# Котик Бу-Бу

Денис Александрович Игумнов

Рассказы сборника "Котик Бу-Бу" изрядно присолены едким порошком чёрного юмора, страшное переходит в смешное, смешное в гротескное, приобретающее иные, пугающие пропорции. В хоррор-историях, пропитанных мрачной поэзией горячего красного цвета, осталось место для полёта фантазии, для переосмысления происходящего сегодня в мире, для стороннего взгляда на отношения между людьми современной эры цифровых коммуникаций.

Племянник, подчиняясь и ненавидя, запретными плодами сырой земли кормит клонированную тайну своего дяди. Ветеран партиец с такой ненавистью желает перемен в стране, что они, наконец, наступают и бумерангом злобы возвращаются к нему. Мальчика убийством подчиняют своей воли демоны ада, чтобы их пища всегда оставалась свежей и сочной. Студент решает превратить своих приличных одногруппников в адептов веры его тоталитарной секты. Принц крови из тьмы проклятья начинает восхождение к трону, идя через боль и унижение.

Содержит нецензурную брань.

## Тихое лето

– Ты это сделаешь. Ты ведь это сделаешь?

– Нет, – «Ну, сколько можно? Достал ты меня!».

– Ведь тебе это нравится, я знаю. Вижу, как у тебя глаза горят.

– Отпусти меня. Я заааадыхаааасьь хрррр.

– Сделай это! Ради Родины!!

Последнее слово «Родина» старый ветеран проорал, сорвавшись на хриплый фальцет. Сняв грабли пальцев с горла племянника, дядя напоследок убил обоняние Дениса выдержанным в гнилой бочке чрева чесночным перегаром. Непроизвольная отрыжка больного человека, способная вызвать рвотный рефлекс у кого угодно, – не лучшая замена приветствию. Худенький пятнадцатилетний Денис отбросил с бугристого высокого лба Архимеда пропитавшуюся потом черную, как воронье крыло, длинную чёлку и, сверкнув карими, в гневе ставшими почти чёрными глазами с сузившимися по-кошачьи зрачками, с вызовом заявил:

– Дядя Костя, ты меня чуть, кхх, не задушил. – И про себя добавил: «Кривожопый соплежуй». – Кхх, кхх.

Денис осторожно ощупал горло. Дышать по-прежнему было трудно, больно. – «Старый хрен, а задушил бы и не вспотел, не то, что я». – Хотя его дяде подполковнику, до недавнего времени разлагающемуся на заслуженной пенсии, перевалило за пятьдесят лет, и он находился отнюдь не в лучшей физической форме, пережать цыплячью шею подростка для него не составляло особого труда. Константин Тихонович Гробовалов никогда в задохликах, как племяшка его, не числился. Ростом под метр девяносто, с толстыми, как брёвна, ногами и руками, бычьей шеей, богатырской грудью, дядя выглядел штангистом тяжеловесом. Плечи подкачали, покатые, свёрнутые внутрь, словно у орангутанга. Не красиво, зато мощно. Лысеть, видимо от переизбытка тестостерона, он начал в двадцать лет. На сегодня от его густой, некогда каштановой, а теперь пегой шевелюры остались две полоски по бокам идеально круглого шара черепа. Лысина блестела, отливая в желтизну.

Лысина в облике дяди Дениса раздражала даже больше, чем постоянное хамство. Особенно невыносимым подполковник становился, когда пил, а надирался этим летом он практически ежедневно. Дениса брат мамы принимал за новобранца, призывника, присланного ему в беспрекословное подчинение. Раздолбайство Дениса, прыщавая строптивость стремительно взрослеющего мальчика, каждую секунду борющегося за независимость твердеющей характером личности, подсознательно бесили полковника. Будь он не его близким родственником, он бы научил засранца выполнять приказы, не прекословя старшим по званию, а так – приходилось возиться, уговаривать.

Сделав несколько хороших глотков из солдатской фляжки, которая стала, с тех пор как в прошлом году умерла жена, его единственно верной спутницей, подполковник, уходя к себе на второй этаж башни в аппаратную, растяпе Денису напомнил:

– Лопату не забудь.

Дядя на прощанье и не подумал посмотреть на племянника. Буркнув, ушел. Вознаграждением за пренебрежение стал высунутый вслед родственничку острый розовый язык Дениса. Самое печальное, что вояка был прав. Денису нравилось то, чем он занимался последние два месяца, отчего он только сильнее злился на дядю Костю, попутно страдая неосознанным комплексом вины. Будто он делал что-то постыдное, недостойное нормального человека. Легче всего было спихнуть всё на время, на обстоятельства, в которых Денис оказался с матерью, но уж очень неприглядными делишками он занялся по настоятельной просьбе Константина Тихоновича. Оправдаться перед самим собой тем, что они с мамой голодали, не получалось. Весь Крематорск голодал. Паёк выдавали по карточкам, нормы урезали каждый месяц. Скудная еда – всё же еда. И его мать работала (повезло!!!) в городском, принадлежащим властям, магазине и ей иногда перепадали крохи дополнительных калорий. Так что они могли прожить и без тех банок тушёнки, которыми за «услуги» Дениса с ним расплачивался подполковник. Нет, Денис виноват. Пора заканчивать шляться ночами по пригороду. Лесополоса – не место для подростков, особенно когда землю взасос целует ночь.

С конца мая по июль Денис, можно сказать, находился в услужении у подполковника. Делал то, что тему велели. Сухари и каменный горох смертельно надоели. Отказаться полакомиться разогретой в большой чугунной сковороде на свином сале душистой тушенке, сдобренной лаврушкой и чёрным душистом перчиком, оказалось труднее, чем представлялось вначале. Горожане стали меньше появляться на улицах по вечерам, следили из-за занавесок, провожая алчными взглядами тех, кто не успел до наступления сумерек вернуться домой. Крематорск опустел, в нём стало тихо. Пропали бродячие кошки и собаки. На машинах по городу решались разъезжать либо бандиты, либо представители местной администрации, мало чем отличающиеся от тех же бандитов.

Выкатив из угла строительную тачку, накинув на плечи подарок дяди – солдатский мимикрирующий плащ, Денис вышел из донжона брошенной военными первой армии базы. Тихая лунная ночь. Не стрекочут цикады, не поют лягушки, ни кричат ночные птицы. Непонятно.

Крематорск волею судьбы оказался вдалеке от водоворота событий второй гражданской войны, что разрывала страну на кровоточащие, орущие в агонии массового истребления клочки. А всего-то год назад началось всё это непотребство.

Армия, как всегда, оставшись брошенной государством на перепутье, в этот раз отказавшись покончить с собой самоубийством, разделилась на две самостоятельные, противоборствующие между собой независимые части, исповедующие схожую идеологию и управляемые авторитетными, упёртыми, не склонными к компромиссам, стремящимися к званию самодержных диктаторов, похожими друг на друга по манере общаться и даже обликом, как однояйцевые близнецы, генералами.

Первая Армия и Армия Центрального Региона. Первая защищалась на юге, Центральная напирала с севера. Каждая в отдельности армия стремилась к объединению страны, уничтожению очагов сепаратизма. Им двум, вместе взятым, противостояли войска альянса Белого Сокола, ставшего антагонистом всем тем, кто раньше носил звание слуг и защитников народа. Соколы выступали за генетическую идентичность. Их отряды повсюду возили с собой передвижные лаборатории. Занимая территории, они всех жителей заставляли проходить генетическую экспресс экспертизу, по результатам которой миловали, выдавая удостоверение «человека», или карали за вырождение, отправляя в расход.

Людей, не имевших нужного сочетания нуклеотидов, травили, делая инъекцию яда, уничтожающего связи в молекулах ДНК со скоростью тайфуна. Быстро, стопроцентная гарантия, и хоронить не надо. Получивший прививку смерти умирал в муках в течение всего пяти минут, попутно разлагаясь в слабо пахнущую сероводородом кашицу. Геноцид нового уровня воплощения в реальность идеи этнической чистки.

Четвёртой значимой и весомой организацией, пустившей корни конспиративных ячеек по всей стране, считались летучие отряды секты Папаши, небесного кузнеца, – «Рудимент 77». Помешанные на сплаве религиозных предрассудков и идей социальной справедливости в реалиях нового времени, культисты объявили Папашу мессией, призванным спасти Россию от мирового зла.

Треть страны испытывала прелести иностранной оккупации. На дальнем востоке хозяйничали лукавые китайцы, Калининград забрали себе лживые натовцы, а в Крыму высадились орды, подконтрольные американской плутократии. Финита ля комедия. Кому-то предстояло начинать всё заново. Опять. Восстанавливать страну, собирая, словно мозаику, по пазлам. Конечно, если сейчас уже было не слишком поздно.

До начала мая в Крематорске стояли части Первой Армии. Весной ситуации на фронте для неё настолько ухудшилась, что после первомайской ночи массированного ракетно-бомбового удара, превратившего в пыль восточную окраину города, вояки в срочном порядке эвакуировались в неизвестном направлении. Атаковавшие позиции армии Соколы предпочли, не заходя в Крематорск, начать преследование отступающих в беспорядке первоармейцев в поле. Повезло. Жителям города повезло.

После позорного бегства военных город формально управлялся выбранной ещё в канун прошлого нового года администрацией мэра – так называемыми старейшинами кварталов и народными представителями. Фактически же в Крематорске хозяйничали банды – крю. Ридер крю, Мэд Мэйджик крю, Бум крю и другие. Самой влиятельной и жестокой считалась банда Клопа, обосновавшаяся как раз в районе, прилегающем южной оконечностью к пограничной лесополосе, отделяющей город от территории бывшей военной базы.

Когда первоармейцы драпали, они не забыли вывезти с базы, основного своего места локации, всё ценное, что смогли, – боеприпасы и оружие (это – во-первых!), технику, амуницию, запасы продовольствия и медикаментов (это – во-вторых). Ангары и гаражи для тяжёлой бронетехники частично разобрали, а те единицы, которые не имели возможности передвигаться собственным ходом, загнали буксирами в запасник башни донжона, на её первый этаж. Калеки, а не машины. Восставший из могилы Кулибин и тот не сумел бы их реанимировать.

Четырёхэтажное круглое здание, стоявшее сторожевой башней на небольшом искусственном возвышении ровно по центру квадратного участка базы, оставалось единственным нетронутым военными инженерами объектом. На первом этаже покрывались пылью тонны бронированного бесполезного хлама – несколько БТРОВ без колёс и двигателей, древний танк без башни, пара ржавых армейских грузовиков.

По какой причине неизвестно, но сам донжон разрушать не стали. Более того, командир бригады первоармейцев оставили в башне сторожа с крупнокалиберным пулемётом. Однополчанин Гробовалова полковник Стручков вспомнил о заслуженном пенсионере, предложив ему вернуться на службу. Ветерану войск РХБЗ оставили запас армейских сухих пайков на полгода вперёд: десять ящиков банок тушёнки, мешок перловки. Ну и, конечно, в качестве ручного терминатора подполковник получил проверенного бесчисленным числом битв, непревзойдённого полевого разрушителя легкобронированных аппаратов противника, уничтожения и великолепного шинкователя живой силы супостатов в салат, пулемёт Корд.

На пенсию Гробовалова вынудили свалить обстоятельства пошатнувшегося, – пошатнувшегося в результате несчастного случая на испытаниях усовершенствованного отравляющего вещества, – здоровья. Он глотнул газку на полигоне, раньше других покинув бункер. Приборы показывали, что всё чисто, а на самом деле газ оказался настолько ядрёным, что расчётные минимально активные концентрации оказались значительно завышены. Подполковник остался жив, в отличие от шести других офицеров, присутствующих на испытаниях. Он заработал себе несколько хронических заболеваний ливера с пугающими неспециалистов громкими латинскими названиями. Язва желудка среди них у врачей считалась тем минимальным злом, с которым с тех пор безуспешно боролся организм Гробовалова.

В то время, когда основная часть населения Крематорска перешла на подножный корм, подполковник стал обладателем пищевого рычага, с помощью которого влиял на жизнь родственников, а мог, при возникновении такого желания, заставить кого угодно стать для него слугой. Быть сторожем Константин Тихонович согласился не из каких-нибудь там политических взглядов или из чувства товарищества, а соблазнившись пайком. Полковнику Стручкову он поставил условие, что помимо продуктов и пулемёта ему необходим алкоголь. Иначе Гробовалов не переедет в донжон. Скрипя сердцем, Стручков согласился, выделив сослуживцу три столитровых бидона чистого зернового спирта, как тот и требовал.

На гражданке подполковник пристрастился к выпивке, глуша боль алкоголем. Началась всероссийская заварушка и с зелёным змием стало худо. А тут ещё жена приказала долго жить. Сдерживать саморазрушительные порывы Константина стало некому. Шанс разжиться обезболивающим тела и души он не упустил.

В Крематорске, куда он отправился после увольнения из вооружённых сил, у Гробовалова из всех родственников в живых оставалась младшая сестра и её сын Денис. Галина, так звали сестру, нежно любила своего брата, как могла заботилась о нём после смерти его жены, мирилась с деградирующим из тяжёлого в невыносимый характером, лечила травками, старалась следить за тем, чтобы он диету соблюдал.

Узнав о новом назначении брата на должность сторожа военной базы, сестра пуще прежнего озаботилась состоянием здоровья брата. Ничего не зная о большинстве чудных заболеваний Константина, она, справедливо считая, что с язвой шутки плохи, принялась ублажать желудок подполковника диетической пищей. Варила овощные супчики, пока продукты удавалось доставать, и заставляла Дениса носить их ему в термосе на базу каждый божий день.

Не сказать, что походы к дяде стали большим развлечение для Дениса. В отличие от матери, он иллюзий в отношении Константина Тимофеевича не питал. Видел, как стремительно опускался дядя, в одиночестве спиваясь. Красные глаза, вихляющая походка, запах. И безумие.

Банды активизировались по ночам, но и белым днём передвигаться по тихим улицам Крематорска стало небезопасно. Нездоровая царила в городе тишина, мёртвая. Денис рисковал жизнью, нося обед дяде. Маме, не желая её нервировать, он не рассказал, что крю на донжон уже совершили несколько нападений. Безуспешных. Хотели башню взять приступом. Хотя почему бандиты не прекращали попыток вскрыть донжон – оставалось непонятным. Все в городе знали, что поживиться там, кроме пулемёта с практически неограниченным боезапасом, нечем. А вдруг? Ведь оставили же в башне зачем-то сторожа?

Упрямый подполковник всем желающим пощупать сокрытые от чужих глаз за толстыми кирпичными стенами, выкрашенными в алый цвет башни, сокровища показал, где раки зимуют, а где их рубят на куски. Неприступность башни подполковника объяснялась продуманным устройством обороны. На четвёртом, открытом всем ветрам этаже башни, построенном по типу беседки, стояла платформа с пулемётом и тепловизором. Платформа на колёсиках, помещённая на рельсы, ездила по кругу, обеспечивая сектор обстрела на триста шестьдесят градусов вокруг донжона. Кирпичная кладка защищала стрелка до пояса, верхнюю половину туловища оберегал от пуль и осколков броневой щит, прикреплённый к ствольной коробке Корда.

Гробовалов мог отражать атаки с любого направления, ведя огонь по всем четырём сторонам света. Подполковник уничтожал всех прущих на башню разбойников на дальних подступах, когда их пули ещё не пробивали щит пулемёта и стены цитадели. Подойти на дистанцию гарантированного уничтожения пулемётного гнезда из РПГ у бандитов тоже не получалось. Здесь была важна скорость перемещения по открытой территории базы и внезапность появления, чего им как раз никак и не удавалось добиться.

Территория базы лежала как на ладони у бдительного подполковника пьяницы. Он всегда успевал среагировать на вторжение в охраняемый периметр. Разветвлённая система умного видеоконтроля в автоматическом режиме вовремя засекала любое несанкционированное проникновение во владения Гробовалова преступных элементов. Система уверенно отличала людей от животных, и вооружённых людей от мирных граждан. Она самообучалась, запоминая любые записанные ей хотя бы однажды объекты, сортируя их на мирные и потенциально опасные.

О появлении членов крю система оповещала подполковника звуковыми и световыми сигналами. Если же сторож находился вне комнаты контроля, система держала с ним дистанционную связь через планшет, который подполковник всегда таскал с собой. Первоармейцы хотели оборудовать всю базу роботизированными комплексами контроля, но не успели.

Памятниками неудачных набегов стали с полдюжины обгоревших каркасов бандитских внедорожников, ржавеющих на расстоянии разного удаления от башни донжона. Кто куда докатился, тот там и остался. Кости и детали перемешались с серой мукой золы.

Поразительно, каким тихим выдалось лето, несмотря на то, какой в городе сутки напролёт творился ужас. Убивали каждый день, грабили, жгли. И всё как-то происходило вдалеке, никого не касаясь, как шёпот прошедшей мимо и за многие километры от тебя грозы. Прогремело – и опять мёртвая тишина. Люди, как тени; пустые дни; тёмные тихие ночные часы. И так продолжалось до того момента, пока беда не приходила в твой дом, лично к тебе.

К концу второй недели посещений дяди Денисом подполковник показал ему то, из-за чего его, собственно, оставили за сторожа. Предложил работу, о которой Денис не стал ничего рассказывать матери. Уж очень ему не хотелось объяснять, что от него требует дядя за консервы, регулярно приносимые им маме. Зачем её расстраивать? Её брат докатился до гнусного шантажа. Так пусть уж лучше она думает, что дядя помогает им бескорыстно, из чувства родственной привязанности.

При воспоминаниях о тех минутах, когда дядя открылся, Дениса до сих пор передёргивало от отвращения к увиденному им омерзительному чуду. Прошло два месяца, подросток несколько привык к дичи происходящего. Но всё равно…

Так что всё же так нравилось Денису в его ночных путешествиях до такой степени, что он не послал дядю на три весёлых буквы? Он и сам бы не мог точно объяснить. Возможно ощущение безнаказанности и того, что он умеет делать такое, что у других вызывает инстинктивный страх, а когда и рвотный рефлекс. Тайна, и да – извращённое ощущение власти. Пятнадцатилетнему впечатлительному пацану неизбежно невыносимо давят на воображение такие вещи. Кто-то отъезжает в дурку, а кто-то, как Денис, смакует свои страхи и наслаждается их будоражащим дух воплощением в жизнь. Всё, что связано со смертью, воспринималось Денисом как мистическое откровение: он крепко подсел на адреналиновые приходы.

Тащиться до месторождения запретного кайфа Денису приходилось от донжона всего один километр – и он на месте. Да и по пути можно насобирать подарков. Ночь на добычу богата. От этих прогулок он получал истинное удовольствие. И что? Действительно свежий, напоённый ароматами цветов, теплый воздух южной июльской ночи. Денис катил свою тележку по обочине дороги, не боясь, что его остановят. При малейшем подозрении на опасность он сталкивал тачку в канаву, а сам, накрывшись мимикрирующей накидкой, прятался в кусты. Плащ настолько основательно защищал Дениса от внимания чужих глаз, отражая, как в зеркале, окружающие его предметы, природу, случайные отблески, что даже если бы патрулирующие дорогу подонки остановились облегчиться и стали бы мочится всего в двух шагах от него, то и тогда бы его не заметили.

Всего через двадцать минут приятной прогулки Денис подошёл к ограде, за которой в безмятежности лучей бледной полной поганки луны его, исследователя секретов, ожидало городское кладбище. К центральным воротам он никогда не ходил, перестраховывался. По ночам здесь никто не появлялся хотя, возможно, кладбище было самым безопасным местом в округе, и всё же. Денис предпочитал проникать на него через дыру в ограде. Здесь как раз росли несколько кучерявых, высоких клёнов. Деревья закрывали от случайных прохожих и заезжих автолюбителей проход-пролом в железном заборе. Кому какое дело? Кому нужно, тот и так узнает.

Свежие могилы появлялись на кладбище каждый день, вопросов с новыми покойниками не возникало, возникали проблемы с тем, чтобы всех их прикопать, соблюдая все правила православного ритуала. Пройдя несколько рядов, Денис, не особо заморачиваясь с поисками, легко нашёл новорождённый холмик. Сняв с тачки лопату, он принялся за ставшую привычной для него мозолистую работу. В июле добывать мертвецов стало легче, чем в мае, по трём причинам. Первая – умерших граждан стало больше. Вторая – Денис приспособился, приобщившись к мастерству владения лопатой. Была и третья.

Зная, что за ним никто, кроме них, кому он априори безразличен, не наблюдает и не слышит, Денис вложил себе в уши наушники. Поколдовав с плеером, он включил песню из сборника любимых композиций малолетнего маньяка-трупособирателя. В барабанных перепонках замаршировала простенькая и от того привязчивая мелодия. Долгое вступление, залихватский свист, пресловутое – «ОЙ-ОЙ» – и вот хор бритых мальчиков запел:


Мы к вам придём и всех убьём

Мы к вам придём и всех порвём

Не помешает нам и не закроют нас, и не повяжут нас

Мы будем делать всё, что захотим

Мы будем делать всё, что захотим


Под такое вот залихватское музыкальное сопровождение Денис и копал. Так легче и веселее. Жадные могильщики совсем обнаглели, требовали за свои услуги уже совсем какие-то несуразные, баснословные суммы гонораров. Понятно, что народ начал хоронить покойников сам. Простые люди, страдающие от недоедания, не имеющие нужных навыков тренируемых годами примитивных движений, закапывали мертвецов не так глубоко, как следовало. Доставать из земли такие подарочки судьбы стало гораздо менее трудоёмко. Это стало третьей причиной, почему задача трупокопателя значительно облегчилась.

Метр мягкого рыхлого чернозёма в глубину и остриё лопаты натыкалось на дерево крышки гроба, а иногда (такая хрень случалась всё чаще) с лёту втыкалось в податливую плоть усопшего. Сегодняшний покойничек принадлежал к «богатеньким», его закопали не просто так, обернув в штору, заменившую родственникам саван, а положили в настоящий гроб.

ТУЧЕП – такой звук выходил, когда могильная лопата ударялась о крышку – необыкновенный глухой чавк. Денису он нравился, чудилось в нём что-то от остро будоражащего психику и, в то же время, простое, сермяжное, как правда о том, что мы все умрём, и одновременно магическое, родственное тёмному колдовству, предлагающее наслаждаться моментом, максимально до гланд заполненным реалистичным на миллион процентов восприятием жизни, пульсирующем на безмолвном черном фоне экрана смерти. Плеер сменил композицию: теперь телефон транслировал в мозг хрипы электрогитар, нервный бой барабанной установки и безумные крики психопата, готового к действию. Металлическая группа Кишки рубила хит «Пожар в дурке имени Ленина».

Пятнадцатилетний подросток разгрёб, соскрёб последний слой земли с гроба. Поддев лопатой крышку под стенания неохотно выходящих из пазов братишек гвоздей, он открыл доступ свежему воздуху к телу.

Девушка. В гробу лежала молодая, невероятно красивая девушка. Возможно, ровесница Дениса. Покойницу, похожую на невесту, могильщик любитель аккуратно вытащил наверх. При лунном свете кожа светилась мягким бело-бежевым фарфоровым светом. Юный ангел, дитя, видимо, так и не познавшее всех прелестей весны жизни, зато хлебнувшее её ужасов с изрядным избытком. Логично, иначе бы она не оказалась на кладбище.

Денис не знал, что конкретно сгубило девушку. На первый взгляд её тело казалось целым, невредимым, нетронутым людьми. Болезнь? Навряд ли. Скорее всего, она умерла насильственной смертью. Обычное дело по нынешним временам. Смертельное ранение скрывали погребальные одежды и цветущий вид нежного возраста, который мог сгладить, скрыть любые повреждения не хуже искусного грима, наложенного умельцем доктором в морге.

Правильные, спокойные в нежданной смерти черты. Круглый овал уже не детского, но и не взрослого, а оттого такого нежного, привлекательного лица голубой принцессы. Пшеничные волосы, пушистые ресницы, плавные линии бровей. В свете звёзд светлые волосы отливали серебром, а воображение Дениса рисовало их золотыми. Златовласка из его детских снов. Она ему понравилась, аж сердце на секунду защемило от горя, что она умерла. Так жаль, что она умерла. Он вынул из ушей наушники, бубнящие басовитыми циркулярками, звенящие погребальными колоколами, рычащие демоническим вокалом. Любое звуковое сопровождение сейчас казалось лишним. Тишина, покой, – вот чего требовала от него мёртвая Златовласка. Она заслужила, чтобы никто не осквернял её сон трэшем. Тем более, что Денис знал, что ожидало её вскоре.

Маленький трогательный подбородок, а губки конфетки – пухлые с продольными канавками эротичных морщинок. Златовласку, перед тем как уложить в гроб, аккуратно причесали: две волны пышных волос прикрывали плечи, удерживаемые ободком в виде то ли белого венка, то ли подвенечного венца, ласково обнимающего лоб. Причуда родственников. Венок-венец выгодно подчёркивал нежную красоту девушки, отправившейся в последний путь, а её белоснежное платье оповещало стражей потустороннего мира о сохранённом ею целомудрии.

Покойница стала непривычно лёгкой ношей в руках Дениса. Он достаточно перетаскал трупов этим летом и прекрасно знал, насколько неподъёмной бывает мёртвая плоть. Случалось, что и детей приходилось взвешивать: все они висели гирями на нём, пока он таскал их из могилы в тачку. Златовласка же весила словно птичка. Феномен, не подлежащий разумному объяснению.

Как заметил Денис: многие люди после смерти обретали утончённую, иногда изысканную красоту, несвойственную им при жизни. И уроды и симпатяшки становились невозможно прекрасны. Неотразимы. Нервное напряжение, злоба отлетали в небытие вместе с душой, оставляя после себя в теле покой и торжественность закрытого на ночь храма. Длилось наваждение недолго, оканчиваясь через два-три дня с возникновением первых видимых очагов разложения. Думать об этом Денису совсем не хотелось, как и о том, что с невестой произойдёт дальше. Бережно погрузив её на тачку, он повёз Златовласку к очередному превращению материи.

Через полчаса неспешного передвижения, без всяких приключений тачка с грузом прибыла к воротам донжона подполковника. Стоило Денису подойти башне, как ворота бесшумно отошли в сторону. Это правильно. Хорошо, когда механизмы смазаны и створка отъезжает, как по маслу, без старческих хрипов и стонов. Денис не терпел ржавчины ни в машинах, ни в людях. Вот, например, его тележка никогда не скрежетала, обрезиненные колёсики крутились бесшумно.

По гаражу, мимо груд бесполезного бронированного металлолома, к спуску в подземную часть цитадели Денис вёз Златовласку. Вкатив тележку на последний нижний уровень, Денис установил её у самого края темного прямоугольника ямы, уходивший на 3,5 метра в бетон основания фундамента донжона. Яму 6 на 8 метров заполняла тьма. Так могло показаться издали любому, кто к ней подходил. По мере продвижения к яме посетитель уже различал серые шершавые стены, ныряющие на глубину, в сумрак, становящийся тем гуще, чем дальше проникал его взгляд.

Кривая трёхметровая загогулина заглядывала в яму, держа на горбу отведённый назад желоб. Раньше желоб вёл в яму, исполняя роль примитивного транспортёра. Подполковник его поднял и заклинил механизм опускания. Денис отлично понимал, почему он это сделал.

Те, кто жил там внизу, не любили света, а тем более – навязчивого внимания. Они показывались, выходя под холодный свет люминесцентных ламп, лишь затем, чтобы утолить голод. Тогда решившийся приобщиться к тайне псих мог лицезреть во всей дикой красе кошмар, выдрессированный из безликих генов неизвестным вивисектором.

Есть они хотели всегда, но не всегда они могли голод своевременно удовлетворять. В яме жили настоящие мрази. В первый раз, когда дядя показал Денису своих подопечных, парнишку замутило, да так, что от пришедшего мягкой пулей в мозги головокружения он чуть не свалился туда, к ним.

Подполковник Гробовалов щёлкнул выключателем и зажёг свет в яме.

Истинное предназначение объекта, оставленного на попечение вышедшего в тираж ветерана инвалида, показалось степенно копошащимся в углах ямы сгустками. Сморщенные куски серо-розового с зелёными прожилками мяса, поразительно напоминающие человеческие мозги, мутировавшие до размеров годовалой свиньи, встревоженные светом, топтались на мохнатых паучьих лапках, не двигаясь с места и хлюпая по чёрным жирным мазутным пятнам испражнений, покрывавшим добрую половину площади ямы. Мрази (такое название существ первым пришло на ум Денису при первом знакомстве с ними) продвигались короткими взрывными перебежками, делали рывок и вставали, раздуваясь, а затем постепенно опадая, как стареющие, улетающие в поднебесье воздушные шары. Пока мрази отдыхали, их задние части полушарий, покрытые ковром беспрестанно шевелящихся розовых сосочков, подрагивали в такт ритмичной пульсации. Как следует отдышавшись, они снова бежали на поиски тёмных уголков или пищи.

Ну а питались они и вовсе омерзительным образом. Чтобы показать Денису весь процесс кормления от начала до конца, дядя вывалил в ямы содержимое синей пластиковой бочки, доверху набитой гнилыми костями, тухлыми обрезками тканей домашней скотины (о скотине Денис подумал ещё до того, как дядя ему обо всём рассказал; потом он всё понял… когда было уже поздно). МозгаУки, как их называл Гробовалов, прежде чем сесть на мясо, брызгали на него коричневыми горячими остро пахнущими струями желудочного сока. Мясо начинало дымиться. Тогда мозгаУки набегали к размягчающимся кускам еды, наседая на них словно мухи. В складках серой плоти открывалась вертикальная ротовая расщелина, где спереди щёлкали крестом сходящиеся по центру два клюва, за которыми порхали острые, как бритвы, блестящие влагой ресницы цвета антрацита, предшествующие ворочавшимся на границе раздвоенной глотки свёрлам серых хрящей.

МозгаУки поедали любые биологические объекты, прошедшие специальную химическую обработку их желудочным секретом. Не брезговали ни костями, ни жилами, не оставляя трупным червям ничего, кроме скверно пахнущего уксусной эссенцией жидкого гуано. Выбраться из ямы им не позволяли стены, обложенные тёмно-зелёной гладкой плиткой. Их паучьи лапки скользили по кафелю. Отлично.

Не желая того, Денис стал мамочкой для мразей, ну, а если быть точным, их кормилицей. Как ему не хотелось расставаться с сегодняшней добычей – Златовлаской, а приходилось. У него тряслись поджилки, так он не хотел прощаться с принцессой, бросая её в яму. Рок двигал им. Понимая, что она мёртвая, он продолжал злиться на себя, взращивая в сердце семена ненависти к ненормальному родственнику.

Справиться с приступом совестливости Денису, как всегда, помог подполковник. Чувствовал, что ли, он его неуверенность? Всегда, когда Денис хотел поступить по-своему, дядя оказывался неподалеку – тут как тут. На этот раз Гробовалов спустился проверить, что это его подручный так долго возится. Ведь ему следовало дать следующее задание и объяснить, что он плохо стал справляется с обязанностями фуражира. Не отрабатывает полностью ежедневное вознаграждение в виде двух банок тушёнки. Не будет справляться, подполковник срежет паёк до одной банки.

– Эй, ты долго будешь хлебалом щёлкать? – грубо окрикнул замечтавшегося племянника подполковник.

– А? Да. Дядя Костя, подожди.

– Чего ждать? Давай, действуй! Или я помогу.

– Я сам. Не надо.

Мысль о том, чтобы доверить судьбу Златовласки кому-то другому, была неприятна Денису. Нет, он должен закончить сам то, что начал. Рок.

Натренированным движением Денис перевернул тачку. Труп девушки падал будто раненная птица. Платье в последний раз взмахнуло белыми крыльями юбки и понеслось вниз. Денис всё ждал, что Златовласка оправится, поднимется и улетит. Грёзы Дениса разлетелись вдребезги, их разбило брутальное падение трупа в вязкую грязь вонючей лужи. Непристойным вышел этот «чмяк» – читалось в нём эхо полового извращения. Совсем не похоже на звук встречи могильной лопаты с крышкой гроба. Денис отвернулся. Учуяли мрази обед. Он бы и уши заткнул, чтобы перестать слышать ожившее в яме шебаршение, но постеснялся дяди. Подполковник, прищурившись, презрительно глядел на него, как на экзотическое насекомое. И раздавить хочется – а вдруг клопами вонять начнёт? – но не стоит, пока. Изрядно, с видимым наслаждением, отхлебнув разбавленного спирта из алюминиевой солдатской фляжки, Гробовалов, констатируя известный ему факт, объявил:

– Они всё ещё голодны. Им мало одного трупа-то за ночь. Должен же ты это хотя бы понимать.

Денис понял слова дяди, как намёк на его слабо развитые интеллектуальные способности. Сомневался в нём дядя. Прямо не сказал, что считает племянника слабаком, но ясно дал понять.

«Увольте меня от ваших хитростей. Копать сегодня я больше не хочу». – Денис собрался, внутренне подготовившись к обороне. В самом деле, быть шестёркой на вечных побегушках у старого сапога он больше не желал. С него хватит!

Дядя Дениса заливал приступы болей желудка спиртом, глушил крепким чаем вприкуску с анальгетиками. От такой ядерной смеси алкоголя, кофеина и обезболивающих он дурел не хуже, чем от опиоидов, постепенно деградируя из адекватного ветерана армии в метастазы поддельного доктора Франкенштейна.

– Надо им принести ещё мяса. Понимаешь? – убеждал, давя на племянника авторитетным голосом, подполковник.

– Ты хочешь, чтобы я туда вернулся? – с негодованием воскликнул Денис, показывая пальцем наверх и назад.

– Они растут.

– Тоже мне тайна. Зачем они вообще нужны?

– Не твоего ума дела. Тебе платят не за размышления. Учти, без меня ты и твоя мать давно бы по миру пошли.

– Может – да, а может – и нет. Быстро ты переобулся. Разве тебе самому мама не помогала? Заботилась о тебе, супчики варила. Ты же ей не чужой.

– Не надо меня агитировать. Нету сейчас ни братьев, ни сестёр. И супы мне она не варит давно. Так что заткнись, иди, отрабатывай паёк. Я человек честный, сделаешь, как я говорю, – утром получишь две банки тушёнки. Не сделаешь – вернёшься к маме с пустыми руками.

Что ответить Денис не нашёлся, он и его самый близкий родной человек зависели от «благотворительности» дяди. Злой, как сто чертей, Денис, забрав с собой тележку, нервным быстрым шагом, чуть ли не бегом, отправился на поиски пищи для мразей мозгаУков, для того чтобы заработать на еду для матери и для самого себя. Про Златовласку он забыл.

До кладбища тащиться не пришлось: Денис обнаружил то, что искал, на обочине бывшего скоростного шоссе, соединяющего город с центром страны. В канаве, недалеко от не успевшего остыть, несмело коптящего остова легкового автомобиля он нашёл два тела. Мужское и женское. Такие ночные находки стали, увы, не редкостью, а скорее закономерностью. Денис с завидной регулярностью натыкался на посылки – жертвы беспредельщиков. Судя по нанесённым трупам увечьям, парочка путешественников попала под раздачу ребят из банды Клопа, самого жуткого упыря в колоде разношёрстных криминальных выб*ядков опг Крематорска.

Мужчину кончили, выстрелив ему в затылок, предварительно заставив помучиться. Мужика подвесили на дереве за детородный орган, а уж потом убили. Ему ещё относительно повезло, а вот спутнице повешенного не позавидуешь. Женщину, вернее всего жену мужчины, разделали, как животное. Разбросали все её внутренности по поляне и вытерли об них ноги. Зная манеру Клопов, Денис был почти уверен, что перед смертью с женщиной позабавились, и её мужа заставили смотреть на групповое осквернение и муки его благоверной. Побаловались и выпотрошили. Естественно для них.

У этих мертвецов на лицах застыло отнюдь не ангельское выражение, не то, что у невесты Златовласки. Они совсем не подходили под теорию покоя, выведенную Денисом. У женщины на месте лица зияла изрезанная ножами кровавая дыра, а у её мужчины лицо заменила маска, изображающая воплощение ужаса, загипсованное в крике.

Тележка тяжко кряхтела: двойной вес вышел перегрузом. Денису пришлось повозиться с укладкой трупов, а потом потеть, толкая отказывающую в прежней резвости, тяжело катящую тележку изо всех сил вперёд. Он замарался в не успевшей остыть крови с ног до головы, устал и совсем к концу второй ходки вымотался. Понятно, что такого рода приключения не добавили тепла в отношения племянника к дяде самодуру.

Подкатывая тележку к краю ямы, Денис вспомнил вчерашний сон. Как это бывает, когда он проснулся, сон начал таять, обмыливаться, пока от него не осталось лишь скользкое ощущение на ментальных пальцах, а тут, в обстоятельствах нервного перенапряжения, сон вернулся.

Денис стоял на песчаном пляже под пальмой, а невдалеке гремел водопад. Зрелище поражало масштабностью происходящего. Что-то в этом клоне Ниагары смущало. Но вот что? Объяснение нашлось быстрее, чем бы это ему хотелось. Белые с желтизной воды, пестря тёмными вкраплениями, тяжело перевалились через край. Присмотревшись, Денис похолодел: не вода падала с высоты ста метров, вместо неё нескончаемым безостановочно сплошным потоком сыпались трупы.

Подросток вздрогнул, встряхнул головой, отгоняя морок. Трупы реальные, а не вымышленные, полетели в яму. Денис утёр лоб. «Всё, на сегодня всё», – так думал племянник; у дяди на этот счёт имелись собственные соображения. Наблюдая мутным взглядом за тем, как племянника корячило, и он притормаживал, подполковник наливался хмельной злобой. Желудок болел нестерпимо, спирт перестал помогать, а от таблеток раскалывалась башка. Поиграв желваками, подполковник, добивая мальчика, уточнил:

– Денис, им нужно другое. Другое.

– Ну, что им ещё нужно? – с нарастающей истерикой в каждом слове, завибрировал Денис.

– Смена диеты. Как ты сам не догадался? Мертвечина больше не удовлетворяет их возрастающих запросов. Им требуется живой белок.

– Ээээ…. Это, ну… – до Дениса не сразу дошло, на что толкает его дядя, а когда он сложил два и два, испугался. Одно дело копать и совсем другое – убивать. Не маньяк же он! Дяде надо, пускай сам с топором по лесополосе бегает. – Не ко мне.

– Почему же не к тебя? – спокойно проговорил Гробовалов и тут же рявкнул: – А!?!

Спасла Дениса от разборок с обезумевшим ветераном громко завывшая сирена. Слуховой ожог означал только одно – на территорию владений подполковника проникли неугомонные ублюдки. А в каком количестве – предстояло выяснить, поднявшись на четвёртый этаж к пулемёту. Помедлив секунду, сверля красными от недосыпа и пьянства глазами, подполковник, вихляя задом, как раненный конь, разболтанной рысцой припустился к лестнице. Ноги заплетались, дядя на бегу хрюкал, словно больной одышкой хряк, и всё же самонаводящейся ракетой со сломанным стабилизатором, тупо и упорно, следовал к цели. Чувство долга военного, привитое Гробовалову тридцать пять лет назад ещё в учебке, взяло верх над ненавистью к малолетнему родственнику. Глядя на него, Денис не сомневался, что до пулемёта он доберется, и тогда нарушители пожалеют о своей дерзости.

Оставшийся один, Денис стоял рядом с ямой, раскалённый дядей до состояния исступления. Не до конца сформировавшаяся психика подростка не выдержала, разошлась по швам, выпуская наружу кровавые внутренности психопатического припадка. Дядя достал. Денис больше не сомневался – больной старый чел хотел его убить. Дениса он не вербовал в убийцы, а назначал на роль жертвы. Когда Гробовалов говорил о живом белке, он смотрел на племянника, как тигр перед прыжком. Колючки мурашек по спине бегали, недружелюбно царапая кожу. Речь уже шла не о тушёнке, а о его, Дениса, жизни. Он не олигофрен, чтобы безропотно умереть в пятнадцать лет.

Поддавшись порыву, начхав на рассудок, юный могильщик использовал вместо клапана для стравливания мозгового пара железную корягу транспортёра. Он принялся колотить по ней лопатой. Сил в руках прибавилось, Денис был готов взлететь, разнеся заодно весь донжон до последнего кирпичика. Войдя в раж, Денис не заметил (а может и не пожелал), как перерубил верёвки, удерживающие жёлоб транспортёра в эрегированном состоянии на весу.

Проскрежетав больными ржавчиной шестерёнками, желоб со страшным грохотом, на секунду перекричавшим сирену, ухнул в яму. Падение транспортёра несколько вразумило Дениса. Колотить ни в чём не повинный механизм он перестал. Опасность, живущая в яме, угрожала не только дяде. Он бросился крутить ручку транспортёра, поднимать желоб. Заело. Ручка двигалась на пару сантиметров вперёд и на три назад. Засада.

«Может, так и надо? Мной руководит судьба! А ну и фиг с ним», – Денис всё для себя решил. Попятившись назад, повредившийся в уме подросток зорко наблюдал за покачивающимся от поднимающейся наверх тяжести желобом. Сосредоточенность Денису не помогла: появление первой мрази он прозевал. Не успел он моргнуть, как пятёрка мозгаУков выстроилась в клин за транспортёром.

Вылезли суки. Денис бросился бежать. Мрази, действуя сообща, перебравшись с желоба, осмысленно выстраивались в шахматном порядке так, чтобы перерезать мальчику путь к спасению. Пока стоящие сзади особи стремительно накатывали, со свистом перебирая паучьими лапками, остальные отдыхали, пульсируя извилинами.

За первой группой мозгаУков повалили другие – они шли волнами. Обернувшись на бегу, Денис ужаснулся, насколько их много. Он и не подозревал, что в яме может уместиться такое количество мразей. Нереально. И где они все там прятались?!

Дистанция между мозгаУками и подростком стремительно сокращалась. Вбежав на уровень гаража, он обнаружил, что мрази, предприняв обходной манёвр, перехитрили человечка. Несколько не самых крупных экземпляров мозгаУков выстроились в ломаную линию перед воротами, закрыв ход на улицу. Оставалось рваться наверх, лелея угасающую надежду на спасение.

Сирена смолкла, вместо её тревожного воя заработал надёжный Корд. Подполковник, ничего не подозревая о происходящем внизу, принялся уничтожать ватагу бандитов, приближающихся к башне на трёх внедорожниках, превращённых изобретателями умельцами в броневики. Авто с навешанными на них бронеплитами сверкали вспышками выстрелов, ведя огонь в направлении донжона, но им явно не хватало калибра. Немного отставая от них, ехал настоящий БТР, поливая из КПТВ верхний этаж цитадели. Вот это уже больше походило на полноценную дуэль двух военных мастодонтов. Пулемёты так оглушающе тарахтели, что донжон дрожал, будто злой великан наяривал башню отбойным молотком.

Дверь, ведущая на второй этаж, где находилась комната контроля, оказалась заперта. Подёргав ручку, Денис вприпрыжку взлетел на третий. Здесь он никогда не был: дядя не пускал. Прозрачные перегородки, переливаясь перламутровыми отсветами аварийного освещения, разбивали этаж на несколько неравноценных секторов. В стеклянных клетках пылились причудливые приборы лаборатории генетических экспериментов – печи, синтезаторы, автоклавы, целые заросли змеевиков, питающих пузатые колбы и другие аппараты неясного назначения.

Тело Дениса агонизировало, прошиваемое насквозь стрелами первобытного страха. До слепой спелой паники оставался один плевок. И в таком состоянии он понял, что источник всех его бед скрывался за этими прозрачными стенами. Теперь понятно, почему в стенах цитадели отсутствовали окна. Да, мразей создали здесь, для них эта лаборатория стала родильным домом. Повыдергивали генов от разных тварей, соорудив нечто опасное, непотребное, для нужд армии. Придумали, вырастили, а уж потом кинули в яму дозревать, взрослеть.

Денис не побежал к дяде под защиту его пулемёта, а рискнул сыграть с мозгаУками в прятки.

Гробовалов крушил обездвиженный предыдущими удачными попаданиями БТР длинными очередями, не жалея патронов. Корд, используя преимущество в позиции, на этот раз выиграл дуэль с КПТВ. Заняв место за пулемётом, подполковник преобразился. Сознание покинул сырой туман, боли в животе стихли, он снова чувствовал себя молодым, сильным, нужным.

Крю Клопа (кто к нему пожаловал в гости, подполковник определил по рисункам на бортах автомобилей – пухлые жёлтые буквы, складывающиеся в нечитаемую для непосвящённого аббревиатуру названия банды) Гробовалов разнёс в пух и прах за неполные три минуты ожесточённого боя, сам отделавшись несколькими порезами, полученными от кирпичных осколков. БТР он насверлил в решето, экипажи автомобилей перемолол в кровавую вермишель.

Погружаясь в боевой транс, подполковник становился чрезвычайно чувствительным к любым внешним раздражителям. Не успели пули последней очереди достичь горящий рыжим пламенем БТР, как Гробовалов, ощутив затылком опасность, развернул пулемёт, направив ствол внутрь помещения. Из квадрата лестничного провала на него выбегали мозгаУки. Пощады не жди. ДУ ДУ ДУ ДУ ДУ ДУ ДУ ДУ ДУ, – затараторил Корд, отгружая мразям заказные письма раскалённого крупного калибра.

Пули выбивали из мозгаУков кусищи серой плоти, источающие маслянистую липкую синьку. Мразей подбрасывало, размочаливая прямо в полёте. Изуродованные половинки с поломанными лапками плюхались на бетон сырыми яйцами, продолжая ползти к человеку. Живучими оказались гады, как и положено продуктам военных генетических экспериментов.

Пока Гробовалов защищал тыл, мозгаУки подобрались к нему с внешней стороны башни, забравшись по кирпичной кладке, оказавшейся для них ни такой скользкой, как плитка в их яме. Мрази облепили донжон, будто полипы остов древней пиратской шхуны. Не забыли они и о поджаривающихся в огне бандитах. Отделившаяся от основной массы группка мозгаУков ныряла за горячим шашлыком человеческого мяса в огонь, не опасаясь ожогов.

МозгаУк разведчик заглянул в сверкающий дискотечными огнями, грохочущий выстрелами адок пулемётного гнезда, за ним показался другой, а уж после них сразу несколько мразей перебрались через защитное заграждение… Спустя несколько секунд пулемёт, напоследок гневно огрызнувшись, смолк.

Денис сидел под столом, заткнув уши пальцами, спасаясь от рычания Корда, словно мог таким простым образом спастись от вгрызающейся в душу страшной действительности. И когда пулемёт заткнулся, в метре от Дениса разбилась стеклянная перегородка.

## Будь сильным

Парк. Ночь. Егор прогуливался с другом на сон грядущий. Миша привёз с нашего юга бутылочку разливного красного полусладкого. Изабелла. Понятно – не Франция, но Егору нравился округлый сочный вкус вина. Напоминал ему первую любовь, случившуюся примерно в тех краях, откуда вернулся Миша, где семь лет назад, по собственному почину, наслаждался летним солнцем Егор.

Распить с давнем другом бутылочку, да на свежем воздухе, ум-м, прелесть. Крона на деревьях в парке густая, листьев много, как и должно быть в июле. Сладко пахнет цветами. Золотое тепло летнего вечера нежно ласкает кожу осторожными касаниями ночного ветерка. Гулялось товарищам легко, душа требовала подвигов.

Егору нравилось музыкальное сопровождение встреч с друзьями, поэтому он никогда не забывал прихватить с собой, выходя на променад, портативную аудио колонку. Сейчас они шли по посыпанной гравием дорожке пустынных аллей под звуки бравурных зарубов металл-групп 90-х годов. Мягкий апельсиновый свет струился сквозь ажурные зелёные преграды листьев, создавая эффект присутствия в пространстве волшебства. История, где благородный рыцарь, победив дракона, спасёт принцессу, а в конце благодарного читателя ждёт свадьба и присказка, что жили они долго и счастливо. Печально, что в жизни так никогда не бывает.

Миша, по знакомой Егору манере, как всегда, говорил взахлёб, повествуя о своих южных похождениях на черноморском побережье. Хвастался тем, как ходил в горы, валялся на пляже, любил загорелых девчат. Егор внимал ему вполуха, наслаждаясь природой. От болтовни друга писателя, если он начинал в неё вслушиваться, ломило в висках. Не любил Егор хвастунов, а Мишу терпел лишь из уважения к прошлому. Знал, что его друг слаб. Ничего с этим не поделаешь. Терпи или посылай далеко и навсегда.

Подошли к центральному пруду, приютились на лавочке, поставленной в тени крепкого старожила парка – столетнего дуба. Миша достал бутылку, стаканчики. Егор выложил на предупредительно расстеленную Мишей газетку багет белого хлеба, нарезанные дольками фрукты. Красота.

Примерно на полпути ко дну бутылки, когда арии группы Ария сменил жёсткий речитатив Рейч Эгейнс Де Машин, принялся накрапывать дождик. Небо, незаметно для увлекшихся неторопливой беседой друзей, заволокли тучи. Вдали, на горизонте слуха, заклокотал гром. Скудные брызги сменил настоящий тропический ливень. Пепельно-серую шкуру небосвода распорола бритва синей молнии. ВДАХ ТРУРУрурурууу!!! Ослепляющий всполох над головой и гром, который казался минуту назад отрыжкой, слуховой галлюцинацией, протаранил барабанные перепонки молотом Тора. Электрическая бомба разрядилась взрывом прямо над головами друзей.

Миша, первым справившись с рюкзачком, собрался, улепетнув от лавочки в сторону детского городка под защиту беседки-грибка. Егор чуть замешкался. Он просто хотел насладиться прохладой первых тяжёлых капель ливня. Предварительных ласк небесных брызг ему показалось мало. Получить по лицу от дождика показалось хорошей идеей. Он задержался на пару десятков секунд. Желание освежиться изменило судьбу.

Последние воспоминания сгорели дотла. Егор помнил, как вставал с лавочки, а затем вместо него мигнул негатив. В Егора ударила молния. Голубая стрела упала с неба, пригвоздив человека к сырой земле в позе пешехода, переходящего дорогу. Удар пришёлся ему под правую ключицу. Дьявольской силы разряд – назло статистике – не убил его, а переформатировал обменные процессы организма.

Перестав светиться, Егор увидел, как в него сквозь провалы зелёных глазниц, сложенных из ветвей деревьев, всматривается бурлящее серой ватой кучерявых облаков сверкающее молниями небо.

Покой. Покой, который нельзя объяснить словами, пришёл к Егору. Но стоило ему пошевелиться и мир сдвинулся с места. Правая половина тела дёрнулась в полёт, а потом скрутилась в штопор судороги. Состояние, когда отсидел ногу, если увеличить качество болезненных ощущений в несколько раз, отдалённо напоминало то, что испытывал Егор. Часть туловища, потерявшего контроль, заживо поедали огненные муравьи.

Дёргался Егор долго, да так и не дождался помощи. Миша, испугавшись последствий, посчитав приятеля за мёртвого, трусливо сдристнул с места происшествия. Хоть как-то оклематься Егору удалось примерно через час безуспешных попыток подняться. Не помня себя от гнева, Егор, пока барахтался в грязи, измазался, как лесной кабан. Боль не смогла погасить ярость.

Неизвестно, почему гордясь собой, прибывая в состоянии злой контуженой обезьяны, Егор похромал из парка. Красоты ночного пейзажа его больше не прельщали. С его естеством случилось такое, что он вот так сразу не мог осмыслить, хотя и очень хотел. Он всегда был крепким парнем, некоторые сверстники с уважением называли Егора «Стальным». Молния утвердили догадки знакомых Егора, что он не такой, как все. Он в полной мере осознал себя личностью в эту июльскую ночь в парке – как раз накануне его двадцать первого дня рождения.

Егор летел из Грузии в Москву, возвращался с отдыха. За две недели, проведённые им на чёрном магнитном песке пляжа курорта Уреки, он успел соскучиться по действию. Тюлений отдых ему подходил мало – вообще не подходил. Хотел абстрагироваться от всего и всех, а получилось так, что на пятый день начал скучать по суете большого города, по опасности ночных улиц, непредсказуемости завтрашнего дня. Сидя в кресле самолета, он изнывал от вынужденного бездействия.

Лайнер, идущий на посадку, дёрнуло, он провалился в воздушный мешок. Над Егором разверзлась дыра в потолке. Невидимые когти с лёгкостью содрали внешнюю обшивку самолёта, в салон хлынул жёстким густым потоком ледяной воздух. Пассажиров вжало в кресла. Мощнейший толчок – воздушное судно встретилось с землёй – взрыв, огонь, смерть.

Взрыва Егор не услышал. Уши не успели среагировать. Кресло Егора вместе с ним выкорчевало из салона, пронесло сквозь стену огня, отбросив на триста метров прямо в объятья пушистых зарослей кустарника, растущего на опушке ельника, сослужившего службу естественного амортизатора. Из всех 254 пассажиров, летящих на борту самолёта, выжил один Егор…

– Млять! Здесь же камеры повсюду, – сокрушался Ритуз, член той же преступной группировки, что и Егор.

– Что??? – с претензией на косяк протянул язык парень, имевший погоняло Слон, с разбитыми в кровь щами.

– Да ничего, – осадил Слона Егор. – Это они на войну вышли, а не мы.

Егор кивнул на лежащих под ногами четверых быков. Он с пацанами возвращался со встречи, приехал в любимый кабак обмыть удачную сделку, а их уже ждали. За мгновение до нападения Егор увидел, что их ждёт: он выстрелил первым, за ним среагировал Ритуз, ну а третьим к расправе подтянулся Слон. Повезло, что наехали на них не штатные киллеры серьёзных конкурентов, а молодая шпана, решившая на них авторитета подзаработать. Как ломились кучей, паля в направлении врага на удачу, так все вместе и полегли, ничего не добившись дурной борзотой своей, кроме крестов на муниципальном кладбище.

Пришлось Егору лечь на дно. Объявляться в группировке он не стал. Ещё неизвестно, как их лидер на инцидент посмотрит. Зная его, Егор опасался, что Монах усмотрит в их действиях угрозу прежде всего для себя. Значит, существует очевидная вероятность быть прикопанным вместе с Ритузом и Слоном в одной уютной братской могиле где-нибудь в лесу. Пускай эти два – Ритуз и Слон – поехали к Монаху за помощью, он будет действовать сам. Первый месяц он провёл на хате у приятеля, выходя на улицу раз в неделю за продуктами, пока к другу не приехала девушка. Шведские семьи на российской почве как-то не прижились, пришлось Егору искать убежище в другом месте.

Деньги у Егора заканчивались, он был вынужден пойти на риск – навестить свою любовницу, в квартире которой хранил сбережения, для верности отстёгивая ей процент за услуги предоставления домашней банковской ячейки. Сейф хоть и вмонтирован в стену, но при желании, если наплевать на угольки алчности, тлевшие в сердце всех людей, тебя может ждать неприятный сюрприз. Так что – любовь любовью, а денежки врозь.

При выходе из подъезда его ждали. За квартирой любовницы наверняка следили дистанционно, иначе бы он почувствовал интерес к себе ещё при входе в дом. Полицейские сработали оперативно.

Егор шёл по тротуару, а за ним по проезжей части дороги катился автомобиль с тонированными стёклами. Не успел он раскаяться в визите к милой Жанне, как ему преградили путь два молодца богатырского телосложения. Мелькнули корочки. Егора вежливо попросили пройти в машину. Сделав вид, что подчинился законному требованию представителей власти, Егор подошёл к автомобилю. Ему навстречу, клацнув замками, отворилась задняя дверь. В глубине салона белела жирная моська оперативника, приготовившего браслеты.

Вообще-то окольцевать наручниками Егора должны были сразу. Опера совершили промах. Они не хотели привлекать внимания прохожих. Попасть в объектив камеры телефона, а затем на ю-туб – удовольствие так себе.

Не доходя до машины двух шагов, Егор зарядил фронт кик, подошвой ботинка оттолкнувшись от лица полицейского, сидящего в салоне. Используя эффект неожиданности, он пролетел между двумя детинами, как футбольный мяч между штанг. Пока опера разворачивались, а из машины выскакивали их коллеги, Егор, как берсеркер, колошматил их по всем этажам. На него наседали, хватали за шею, Егор выворачивался. Опера проходили в ноги, валили, а он вставал, словно неваляшка. Егора били, а он, не чувствуя ударов, брыкался, как конь, бодался, как носорог. Раздав полицейским бульдогам люлей, Егор намылил лыжи. Его пытались догнать, но избитые, поломанные опера не смогли организовать полноценную погоню.

Поздно вечером, Егор добрался до областного города, где обитал его студенческий дружок времён техникума. Техникум Егор не закончил, а тёплые отношения с Фимой Колбасиным сохранил. Не забывал приятеля, регулярно созванивался, в обязательном порядке пару раз в год выбирался к нему в городок – попить пива в местный кабак.

По старой памяти Егор попросился к Фиме на переночевать. Не проявив «должного» энтузиазма, Фима согласился. В жилах Егора бушевал ядерный пожар, поддерживаемый топливной смесью ненависти, ярости и ещё бог знает чего токсичного и разъедающего душу не хуже, чем отравляющий тело газ зарин. Нервы оголены, напряжены до предела, за которым разрыв. Сердце даёт стрекоча.

Проходя мимо арки высотного дома, Егор краем глаза заметил мрачную возню. Ну колобродят там алкаши местные – что такого? Если бы не женский слезливый «Ай!», подкреплённый занывший диафрагмой, Егор с чистой совестью прошёл бы мимо. Не проходите мимо, граждане, даже если страшно и не очень хочется.

Попятившись речным раком назад, Егор, развернувшись на пятках, словно танк, с раскачки двинулся под арку.

– Шлюха, я тебе нос отрежу, – шипела с явным акцентом темнота слева.

– Ой, ой отпустите меня, – просило светлое пятно по центру, окружённое зловещими тенями.

Тень, что дёргалась справа, ничего не говорила, усердно пыхтела, выламывая девице суставы локтевых сгибов. Чем ближе подходил Егор, тем яснее становилась мизансцена происходящий трагедии заурядного полового насилия. Двое разгорячённых типов с темными лицами исчадий ада тянули пойманную ими жертву к лестнице в подвал и к надругательству. Девушка выглядела в их клешнях Дюймовочкой, схваченной не то крысами, не то скорпионами.

– Здравствуйте… – проявил, непонятно зачем, едкую ироничную вежливость Егор.

Своего он добился, на него обратили внимание. Вступать в дальнейшие пререкания с разгорячёнными близким сексом с кровью озабоченными личностями смысла не имело. Егор с лёту сунул прямой левому обормоту, попав точно в небритый подбородок. Насильник отвалился от девушки, словно сытая пиявка, насосавшаяся горячей кровушки. С его говорливым товарищем пришлось повозиться: он ничего не понял, полез вперёд с уверенной размахайкой. Успокоили его гормональный порыв два крюка в голову и два по корпусу. Особенно разрушительным вышел левый боковой пришедшийся под рёбра. Печень заорала: «Мама!» – бес долой с копыт и скрутился в стонущую запятую.

– Вставайте, девушка. Не бойтесь.

Егор, разрядившись оправданной агрессией, проявлял благородство, внутренне любуясь собой. Спесь никогда не идёт выздоравливающему от помутнения рассудка пациенту на пользу. Сладенькая пилюля самолюбования встала колом. Подавая руку сидящей на бордюре девушке, он расслабился. Легкий шорох за спиной герой услышал слишком поздно. Оборачиваясь, Егор получил удар. Нож вошёл ему в левую сторону грудной клетки, под сосок. Первый бес, оклемавшись, насадил Егора на пику, как кусок мяса на шампур. Совершив не первую в своей жизни подлость, бес ускакал. Его дружок уполз за ним.

– Эй, ты в порядке? – спросила Егора девушка, нагнувшись к нему.

Спросила – и мышкой шмыгнула на улицу, под свет фонарей, лишь каблучки застучали, быстро удаляясь в неизвестность. Егор остался один. Впрочем, он к такому состоянию начал привыкать. Отвечать за себя и не быть обузой для окружающих. Вставал он с трудом, будто пьяный.

До дома Фимы Егор добирался целый час. Пройти оставалось меньше километра, а штормило, как на последнем круге марафона. Озноб, жар, состояние сердечного приступа. Святая троица симптомов близкой тьмы неотступно следовали за Егором до дверей квартиры Фимы. Лифт поднял раненного на десятый этаж. Хоть тащиться наверх на своих двоих не пришлось.

– Привет, – Выдохнул Егор, осторожно двигая побелевшими губами. Любой звук, вылетающий из него лёгким сквозняком, давался ему с трудом, отдаваясь ноющей болью в сердце.

Увидев на пороге не своего хорошего знакомого, а его призрак, Фима испугался. Что ещё произошло? Во что он впутался? Бледный, как покойник, Егор наводил на него ужас. Не хотел же Фима, чтобы он к нему приходил. И на тебе.

– Ого, – у Фимы отпала челюсть. Шок от увиденного сделал его, необыкновенного болтуна, неспособным произнести больше, чем это тупое «Ого». – Нож! – Фима увидел торчавший из груди нож. Кто угодно может впечатлиться.

Егор зашёл в прихожую. Ему очень хотелось лечь, но он оставался на ногах, терпел.

– У тебя нож! Нож! В сердце! – Фиму отпустило, он запричитал скороговоркой.

– Я знаю. Не кричи, – сбил поднимающееся пламя истерики Егор, ответив спокойно, тихо, сурово.

– Тебе в больницу надо. Я сейчас скорую вызову, – несколько успокоившись, Фима выдал вполне разумное предложение.

– Нет.

– Да как же….

– Никуда. Мне. Не надо. Понятно?

На шум в прихожую вышла жена Фимы, длинноногая красавица Ирма. Заранее заготовив дежурную улыбку для гостя, она, увидев в каком он состоянии, поняла, что вечеринка не состоится.

Посмотрев на Ирму, Егор выдал и для самого себя странное:

– Здравствуйте, меня зовут…

– Привет, – несколько растерявшись от такого странного приветствия, произнесла Ирма. Сориентировавшись в ситуации, не понимая её, но принимая, она, лишившись улыбки, добавила: – Я помню, как тебя зовут, Егор. Тебе что, плохо? – Ирма спрашивала так, потому что не увидела ножа. И потом ей нравился Егор больше, чем кто-либо из друзей её мужа. Нравился как мужчина.

– Со мной, – пауза. – Всё, – пауза. – В порядке… Фима отведи меня, пожалуйста, в комнату. Я устал. Хочу прилечь.

– Конечно, конечно. Тебе помочь? – засуетился радушный хозяин.

– Сам дойду. Ты покажи, куда.

– А ну да, ты же у меня никогда на ночь не оставался. Сюда, сюда проходи, в гостевую комнату. Мы всегда её держим свободной. Понимаешь, многие друзья, подпив, остаются у нас до утра. – Фима опять принялся жонглировать словами в привычной для человека с языком без костей манере.

Фима отвёл Егора под конвоем пристального взгляда Ирмы в самую маленькую комнату в доме, по сути, клетушку, где стояла узкая кровать и тумбочка. Вот и все удобства. Перестилать постель Фима не решился. Он опасался, что свежее бельё гость замарает, но боялся показаться нескромным, жадным, меняя новые простыни на дырявые тряпки, которых не жалко.

С огромным облегчением Егор сел на коечку, попросив:

– Принеси мне перекись. Хлоргексидин. Бинты и таблеток антибиотиков. Водки.

– Хорошо. Но тебе в больницу надо.

– Не надо. Иголку и ниток принеси. Ирма ведь рукодельница? Нитки – лучше шёлковые.

– Как же иначе.

Фима ушёл, тихонько и осторожно закрыв за собой дверь. Егор сидел, тупо уставившись в стену, слушая, как в коридоре ожесточённо, намеренно приглушая голоса, спорили муж с женой. Потом Фима убежал, а за ним ушла жена.

Прошло пять минут, Фима принёс в гостевую всё, что от него требовали, плюс притащил таз с тёплой водой и чистое вафельное полотенце.

– Благодарю. А теперь, Фима, помоги мне снять футболку.

Ловко орудуя ножницами, как заправский портной, Фима помог избавиться от футболки, ставшей заскорузлой от крови. Егор, закусив нижнюю губу, страдал молча. Он представить себе не мог, что, снимая простую футболку, можно так мучиться. Когда Егор оказался обнажённым по пояс, увидел – по его коже текли реки пота, а из раны снова заструилась кровь.

– Иди, Фима. Дальше я сам.

– Может тебе помочь?

– Иди уже. Мне так легче будет.

Фима, поняв, что лишний, удалился из комнаты, передвигаясь почему-то на цыпочках. Из ложной деликатности, что ли? Ерунда. Сейчас не об этом следовало думать. Егор, скрутив полотенце в жгут, впился в рифлёную ткань зубами.

Нож Егор вытаскивал из груди осторожно, тянул медленно, останавливался через каждый показавшийся наружу окровавленный миллиметр стали, снова тянул… и опять останавливался. Перемещение лезвия в ране провоцировало не столько кровотечение, сколько отзывалось острой, дергающей, вырывающей с корнем нервы во всём теле болью.

Для того, чтобы освободиться от ножа, потребовалось двадцать минут. Стоило ножу покинуть плоть и из горизонтально раззявленной щели пореза забил красный родничок. Несколько секунд и напор спал, родничок иссяк.

Рану Егор залил закипевшей белыми пузырями перекисью. Ненужная предосторожность: если бы кровь ринулась наружу, никакая перекись бы не помогла. Дождавшись, когда шипение пошло на спад, он впрыснул внутрь себя, прямо в мясо, четверть бутылочки хлоргексидина. Закинувшись таблетками, Егор замочил нитки искусственного шёлка в водке. Выбрав из набора иголок среднюю, приступил к вышивке по живому. Поддевая иглой края кожи раны, протыкал её, стягивал, и так накладывал швы до тех пор, пока не заштопал. Оставались бинты. Закончив, Егор ощутил зверскую усталость. Рана болела, но уже не так. Не саднила, а жгла. Не такое уж неприятное чувство, если сравнивать с тем, что было.