# Золото Флинта

Денис Александрович Игумнов

"Золото Флинта" – роман квест. Старый морской разбойник задумывает вернуться из пекла обратно в мир живых людей, но дьявол ставит перед ним условие – игра. Пират Флинт собирает тринадцать грешников на квест, в котором главный приз – награбленное им золото и жизнь. Сможет ли кто-то из игроков дойти до конца игры? Кто сыграет в кости с демоном на пороге могилы? Кто из чёртовой дюжины выиграет и заберёт себе золото? Содержит нецензурную брань.

## Глава 1

Пиратский корвет разворачивался по ветру. Когда пират закончил свой манёвр, прямо по курсу у него оказался английский фрегат. Опасная цель – это вам не торговое судно с плохо обученным военному делу экипажем и даже не голландский флейт. Капитана Флинта такие мелочи не интересовали. Он своим волчьим нутром чувствовал наживу, и будь перед ним хоть линейный корабль первого класса, но набитый золотом, он без лишних сомнений отдал бы команду на абордаж.

Англичане пиратов, поднявших чёрный флаг с весело скалящимся скелетом, стоявшим в полный рост, вооружённым двумя саблями, заметили, но не спешили разворачиваться бортом и наводить пушки. Имея превосходство в вооружении, английский капитан также имел достаточное количество благоразумия, чтобы не ввязываться в драку с чёртом. Он помнил о своём грузе серебра, шоколада и табака. Зачем рисковать доверенным ему компанией богатством? Связываться с безумцами? Нет уж, увольте. Им и так не повезло. Они во время бурного шторма отбились от каравана из пяти судов – и вот теперь ещё и это. Капитан Прайс не был трусом, но и умалишённым, как преследовавшие его законченные негодяи, он тоже не был.

Джон Флинт стоял на капитанском мостике, наблюдая в подзорную трубу за резво убегающим от него фрегатом. Высокий, жилистый, широкоплечий, тёмный от загара, как сам сатана, гладко выбритый, капитан пиратов сверкал глазами и скрипел крепкими, белыми зубами. Крючковатый нос нависал над тонкими губами хищным клювом, квадратный подбородок при каждом слове, вылетающим басовитым хрипом из лужённой глотки, выдавался вперёд. Команда отборных головорезов подчинялась капитану беспрекословно. Они знали его свирепый нрав и никогда не перечили ему в бою. Флинт, не раздумывая бы, пристрелил любого, кто отказался бы исполнять его приказы.

Корвет более юркий и быстрый, умело используя парусное вооружение, постепенно сокращал дистанцию с перегруженным колониальными товарами фрегатом. Солнце клонилось к горизонту, и море горело огнём. Два корабля летели по жидкому пламени вперёд, навстречу тропической ночи. Если англичанину удастся сохранить отрыв хотя бы в милю, то он сможет ускользнуть от погони, завернувшись в полог тьмы, исчезнуть, поменять курс и лишить морских разбойников их вожделенной добычи.

Флибустьеры вцепились в англичан, как охотничьи псы в кабана. Когда солнце наполовину окунулось в солёные воды, бликующие розовым расплавленным золотом, Флинт настиг фрегат. Корвет, идя в кильватере, принял на себя несколько ядер, выпущенных из пушек фрегата, установленных на корме, вильнул влево, рванул вперед и правым бортом навалился на англичанина. Прогрохотали обоюдные залпы, и корабли, скрипя оснасткой, ломая друг другу деревянные бока, сцепились абордажными крючьями и пошли вальсировать в смертельном танце ближнего боя. Толпа бородатых, неопрятно одетых, страшных, вонючих буканьеров хлынула на палубу фрегата. Их встретили выстрелами из пистолетов и ружей. Большинство пуль просвистело мимо. Удача любит смелых, которых, до поры до времени, примечает и охраняет сам дьявол. Пара-тройка царапин, полученная пиратами, лишь раззадорила их. Отвечая пальбой из своих пистолетов, они отогнали солдат от бортов, перепрыгнули преграду, и, не давая противнику время на перезарядку, устроили на палубе форменную резню.

Кровь лилась рекой, солдат сбили в кучу и резали, как беззащитных баранов. Их попытки отбиться примкнутыми штыками выглядели беспомощно. Отклоняя редкие выпады в свою сторону, буканьеры стремительно сближались и всаживали сабли солдатам в брюхо. Некоторые офицеришки, выхватив шпаги, всё-таки смели оказывать сопротивление. Но и их вскоре смёл шквал оскаленных злобных рож, размахивающих тесаками. Капитан Флинт шёл впереди всех, вместе с квартирмейстером Джонсом, опрокидывая солдат, отрубая им руки и треугольные головы. Он наслаждался ощущением брызг тёплой алой крови, оседающих красной вуалью на его лице, руках и открытой груди. Весь бой от начала и до конца продлился всего каких-то жалких семь минут. В плен взяли четырёх офицеров и капитана. Капитана пленил сам Флинт. Он вытащил его за шкирку из-под груды трупов солдат и отволок на середину палубы.

Пока трофеи переносили на пиратское судно, Джон Флинт, по обыкновению, чинил суд и расправу. Больше расправу, конечно, чем суд. Трупы скоренько побросали за борт. За фрегатом тянулся кровавый след длинною в несколько миль. Акулы, почуяв свежую убоину, забурлили неподалёку от кормы: они рвали тела на куски, глотали не жуя, насыщались. Десятки зубастых древних примитивных хищных рыб с жадностью поедали сладкую плоть двуногих царей зверей. Флинт смотрел на этот пир и на душе у него становилось спокойно.

От мёртвых перешли к живым. Пираты прикрепили доску к палубе так, чтобы её добрая половина высовывалась за борт. По этой доске они гнали офицеров со связанными за спиной руками, подбадривая их тычками сабель в ягодицы.

– Шевели вёслами, моллюск палубный! – кричал лысый пират в камзоле, одетом прямо на голое тело.

– Не жмись, паренёк, шагай смелее. ХА ХА ХА ХА ХА, – заржал косматый рыжий пират с голым мускулистым торсом.

Молодой офицер дрожал, но голову держал прямо, на своих мучителей не смотрел – не хотел давать им повод для лишней радости, про себя шептал молитву и маленькими шажочками неуверенно, покачиваясь, шёл по доске.

– Мачту тебе в зад! Чего ты копаешься, слизь килевая? А ну, как вы умеете, – марш-марш и вперёд! – Квартирмейстеру надоело смотреть, как офицер оттягивает неизбежное. Подскочив к нему, он, здоровый, как медведь, заросший курчавой шерстью, с кудряшками буйно прущими из-под платка, защищающего голову от солнца, вытащил абордажную кривую саблю с широким клинком и её остриём лихо угостил офицера чуть пониже копчика.

Раз! Белобрысый англичанин ойкнул, ощутив в себе инородный предмет, и сделал три быстрых шага по доске. Оказавшись у края, он согнулся в поясе, распрямился, качнулся и, не удержав равновесия, ухнул с доски в воду. Удар тела о воду, всплеск, и офицер пошёл камнем на дно, извиваясь как червяк. Стать добропорядочным утопленником ему не дали акулы. Две из их стаи, самые проворные, скользнув к нему бесшумными торпедами, разорвали его на две части. Одной рыбине, той, что выглядела крупнее, досталась верхняя часть туловища с головой и грудной клеткой, а другой – подрагивающие в предсмертной судороге ноги. Смерть офицера флибустьеры встретили громкими криками пьяного ликования и выстрелами в воздух.

За первым офицером пошли и другие, разделив его печальную участь, исчезнув из мира в пастях ненасытных прожорливых людоедов, переварившись в их необъятных утробах в нечто совершенно противоположное церковному елею.

Настала очередь и капитана – рыхлого мужчины сорока с лишним лет. В порванной в клочья одежде, вымазанный в собственной и чужой крови, с крепко побитым лицом, он растерял всю свою недавнюю важность, с которой раздавал подчинённым приказы и требовал от слуг неукоснительного исполнения всех своих прихотей.

Встав перед капитаном Прайсом, возвышаясь над ним, как великан над мышью, Флинт сказал:

– Отплавался, капитан? Что ты глаза-то отпустил, джентльмен паршивый? Смотри на меня, смотри на свою смерть, смотри на Флинта, когда он с тобой разговаривает!

Послушавшись, Прайс посмотрел на страшного пирата. Щека у него дрогнула и он, поняв, что терять ему нечего, заявил:

– Да покарает вас господь бог. Вы исключительный негодяй и за все злодеяния гореть вам в аду.

– ХА ХА ХА, – Флинт, откинув голову назад, заразительно хрипло рассмеялся. Прекратив смех резко, неожиданно, он отвесил Прайсу тяжёлую плюху. Англичанин покачнулся, но на ногах устоял. – Это мы ещё посмотрим, кто из нас гореть будет. Богом ты меня не пугай, до него далеко, а дьявол близко. И сейчас я тебя с ним познакомлю.

– Подавиться мне кишками святой Магдалины, если ты у меня не обоссышься, – приближаясь с верёвкой в руках к Прайсу, пообещал пират Харикейн, известный любитель приводить приговоры, вынесенные Флинтом, в исполнение.

Капитана Прайса поставили на бочку, накинули на шею петлю и Харикейн под общие насмешки и крики англичанина – «Негодяи! Низкие выродки!» – выбил бочку из-под его ног, а двое его помощников подтянули веревку, вздёрнув Прайса на рею. Так он болтался, семеня ногами, словно желая убежать по воздуху от смерти, багровея лицом, пока не скончался, сделав напоследок то, что предсказывал ему Харикейн.

Фрегат Флинт решил пустить на дно. Заполучив трофеи, приказал поджечь корабль. Он считал, что чужой корабль может мстить за свой экипаж, принося беду победителям и убийцам, хотя многие из команды в тайне и ворчали на такую расточительность. Флинт никогда не изменял своему «Моржу», оставался верен ему и не блудил, как он сам говорил, с другими кораблями.

Серебро, шоколад, порох, ружья и деньги, собранные по карманам убитых пиратами солдат и матросов, снесли в трюм, отложив делёж трофеев до возвращения в порт.

На фоне гаснущего фиолетового неба фрегат полыхал оранжевым факелом погребального костра, впечатляющего размерами воображение даже таких не склонных к сантиментам типов, как морские разбойники. Между острых языков огня ещё долго раскачивался на рее чёрный силуэт капитана Прайса, пока и он не вспыхнул, как пучок сухого сена, закоптив сальной свечкой, и не сгинул в жаркой стихии.

Пираты, как дети, собравшись у борта, облепив его, как могильные жуки кусок гнилого мяса, смотрели на горящий фрегат, ожидая развязки. Не весь порох они вывезли из арсенала, пару-тройку бочек оставили. Корабль глухо заурчал, треснул, выгнулся так, будто вдохнул раскалённого воздуха вместе с сажей в себя, и тут же вспучился надутой лягушкой. В таком раздутом состоянии он пробыл всего миг, а пиратам показалось, что долго, они сумели рассмотреть мельчайшие детали застывшего на краю гибели корабля. И вот прозвучал взрыв. По центру вырвался, ломая деревянные рёбра построек, бордовый цветок. Всполох! И фрегат, расчленённый ужасающий силой на обломки отдельных фрагментов, взлетел на воздух.

## Глава 2

Сергей Лисовский впервые сел за руль такого автомобиля. Ещё бы! Бугатти Чирон, тёмно-синий кузов, кожаный, бежевого цвета, салон, сумасшедшая эргономика, руль не руль, а почти штурвал сверхзвукового истребителя. Ну и как он мог удержаться от такого соблазна и не попробовать? Никак. Его одногруппник, Эдик Чернов, сын олигарха, мог себе позволить жить так, как он, представитель элиты золотой молодёжи, хотел. Хотя семья Сергея тоже не бедствовала и он, поддерживая традицию, пошёл по их стопам и поступил в МГИМО, до крутизны Чернова ему было далеко. Они общались в институте, иногда пересекались на общих для группы мероприятиях вне занятий, но закадычными друзьями никогда не были.

Серёжа обожал машины и всё то, что с ними было связано. На его восемнадцатилетие родители ему подарили БМВ красного колера с оттенком близким к цвету его огненно-рыжих волос. Он радовался такому подарку некоторое время, а потом затосковал. Лисовский всегда хотел гонять по ночным улицам столицы – и не важно какой столицы, – на настоящей спортивной машине производства Италии или Франции. Таких денег на прихоть сына у его папы, в недавнем прошлом посла в Уругвае, не нашлось. В среде студентов престижного ВУЗА БМВ, как у него, никого не удивишь. Хорошая, добротная тачка, но, увы, не мечта. Совсем не мечта.

Отношения у Сергея с Черновым были ровные, даже можно сказать, Эдик испытывал к нему симпатию, как к неглупому и интересному собеседнику, независимому в суждениях и не склонному к морализаторству. Увидев, что Чернов подкатил к институту на новой машине (сменил Мазерати на Бугатти), Лисовский едва сдержался, чтобы сразу не кинутся навстречу вылезающему из чуда французского автопрома Эдику, изобразившему на своём лице безразличное к восхищениям толпы выражение барина, жалующего белую ручку для поцелуя. Да, Сергей вполне мог пойти на преступление ради такого спорткара. Он вообще не раздумывая, при определённых обстоятельствах, не погнушался бы и зверством, лишь бы влезть на вершину, лишь бы стать во главе.

Терпения у Лисовского хватило ровно на неделю. Мучался, мучался, и решился. На его удивление, просьба прокатиться на Бугатти не вызвала со стороны Чернова потока глума, он всё понял и дал монаршее разрешение Серёже на получение своей дозы адреналина от езды на спортивном монстре, и благословение на умеренное превышение скорости для большой остроты ощущений и оплаты штрафов, естественно, за счёт Сергея.

Лисовский, обо всём забыв, нёсся по улицам, широким московским проспектам, хордам, испытывая блаженство, схожее с состоянием мученика, после долгих скитаний по коридорам подвалам пыточных катакомб попавшего в рай. Водил он неплохо, считая себя не лишённым способностей прирождённым гонщиком. Это ощущение счастья и невероятного подъёма сыграло с Серёжей злую шутку. Он хорошенько разогнался, когда шедший впереди него паркетник резко затормозил: пришлось объезжать, делая залихватский крюк. С таким сложным манёвром электроника Бугатти справилась образцово. Спорткар плавно объехал препятствие, но лишь для того, чтобы врезаться в выскочившую на перекрёсток под красный свет Шкоду Суперб.

Серёжу кинуло вперёд, потом упругим кулаком отбросило назад, втемяшив в анатомическое кресло. Передок Бугатти вздыбился, лобовое стекло выскочило, осыпав кабину дождём осколков. Мотор, громко пропердевшись, заглох. Оставаясь в сознании, Сергей находился в состоянии прострации: он мало что соображал, но его мозг механически продолжал отщёлкивать кадры всего происходящего вокруг. Вот из-под смятого капота заструился дым, салон начал наполняться запахами автомобильной химии. В отдалении кто-то мычал и охал. Последнее, что он запомнил, это топот ног по асфальту и приближающиеся к нему голоса, дальше провал, реальность погребла сознание под прерывистым заиканием поступающей ошибками ощущений в голову Лисовского массива внешних данных…

Серые стены, тусклый свет, а впереди – мятая железная дверь. Лисовский не сразу понял, где он, а когда до него дошло, Серёжа покрылся липким потом. Тюремная камера. Или КПЗ, или что-то в этом роде: в таких нюансах подлых вещей он не разбирался. Понимал, что попал конкретно и придётся отвечать за аварию. В то, что такое столкновение могло обойтись без жертв, он сам не верил, хотя и очень себя уговаривал поверить.

Вторая волна липкого страха пришла, когда он понял, что будет отвечать не только перед судом за аварию, но и перед Черновым – не перед Эдиком, а перед Черновым старшим: а все знали, что в прошлом он настоящий бандит. Он-то уже позаботится, чтобы Сергею жизнь мёдом перестала казаться. Впору было рвать на себе волосы. Вся жизнь коту под хвост. И чего дураку не хватало? Полез за руль чужой тачки, покататься, а в итоге накатал себе на срок и на бог знает что ещё. Да, и о карьере дипломата можно было забыть.

Сильно ломило грудную клетку, видно, он хорошо приложился о рулевую колонку. Подушка безопасности сработала, но от удара его это срабатывание не спасло. Лицо тоже болело, но не так сильно. Беспокоил лишь нос, он не хотел дышать и периодически выстреливал иглами боли, вызывающей слёзы. В остальном Серёжа чувствовал себя физически относительно хорошо.

На пике отчаянья, когда взъерошенная психика Лисовского готова была, под аккомпанемент металлических звуков бряцанья ключей, ухнуть в бездну нервного срыва, он отчётливо услышал голос. Сергей огляделся по сторонам. Ни кроватей, ни шконок в камере не имелось, он сидел на деревянном помосте (эшафоте), выкрашенном в поганый коричневый цвет, и находился здесь совершенно один. Тем не менее, голос он слышал так, будто кто-то стоял прямо у него за спиной.

– Выход всегда есть даже, казалось бы, из безвыходных ситуаций, – обнадеживающе начал голос. – Да не вертись ты, – заметив, как засуетился Сергей, посоветовал голос. – Я с тобой, но меня здесь нет, можешь не искать.

«Я что, схожу с ума?»

– Не беспокойся, с тобой всё нормально. Ты будешь меня слушать или продолжишь себя жалеть? Я ведь могу и уйти. Разбирайся как хочешь – в конце концов, тебе жить.

– Нет-нет. Я вас слушаю.

– Можно на «ты».

– А с кем я говорю?

– Имя тебе моё знать не обязательно. Обязательно внимательно слушать и не перебивать. Договорились?

– Да, договорились.

– Попал ты в очень неприятную передрягу, Серёжа. Целым тебе из неё не выбраться. Сам знаешь, тебя не выпустят. Это я тебе гарантирую, знаю, о чём говорю. Связей твоего отца окажется недостаточно. И с Черновым он расплатиться не сможет. За всё ответишь ты – ещё до суда. Так что не стоит волноваться насчёт того, когда на зону попадёшь. Туда ты не поедешь, тебя в КПЗ накажут. По маляве с воли подогретые урки исполнят приговор и заболтаешься ты в петле синим баклажаном.

– Зачем вы… ты мне всё это рассказываешь?

– Я не рассказываю, а предрекаю. Это большая разница. И уж точно не хочу тебя пугать, как ты по неопытности сейчас подумал. Я тебе твои перспективы обрисовал. И делаю тебе предложение…

– Постой. Кто же ты всё-таки такой? Может, ты глюк? Как я тебе могу доверять?

– Можешь не доверять. Это тебе больше надо, а не мне. Ты меня слушать будешь, или я удаляюсь?

– Нет-нет. Я слушаю. Конечно! – Серёжа испугался, что останется в камере один. Пускай это разгулялось его собственное воображение, но, общаясь с ним, он хотя бы не думал об остальном, не изводил себя мыслями о расплате за свою непростительную глупость. Если бы за дело, а то так, по глупости. Нет, сидеть в тюрьме и играть с зеками на «просто так» – это не его. Натворить, напакостить он мог, а отвечать – увольте.

– Я тебя могу вытащить отсюда прямо сейчас. Не спрашивай, как, не отвечу. Вытащу из камеры я тебя при одном условии. Если дашь согласие на участие в квесте.

– В каком квесте? – не утерпев, спросил опешивший Серёжа.

– ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ!!!! – загрохотал голос так, что и голова могла лопнуть.

Серёжа, отшатнувшись, и прикрыв уши ладонями, замолчал. Голос, сразу вернувшись к нормальному звучанию, заявил:

– Квест – это испытание. Тринадцать участников. Кто найдёт клад, тот получит свободу. Проигравшие выбывают на совсем. Видишь, я ничего от тебя не скрываю. Либо тебя повесят через четыре месяца со стопроцентной гарантией, либо ты получишь шанс, использовав интеллект, на выигрыш. Парень ты не глупый. Решай. Только решай быстро, у меня времени мало.

Долго Лисовский не думал. Он прибывал в таком жутком состоянии стресса, и его так лихо обработал и подвёл к единственно правильному решению этот голос, что он, без дальнейших расспросов, боясь, что голос исчезнет, ответил:

– Да, я согласен.

Сразу же после сорвавшегося с языка Лисовского согласия камера свернулась в воронку и он со всеми своим сомнениями, мыслями, душевными переживаниями вывалился в пустоту…

## Глава 3

У Миши Волкова настала в жизни чёрная полоса. Он все свои тридцать два года вертелся змейкой, хитрил, придумывал схемы и дошёл до того, что с высот дутого финансового благополучия ухнул в долговую яму. Задолжал он всем – банкам, знакомым (настоящих друзей у него не было, одни знакомые), родственникам и, самое неприятное, деловым людям. На остальных, кроме последних, он положил, а им платил исправно до последнего, пока денег не осталось, и из съёмной квартиры его не выгнали: так что крайние три ночи он ночевал в машине. Новенький Джип дизель не плохая машина, но всё же не квартира и для длительного в ней прибывания не приспособлена. Это полбеды. Но вот то, что его нашли коллекторы, заряженные теми самыми деловыми людьми, которые не понимали никаких шуток с их деньгами, – совсем плохо.

За городом его догнали. Понимая, что ему не уйти, Волков бросил на обочине шоссе машину, а дальше сбежал в лес. Было начало апреля, и его силуэт отлично выделялся на фоне голых стволов деревьев. Он бежал, нажимая изо всех сил, прекрасно сознавая, что ему не уйти. Воображение рисовало ужасные сцены того, как с ним поступят чёрные коллекторы, когда настигнут. Одними побоями он в этот раз не расплатится. Он чувствовал, что на этот раз его убьют. И возможно, потешаться перед смертью. Главным кошмаром его жизни было гомосексуальное насилие (каким ему и грозили последние недели коллекторы), и сейчас он находился всего в шаге от реализации в жизнь этих кошмаров.

Выбежав на поляну, Миша увидел приютившуюся на её краю развалюху домика, неизвестно кем и не известно зачем здесь возведённую. Вероятно, она осталась с тех времён, когда ещё рядом не проходила скоростная дорога, и эти места считались глушью. В недавнем прошлом в этих лесах могли и охотиться, а значит, здесь ходили лесники. Эта избушка их временное пристанище, не иначе.

Волков спрятался внутри домика, затаившись в тенях, пряно пахнущих прошлогодней прелью и скверно воняющих заплесневелым прогнившим деревом. Надеялся, что его не найдут. Нашли. Четверо коллекторов, переговариваясь и посмеиваясь между собой, окружили домик. Внутрь не полезли: не хотели лишний раз пачкаться или опасались, что у него с собой может быть ствол. Главный, среди них, крикнул:

– Выходи! От нас браток не спрячешься.

– Лучше уж сам выползай, а то хуже будет, – подключился к угрозам второй коллектор.

Миша выходить не стал. Не было никакого желания призывать на свою жопу приключения. Он отмалчивался, страстно, всей душой, желая, чтобы всё прошло мимо него и как-то само-собой рассосалось. Конечно, такого не бывает, и коллекторы никуда не уйдут и, если он не вылезет, они придут за ним сами, но… В голову к Волкову влез вкрадчивый голос, сказавший то, чего он подспудно страстно желал:

– Михаил, всё не так плохо, как ты думаешь. У тебя ещё есть выход.

– Какой!? – воскликнул Волков, не обращая внимание на то, что ему что-то закричали в ответ снаружи и не задумываясь вообще, кто к нему обратился.

– Игра. Ты участвуешь в нашем квесте, а я тебя спасаю от тех, кто тебя поджидает.

– Согласен! – заорал Миша.

Ему откликнулись коллекторы:

– Ага, давай вылезай, поросёнок. А то, как дунем! БУГАГАГА ГА.

– Не спеши, – снова прозвучал горным эхом голос в его голове. – Ты ещё не знаешь всех условий.

– Я на все согласен. Давай.

– Выиграть квест может только один. Значит, и сокровище заберёт последний, который останется в живых. Ты понял?

– Да понял я, понял. Не томи…

Порыв ветра в трухлявом домике смёл Волкова в щель и унёс в белое пустое ожидание начала квеста. Он перед отправкой в никуда успел подумать, как удивятся те, чьё терпение он испытывал, когда придут за ним в эту халупу и никого в ней не обнаружат.

## Глава 4

Флинт вернулся на корабль. Три дня он громил и грабил прибрежный городок, три дня бесчинствовали его головорезы на суше, уничтожая мирное население и заодно потроша и освобождая от тяжести золота кошельки и сундуки почтенных зажиточных горожан. Вдоволь натешившись, они с богатой добычей возвратились на борт «Моржа». С собой они привели, в качестве почётного гостя, губернатора города и его двух испуганных до мышиного писка, половозрелых, но, к сожалению, плоскодонных дочек знатного вельможи.

В кают-компании одноногий повар с подручными накрыл большой стол, расставил бутылки, вазы с фруктами и тарелки с варёным мясом и хлебом. Капитан, немного ослабив удила, решил порадовать команду, закатив на борту пир в честь взятого им добра из приморского городка. А тут и почтенные гости кстати. Ха!

Праздновать начали, сразу после заката.

– Ешьте! – потребовал от пленников Флинт, когда увидел, что они сидят, не смея шелохнуться.

Губернатор Расселл, полный мужчина, высокий и статный, седой, пожилой, сейчас весь сжался. Он старался держаться как можно незаметнее, и это ему удавалось: от былого значения в его величавой внешности не осталось и следа. Разнузданная часть флибустьеров, которую капитан за особые заслуги в деле резни мирных горожан пригласил к столу (остальные упивались у себя на палубе, периодически производя такой шум, что корабль кряхтел и дрожал), не обращала на него внимания. Навалившись на питьё, команда пила, жрала, славила капитана и бахвалилась своими последними подвигами. Итак, на старика губернатора никто не обращал внимания, кроме Флинта. Что же касается дочек, то на них поглядывали, слюняво улыбаясь, но не трогали ни руками, ни языком. Капитан перед началом застолья ясно дал всем понять, что можно сегодня делать, а что нет.

– Не к лицу тебе брезговать нашим гостеприимством. Раз сидишь за столом, значит… ЕШЬ! – последнее слово Флинт гаркнул так, что на секунду в каюте воцарилась тишина, и все посмотрели на губернатора.

– Что вы, я просто из вежливости. Я сейчас. – Губернатор засуетился, заскрипел стулом и начал оглядываться в поиске приборов. Убедившись, что накладывать из фарфоровых ваз и серебряных блюд, на которых возлежали горы еды, ему придётся либо руками, либо используя свою меленькую десертную вилку, лежащую около его тарелки, он, выбрав вилку, наколол на неё самый небольшой кусок баранины и осторожно (Флинту показалось – брезгливо), придерживая её двумя пальцами, перетащил её к себе на тарелку. Пока он мучался с закуской, следуя за движениями бровей капитана, один из сидевших рядом с губернатором пиратов налил в его серебряный стаканчик рому.

– Пей, – спокойно сказал-посоветовал Флинт.

– Да-да, конечно. За ваше… – Губернатор отчего-то смутился и, так и не закончив фразы, выпил.

В рот-то жидкость зашла хорошо и в горло полилась резво, а потом неочищенный, ужасный спиртной напиток, который пираты называли ромом, попросился обратно. Губернатор, как кипятком, опалил себе нежное нёбо, привыкшее к куда более благородным напиткам, побагровел и надул щёки. Он понимал, что выплюнуть назад эту бурду станет страшным оскорблением, поэтому он боролся со своим естеством до победного. Ему, после нескольких неприятных секунд борьбы, удалось справиться с собой и протолкнуть огненную жижу дальше в себя. Он закашлялся, замахал на рот руками и, желая перебить вкус тростниковой самогонки, разъедающий его язык, с жадностью накинулся на баранину. Пираты заржали, Флинт презрительно скривил губы. Пьянка, едва споткнувшись, продолжилась.

– Дамы, вы тоже, – обратился Флинт к дочкам губернатора. Они подняли на него глаза, в которых плескался тёмными волнами ужас, и капитан сказал: – Пейте и ешьте. Не брезгуйте нами.

Дочки послушно стали есть то, что им положили на тарелки. Ром пить они, понятно, не могли, так Флинт приказал принести для них вина.

Пьянка продолжалась с час, пираты изрядно набрались и горланили песни. Джон Флинт сидел молча, накачиваясь ромом. От выпивки он не пьянел, а становился угрюмым. На щеках расцветал кирпичный румянец, а его неломкий тяжёлый, как пушечное ядро, взгляд бил по лицам сподвижников, изредка задерживаясь то на одной пьяной харе, то на другой, а то перекатываясь на его собственных, пленённых им лично заложников.

Идиллию хрупкого равновесия вечеринки нарушил пират Боб Гейл. Неустрашимый рубака и сквернослов, он, встав изо стола, пошёл танцующей походкой пьяного краба к губернатору. Трясся чёрными, как деготь патлами, он склонился к губернатору Расселу и, сощурив один глаз, проскрипел не смазанной дверной петлёй:

– Эй ты, свинья, я хочу жить в твоём доме и жрать твои деликатесы. Слышишь!

Губернатор склонил голову над тарелкой и подумал: «Ну вот, начинается». Расселл был прав и, одновременно, не прав в своей догадке.

– Боб. Оставь их, – сверкнув глазами, лениво и как-то устало проговорил Флинт.

– Нет, капитан, ты скажи: зачем ты их сюда притащил? Этому борову место на рее, а его сучкам…

– Заткнись! Или, клянусь гнилым лоном святой Магдалины, пожалеешь.

– Я что, Джон, хуже остальных и права не имею? – Гейл так разошёлся, что осмелился перечить капитану и, чтобы себя подбодрить, пихнул губернатора в затылок.

Разговоры за столом не смокли, пираты посмеивались, не понимая одурманенными плохим алкоголем мозгами всю серьёзность ситуации. Доходило до них туго.

– У меня печёнки болят, когда я на него смотрю, как он наши харчи жрёт, якорь ему в глотку. Дай я на нём отдохну, капитан, – волосатая лапища пирата потянулась к ножу.

Флинт, поднявшись, сказал:

– Обожди. – Подойдя к потерявшему берега пирату, он спросил: – Что же ты, Боб?

Приобняв его за плечи, и не дав ему раскрыть рта, Флинт одним ловким движением развернул Гейла и, заставив его сделать шаг, дёрнул его вперёд, ударил лбом о деревянный столб, подпирающий толстой опорой крышу каюты. ТУДУМБ! Гейл, врезавшись в столб, немного покачался, стоя с открытым ртом, а потом рухнул плашмя на спину. Готов. Флинт умел бить. Гейла он успокоил навсегда, встречи с деревянной сваей его черепок не пережил.

– Благодарю вас. Спасибо, – подал голос губернатор.

Флинт, обернувшись, посмотрел, не моргая, на Расселла:

– Ты благодаришь меня??? За что? – Флинт хотел улыбнуться, но его неспособные к проявлению любых мало-мальски значимых эмоций лицевые мышцы отказались исполнить команду, скривившись в оскал разъярённого зверя.

– Вы избавили меня от оскорблений этого подлеца, – выпрямив спину, пафосно заявил губернатор в установившейся в каюте тишине.

– Так ты думаешь, я это сделал для тебя?

– Я… Да я…

Джон Флинт, весь напрягшись, задеревенев позвоночником, схватил со стола бутылку рома и вылил её в себя одним махом.

– Берите его ребята, тащите на палубу.

– АААА! – заорали пираты, уже забывшие о насильственной смерти своего товарища. Ведь они сразу же получили компенсацию!

Старика Расселла выволокли за ноги и, попутно отвешивая пинки, оттащили к носу Моржа. Там, под присмотром капитана, намотали один конец верёвки на форштевень, а другой накинули на шею губернатора. Взяв его за руки и ноги, Рассела раскачали и сбросили за борт. Грузное тело пролетело половину пути до воды и, остановленное верёвкой, подпрыгнуло вверх. К тому моменту, когда тело пошло вниз к мерному покачиванию, губернатор был уже мёртв, сломанная шея спасла его от мук удушья.

– Джон! Что делать с его дочками? – озарённый догадкой, поинтересовался боцман – Пол Брогрен.

– Что? Научите их быть теми, кем их сотворил бог, – ответил Флинт.

В хоровом обучении невинных барышень капитан не участвовал, ушёл пить в свою каюту. Поэтому терзали их молодчики уже без его чуткого руководства. Утром подранных губернаторских дочек, с расцарапанными лицами, в одном нижнем, порванным в клочки белье, потасканных, помятых, полусумасшедших от того, что с ними делали, чему обучали всё ночь напролёт, но живых, отпустили на берег.

## Глава 5

Евгения Медведева оставили в секрете. Солдаты удачи ЧВК «Штраус», получив данные о готовящимся широкомасштабном наступлении боевиков на их участке, отступали. За два часа до выдвижения с командиром отряда связались из центра координации боевых действий и попросили помочь силам ВКС РФ наносить удары по колоннам наступающих экстремистов. Для эффективных ракетно-бомбовых ударов требовался наземный корректировщик огня. Просили оставить трёх, получилось спрятать одного. На троих не хватило нужных систем связи, да и особого желания подставляться ни у кого не было.

Медведев окопался на вершине полого холма и первые три часа чувствовал себя вполне неплохо. По его наводкам российские штурмовики отрабатывали с удивительной точностью, разнося в пух и прах бронетехнику, джихад-мобили и скопления пехоты на равнине. Но вскоре всё пошло не так бодро. Боевики странно быстро (предательство, или несчастный случай?) вычислили наводчика. Высотку окружили, Евгений, не рассчитывая на скорую помощь, принял бой. Отстреливался он с остервенелостью близкой к помешательству: понимал, что пощады ему ждать не приходилось.

Раскалённый до бела круг солнца опустился за красный шов разошедшейся по краям раны чёрной линии горизонта – скоротечно стемнело. Теперь шансы выжить Евгения стали равны нулю. Игиловцы могли незаметно подобраться с любой стороны и захватить его в плен. Такого конца он не хотел. Он слышал арабскую речь, они переговаривались всё ближе, а потом замолчали. Медведев решил ещё немного выждать и застрелиться. Он уже было решился, когда из темноты, прямо на него выплыло белое пятно. Взяв его на мушку, он уже было начал нажимать на спусковой крючок его АК, когда услышал прекрасный женский голос:

– Не стреляй в меня. Подожди.

Заговорили с ним на прекрасном русском языке. Евгения осенило, и он спросил:

– Ты от этих пришла? Уговаривать меня?

– Разве я похожа на их посланницу?

И тут белая фигура приблизилась к окопчику Медведева настолько, что он смог её рассмотреть во всех подробностях. Перед ним, в нескольких сантиметрах от земли висела молодая женщина, одетая в нечто отдалённо напоминающее монашескую рясу, а волосы на голове полностью покрывал белый платок. На фоне белых одеяний выделялось дающее свет, лучезарное, красивое лицо, хранящее на себе печать смирения и покоя.

Не набожный, но верующий Медведев, подумал то, что и любой другой на его месте бы подумал. Сначала он засомневался в своём психическом здоровье, – что не мудрено, – а потом вообразил, что к нему пришла божья матерь, чтобы утешить и, возможно, спасти.

– Нет. Вы пришли ко меня… то есть за мной?

– Я знаю, что тебя ждёт. Самоубийство – это грех. Но тебе Евгений не удастся навеки погубить свою бессмертную душу. Ты замешкаешься и не успеешь убить себя. Тебя захватят живого в плен. Умрёшь ты под пытками – на камеру тебя оскопят и отрежут голову. Ты же знаешь, как это бывает, сам не без греха. Твои палачи не поленятся, найдут адрес твоей матери и вышлют ей диск с последними минутами её сына.

– Что?.. Нет! Я застрелюсь сейчас же.

– Не глупи, Евгений, судьбы не изменишь. Я пришла, чтобы тебе помочь.

– Помочь?

– Я перенесу тебя в другое место, подальше отсюда. Понимаешь? Тебе остаётся дать согласие, и всё кончится хорошо.

– Какие могут быть сомнения? Я хочу убраться отсюда, да.

– Выбор за тобой, Женя. Можешь принять мученическую смерть или принять участие в игре. Вас будет тринадцать, а получит то, чего хочет, всего один. Согласен?

– ДА! ДА ДА ДА!

Земля из-под ног Медведева ушла, он на миг повис в пустоте, затем его ударило кромешной тьмой, чтобы в следующую секунду ослепить нестерпимо ярким белым светом…

## Глава 6

Профессиональный квартирный вор, Пётр Куницын, давно наколол этот двухэтажный уродливый особняк, третий год зреющий бетонной поганкой в коттеджном посёлке, в тридцати километрах от столицы. По полученной им наводке от горничной Стеши, горячей кобылки 25 лет, любящей лихих людей, знающих толк в акробатических сексуальных пируэтах на кровати, вор знал, что хозяев этой ночью в доме быть не должно, а значит, путь к заветному орешку потайного сейфа открыт. Поговорка: «Хоть мал, да удал», – как нельзя лучше подходила Куницыну, он умел угодить женщине, охочей до ласк, раззадорить, вскружить голову, а потом, использовав, беспардонно обмануть и бросить. Маленький рост не мешал, а помогал ему по жизни в любых делах и начинаниях.

Куницын всего один раз отбывал наказание в колонии общего режима, но к двадцати семи годам превратился в умудрённого опытом домушника, действовавшего всегда в одиночку. Попадаться он не собирался, хватило того первого раза, когда его схватили из-за предательства подельника. Срок пошёл на пользу его профессиональным навыкам, но повторять изученное однажды он не желал не под каким соусом. Не нравилось ему сидеть в четырёх стенах и ходить по свистку на лесосеку.

Сигнализацию Стеша обещала отключить или на крайний случай испортить перед уходом – тогда Пётр спокойно мог работать. В дом он проник через воздуховод. Снял внешнюю решётку и пролез по узкому квадратному лазу и, выдавив вторую решётку, вывалился в кухню. Кто другой бы не смог повторить его подвиг, а Куницын – ростом метр пятьдесят восемь и весом всего пятьдесят пять кило, – пользуясь тренированной гибкостью тела, прополз змеёй и глазом не моргнул. В доме пахло плохо: чем-то терпким до тошноты, отчего свербело в носу и першило в горле. То ли хозяева увлекались индийскими благовониями, аромата которых Куницын терпеть не мог, то ли они травили тараканов.

Второй, менее приятный сюрприз ждал вора наверху. Здесь пахло не так остро той отравой, что он почуял внизу. Оказавшись на втором этаже, он прошёл в кабинет. Там за рабочем столом хозяина дома, вплотную к стенке, стоял шкаф, отодвинув который, он занялся сейфом. Портфель с инструментами от поставил на край стола и, беря оттуда разные нужные в его ремесле штучки, принялся вскрывать орешек. На третьем заходе он зацепился одеждой за портфель, и, когда он поворачивался, портфель полетел на пол. Сам-то портфель он успел подхватить на лету, а вот его железное содержимое загрохотало на паркет. И тут ещё и ваза, задетая локтем, грохнулась, окатив его осколками. В ночной тишине звуки падения прозвучали грохотом проснувшегося вулкана. Хорошо, что…

За стенкой раздались голоса. – «Твою бабушку! Стеша что-то напутала, хозяева дома!» – Осмотревшись, вор понял, что прятаться ему негде. На окнах решётки, мебели, кроме стола и шкафа, нет, а за висящими на стенах картинами не спрячешься. Пётр хоть и маленький, но не плоский. Он на цыпочках подбежал к двери и затаился, прислушиваясь. Шум нарастал. Затопали ноги, громче зазвучали звуки человеческой, смятой преградой стен речи. Открылась дверь, хозяин выбежал в коридор. Вот сейчас он должен войти в кабинет. Вор напрягся, сжав в кулаке гаечный ключ. Но нет, вместо этого хозяин забегал взад-вперёд по коридору, что-то нервное покрикивая, и на его крики выбежала жена. Вместе хозяева заохали, заахали и убежали.

Куницын ничего не понимал. Что вообще в этом доме происходило-то? Он прислушивался, стоя у двери, до тех пор, пока ему не показалось, что с улицы до него донёсся звук мотора машины, выезжающей из гаража, тогда Пётр, предчувствую нечто нехорошее, распахнул дверь и выскочил в коридор. Дом горел! Так вот какой он запах почуял внизу – вонь начинающегося пожара. Горел коридор, лестница, ведущая на первый этаж, точнее – в разверзшийся ад жидкого огня, полыхала. Тлели стены и лисьи языки пламени лизали вход в спальню хозяев. Хозяин с хозяйкой, оценив ситуацию правильно, убрались из дома вовремя, успели спасти себя, бросив добро. И как тихо полз огонь: он подкрадывался, жался к полу, лишь бы не встревожить и не поднять на ноги тех, кто ему был по вкусу. Вот вор и опоздал. На первый этаж ходу нет, вперёд тоже, остаётся отступать назад. А что там позади? Дверь! Да! Наверное, дверь ведёт на лестницу и на чердак. Уже вбежав внутрь, вор понял, что очутился в ловушке. Дверь вела не на лестницу, а в кладовую. Полки, шкафчики, какие-то вещи, бельё, строительные материалы, оставшиеся после ремонта.

Пётр заметался, как загнанный зверь, в поисках выхода. Закуток, где Куницын прятался, наполнялся едким дымом и тем самым, принятым им за вонь индийских благовоний, запахом. Он перевернул всё вверх дном, кинулся назад к двери, но за ней его встретила стена гудящего роем пчёл убийц огня. Вот теперь пожар заговорил во весь голос. Он словно чувствовал присутствие человека и требовал жертвы. Через шипение и треск к ушам вора пробился другой голос, обнадёживающий:

– Не суетись ты, всё равно тебе отсюда не выбраться.

– Кто это говорит? Каха кха кха…– задыхаясь и продолжая носиться по углам кладовки, спросил Куницын.

– Тебе не всё равно? Я тебе жизнь предлагаю.

– Я никого ни о чём не просил.

– Как знаешь. Так мне уйти?

– Постой. Кто ты? Ты – это я? Соломинка?

– Не будь дураком. Я не плод твоего убого воображения и не следствия действия дыма. Могу забрать тебя с собой.

– Куда? Зачем тебе это надо? Что я буду должен? АКХА БХАА КХХА, – в конце воришка надсадно закашлялся.

– Слишком много вопросов. Гори-гори ясно, чтобы не погасло… Нет, ты не сгоришь, задохнёшься раньше, как кот в горящем доме или крыса. НУ? Что выбираешь – жизнь или смерть?

– Жизнь!!!

– Я тебе дам шанс на случай: придёт хорошая взятка выиграешь, а нет – сдохнешь.

– Я АКХА КХА КХА, не понимаю, КХА КХАРРР.

– Сыграешь в мою игру, обойдёшь других игроков, пойдёшь гулять, а нет, то… сам понимаешь.

– Я согласен.

Обессилев от борьбы, отравленный токсичным дымом, Куницын сел на груду вещей. У него резало глаза, кружилась голова и накатывала слабость. Он решил довериться судьбе. Была не была. Не привык он никому вслепую доверять (тюрьма научила), но в такой ситуации, делать нечего, согласился. Если и обманет его, так обманет только собственный глюк. Перед смертью не обидно. Не успели все эти мудрые мысли пронестись у него в голове смерчем, как пространство перед ним разломилось по линии двери, выпустив начинку мягкого дёгтя, накрывшего Куницына волной стылого тёмного медового забвения…

## Глава 7

Манулова Катя пришла к себе домой на съёмную квартиру. Как она добиралась из клиники до дома, Катя не помнила, настолько была потрясена результатами анализов. Работала Катя танцовщицей в ночном стрип-клубе. Понятно, девочкам её профессии трудно было удержаться в рамках просто танцев. Трясти своими оголёнными прелестями на глазах у распалённой алкоголем публики чревато продолжением ублажения отдельных представителей этой самой публики в индивидуальных кабинках или у состоятельных клиентов дома, чему всячески потворствовала администрация клуба – за грабительский процент, взимаемый им с девочек. Выходило, что вроде бы танцовщица и всё-такое прочее, а по-честному – проститутка, правда, из не простых ночных бабочек, а из весьма недешёвых.

Душевных страданий по поводу ремесла путаны Катя не испытывала, а зарабатывала неплохие деньги, предпочитая копить, а не транжирить, как большинство её коллег, на алкоголь, наркотики и прочие пороки. Про себя Катя думала, что она художница, и что занимается она ремеслом нимфы, опустошающей мужские карманы временно, до тех пор, пока её не признают в обществе художественной элиты. Картины, которые писала, Катерина развешивала по стенам своего съёмного гнёздышка и относилась к ним трепетно, с такой любовью, с какой не относилась ни к кому, и ни к чему. Сюжеты для своих произведений она выбирала незамысловатые – пейзажи и портреты себя любимой. Отличие разных портретов друг от друга заключалось в том, что Катя представала на них в разных образах, созданных изменением причёски и наложением разной толщины и разных оттенков макияжа. В общем, художественной ценности её картины не представляли ровным счётом никакой.

Манулова предпочитала длительные связи, секс на один раз даже за очень хорошие деньги был ей малоинтересен. Она умела, очаровав клиента формами своего идеального тела, обобрать его до нитки, высосать из него все финансовые соки. Опустошив карман попавшего в сладкую ловушку похотливого самца, она бросала его, отправляясь на поиски другого жирного карасика. Иногда таких рыбок у неё на сексуальном крючке сидело одновременно по нескольку штук. Она везде успевала и всех удовлетворяла по первому классу, отлично выучив роль страстной, неутомимой в любовных ласках, влюблённой до помрачения сознания куртизанки, почти всегда внутренне оставаясь холодной и равнодушной, как болотная тина.

Она любила манипулировать клиентами, играть с ними в кошки-мышки – и доигралась. Последний месяц она чувствовала себя преотвратно, визит к врачу оттягивала до последнего, находя для себя смехотворные поводы, потому что боялась самой себе признаться – признаться отчего ей так плохо. Но ей становилось хуже, и она была вынуждена пойти сдать анализы. СПИД. Катя не знала, кто её облагодетельствовал смертельным подарком. Она и так была невысокого мнения о мужиках, теперь же, после того как диагноз подтвердился, она возненавидела весь род мужской.

Советы доктора и его увещевания, после того как ей озвучили диагноз, она не слушала, прибывая в прострации. Она, кажется, когда уходила, не попрощалась с доктором. Да Катя и не уходила, а бежала, как будто от её болезни можно было убежать.

Придя домой, ей стало плохо. Она еле-еле добралась до ванной, где её вывернуло наизнанку. Рвота была такой безудержной, что, когда желудок освободился от остатков скудного вчерашнего ужина, позывы продолжались, скрутив не только желудок, но весь организм в чёрную судорогу. Температура повысилась да сорока градусов, язык опух, слизистая рта высохла. Всё тело ломило, паховые мышцы дёргало и скручивало. Катя чувствовала, что пришёл её последний час.

В большей степени она себе накликала состояние «живого трупа» сама, навертела себя, убедила, и организм, поддавшись внушению, выдал предсмертное состояние. Доктор-то ей говорил, что до смерти Кате далеко, принимая таблетки и соблюдая определённые правила жизни, она могла бы жить и жить. Да разве Катя слушала. У неё в ушах билось раненной птицей эхо страшного слова «СПИД». К остальным здравым увешиванием доктора, встревоженный, пропитанный паникой, как корж коньяком, разум оставался глух.

Она на самом деле думала, что умирает, так плохо ей не было и в детстве, когда она болела скарлатиной. Её ещё продолжало выворачивать, когда ей прошептали в левое ухо:

– Ты будешь жить. Поверь, стоит тебе открыться, и ты будешь жить.

– Ой. – Катя, утерев губы, повернувшись, как ей казалось, к говорившему, оперлась спиной об унитаз. – Кто здесь? – Она, как настоящая женщина, испугалась, но не самого голоса, а того, как она в эту минуту непрезентабельно выглядела. Вся мокрая, испачканная чёрт знает в чём, волосы грязные, свисают сосульками, макияж потёк. И запашок соответствующий.

Голосу был безразличен её вид, не отвлекаясь на посторонние детали внешности, он продолжил:

– Никого, как видишь. Не беспокойся, я существую так же, как и ты. Ты пока не умерла, но можешь.

– Нет, я не хочу, не хочу, не хочу, нет… – Катя заплакала.

– Что ты хочешь?

– Жить, господи, я так молода, я жить хочу.

– Вполне законное желание для девушки двадцати одного года от роду. Я тебе могу с этим помочь. Сыграй в игру – и выздоровеешь. Ещё и золота получишь. Ты же ведь любишь золото?

– В какую игру?

– В интересную. Но не думай, пожалуйста, что всё будет так просто. Ты будешь играть ни одна. Вас таких, жаждущих свободы и жизни, будет тринадцать человек. Выигрышный билет всего один. Понимаешь?

– У меня есть выбор? – Катя поднялась на ноги, сбросила с плеч шубу и, забыв о том, что всего минута назад умирала, встала в полный рост, выпятив грудь вперёд. – Но что-то конкурентов многовато. А?

– Не вздумай со мной торговаться, детка, – вроде бы и тон в голосе не изменился, а Катю продрало до костей. До неё дошло, что те силы, которые пришли к ней на помощь, видят её насквозь и все её уловки бесполезны. Она опять почувствовала подкатывающую к горлу тошноту. – Выбор за тобой. Ну?

– Я буду играть.

Стоило ей выразить согласие, как ванна и все предметы рассыпались на кубики. Первыми отлетели от стен розовые плитки, а за ними на элементы мозаики разложилось и остальное. Хлоп, хлоп ресницами – и Кати уже нет…

## Глава 8

Ужина Серёгу вторую неделю подряд мучала бессонница. Ему не давала спокойно спать совесть. Он никак не мог примириться с тем, что, поддавшись слабости, фактически согласился на предательство самого святого, на что он молился вот уже полтора года – предательство идеи и тех, кто честно ей служил.

Решение открыться, всё честно рассказать, пришло к Ужину не сразу, он выстрадал и выносил его, как курица яйцо, и боясь разбить, боясь передумать и навсегда остаться в статусе Иуды, понёс это яйцо тем, на кого Серёгу заставляли стучать.

Ни одной депеши цепные псы режима от Сергея пока не получили, кроме тех показаний, данных им на первом допросе, сразу после задержания, и он справедливо полагал, что партийцы поймут и простят временную слабость воли. Ведь многие в первом бою проявляют не лучшие черты характера, некоторые откровенно трусят, бегут с поля боя, другие после первого артналёта пахнут, как свежеоприходованный нужник. В другой же раз, те же самые бойцы, немного привыкнув к соседству свистящей осколками и пулями смерти, проявляют чудеса героизма. Ну не могли этого не знать его партийные командиры, тем более что некоторые из них успели побывать в горячих точках. Ужин думал, что это почти одно и то же.

Со своей бедой Ужин обратился к непосредственному командиру его звена – сотнику Камаразину: тот, выслушав его сбивчивые признания, попросил подождать в переговорной, а сам, сдвинув брови, пошёл доложить руководителям центральной ячейки их партии. По прошествии получаса Ужина вызвали в кабинет первого зама главы партии Вениамина Сазонова. С выстукивающим сто пятьдесят ударов в минуту сердцем Ужин вошёл в комнату.

В квадратном помещении пять на пять метров было крепко накурено; трое советников из центральной ячейки штаба партии «Патриотического Воспитания» сидели у стола в виде тумбы, включая Сазонова и сотника Камаразина. Под московское отделение партийцы облюбовали себе полуподвальное помещение в спальном районе. Окон в некоторых комнатах подвала не предусматривалось в принципе, вот и в кабинете зама они отсутствовали. Сигаретный дым искал выход, но, так и не находя, собирался в ядовитые тучи под низким потолком. Та ещё атмосфера, дышать нечем как в прямом смысле (Серёга не курил), так и в переносном смысле – Ужин чувствовал себя как будто под прицелом: атмосфера ожидания чего-то страшного сгущалась, на душе становилось тяжело.

Никто, кроме сотника, никак не отреагировал на появление Серёги: только сотник встал и указал на стул, стоявший прямо посередине кабинета, предложив жестом садиться. Ужин присел на край стула, чувствуя себя крайне неудобно, а тут к тому же сотник зашёл к нему за спину и встал позади стула, как конвоир в трибунале.

– Ну давай, рассказывай, как товарищей своих продал! – совершенно неожиданно, вскочив с места, диким голосом проорал Сазонов. До этого он сидел спокойно, пускал колечки дыма, выглядел вялым и апатичным, и вдруг такой резкий переход от безразличия к психопатии.

Крик зама заставил Серёгу инстинктивно откинуться на спинку стула, на что был и рассчитан эффект от гневной выходки Сазонова. На голову Ужина накинули чёрный полиэтиленовый мешок, свет померк. Он попробовал встать и одновременно стянуть с себя мешок – ему помешали, скрутили руки за спину, навалились все вчетвером и держали, пока он в безумном страхе расходовал мизерный запас кислорода, оставшегося в мешке.

Ужин открыл пошире рот и плотная ткань мешка налипла на губы, полностью перекрыв доступ воздуха в лёгкие: он уже терял сознание, зенки лезли на лоб, когда наступило облегчение. Но, странно, вроде ничего не изменилось: Серёга всё также не мог вздохнуть, а уже не задыхался. И двигаться он не мог и всё, и вся вокруг него замерло тоже. Время замедлило свой ход, почти остановилось.

– Не стоит удивляться, Сергей, – прозвучал в ушах Ужина бархатный вкрадчивый голос. – Перед смертью и не такие удивительные штуки могут случаться.

– Я что, уже умер? – не сказал, а подумал Серёга, потому что и язык перестал его слушаться, впрочем, как и всё остальное тело.

– Ещё немного и станет поздно. Никто не сможет тебя спасти, даже реанимация не поможет. Пока ты здесь, а не на небе или где-то ещё.

– Ты ангел?

– Хм. Немного не угадал. Но это не важно. Я тебе предлагаю помощь. Если хочешь, я вытащу тебя отсюда.

– Да? А ты не врёшь?

На одно мгновение страшное удушье вернулось, шестерёнки часов провернулись на сотую долю миллиметра, время дёрнулось вперёд и опять застыло.

– Ну как, почувствовал – вру я или нет? – с теплотой в голосе поинтересовался у Сергея его невидимый собеседник.

Ужину нестерпимо захотелось вздохнуть и выдохнуть, но у него ничего не получилось. Вместо вздоха он подумал:

– Я всё понял. Больше не надо.

– Хорошо, я больше не буду. Не бойся, я тебя вытащу, если ты дашь согласие на участие в квесте. Предупреждаю заранее: гарантий, что ты сможешь пройти квест до конца, нет. Ты можешь стать победителем и получить ещё один шанс на жизнь, а можешь окочуриться на первом же этапе. Или жизнь, или, в самом худшем разе, небольшая отсрочка. Что выбираешь?

– Я сыграю в твой квест. Кто бы ты ни был.

– Квест не мой. Меня попросили собрать игроков. А кто я – ты скоро узнаешь.

Часы снова затикали, чёрный полиэтилен зашуршал, пальцы удушья рванули к горлу, лёгкие сжались и всё кончилось. Серёга, став невесомым, взлетел, и его приняла в себя радуга…

## Глава 9

Вадим Львов, которого в богемных кругах столицы знали как поэта, выступающего под псевдонимом Мертвяков, получив огромный импульс, вошедший в него со смертью его родителей, которых он собственноручно забил молотком до смерти, летел ракетой по ночному городу, мокнущему под противным мелким дождём. Летел мимо оранжевых и жёлтых огней и его расстёгнутое клетчатое пальто хлопало на промозглом ветру, как крылья. Он точно знал, что свободен, и если бы он мог теперь, поменяв внешность, уехать отсюда навсегда, перевоплотиться лицом, как он изменился духом, тогда бы он чувствовал себя счастливым и в полной безопасности.

Разыскивать его, как вероятного убийцу, станут лишь завтра, если повезёт, то послезавтра. Совсем небольшая фора по времени, но она всё же позволяет уйти от возможных преследователей в фуражках очень далеко. Он выбрал автобусный междугородный маршрут на юг. Денег на билет у него хватило. Наскрёб по карманам с трудом требуемую сумму: в порыве агрессии он забыл устроить дома обыск и взять себе то, что по праву сильного теперь принадлежало ему. Возвращаться было глупо и неосмотрительно, приходилось надеяться на свою счастливую звезду.

Думая о себе, в восторге от содеянного им, Вадим, переходя дорогу к автовокзалу, чуть не попал под колёса грузовика. Вот тебе и счастливая звезда. Надо быть осторожнее, даже если ты считаешь себя не таким, как все, а всемогущим и зрячим, обладающим виденьем ста пророков. Он едва увернулся от несущейся на него громады, отпрыгнул назад, а вильнувшая в бок фура, обильно окатив его водой из лужи, протяжно недовольно загудела. Вадима затрясло, но не от страха, а от злобы: вслед уезжающему грузовику он выкрикнул: «Сдохни, сука!» – и гордо показал средний палец.

Купив билет, Львов прошёл от кассы прямо к стоянке автобусов. Посадка на его маршрут уже началась. Он зашёл в салон первым и никого из попутных пассажиров в приглушённом тёплом свете салона Вадим не обнаружил. Довольно уютно и пусто; мотор успокаивающе урчит; темноту оконных стекол орошает дождь, капли косо стекают, блестя изумрудами, мигая топазами, оставляя след пунктирных синих линий.

Забившись в угол, на крайнее к окну кресло, Вадим устроился поудобнее и через минуту уже заснул сном невинного младенчика. Он проспал тот момент, когда тронулся с места автобус. Мягко переваливаясь на рессорах, машина выплыла с территории вокзала и пошла по шоссе, набирая скорость. Автобус должен был, миновав кольцевую, пойти прямо, но он почему-то изменил маршрут – залез на эстакаду, поехал по окружной, потом съехал и долго, осторожно, на малой скорости кружил по улицам плохо освещённого пригорода, пока не прокрался к чёрным железным высоким воротам и, зашипев, не остановился.

Львов встрепенулся, из приятного тёплого дремотного омута его выдернул наверх, к грубой реальности толчок при остановке. Продрав глаза, он, протерев их кулаками, посмотрел в окно. Сбоку, вплотную к проезжей части, прижимались высокие старые тополя с уродливыми, опухшими от серых тёмных наростов толстыми стволами. Впереди горбатой клюшкой стоял фонарный столб. Лампа, защищённая каким-то старомодным жестяным блином, слегка покачивалась на цепи под изменчивыми дуновениями ветра. Наверняка, цепочка депрессивно поскрипывала, ныла, у Вадима в мозгу уже начали складываться строки стиха, когда он задался нормальным, в такой ситуации, вопросом: «Что, собственно, автобус здесь остановился?» – этот первый вопрос, пробудив его окончательно, начисто вымел из помыслов все позывы к стихосложению. За первым вопросом в его натруженном эмоциями мозгу зажегся и запульсировал алым второй: «Где все?». Львов-Мертвяков проявил вполне резонный интерес – в салоне автобуса, кроме него, никого.

Встревожившись, Вадим встал с места и двинул вперёд. В этот самый момент автобус тронулся с места. Ворота перед его плоской мордой распахнулись, и он въехал… Автобус въехал на кладбище. За окнами замелькали покосившиеся кресты, из мрака, освещённые фарами выплывали старые надгробья и гордо высовывались из кустов прямо под жёлтые лучи памятники с уставшими, слепыми и мокрыми от дождя (Вадиму казалось, от слёз), безразличными ко всему мирскому лицами.

– Эй! – позвал Вадим водителя. – Ты куда меня привёз?

Автобус, осторожно притормозив, остановился у центрального круга, от которого, как лучи от солнышка, расходились дорожки. Устало зашипев дверь впереди салона, рядом с местом водителя, открылась. Подойдя ближе, Львов как раз успел заметить, что место водилы пусто. Кто же вёл всё это время автобус??? Как следует испугаться непонятному факту Вадиму не позволил вошедший в салон высокий, под два метра ростом, человек в рыбацкой штормовке. Откинув капюшон, он открыл шишковатую, обритую наголо, обтянутую желтоватой кожей голову. Отряхнув плащ от воды и вытерев лицо большой широкой ластой ладони, он сверкнул темными паучьими буркалами на застывшего в двух метров от него поэта Львова.