уж взялся изобличать некое зло, покажи его суть так, чтобы читатель сам ужаснулся, сам возмутился и опять же сам осудил, а не навязывай ему свою точку зрения без аргументов и доводов. Это, так сказать, пол-ложки.

Теперь – вторая половина. Литератор Яна Вагнер безусловно бойкий, пишет гладко, излагает – заслушаешься. Однако заметил в ее творческой методе одну странную особенность: автору упорно не давались сцены с участием двух и более персонажей. То есть стоит герою или героине о чем-то крепко и глубоко задуматься, взять слово или начать действовать, как все остальные тут же умолкают и застывают, как морские фигуры в игре «Море волнуется – раз». Временами Яна Вагнер напоминала мне этакого однорукого кукловода, у которого в спектакле может одновременно действовать только одна марионетка, а остальные артисты просто висят на своих нитках, ожидая своей очереди.

Впрочем, все вышесказанное вовсе не означает, будто «Вонгозеро» и его продолжение – плохие книги. Напротив, очень увлекательное, познавательное, на редкость актуальное и полезное чтение. Почитаешь, поохаешь, поужасаешься – и, глядишь, воздержишься от бесцельного шатания по улице. И, собираясь в магазин, не забудешь надеть маску и резиновые перчатки. И руки лишний раз вымоешь с мылом. Очень, очень полезное чтение!

А в качестве необязательной, но приятной вишенки на торте автор припасла достаточно неожиданную, эффектную развязку. И заодно подбросила читателю небольшую головоломку: как получилось, что активной половой жизнью жила одна из героинь, а известные последствия оной проявились совсем у другой – ни в чем эдаком не замеченной?

Аудиоверсии романов Яны Вагнер «Вонгозеро» и «Живые люди» прочитаны Юлией Яблонской. На редкость удачно прочитаны – исполнительнице удалось полностью слиться с личностью героини-рассказчицы, так что временами действительно возникало ощущение, будто слушаешь непосредственные устные свидетельства очевидца, что сообщало и без того злободневной книге еще большую достоверность.

## «И мясо белых братьев жарить»

Фэнни Флэгг. Жареные зеленые помидоры в кафе «Полустанок» / Перев. с англ. Дины Крупской. – М.: Текст, 2009

С цитаты из стихотворения «Скифы» Александра Блока решил начать разговор о вещах, на первый взгляд еще более далеких от нас, чем пресловутые азиаты «с раскосыми и жадными очами». Но это только на первый, ибо неизбежная, как смерть, любовь не минует ни одного из нас, и зарекаться от нее еще глупей и бесполезней, чем от сумы или тюрьмы.

Если верить французам, то помидоры – яблоки любви. Даже зеленые. А уж французам в этом плане верить можно – они в любви такую собаку съели, что никаким корейцам не снилась. Итак, роман Фэнни Флэгг «Жареные зеленые помидоры в кафе “Полустанок”» повествует о любви. Причем с неким гастрономическим, что из самого названия явствует, уклоном. Да еще и самой Харпер Ли одобрен и благословлен. Ну, скажите на милость, льзя ли его после этого не читать?

У нас говорят: прошла любовь – завяли помидоры. А что, если наоборот? Что, если пасленовым так и не дали созреть? Если их зелеными употребили? Значит, и любовь так и осталась в зачаточном состоянии?

Можете обвинять меня в мужском шовинизме и предвзятом отношении к сексуальным меньшинствам, но чувство, описанное у Флэгг, ни на миг не показалось мне правдоподобным. Очень трогательно, очень красиво, но как-то совершенно нежизненно. Не буду впадать в крайность, мол, им бы по мужику нормальному. Зачем? Нормальные мужики нормальным женщинам нужны, а тут – две идеализированные и утрированные ходячие схемы. Хотя предпосылки вроде бы вполне понятны.

Героиня теряет обожаемого старшего брата, после чего у нее напрочь сносит крышу, и она пускается во все тяжкие. Этот же сюжет, к слову, совсем недавно попадался мне у Полы Хокинс в ее «Девушке в поезде». А еще раньше – у Трумена Капоте в «Завтраке у Тиффани».

То-то старушка Ли снизошла – как-никак, Трумен Капоте был ее другом детства. Да и у самой у нее в продолжающем «Пересмешника» и лежавшем тогда под спудом «Стороже» героиня любимого брата теряет. Какой-то заколдованный американский архетип. Хотя почему американский? Давайте копнем чуть поглубже и извлечем на свет божий малышку Антигону – та тоже здравомыслием и адекватностью поведения после казни брата (правда, младшего) Полиника не блистала. Стоит, пожалуй, наряду с комплексом Электры вывести в отдельную статью комплекс Антигоны (все-таки дочь Эдипа). Не вполне владею фрейдистской терминологией, но что-нибудь так: после утраты надежной опоры в лице члена семьи мужского пола – сублимата будущего супруга происходит вытеснение с последующим замещением. Неизбежно повышается уровень тестостерона, начинаются ролевые игры: короткие прически, мужские одежды. А затем на выбор – либо воинствующий промискуитет, либо…

Не хочется быть циничным в столь деликатном вопросе, да и уловка работает, судя по количеству слез, пролитых над упомянутыми книгами, только чего ж они все такие одинаковые-то? Зачем такие предсказуемые? Ведь жизнь куда сложнее – она не действует по готовым лекалам и плевать хотела на придуманные психоаналитиками схемы.

Впрочем, книга Флэгг – не столько о гримасах и ужимках подсознания, сколько о такой прекрасной штуке, как доброта. Правда, и та у автора как бы наособицу. С национальным, так сказать, колоритом: не страдательно пассивна, но действенна и брутальна. Взять хотя бы sweet dreams одной из героинь: понастроив приютов для бездомных котят, сирот и обиженных женщин, она ничтоже сумняшеся… взрывает весь Ближний Восток во избежание третьей мировой войны (участь ближневосточных котят, сирот и женщин ее, очевидно, нисколько не интересует).

И последний вопрос: почему все-таки зеленые? Ведь это же невкусно, да и, насколько мне известно, не особо полезно. Жареные томаты и сам очень люблю. Однако предпочитаю красные. Могу себе, знаете ли, позволить. Чай не Алабама какая-нибудь. У нас – вызревают. В теплице.

А если серьезно, то роман скорей понравился, чем нет. Какой-то всамделишной своей серьезностью, веселой дерзкой брутальностью пополам с нешуточной печалью и – да, чего уж там – неподдельной добротой.

А то, что у автора там негры зажарили и съели одного белого, так туда ему и дорога. Не самый симпатичный был персонаж. К тому же они не в одну калитку его умяли, но честно поделились с приехавшими искать пропажу полицейскими: мол, все бы вам хлопотать – лучше присядьте-ка с нами, маньячинки отведайте. И потом: это ж обычай у них такой. Традиция. Исполком веков. Разрешают же у нас чукчам на китов охотиться. Национальный промысел. Вот и афроамериканцам надо в целях сохранения исторической и культурной самоидентичности каннибализм разрешить. А индейцам – коллекционирование скальпов бледнолицых.

Роман существует в двух аудиоверсиях: в исполнении Натальи Карпуниной (студия «Логос») и Вероники Райциз (студия «Ардис»). Лично мне больше понравился первый – как-то там голос помягче, побархатистей, но вы лучше сами послушайте и выберите, а то на вкус и цвет. А книжку прочесть однозначно стоит. Незаурядный роман. Не зря он в списке бестселлеров New York Times 36 недель продержался (прямо почти как младенец в утробе). В качестве бонуса к роману прилагается книга рецептов от кафе «Полустанок» (включая жареные помидоры), а также гарантированная прививка от расизма, сексизма и прочих «измов», вкупе с утешительной мыслью, что в сорок-пятьдесят лет жизнь еще не кончается.

## У войны не детское лицо

Владимир Богомолов. Иван. – СПб. – М.: Речь, 2015

В День защиты детей, в год 75-летия Победы захотелось поговорить о самых маленьких участниках и жертвах боевых действий. Можно было вспомнить дневники Тани Савичевой или Пети Сагайдачного, можно было вспомнить о пионерах-героях Зине Портновой, Вале Котике, Марате Казее или Лене Голикове.

Можно было сделать предметом обсуждения книгу «Последние свидетели» Светланы Алексиевич или повесть «Сын полка» Валентина Катаева. Однако выбор мой в итоге пал на другую повесть другого автора.

Творчество писателя Владимира Богомолова знаю и люблю давно. Его роман «Момент истины», на мой взгляд, – одна из лучших книг о войне. Виртуозно написанная, безупречно психологичная и т. д. Этот роман можно читать и перечитывать бесконечно, и когда-нибудь мы обязательно его обсудим.

Сегодня же предлагаю поговорить о другом произведении писателя – небольшой повести «Иван». Прежде всего мне было интересно познакомиться с литературной основой знаменитого фильма Андрея Тарковского «Иваново детство». Первое, на что обращаешь внимание, – это тот факт, что с Владимиром Богомоловым режиссер обошелся куда деликатней, чем с паном Станиславом Лемом или братьями Стругацкими, которые, как известно, были очень недовольны экранизациями своих произведений. Картина снята почти строго по тексту повести – может, оттого, что это была первая режиссерская работа Тарковского, может, потому, что браться за нее пришлось в пожарном порядке и не было времени все хорошенько перелопатить. В принципе, уберите из «Иванова детства» все иррациональное – воспоминания о сестре и яблоках, разговор с погибшим товарищем и т. д. – и получите повесть Богомолова во всей ее строгой соцреалистической красе. Прелесть фильма в том, что там это сюрреалистическое начало присутствует, прелесть книги – в отсутствии такового.

После повести Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда» стало дурным тоном описывать войну как подвиг (не общий подвиг народа, но личный подвиг отдельно взятого бойца) – стало правилом, каноном описывать ее как тяжелую, изнурительную, монотонную работу. Это, на мой взгляд, тоже неверно, тоже перегиб. Герои Богомолова – герои в прямом смысле слова. Их работа – подвиг, а подвиг – работа. Они – профессионалы войны, мастера своего дела. И даже мальчик Иван, попадая в их среду, становится асом разведки, специалистом высочайшего класса. Участие детей в войне – уродливая преступная неправильность, и автор не закрывает на это глаза, не захлебывается восторженным елеем. Впрочем, герой повести – не совсем уже ребенок – душа его искалечена войной, переполнена ненавистью – он уже не мыслит себя вне войны.

По ходу чтения не раз задавался очень непростым вопросом: что будет делать Иван в мирной жизни, если уцелеет в бойне? Сумеет ли заново обрести себя человек, для которого ненависть, жажда мщения стала наркотиком – единственным смыслом бытия?

Ответа на свой вопрос мне получить так и не удалось. Не потому, что автор оставляет финал открытым: нет, он ставит в конце страшную, роковую точку. Владимир Богомолов написал очень честную, правдивую книжку о войне, а правда той войны заключалась в том, что маленькие герои до Победы, как правило, не доживали. В этом, кстати, главное отличие этой книги от «Сына полка» Катаева, параллели с которым при чтении «Ивана» постоянно напрашивались.

И еще обратил внимание на тот факт, что за сдачу Ивана немцам украинский полицай получил премию в 100 марок (момент, на мой взгляд, совершенно напрасно опущенный в фильме Тарковского). Не говоря уже о том, что по навек фиксированному, незыблемому курсу эта сумма эквивалентна 30 сребреникам, в очередной раз поразился, сколь чудовищна и бесчеловечна была та война. Полностью согласен с мнением, что сроков давности для тех преступников нет и быть не может. И если б сейчас, подобно тому 91-летнему бандеровцу, что был осужден в Германии на 5 лет, на скамье подсудимых оказалась сволочь, выдавшая нацистам на расправу 11-летнего ребенка, любой приговор для него был бы непозволительно мягок.

В аудиоверсии повесть Владимира Богомолова «Иван» представлена сразу в нескольких вариантах. Здесь вам и профессиональное исполнение артиста Валерия Голоколенцева, благодаря которому мы, например, могли прочесть другую замечательную книгу о детстве – повесть Веры Пановой «Сережа», ставшую предметом нашего изучения совсем недавно. И любительская начитка Павла Беседина, сделанная без особых изысков и блеска, но зато добросовестно и искренне. И записи студий специальных библиотек для незрячих Санкт-Петербурга и Кемерова. В первом случае текст читает Роман Киселев (повесть входит в сборник «Иван. Зося»), во втором – Наталья Сатбаева (повесть входит в сборник «Повести и рассказы»). В записи студии «Логос» (диктор – Валерия Лебедева) повесть «Иван» открывает собой авторский сборник Богомолова «Сердца моего боль». Для любителей аудиоспектаклей имеется радиопостановка с участием Сергея Клановского и Любомираса Лауцявичуса, правда, она вмещает в себя далеко не все события повести.

Сегодня, в День защиты детей, предлагаю вспомнить наших юных соотечественников, которые сами встали на защиту родины и своими жизнями, своей смертью и своим в конечном счете бессмертием приблизили Победу и подарили нам мирное небо над головой.

## Игрушечный роман

Владимир Орлов. Камергерский переулок. – М.: Астрель, АСТ, 2008

С творчеством Владимира Орлова собирался познакомиться давно. С одной стороны, он считался писателем-фантастом, ибо события его книг никак не вписывались в рамки жанра социалистического реализма. С другой, ему определенно был не чужд мейнстрим, то есть так называемая большая или серьезная литература. Его публиковали в толстых журналах, его выпускали в солидных издательствах, его имя упоминалось среди наиболее авторитетных представителей советской литературы, его активно переводили на языки народов мира. Иными словами, если он и фантаст, то не наподобие Жюля Верна, Герберта Уэллса, Александра Беляева, Ивана Ефремова и братьев Стругацких, а ближе к Гоголю, Гофману, Булгакову, Борхесу, Кортасару и Гарсиа Маркесу. Начать решил с относительно свежего романа «Камергерский переулок». Почему именно с него? Понятия не имею. Просто первым подвернулся под руку. И что меня ожидало под обложкой?

Очень трогательно, нежно и… сиюминутно. Такое ощущение, что этот роман устарел еще до того, как в нем была поставлена последняя точка. Текст всеми лапками цепляется за конкретный момент, постоянно демонстрируя строго датированные события и персоны, словно боится затеряться во времени. И еще при чтении здорово мешало ощущение наигранности и надуманности описываемого – оно подчеркнуто нереально. Не знаю, нарочно ли автор добивался такого эффекта, или это вышло помимо его воли. По первому впечатлению Орлов – это такой Булгаков, который выкинул из своего романа Мастера с Пилатом, да и Воланда с Назаретянином вежливо попросил и сосредоточил свои творческие усилия на коте Бегемоте, коему для форсу оставил Маргариту. В итоге все получается красочно, весело, ярко, но, увы, малоубедительно и совершенно необязательно. Орлов здорово пишет: его фразы превращаются в образы до того, как успеваешь их дочитать. Но роман у него получился какой-то… игрушечный.

Несколько лет назад побывал в Москве по приглашению руководства интернет-магазина «Озон» для получения присужденной мне книжной премии Рунета в номинации «Человек слова». Поездку и проживание оплачивала принимающая сторона, так что едва ли не впервые в жизни прокатился в купейном вагоне и провел ночь в шикарном отеле в самом центре столицы. Назывался отель «Камергерский» и почтовый адрес имел соответствующий. Откровенно говоря, никаких следов магического реализма помимо фантастически высоких цен не обнаружил.

Окна моего номера выходили на двор, поэтому всю ночь слушал, как общались между собой таскавшие мусорные контейнеры гости из Средней Азии. А где-то рядом шумел круглосуточный, благополучный и пестрый, как восточный базар, Арбат. Воистину, Москва – город контрастов.

Что же касается книги Владимира Орлова, то она вполне заслуживает того, чтобы быть прочитанной. От описания вкусной и недорогой солянки под водку или пиво в закусочной, расположенной в вышеупомянутом переулке в доме, где жил композитор Сергей Прокофьев (разумеется, никакой закусочной там сейчас нет), у меня до сих пор желудок сводит. Возможно, это мой личный читательский косяк, что не сумел нащупать в книге должной глубины. Попробуйте сами, а потом сверим наши впечатления.

Роман имеет две аудиоверсии: в прочтении Радика Мухаметзянова (студия «Аудиокнига») и Ирины Ерисановой (студия «Логос»). При всем моем патриотизме рекомендую первый вариант, ибо книга галантно, подчеркнуто мужская, и мужской голос исполнителя соответствует ей в большей степени. Впрочем, опять же, решайте сами. На вкус и цвет. Приятного всем прочтения и маленькая рекомендация напоследок: не читайте «Камергерский переулок» натощак!

## Что-то с памятью моей стало

Жауме Кабре. Я исповедуюсь / Перев. с каталан. Екатерины Гущиной, Анны Уржумцевой, Марины Абрамовой. – М.: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2015

В эпоху карантина и самоизоляции, когда поход с мешком мусора к ближайшему контейнеру является эпическим подвигом, а экспедиция за хлебом в магазин сопоставима с броском грудью на вражескую амбразуру или со связкой гранат – под танк, когда триста первый шаг от дома приравнен к попытке к бегству, а беседа с соседом по лестничной площадке возможна только через бронированную дверь, я предлагаю вам немного… попутешествовать.

Что мы знаем о Каталонии? Той самой, что в самом недавнем прошлом едва не стала еще одним независимым и процветающим государством объединенной Европы? Феерическая архитектура Антони Гауди-и-Корнета с ее извивами, всплесками и пузырями? Сумасшедшая виолончель Пау Казальса, с которой тот церемонился не больше, чем Чарли «Пташка» Паркер – со своей трубой? Безыскусная и незатейливая на первый взгляд, но на самом деле изысканная и утонченная проза Марсе Родореды, затрагивающая самые сокровенные и чувствительные струны читательской души? Небесный голос необъятной и благодатной Монсеррат Кабалье? А еще? К этому славному ряду осмелюсь добавить и роман Жауме Кабре «Я исповедуюсь».

Да не отпугнет никого сей бумажный кирпич своими габаритами (в аудиоформате роман длится более тридцати двух часов). Поверьте на слово: эта книга столь же великолепна по своему содержанию, сколь и велика по объему. Правда, к выводу этому пришел далеко не сразу. Поначалу, признаюсь, было трудно вчитаться. Действие скакало по временам и Европам не то чтобы галопом, но что твой ишак, ужаленный осой под хвост. Не имею полезной привычки читать предисловия и аннотации, а потому с чего бы мне вдруг было знать, что речь идет об отрывочных воспоминаниях человека, страдающего болезнью Альцгеймера и постепенно погружающегося в пучину беспамятства?

Однако не отчаивайтесь: вовсе не в бездну безумия приглашает вас автор, не в хаос и какофонию разрушенной личности, но в светлый храм разума и чувства – в собор, коим, по замыслу Создателя, Природы, Эволюции или Еще-чего-то-в-этом-роде, и должен являться каждый человек.

Первые признаки, первое предчувствие приближающейся, неуклонно наступающей гармонии вы ощутите еще до того, как отдельные эпизоды начнут обретать что-то вроде общего знаменателя. Когда бережно – слой за слоем – писатель примется снимать со своего творения покровы тайны, сотканной из тончайших нюансов психологии, истории, искусства, философии, религии и – да, куда же без нее – любви.

Лично меня роман буквально затянул в свои дебри, поглотил, точно разгулявшаяся стихия, и не отпускал до самой последней страницы. Ради него пришлось пожертвовать многими важными делами и обязанностями. Не говоря уже о драгоценных минутах, даже часах ночного сна.

В центре повествования находится уникальная скрипка итальянского мастера Лоренцо Сториони из Кремоны. Впрочем, с тем же успехом на месте музыкального инструмента могла бы оказаться утерянная античная рукопись, как в романе «Имя розы» Умберто Эко, рукопись современная, как в романе его соотечественника Итало Кальвино «Если однажды зимней ночью путник», средневековый монастырь, как в «Воспоминании о монастыре» португальца Жозе Сарамаго, или вообще целый город, как, например, в «Черной книге» турка Орхана Памука.

Выбор культурного объекта на роль ключевого сюжетообразующего артефакта, как видите, не принципиален. Вопрос, как всегда, упирается лишь в степень таланта автора. С этим, по счастью, у Кабре все в порядке, да и к избранному предмету он подошел столь основательно, что к концу повествования мне уже казалось: еще немного, и сам смастерю недурственную Страдивари или Гварнери.

Теперь – пару слов о международной комплиментарной писательской солидарности. Очень мило и даже трогательно автор между строк своего романа попытался пропиарить своего словенского собрата по перу и, вполне вероятно, друга Драго Янчара. Сначала мне было подумалось, что появление на страницах книги некоего Драго Градника, смутно напоминавшего расстригу-иезуита из янчаровского романа «Катарина, Павлин и иезуит» («Это был словенец из Люблянской семинарии, огромного роста, с красным лицом и мощной, как у быка, шеей, на которой, казалось, вот-вот лопнет белый воротничок»), – случайность и ничего больше. Подумаешь, имена совпали. Может, для каталонцев всех словенцев зовут Драго, как мы во время Великой Отечественной всех немцев звали Фрицами, а они нас – Иванами. Но когда Градник отправил весточку другу с надежным человеком по фамилии Янчар, все встало на свои места. Правда, то, каким образом Кабре обошелся со своим героем в дальнейшем, на дружеское подтрунивание походило уже мало. Впрочем, у них, у писателей, вполне могут быть и свои давние счеты. Кто знает, не встречу ли однажды на страницах романа Драго Янчара некоего каталонца по имени Жауме?

Однако это все так, постмодернистские завитушки для услаждения внимательного и любознательного читателя. Роман не стоил бы особого упоминания, если б состоял из одних только литературных игр и шарад.

Лично меня автор более всего поразил и увлек своими культурологическими и нравственными изысканиями, проникающими, как мне показалось, в самую суть, самую сердцевину рассматриваемого предмета. Вот лишь несколько цитат: «Иногда я думаю о силе искусства и об изучении искусства, и мне становится страшно. Временами я не понимаю, почему человечество так упорно предается мордобою, хотя у него столько других дел». «Книга, которая не достойна того, чтобы ее перечитали, тем более не заслуживает того, чтобы ее вообще читали. Но пока мы книгу не прочтем, мы не знаем, достойна ли она быть прочитанной еще раз».

«Все на свете имеет ко мне отношение», – не без горечи замечает главный герой, и в этой фразе, пожалуй, кроется основная мысль романа. В мире, как и в организме человека, все взаимосвязано, и вовсе не обязательно ждать миллионы лет, чтобы втоптанная в грязь бабочка аукнулась такими же грозными последствиями, как в рассказе Рэя Брэдбери. Вполне довольно нескольких столетий, а то и десятков лет. Больше того, последствия порой могут опережать предпосылки: примерно как в истории про того китайского полководца, который проиграл все сражения только потому, что не был должным образом соблюден обряд его похорон.

Что еще вызвало у меня глубочайшую симпатию к автору, так это его взгляды на недавнюю историю своей страны и всего человечества. Генералиссимус Франко для него – подонок, каких поискать, а вовсе не благодетель родины и не избавитель испанцев от заразы большевизма, каковым его пытаются представить ныне многие жители просвещенной Европы – преимущественно те, что не говорят по-каталански или испански. Адольф Гитлер, соответственно, тоже та еще гнида, а отнюдь не харизматичный политик, едва не объединивший Европу и гнувший в целом правильную линию, если не считать некоторых ошибок и заблуждений, вроде окончательного решения еврейского вопроса. И Красная армия у Кабре, прочим между, – освободительница и избавительница, а никак не поработитель и не оккупант, чего, к примеру, преизрядно хватало в одной из книг его словенского друга Драго.

Безусловно сильное впечатление производит сцена, в которой бывший нацистский врач-вивисектор пугает – в самом буквальном смысле – до смерти старичка-монаха своей горячей и искренней исповедью.

Думаю, не будет большим преувеличением назвать эту книгу ярким, заслуживающим самого пристального внимания культурным событием европейского и даже мирового уровня. Ну, или как минимум великим каталонским романом. В нашей стране «Я исповедуюсь» стала, на мой взгляд, одной из лучших переводных книг 2015 года. Тем обидней тот факт, что она до сих пор у нас мало кем замечена и оценена по достоинству.

Роман Жауме Кабре «Я исповедуюсь» прочитан диктором студии «Логос» Михаилом Росляковым. Лично у меня данный чтец вызывает огромное уважение и доверие. Уже одним тем хотя бы, что не делает ошибок в ударениях в каталонских именах и фамилиях (в отличие от испанских имен собственных, в них следует «ударять» на французский лад – по последнему слогу).

## Семьдесят оттенков белого

Питер Хег. Смилла и ее чувство снега / Перев. с дат. Елены Красновой. – СПб.: Симпозиум, 2002

Привет всем собратьям и сосестрам по добровольному сидению в самоизоляторах! Сегодня предлагаю продолжить наше виртуальное путешествие галопом по Европам и из солнечной Каталонии отправиться в Данию, в пасмурный Копенгаген, а оттуда и вовсе куда-то в Арктику, в места компактного (примерно четверть человека на сотню квадратных миль) проживания эскимосов, чукчей и прочих друзей заснеженных степей. Ну, а формальным поводом для нашего воображаемого странствия послужит роман датского писателя Питера Хега «Смилла и ее чувство снега».

В процессе чтения долго не мог определить, что читаю: добротную, профессиональную коммерческую прозу или же настоящую, «взрослую» литературу, умело стилизованную под развлекательный жанр?

В пользу первого варианта говорил острый, крепко сколоченный детективный сюжет и обилие сцен насилия с применением самого разнообразного оружия (порой возникало ощущение, что смотрю американский боевик, где герою наносится столько несовместимых с дальнейшей жизнедеятельностью увечий, что постепенно убеждаешься, что перед тобой – Кощей Бессмертный, и перестаешь за него переживать). В пользу второй версии свидетельствовали глубокая проработка характеров, тонкий психологизм, точность в деталях и, наконец, стилистическая виртуозность, обеспечивающая множественность трактовок текста, его многогранность и многоплановость.

В итоге решил остановиться на втором варианте трактовки романа. Ибо кто и когда сказал, что хорошая литература не должна быть интересной?

«Смилла» – очаровательная книга для самого широкого круга читателей, главная ее прелесть – в героине (имеется в виду не наркотик, хотя и этого добра в романе хватает). Одним из свидетельств мастерства Хега может служить тот факт, что рассказ ведется от первого лица женского пола, на что не так уж часто отваживаются писатели-мужчины, а если и находятся смельчаки, то они по большей части «дают петуха», ибо постичь женщину, не будучи ею, – это, братцы, та еще задача. Из удачных примеров вспоминается разве что «Не отпускай меня» Кадзуо Исигуро.

Не берусь утверждать, что любая читательница без труда узнает в героине себя или кого-то из своих подруг, но лично у меня правдивость и достоверность ее образа не вызывает ни малейшего сомнения. Мне почему-то верится, что где-то на белом свете (там, где, как водится, всегда мороз) живет эта необычная и далеко не наивная эскимосская девушка по имени Смилла. В силу своего происхождения, нетипичных жизненных обстоятельств и особых отношений, сложившихся у нее с окружающим миром, Смилла имеет свой собственный, отличный от общепринятого взгляд на западную цивилизацию – со всеми ее достижениями, благами, ценностями и прочими фетишами и атрибутами. Более того, она обладает достаточно сильным характером, чтобы не только этот свой взгляд не скрывать, но и руководствоваться им в своих поступках. На протяжении всего повествования героиня пытается понять, чем же она, цивилизация, является, благом или злом – чего в ней больше. Это лишь один из аспектов романа – остальные выкапывайте сами. Если же труд землекопа вам не по плечу или не по вкусу, читайте просто как детектив – тоже должно понравиться.

Ну, и много нового для себя заодно откроете. Знаете ли вы, к примеру, что в эскимосском языке имеются 70 прилагательных для определения цвета снега? Вы-то, небось (как и я, впрочем, до самых недавних пор), полагали, будто он всегда исключительно и только белый?

В аудиоформате роман Питера Хега представлен в исполнении Михаила Позднякова (студия «Логос»). Качество звучания вполне сносное. Впрочем, на звук вы перестанете обращать внимание довольно скоро, когда книжка поглотит вас вместе с потрохами, тапочками и прочими печалями и радостями вашего вынужденного заточения.

## Я люблю тебя, жизнь

Жозе Сарамаго. Перебои в смерти / Перев. с порт. Александра Богдановского. – М.: Эксмо; СПб.: Домино, 2008

Мы продолжаем наше виртуальное путешествие галопом по Европам и после солнечной Каталонии, пасмурной Дании и еще более ненастной Гренландии переносимся на умеренно южные просторы Португалии. Впрочем, Португалия у нас будет достаточно условной, поскольку место действия романа «Перебои в смерти» португальского писателя-нобелиата Жозе Сарамаго ни разу в тексте не названо. Сделано это было, надо думать, нарочно: мол, такое могло случиться где угодно – да хоть бы и у вас, однако по ряду весьма характерных признаков в безымянной стране все-таки угадывается родина автора.

Роман начинается, что называется, «с места в карьер», без раскачки. Автор ставит читателя перед фактом: в некой не названной европейской стране в некий прекрасный момент вдруг перестают умирать ее жители. Заинтригованы? Дальше будет еще интересней. Вы себе даже не представляете, к каким последствиям может привести отсутствие такого привычного, такого прискорбного и, увы, абсолютно неизбежного явления, как смерть.

По своей структуре роман напоминает этакий Посейдонов трезубец, где одно острие – разящее жало социальной сатиры, политический памфлет, второе – вполне традиционная для Сарамаго развернутая метафора, эпос и притча одновременно, третье – уже не столь характерная для автора щемящая лирическая нота. Книга, по сути, и состоит из трех частей, каждая из которых написана в своем ключе. Начало походит на шумный поток, где слова и события стремительно несутся, обгоняя друг друга, сталкиваясь лбами, мимолетно изумляясь взаимному сходству и тут же разлетаясь в разные стороны, подобно бильярдным шарам. Сарамаго – эта горькая португальская редька (именно так его фамилия переводится на русский) – не скупится на сарказм. Вот на орехи достается одному из главных фетишей всякой власти – национальному флагу, который гордо реет на ветру, «Веселя и вселяя ликование в воинственные души». Иначе и быть не может, ведь «знамена вывешены в ознаменование столь знаменательного события», как полная и окончательная отмена смерти.

Примечательно, что первыми, что называется, натянуть безносой нос сумели не ушлые чиновники, не поднаторевшее в словоблудии духовенство (с этой шатией у писателя свои давние счеты, которые, полагаю, не были закрыты и после его смерти), не озадаченные владельцы похоронных бюро и не хитрые хозяева страховых компаний, но простые и оттого особо нежно любимые автором крестьяне.

Так – незаметно, исподволь – в веселую и злую свистопляску повествования, как нож в масло, входит второе острие трезубца. Думается, вряд ли кого оставит равнодушным сцена смерти и погребения старика и младенца. Сегодня, перечитывая роман, убедился, что помню ее почти дословно: от скрежета тележного колеса до весьма спорного на первый взгляд, но продуманного и взвешенного замечания одной из участниц скорбной процессии, что «предавать смерти и убивать – не одно и то же».

Ну и, наконец, в третьей части нашего Марлезонского балета на сцене появляется уже сама смерть – не старуха, но женщина, да еще и не последнего разбора. «Дыша духами и туманами, она садится у окна» и откладывает в сторону свою верную косу – отнюдь не девичью красу, но чертовски острый сельскохозяйственный инструмент. Очевидно, последняя каким-то образом роднит свою хозяйку с трудовым крестьянством, иначе как объяснить явную симпатию автора, который и сам в свое время в полном соответствии с названием своего раннего романа поднялся с земли, поскольку родился в семье батраков, к своей героине? И вот эта милая сударыня, которая не любит, чтобы ее называли «сударыня», хотя собственным именем не обладает, ибо «смерть» (со строчной, а не заглавной буквы) имя не собственное, но нарицательное, – так вот эта дама затевает некие странные взаимоотношения с одним еще более странным виолончелистом, который, в свою очередь, столь одинок, что «заключил союз со своим псом на предмет того, что каждый из них будет видеть другого во сне».

Отдельная песня – обращение автора со словом. Думаю, прав переводчик этой книги Александр Богдановский: язык для Сарамаго – не строительный материал и не подручный инструмент, но инертная и зачастую враждебная среда, которую надлежит взламывать, вспарывать, крушить и перекраивать. В этой связи вспоминается фраза из романа Льва Славина «Ударивший в колокол»: «Герцен гнул язык по своей прихоти, каламбурил, забавлялся игрой слов. Могучий русский язык был в полном его подчинении, лежал у его ног, как влюбленный в хозяина пес, ластился к нему». Замените Герцена на Сарамаго и русский на португальский и получите довольно точное описание творческой манеры автора «Перебоев». Кстати, далее у Льва Славина Герцен восклицает: «А с языком не надо обращаться бережно. Язык от этого хиреет. Язык надо ломать, подбрасывать в воздух, низвергать с высоты, разбивать и лепить заново. Надо сдирать с него шелуху обыденности, и тогда он воссияет!» У Сарамаго язык именно что сияет. И спасибо замечательному переводчику Богдановскому, что в переводе на русский он (язык, а не переводчик) сияет тоже.

Собственно, об отношении Сарамаго к языку, к живому слову, будь оно написано или произнесено, лучше всего сказал сам писатель: «Со словами вообще следует держать ухо востро, они переменчивы не хуже людей». «Слова страшно подвижны и текучи и меняются день ото дня, они зыбки как тени, да они и есть тени и существуют в той же степени, в какой и не существуют, это мыльные пузыри, еле слышный рокот моря в витой раковине, срубленные стволы». К тому же «слова очень часто производят действие, обратное предполагаемому и тому, ради которого были произнесены».

В качестве примера весьма характерных для Сарамаго каламбуров приведу один из них: «Впервые в жизни смерть узнала». Как вам оксюморон? А затем уже совершенно другим тоном: «Смерть знает о нас все, и потому, должно быть, она так печальна».

Впрочем, не будем впадать в элегическое настроение и тешить себя иллюзиями. «Перебои в смерти» – всего лишь поэтическая вольность, мысленный эксперимент, фантастическое допущение или, если хотите, «заклинание смерти искусством». Иначе, если б смерть действительно «поняла, что художнику, занятому своим делом, мешать нельзя», мы бы сегодня читали последний, оставшийся незавершенным роман Жозе Сарамаго «Ружья и алебарды», который был бы благополучно дописан автором и переведен на русский, скажем, тем же Александром Богдановским. Увы, не читаем. Довольствуемся тем, что автор успел написать, и ждем новые яркие имена – пресловутых «молодых львов», что придут на смену. Должен же кто-то поднять упавшее знамя – чтоб «веселило и вселяло»?

Подобно тому, как почти все книги Жозе Сарамаго переведены на русский Александром Сергеевичем Богдановским, почти все они озвучены Ириной Александровной Ерисановой. И право же, это прекрасно, ибо все трое буквально созданы друг для друга: и автор, и переводчик, и диктор. Честно говоря, даже не представляю себе Сарамаго в чьем-то другом исполнении. Настоятельно рекомендую к прочтению.

И последнее. Помнится, был у российского писателя-фантаста Леонида Кудрявцева такой замечательный рассказ «День без смерти». Постоянно вспоминал его, когда читал «Перебои». Очень уж перекликаются эти произведения. Особенно живописной главной героиней – некой барышней с длинной и острой косой. Оба писателя будто с одной натуры писали. Плюс к этому отличное чувство юмора и неожиданная, парадоксальная развязка в обоих случаях. В озвучке рассказа, к сожалению, не нашел, но можно без труда найти в виде текста. Настоятельно рекомендую не полениться и найти. Рассказ небольшой, можно и синтезатор речи потерпеть, если нет возможности прочитать глазами, или попросить кого-нибудь прочесть вам вслух. Поверьте, оно того стоит.

Ну, и «Перебои», само собой, прослушать не забудьте.

## В полет!

Луис Сепульведа. Мама-кот, или История про кота, который научил чайку летать / Перев. с исп. Сусанны Николаевой. – СПб.: Азбука-классика, 2005

Луис Сепульведа. Мама-кот. История одной чайки и кота, который научил ее летать / Перев. с исп. Владимира Правосудова. – СПб.: Азбука, 2016

Сегодня мы продолжим наше виртуальное литературное странствие по городам и весям Европы и из фантасмагорической, волшебной «как бы Португалии» Жозе Сарамаго, где по некой причине перестали умирать люди, переместимся в немецкий портовый город Гамбург, где один местный кот взял на себя нелегкий труд – ни много ни мало – научить летать маленькую чайку. И поможет нам в этом путешествии замечательный чилийский писатель Луис Сепульведа, к глубочайшему сожалению ушедший из жизни этой весной. Тем, кто еще не внял моему совету и не прочел до сих пор его взрослый роман «Старик, который читал любовные романы», настоятельно рекомендую это сделать. А сегодня мы будем говорить о его детской сказке «Мама-кот, или История про кота, который научил чайку летать». Благо что ее аудиоверсия появилась наконец в Сети в очень даже неплохом исполнении Константина Ермихина.