Живиль Богун
Дети Зари. Книга пятая. Запасные

Пролог

– Где мои дети?!

Женщина была в ярости. Голубые глаза, всегда такие чистые и спокойные, ныне метали молнии, а нежный голос срывался на крик:

– Где мои дети, я спрашиваю? Только не делай вид, что ты меня не понимаешь!

Ну что за инсинуации? Он и не думал притворяться…

– Что молчишь? – женщина, казалось, сейчас бросится на него. – Ответь мне!

Ответить? Интересно, как она себе это представляет? Что он заговорит с ней человеческим языком? Увы, устройство пасти дракона не предназначено для вербальной коммуникации.

Струйки горячего пара, вырвавшегося из ноздрей гигантского крылатого ящера, соответствовали человеческой улыбке. Однако потерявшая всякое здравомыслие женщина ошибочно истолковала и этот знак доброй воли.

– Вздумал пугать меня, зверюга? Можешь не стараться, я не из пугливых!

Огромный янтарный глаз, повернутый к собеседнице, озадаченно прикрылся тяжелым веком: ну что за неразумное создание! И тут наконец появился мужчина. Взбежав по пологому склону на гребень холма, он кинулся к жене, схватил в охапку и рывком оттащил ее от края обрыва.

– Ты что творишь, Эмилия?! – выпалил он, с трудом переводя дыхание.

– Пытаюсь выяснить у этого чудовища, где наши дети! – женщина пыталась вырваться из объятий мужа, но тот держал крепко.

– Полегче, дорогая, это же дракон…

– Хоть черт лысый!

– Был бы черт, я бы не стал вмешиваться. Но это – дракон!

Мужчина привлек женщину к себе и стал гладить ее по спине, по голове, убирая с бледного лица спутанные русые пряди и что-то тихонько приговаривая. Прильнув к его широкой груди, она как-то сразу обмякла и заплакала. Дракон с облегчением выпустил еще две струйки пара.

Наконец оба, мужчина и женщина, снова повернулись к нему. Стоя на вершине утеса, они находились на одном уровне с головой собеседника, свернувшегося внизу, в глубокой ложбине. Теперь к нему обратился мужчина – четко, спокойно и, разумеется, мысленно:

«Приветствую тебя, о Златокрылый!»

Ну вот, совсем другое дело! По исполинскому перепончатому крылу, отливающему чистейшим золотом, пробежали мурашки удовольствия. В общении друг с другом драконы не нуждаются в именах, но людям, с их ограниченной рецепцией, видимо, так удобнее.

«И тебе привет, Страж!»

«Прошу извинить мою жену, Златокрылый, за несдержанность. Матерям свойственно волноваться за детей…»

«Я понимаю», – гигантский янтарный глаз великодушно моргнул.

Женщина поморщилась: взяв себя в руки и успокоившись, насколько это было возможно, она снова обрела способность слышать мысли. Однако в беседу мужа с драконом встревать не стала. Страж – даже в этом мире было известно его старое прозвище! – продолжал неторопливо и обстоятельно:

«За то время, что мы здесь живем, наши дети, сын и дочь, довольно тесно сдружились с вашим народом. Мы с женой не видели причин препятствовать столь необычному, на человеческий взгляд, общению, поскольку обе стороны имели от него определенную выгоду…»

Все верно: с того самого дня, когда близнецы безбоязненно извлекли из глаза дракона осколок камня, они разом вошли в доверие ко всему крылатому племени. Даже катались верхом на резвых молодых самцах, мало того, настоящие гонки устраивали! И да, жизнь гигантских разумных ящеров стала куда разнообразнее, когда в их тихом мирке поселились два прелестных сорванца. Кстати, они же и придумали имена своим крылатым чешуйчатым приятелям…

«А вчера наши дети пропали: ушли гулять, как обычно, и не вернулись. Мы с женой сначала не придали значения их отсутствию – ребята могли забрести далеко от дома и остаться ночевать в какой-нибудь пещере, как это не раз бывало. Однако утром они так и не появились, и это не может нас не тревожить… Уважаемый Златокрылый, мы знаем, что дети вчера искали тебя – у вас вроде было какое-то общее дело. Поэтому и предположили, что тебе может быть ведомо, где они сейчас и что с ними произошло…»

«Что ж, вполне логичное заключение… – дракон продолжал не мигая смотреть на две хрупкие человеческие фигурки, застывшие на вершине холма. – И частично верное».

«Частично?» – мужчина насупился, а лицо женщины побледнело еще больше.

«Я знаю, где ваши дети, но не могу знать, что с ними произошло…»

«И где же они?» – мужчина с видимым трудом сохранял хладнокровие.

«В другом мире».

«Это нам и без тебя известно! – не выдержала женщина. – Раз их нет здесь, значит, они где-то в другом месте!»

«Мы узнавали, в нашем родном мире они не появлялись, – добавил мужчина, крепко сжав руку жены. – Так куда именно они отправились?»

«Во-первых, не сами отправились – я их отправил, – невозмутимо пояснил Златокрылый. – Во-вторых, я не смогу вам объяснить, где находится тот мир».

Дракон умолк, видимо, решив, что полностью ответил на заданный вопрос. Не переставая сжимать руку жены, Страж несколько раз вдохнул и выдохнул, прежде чем продолжить:

«Давай разберемся с «во-вторых», а потом вернемся к «во-первых». У того мира есть название?»

«Наверняка. Вы, люди, любите давать имена всему, что вас окружает…»

«Значит, там живут люди?»

«Да, такие же, как вы. И точно так же называют свой мир – Земля. Мы же определяем его как «запасной». Это в некотором смысле резерват».

«Резерват чего?» – в недоумении нахмурился Страж.

«Всего. В том числе и нашего племени».

«То есть там живут не только люди, но и драконы?»

«Драконы, великаны, русалки и остальные народы, которых люди безжалостно и несправедливо вытеснили из их среды обитания: феи, эльфы, гномы и прочие».

«Впервые слышу о таком… Запаснике, – Страж явно был не из легковерных. – Кто его создал? И когда?»

«Создали представители магических народов, совместными усилиями, – терпеливо пояснил дракон. – А когда… Я не очень разбираюсь в вашем летоисчислении. В общем, как только убедились, что человечество выбрало научно-технический путь развития, зациклившись на постижении осязаемой материи, и стало агрессивно проявляться к носителям более тонкой энергетической структуры…»

«То есть еще в античные времена?» – брови Стража поползли вверх.

«Верно. А люди в том, запасном, мире продолжали развиваться гармонично, в содружестве с нечеловеческими существами, разумными и неразумными. Они не стали провозглашать себя царями природы, а до сих пор поклоняются ей – через культы богов и духов. Там правят жрецы, а не воины, наука служит искусству, а техническое развитие удерживается на безопасном уровне».

«Хм, значит, кто-то следит за соблюдением… уровня безопасности?»

«Есть кому», – Златокрылый не стал вдаваться в подробности. И так достаточно сказал.

«Какой-то сказочный мир получается, – озадаченно заметила Эмилия. – Не удивительно, что близнецы захотели туда отправиться… Они ведь сами захотели?»

«Ну разумеется! Они оказали мне небольшую услугу… личного характера, и я в знак благодарности спросил, что могу для них сделать. Мы, драконы, не любим оставаться в долгу…»

«Услуга за услугу, это понятно, – Страж перебил крылатого ящера. Они с женой прекрасно знали, чем именно отличились близнецы: сочинили сонет для пассии дракона – от его имени, конечно. – А что же они попросили за помощь в столь щекотливом деле?»

«Приключение».

«Что это значит?»

«Настоящее приключение, – терпеливо повторил дракон. – Правда, они не смогли договориться насчет продолжительности: мальчик хотел лет на семь…»

«Что?!»

«…но девочка сказала, что хватит и семи дней, иначе мама с папой будут волноваться», – невозмутимо завершил Златокрылый.

«Вот спасибо, вспомнили-таки о родителях! – усмехнулся Страж. – Значит, они вернутся через неделю?»

«Для вас – через неделю».

«Как это понимать?» – насторожилась Эмилия.

«Я должен был исполнить пожелания обоих – иначе было бы несправедливо…»

«Ты хочешь сказать, что для них пройдет семь лет?!»

«Около того, – ответил дракон уклончиво. – Ведь только от них самих зависит, как быстро они смогут оттуда выбраться».

«Что за чушь! – не выдержал Страж. – Сейчас же отправь и меня туда…»

«Нас!» – поправила мужа Эмилия.

«Хорошо, нас. Мы устроим им такое приключение…»

«Не получится», – мотнул головой дракон.

«Почему?!»

«Проход был создан лишь для них двоих… И никого больше туда не впустят. Повторяю, это резерват! Я все сказал».

«Постой! – крикнул Страж. – Неужели нет никакого способа связаться с нашими детьми?»

«Я уже все сказал!»

Дракон вдруг резко выпрямился и на удивление легко для такой массы поднялся в воздух. Ослепительно сверкнуло золото крыльев, на ярко-синей чешуе заплясали бирюзовые блики. Описав широкий круг над головами пригнувшихся к земле людей, гигантский зверь взмыл в небо и скрылся за облаками.

Часть 1

Глава 1. Необычный мальчик

– Я думал, уже ничто в этом мире не может меня удивить, – пробормотал старик, недоуменно качая седой головой.

– Признаться, я тоже, – отозвался второй старик, настолько похожий на первого, что казался его двойником. Только на голове первого блестел тонкий серебряный ободок – знак старейшины, а длинные волосы второго были перехвачены обычным кожаным ремешком. – Пока в нашей тихой обители не появился этот затейник.

– Да уж, тихой… – усмехнулся первый старик, не отрывая взгляда от происходящего за окном.

Во дворе, залитом нежарким утренним солнцем, стоял такой гвалт, какого не услышишь и на городской площади в базарный день. Два десятка мальчишек бегали за небольшим кожаным мячом, непрестанно пинаясь, толкаясь, крича и хохоча. Еще столько же мальцов выстроились по обе стороны утоптанной площадки и орали что есть мочи, подбадривая бегающих.

– Что они делают, Олгирд? – полюбопытствовал первый старик. – Зачем всей толпой гоняются за этой штуковиной и какого лешего так дерут глотки?

– Эх, Олвид, засиделся ты на ученых советах! – скрипуче рассмеялся второй старик. – Это обычная игра, веселая и подвижная, в самый раз для утренней разминки. Ты забыл, наверное – дети любят бегать, шуметь, играть. Даже особенные дети…

– Существует множество куда более душеполезных игр!

– Душа душой, Олвид, однако тело развивать тоже надобно.

– Спорить не буду. Ты действительно лучше знаешь потребности малолетних… Просто я никогда раньше такой игры не видел.

– Так это Берд всех научил, наш новенький – тот самый, о котором я тебе писал. И мяч сам смастерил. Игра, кстати, «футбол» называется…

– Что за слово странное! Бриттское, что ли?

– Малец говорит, английское.

– Да ладно! Откуда он может знать столь древний язык?

– А он, представь себе, знает много старинных слов – причем из разных языков, в том числе давно забытого наречия латинян. Трубадуры, которые его сюда привезли, поведали мне одну прелюбопытную вещь. Когда они подобрали бедного мальчика, он не говорил ни на одном из современных наречий – бродячие музыканты все испробовали, ведь они, как ты сам понимаешь, знают все основные языки Западного материка. Однако за месяц, проведенный с ними, парень не только научился их понимать – он бегло заговорил, причем и на готском, и на кельтском, и на славянском! Разве такие способности не достойны внимания Совета старейшин?

– Поэтому я и приехал, дорогой брат – тащился через всю страну в ваши дикие леса…

– С каких это пор друиды лес не жалуют? – хитро усмехнулся Олгирд. – Совсем разнежились мудрейшие, из священных рощ во дворцы перебравшись…

– Какие дворцы, о чем ты? – досадливо скривился Олвид. – До столицы всего три дня пути, это правда, да только я редко там бываю – недосуг! А моя обитель мало чем от твоей отличается, ну разве что попросторнее будет, да наставники построже – сам знаешь, кого воспитываем. Однако подъехать к нам куда проще, знаешь ли…

– Да ты что! Поди, поплутать пришлось? – глава школы изобразил сначала удивление, затем сочувствие. – Вот незадача! Никак наш славный леший решил свои угодья столичному гостю показать…

– Чуть в болото не угодили! – с досадой прервал его друид. – Хорошо, мой слуга вовремя морок заметил, так шуганул вашего зазнавшегося лешего, что он в самую глубь чащи забился вместе со своими кикиморами!

– Да ладно? – удивился Олгирд. – Неужто твой слуга тоже из жрецов будет?

– А ты как думал? Друиды в свои тайны чужих не посвящают… Но мы отвлеклись! Скажи, где именно лицедеи подобрали мальчика? И когда?

– На дороге недалеко от Београда, или Сингидуна, если ты предпочитаешь старое кельтское название. На следующий день после того ужасного происшествия – ну, когда на ярмарке взорвался горючий газ.

– Ах вот оно что! Да, я читал доклады: там немало людей пострадало…

– Так ведь праздновали Литу, народу, сам понимаешь, понаехало издалека, были задунавские славяне, даже свебы и юты с севера. Праздник летнего солнцестояния объединяет все племена, а београдская ярмарка к тому же славится заморскими новинками. И тут такой ужас! Десятки погибших, несколько сотен раненых… Говорят, виновников взрыва так и не нашли?

– Увы, – друид удрученно покачал головой. – Купцы, которые привезли на выставку газовые светильники, клянутся, что баллоны охранялись пуще зеницы ока. Кто мог пробраться в запертый склад, окруженный часовыми? Похоже, действительно не обошлось без волшебства…

– Говорят, это месть гномов за то, что люди стали углублять свои штольни в горах и нарушили границы их царства.

– Либо предупреждение от высших сил, – друид закатил глаза к небу, – насчет тех самых газовых светильников. Заметь, спрос на них сразу упал – во всем Соединенном Королевстве! А ведь те неугомонные изобретатели порывались продемонстрировать еще и газовую кухонную плиту – не просто в столице, а во дворце, в присутствии самой королевы! Теперь-то, разумеется, мы запретили любые приспособления на природном газе. Ее величество тотчас подписала новый закон, как только узнала о несчастье в Сингидуне… Но мы снова отвлеклись, брат. Ты рассказывал про найденыша.

– Да-да, паренька, видать, тоже пришибло взрывом. Он сидел на обочине, совершенно невменяемый. Кстати, память до сих пор к нему не вернулась. Бедняга не помнит, откуда он и кто его родители. Даже имени своего не помнит! Сердобольные трубадуры стали звать Бердом: так называют бродячих певцов в западных землях. Ну и мы так кличем – он вроде не против, привык.

– Получается, мальчик у вас почти два месяца. Как еще он себя проявил, кроме языков и этого… футбола?

– А ты сам посмотри! – глава обители показал в окно. – Ты разве еще не понял, брат Олвид, который из моих подопечных – Берд?

– Разумеется, понял, брат: вон тот кучерявый крепыш, что так лихо управляет остальными, верно?

– Что ж, догадаться было не трудно, особенно для всевидящего, – со значением заметил Олгирд.

Старики действительно приходились друг другу родными братьями, отсюда и внешнее сходство. Родом они были из племени бартов, что живут у Восточного моря, к тому же принадлежали к жреческому сословию. Имена братьям дал сам главный крива Ромовы, важнейшего святилища всех восточных славян: Олвид – «всевидящий», Олгирд – «всеслышащий». Все им хотелось видеть, все слышать. Полученных дома знаний оказалось мало, и отправились они на запад за новыми. Вскоре дороги братьев разошлись – мир-то огромен! После долгих лет странствий Олгирд основал в лесах близ Лабе, что германцы зовут Эльбой, обитель для одаренных детей – школу, как называли подобные заведения еще древние эллины. Олвид же, познакомившись со многими народами, населяющими Великий Западный материк, в итоге остался у друидов и уже там развил свой дар настолько, что заслужил звание мудрейшего. В последние десять лет он состоял в Совете старейшин. Друиды, как известно, большое внимание уделяют подготовке преемников, неустанно ищут по всему миру детей с разными сверхспособностями. Вот Олгирд и написал брату про необычного найденыша.

Теперь великий друид Олвид не без удивления наблюдал за мальчишкой, что носился по широкому двору школы быстрее других, ловко пиная кожаный мяч. Каждый раз, когда мяч попадал между кольев, забитых в противоположных концах двора, с полсотни детских глоток издавали оглушительный вопль: половина – торжествующий, вторая половина – оскорбленный. Сам ловкач что есть мочи орал: «Го-о-ол!», что отдаленно напоминало гельветское слово goеl или бриттское goal, обозначающее цель. Видимо, целью игры было забить мяч между кольями. Новенький казался несомненным лидером в этой игре. Надо полагать, не только в игре.

– Ну что, брат Олвид, не желаешь ли взглянуть на мальца поближе? – с хитрым прищуром осведомился глава школы.

– Желаю. Немедля.

Олгирд позвонил в колокольчик, который всегда носил в глубоком кармане просторного одеяния. Тотчас явился отрок лет семнадцати, с уже наметившимся пушком над верхней губой, получил указание привести ученика Берда и стремглав кинулся исполнять.

– Прошу тебя, брат, не говори пока мальчику, кто я, – попросил Олвид, усаживаясь в жесткое деревянное кресло, предложенное главой школы.

– Даже рта не раскрою, – пообещал Олгирд, грузно опускаясь на второй стул, попроще. – Сам с ним разговаривай, мудрейший…

Тут дверь комнаты отворилась. Войдя, Берд коротко поклонился и остановился в шаге от порога.

– Подойди ближе, отрок, – велел Олвид.

Мальчик повиновался. Сделал несколько быстрых шагов и снова застыл, теперь уже перед друидом. Держался он с должной почтительностью, но без страха. И даже с интересом разглядывал важного гостя, пока тот, в свою очередь, пристально разглядывал его.

А посмотреть обоим был на что. Старик выглядел впечатляюще. Мальчик сходу отметил необыкновенное сходство между ним и главой школы, однако не удивился: эка невидаль, близнецы! Его больше заинтересовали различия. Высокая фигура Олгирда с годами оплыла и ссутулилась, а его брат оставался сухопарым и подтянутым, голову держал высоко, горделиво. У обоих были длинные волосы и бороды, ясные стальные глаза и довольно крупные черты лица. Только наставник глядел терпеливо-добродушно, а лицо гостя не выдавало никаких эмоций, словно было высечено из камня. Различались и одеяния братьев. Хотя священнослужители всех вероучений носили одежду похожего кроя, свободную и длинную, цвет и качество ткани все же соответствовали положению в обществе и занимаемой должности. Балахон гостя был сшит из беленого льна, а плащ – из мягкой шерсти, выкрашенной в глубокий синий, цвет мудрости. Полы плаща у ворота скреплялись серебряной пряжкой, ободок из того же благородного металла блестел на высоком челе. В целом старик мальчику понравился.

Мальчик же произвел на гостя двоякое впечатление. Крепкий, рослый, отлично сложенный – рубашка из холстины, какие носили все ученики, была ему узковата в плечах, а штаны коротковаты. Волосы темные, волнистые, стянутые в короткий хвостик, лицо широкоскулое, открытое, умное, с ямочкой на подбородке – верным знаком упрямства, а большие карие глаза аж блестели от любопытства. Вид слишком вызывающий и, пожалуй, чересчур самодовольный для несчастного найденыша без роду и племени. Однако именно эта уверенность в себе, граничащая с высокомерием, больше всего понравилась Олвиду. Поскольку он неожиданно вспомнил, где и когда видел очень похожее лицо с таким же выражением…

«Прелюбопытный отрок», – подумал всемудрый друид.

«Прикольный старикан», – заключил найдёныш.

– Как зовут тебя, дитя? – после долгой паузы вкрадчиво спросил Олвид.

– Кличут Бердом.

– А настоящее имя?

– Не помню, – пожал плечами мальчик.

– Сколько тебе лет?

– Не помню.

– Кто твои родители?

– Не помню, – последовал неизменный ответ.

Друид снова замолчал, буровя паренька взглядом. Олгирд, глава школы, тоже безмолвствовал, наблюдая за происходящим с добродушно-отрешенным видом. Мальчуган подождал-подождал и не вытерпел.

– Если я удовлетворил твое любопытство, мудрейший, – слегка поклонившись, обратился он к друиду, – можно мне вернуться к ребятам? Второй тайм без меня не начнут!

– Второй… что? – переспросил Олвид; казалось, незнакомое словцо озадачило его больше, чем дерзость мальчишки.

– Тайм, то есть половина основного времени матча.

– А матч, надо думать, это сама игра?

– Скорее, соревнование, – охотно пояснил Берт.

– А-а, от древнеанглийского макка, – буркнул про себя друид, затем снова обратился к мальчику, растягивая губы в приветливой улыбке: – Ответь мне, только честно, еще на пару вопросов, и я тебя отпущу.

Берд с готовностью кивнул.

– Тебе нравится здесь, в школе? – губы Олвида продолжали улыбаться, но глаза смотрели пронзительно, цепко.

– Не очень, – чуть подумав, признался мальчик.

– А что так? – губы друида растянулись еще шире: казалось, они жили отдельно от остального лица.

– Скучновато, по правде говоря, – Берд виновато покосился на главу школы.

Наставник заморгал в недоумении, а друид невозмутимо продолжил, словно именно такого ответа и ожидал:

– Ты хотел бы отправиться со мной?

Он нарочно не сказал, куда именно, однако парнишку это не испугало.

– Это уже третий вопрос, мудрейший… Но да, хотел бы: я люблю путешествовать!

– Вот и хорошо, – коротко кивнул Олвид. – Иди заканчивай свой матч, и поедем.

Он махнул рукой, отпуская мальчишку, и того как ветром сдуло. Затихшие было крики за окном возобновились пуще прежнего.

Глава школы тоже ожил:

– И как тебе отрок?

– Сказать, что он странный – ничего не сказать, – задумчиво погладил серебристую бороду Олвид. – Вроде еще ребенок – ему ведь лет двенадцать-тринадцать, не больше? – а как точен в словах, как решителен в действиях! Не каждый взрослый муж может похвастаться такой твердостью духа.

– И то верно! – Олгирд встал, подошел к столу и наполнил две толстостенные кружки прозрачной жидкостью из глиняного кувшина; в воздухе запахло медом и пряными травами. – Отведай нашего сбитня, брат, подкрепи силы – поди, всю ночь не спал, и вот снова в дорогу… Значит, ты его забираешь?

– Непременно, – подтвердил Олвид, принимая кружку. – У мальчика налицо задатки прирожденного вождя. Ему нечего делать в твоей тихой обители, – по губам друида скользнула легкая усмешка. – Скучновато ему, сам слышал!

– Берд рожден быть вождем, вне сомнений, – согласился наставник, возвращаясь на прежнее место. – Однако меня смущает плутовской огонек в его глазах – не знаю, заметил ли ты…

– Заметил. Но что есть плутовство, как не гибкость ума… и непредсказуемость нрава? Согласись, вождь с такими качествами имеет все шансы стать великим!

Олгирд понимающе хмыкнул:

– Вижу, ты уже определил будущее мальчишки… Однако не спеши, брат! – добродушное лицо внезапно помрачнело. – Ты еще не все знаешь про нашего Берда, в смысле из того, что известно мне.

– Так расскажи, – опустошив кружку, Олвид поставил ее обратно на стол и приготовился внимательно слушать.

Олгирд не заставил мудрейшего ждать. Наклонившись, он достал из стоявшего в углу сундука тугой сверток и развернул его быстрым жестом потешника, развлекающего народ на улицах. Это были сильно потертые синие штаны и рубаха на пуговицах.

– Я так понимаю, это одежда, в которой был наш мальчик, когда его нашли? – спросил друид, наклоняясь ближе. – Крой необычный… и швы зачем такие крепкие, он же ребенок, не воин? Пуговицы странные, непонятно из какого сплава… А это зачем? – он ткнул пальцем ниже пояса штанов, в металлическую змейку, которая расходилась на две продольные половинки.

– Это вместо завязок, я уже разобрался. Хитрое приспособление, сложное в исполнении, зато пользоваться очень удобно… Ты лучше на ткань внимание обрати, – подсказал Олгирд. Он стоял рядом, скрестив руки на груди.

Олвид послушно пощупал штаны, потом рубаху.

– Это же травяная шерсть! Та, что выращивают в Хинду и на южных границах Скифии!

– Именно так. Дороже её только чинайский шелк. Получается, наш мальчик родом с восточных земель?

– Нет-нет, я видел южных славян и скифов, встречал даже хиндусов и чинайцев. Не похож он ни на тех, ни на других, ничуть не похож. Думаю, он все же дитя одного из западных народов, только из очень богатой семьи! Кстати, это подтверждает и явное пренебрежение сословными границами, которые малец так однозначно выказывает… Брат, я бы хотел забрать с собой эти вещи, – Олвид показал на штаны и рубаху.

– Ну не знаю… Я, между прочим, отдал за них трубадурам целую бутыль живой воды!

– Живой? – с усмешкой переспросил друид. – Это та, от одного глотка которой лошадь падает как подкошенная?

– Так ведь люди не лошади, – глубокомысленно изрек Олгирд.

– И то верно: скотина по доброй воле яд пить не будет.

– Всякое лекарство есть яд, если его принимать в неверных количествах…

– Ох, брат, доиграешься! – друид шутливо погрозил пальцем. – Даже до Совета дошли слухи о том, как ты хитростью вызнал у северных карликов способ приготовления этой «живой воды»…

– Клевета завистников!

– …однако я бы не отказался от фляжечки сего снадобья – в дороге ведь всякое может случится… Так я заберу одежонку? И объявлю твою школу лучшей в германских землях.

– Забирай, – согласился наконец Олгирд. И, глядя, как брат снова сворачивает узелок, неожиданно добавил: – Только это не самое удивительное из имущества Берда.

– Вот как? – друид резко вскинул голову. – Есть еще что-то? Покажи!

– Рад бы, да не могу, – старик-наставник нарочно тянул время, дразня важного гостя. – Это оберег. Мальчик носит его на шее под рубахой, не снимая ни при каких обстоятельствах. Я заметил, когда ребята в речке купались…

– Даже тебе, главе школы, не дал поближе рассмотреть? – удивился друид.

– А я и просить не стал. Сам поймешь почему, когда увидишь оберег. Кстати, двое глупых мальчишек, наших главных забияк, как-то ночью попытались умыкнуть у новенького невиданную штучку…

– И что?

– Ничего. По рассказам очевидцев, оба вдруг обмякли и осели на пол – а потом два дня не могли говорить, только рты разевали, словно рыбы. Примечательно, что сам Берд даже не проснулся…

***

В путь отправились немедля. Коротко, даже весело попрощавшись со школьными приятелями, Берд безо всякой опаски забрался в добротную карету, в которой путешествовал друид. Кучер Мардуд, он же личный слуга Олвида, сам из серых, то есть низших друидов, запрыгнул на козлы, и запряженный двумя гнедыми экипаж покатил по узкой, но сухой, вполне приличной в летнюю пору колее, мягко стуча колесами.

– Нравится? – спросил Олвид, видя, с каким любопытством осматривается юный попутчик.

В карете действительно имелось все необходимое для долгого путешествия: мягкие, обитые кожей сидения, ларь со съестными припасами, сундучок с личным вещами друида (у мальчика, понятное дело, никакой поклажи не было), на окошках плотные шторки от солнца и пыли, масляный светильник и даже печурка-жаровня на случай холодов.

– Полный комфорт! – одобрил мальчишка. – Не сравнить с раздолбанными повозками трубадуров… Хотя с ними было весело: что ни день – новое селение, и представление каждый вечер!

Олвид отметил очередное странное словечко в речи найденыша, но отвлекаться от темы не стал:

– Ты долго с ними путешествовал?

– Месяц, если не больше – я дни не считал.

– И где успели побывать?

– Сначала долго ехали вдоль левого берега Дунава, затем три дня провели в Вуковаре – там был большой праздник. Потом свернули к Хаммаборгу, а оттуда уже и до обители мудрейшего Олгирда было недалеко, – подробно доложил мальчишка.

– Почему трубадуры отвезли тебя именно к Олгирду? – продолжал допытываться друид.

– Так ведь Ильмар, который у них за старшего, сам когда-то учился у Олгирда. Правда, недолго, всего год: освоил счет, грамоту и решил, что хватит с него наук, да здравствует искусство! Ну, так он сам рассказывал. А мне, наоборот, стало любопытно, чему же здесь в школах учат…

– Здесь? – насторожился друид. – А ты сам откуда родом будешь?

– Не помню, – снова пожал плечами Берд. – В общем, я стал проситься в школу, и ребята меня отвезли, хоть и без особой охоты: к тому времени у Ильмара созрели на меня планы…

– И какие же?

– Он хотел обучить меня искусству трубадура! – не без гордости сообщил мальчишка. – У меня ведь и голос есть, и слух, я лютню освоил всего за неделю, потом еще флейту. Слова песен с ходу запоминаю – все говорят, память у меня суперская…

– Какая?

– Ну, намного выше среднего. Вот только что было со мной до взрыва, не помню…

– А сам взрыв помнишь? – резко подался вперед Олвид.

Мальчик немного подумал, прежде чем ответить:

– Нет… почти. Только где-то внутри осталось смутное ощущение полета… или падения. Очнулся на краю большого поля за городом, кругом кавардак: люди, шатры, телеги, кони – все вперемежку. Я плохо соображал, голова звенела. Встал и пошел…

– Куда?

– Вперед.

– А потом?

– Потом, видать, снова упал. И меня подобрал Ильмар…

Таким образом они вернулись к тому, с чего начали. Друид умолк, погрузившись в раздумья, а потом и вовсе, казалось, уснул, по крайней мере, глаза его были закрыты. Мальчик же подсел ближе к окошку, раздвинул шторку и стал смотреть на дорогу.

Покинув лесистую долину без всяких происшествий – видимо, Мардуд действительно глубоко загнал проказника лешего – карета теперь катила мимо возделанных полей и покатых зеленых холмов, на склонах которых паслись тучные стада. Это был плодородный край, населенный трудолюбивыми людьми: кельтами, германцами, славянами – здесь, на восточной границе Соединенного Королевства, народы давно перемешались. Не останавливаясь, путники миновали несколько деревень с аккуратными белыми избами, крытыми соломой; изредка попадались и приземистые кирпичные дома с черепичными крышами. Только когда колеса повозки гулко застучали по деревянному мосту через речку с живописными берегами, друид открыл наконец глаза.

– Почему ты не спрашиваешь, куда мы едем? – спросил он юного спутника, словно их беседа и не прерывалась.

– Подумал, ты сам скажешь, мудрейший, если сочтешь нужным. А если не сочтешь, что ж, увижу по прибытии, – ответил мальчик, привычно пожав плечами.

– Разумно, – согласился Олвид. – Я действительно собирался рассказать тебе по дороге. Так вот, я везу тебя в другую школу…

– Опять в школу? – огорчился Берд, однако тотчас спохватился: – Прости великодушно, мудрейший, обещаю больше не перебивать тебя!

Друид снисходительно кивнул: мальчишка ему все больше нравился.

– Это необычная школа, можно сказать, единственная в своем роде. И учатся там необычные дети, особенные… – Олвид внимательно смотрел на спутника: тот хотел было что-то сказать, однако сдержался – обещал ведь молчать. – Да, отрок, ты тоже особенный и тебе действительно нечего делать среди обычных детей. Я уверен, тебе понравится в новой школе… Ты знаешь, кто я? – вдруг спросил он без всякого перехода.

Мальчишка, однако, не растерялся:

– Великий друид.

– А кто такие друиды?

Берд и в этот раз ответил с неизменной готовностью и обстоятельностью:

– Это замкнутое сословие кельтских жрецов. Они также являются хранителями древних преданий, обладают глубинными познаниями природы, в том числе природы человека, поэтому способны исцелять не только тело, но и душу, а также поддерживать порядок в обществе…

– Хм, а брат Олгирд действительно неплохой учитель! – губы друида изогнулись в довольной ухмылке. – В сущности, все верно. Можно только добавить, что со временем мы взяли на себя еще и обязанности воспитателей подрастающего поколения, дабы подготовить достойных преемников. Мы собираем самых одаренных детей и обучаем их всему, что необходимо знать, чтобы грамотно править обществом, обеспечивая его процветание… А для этого нужно немало! Вскоре ты сам убедишься, что наши ученики времени даром не теряют. Толпой гонять мяч по двору им точно некогда… Что скажешь? Не передумал еще ехать со мной?

– Нет, конечно. На самом деле я не такой уж фанат футбола – просто делать было нечего, вот и научил ребят…

– Фанат – это что? – полюбопытствовал друид. – Знаток?

– Скорее, одержимый, – слегка смутился мальчишка. – Так называют тех, кто без ума от чего-нибудь или кого-нибудь.

– Где называют?

– Не помню…

И снова долгое молчание. Олвид размышлял, каким образом спросить о том, что его интересовало больше всего, а Берд не имел привычки болтать, когда его не спрашивали.

Солнце клонилось к западу, косые лучи били прямо в окошко кареты, и так нагретой за день. Стало тепло, даже душно. Мальчик расстегнул ворот короткой летней курточки, затем и вовсе скинул ее.

– Потерпи немного, скоро доберёмся до постоялого двора, там перекусим и разомнём ноги… – начал Олвид и вдруг, без перехода, спросил: – А что это у тебя на шее? Оберег? Или просто украшение?

Мальчишка схватился за кожаный шнурок, выглядывающий из расстегнутого ворота.

– Это мой талисман… Ну да, в каком-то смысле оберег.

– Можно взглянуть? – самым обыденным тоном попросил друид. – Я не прошу снять, просто покажи.

Берд повиновался, вытащил из-под рубашки длинный шнурок, на котором болтался плоский кругляш величиной со сливу. Кругляш был совсем тонкий и блестел, словно металлический, однако, насколько было известно друиду, на земле не существовало ярко-синих металлов, да еще с радужным отливом. Он пригляделся: оказалось, странный предмет был не совсем круглый, по форме скорее напоминал рыбью чешуйку, только очень большую и твердую.

И тут Олвид понял, отчего его брат пришел в такое замешательство, увидев оберег найденыша.

– Ты сам-то знаешь, что это, отрок? – с трудом выдавил друид.

– Чешуя дракона.

– Откуда она у тебя?

– Не помню, – ответил Берд, как обычно, но неожиданно добавил: – Подарок, надо полагать.

– Почему подарок?

– Вряд ли возможно предположить, что я сам сковырнул чешуйку со шкуры живого дракона!

– Почему именно живого? – быстро спросил Олвид.

– Чешуя дракона сохраняет радужный блеск, пока жив ее хозяин… ну то есть прежний обладатель, – мальчик слегка смешался.

– Тебе так хорошо известна природа драконов? – густые брови друида взлетели вверх. – Откуда?

Ответ прозвучал вполне предсказуемо:

– Не помню…

Однако в этот раз Олвид не оставил мальчишку в покое, продолжал с удвоенным нажимом:

– Но ты ведь хочешь вспомнить? Хочешь понять, кто ты и откуда?

– Конечно, хочу, – кивнул Берд.

– И наверняка надеешься встретить людей, которые опознают тебя?

– Ну да.

– Тогда могу тебя обрадовать: я знаю, кто ты! – старик в упор смотрел на юного спутника.

Тот сначала замер, только большие карие глаза еще больше расширились в радостном изумлении.

– И кто же я? – наконец спросил он.

– Тебя зовут Тодар, – медленно проговорил Олвид.

Мальчик вздрогнул, снова застыл на миг и вдруг широко улыбнулся:

– Тодар… Точно – Тодар!

«А ведь ты, оказывается, легко поддаешься внушению, – подумал Олвид, глядя на просветлевшее лицо подопечного. – Что ж, это даже лучше, чем можно было ожидать!»

«Внушению? – про себя удивился Берд, вернее, Тодар, сохраняя на лице радостную улыбку. – Ничего подобного, мудрейший. Просто это действительно мое имя!» И быстро отвернулся: незачем показывать старику, что шустрый найденыш еще и мысли читать умеет.

Глава 2. Необычная девочка

Мать Геновефа шла по длинному каменному коридору, и гулкие своды многократно усиливали мерный стук ее посоха. Блеклый утренний свет лился сквозь высокие окна, открывая взору великолепные мозаики на стенах и сложный узор из трехцветной плитки на полу. Настоятельница, однако, не смотрела ни под ноги, ни по сторонам. Зачем? Она до сих пор помнила каждую пядь этих стен и полов, и количество шагов от колонны до колонны, от окна до окна. Сотни, тысячи бесконечных часов провела она на коленях, драя эти холодные плиты и начищая до блеска колючие кусочки стеклянных картин… Стоило только вспомнить об этом, и у нее вдруг заныли ноги, больно защипало в пальцах затекших рук. Наверняка то же самое теперь чувствовали десятки маленьких девочек, наводивших красоту в парадной галерее к приезду столь важной особы, как глава ордена сестер-воспитательниц. Вряд ли в почтенном учреждении, славящемся верностью старым добрым традициям, хоть что-то изменилось за последние шестьдесят лет.

Десять лет из этих шестидесяти она провела здесь, в приюте милосердных сестер. Десять лет и десять зим… Зимы больше запомнились: студеные постели, лед в рукомойниках, промозглые классы, где перья выпадают из закоченевших пальцев, вечно холодные ноги, бледные лица подруг – таких же никому не нужных девочек, как и она. Сестры-воспитательницы мерзли не меньше, и носы у них были красные, а губы синие. А все потому, что каменные помещения невозможно было как следует протопить: огромные очаги, в которых когда-то целиком жарились на вертелах туши кабанов, были бесполезны для обогрева спален и учебных комнат, а звериные шкуры, раньше утеплявшие полы и стены, давно побила моль… Если кто и был виноват в страданиях и без того несчастных сирот, так это король, прадед нынешнего наследника престола, подаривший обездоленным детям свой старый охотничий замок в лесах Радосбоны, чтобы все знали: Тодарик Первый не зря носит прозвище Щедрый! С тех пор они все Тодарики: Первый, Второй, Третий, Четвертый… Последнего, правда, народ еще не видел: за малолетнего королевича правила его мать, а точнее, Совет мудрейших…

Да какой с них спрос, с Тодариков, славных властителей Соединенного Королевства! Откуда их величествам знать, что такое нищета, одиночество, безысходность – и холод, вечный холод…

С тех пор, как ее забрали из приюта, она жила в куда более теплых краях, а став матерью-настоятельницей, и вовсе поселилась в Никее, на берегу Лазурного моря. Управление сети приютов находилось в главной обители сестер-воспитательниц, которая так и называлась – Лазурная. Высокая должность обязывала время от времени наведываться даже в самые далекие обители. Мать Геновефа исправно выполняла свои обязанности, но в «родной» приют приезжала исключительно летом.

Ныне, увы, припоздала: осень уже вступала в свои права. После целого ряда землетрясений, разрушивших несколько городов и десятки мелких селений на юге страны, забот у сестер прибавилось. Немало детей действительно остались сиротами, но были и такие, которых сами родители сдавали в приют – временно, пока строятся новые жилища. Мать Геновефа уже думала в этом году оставить Радасбону без личного внимания, просто послать одну из помощниц проверить, как там дела. Но тут случилось это несчастье – взрыв газа на ярмарке в Сингидуне. С десяток раненых детей отвезли именно в радасбонскую обитель: до бывшего королевского охотничьего замка был всего день пути по реке, к тому же сестры-воспитательницы слыли умелыми сиделками. Вот и пришлось самой заглянуть сюда по пути домой…

– Матушка, какое счастье, что ты приехала! – подобрав полы просторного одеяния из немаркого серого сукна, навстречу спешила сестра Кунигунда, заведующая приютом. Она была лет на двадцать младше матери-настоятельницы, однако из-за полноты страдала одышкой. – Я ведь писала тебе в Лазурную обитель, да ты, видимо, мое письмо не получила – который месяц в дороге, благодетельница ты наша!

– В письме было что-то срочное? – не замедляя шага, осведомилась мать Геновефа. – Тогда мне должны были его переслать.

– По мне так срочное, но твои заместительницы могли этого и не понять, – пропыхтела сестра Кунигунда, с трудом поспевая за настоятельницей. – Подумаешь, дитя умирает! Таких случаев, небось, в стране и не счесть, лекари не всесильны, а богам виднее…

– Кто умирает? – мать Геновефа приостановилась.

– Так уже никто… – промямлила заведующая. – Считанные часы оставались, девочка уж не дышала почти – и вдруг резко пошла на поправку! Иначе как чудом не назовешь! Стало быть, у Триединой Госпожи на сиротинушку нашу свои виды имеются. Ведь не зря же такая краса на землю пришла…

– Что, и вправду настолько хороша собой? – деловито поинтересовалась настоятельница, сворачивая в узкий коридор, ведущий, как она прекрасно помнила, в больничное крыло.

– Сейчас сама увидишь, матушка, – сестра Кунигунда с явным облегчением остановилась у первой же двери. – Сюда изволь…

В крохотной палате с холодным каменным полом и голыми белеными стенами стояли четыре узкие койки, застеленные одеялами из некрашеной козьей шерсти. Три были пустые, а на дальней, стоявшей под окном, лежала девочка лет двенадцати. И да, она была невероятно красива! Даже длительная болезнь не смогла уничтожить столь щедрый дар природы. Насколько можно было судить по контурам тела под одеялом, девочка была стройна и высока. Тугие локоны очень светлых волос разметались по подушке, обрамляя нежный овал лица с безупречными чертами. Густые длинные ресницы бросали тень на довольно высокие скулы. Но вот больная, видимо, разбуженная вошедшими, открыла глаза, и мать Геновефа с трудом сдержала возглас удивления: она в жизни не видела такой чистой, такой глубокой, такой завораживающей синевы!

Пухлые губы раздвинулись в улыбке, обнажив жемчужные зубки.

– Приветствую тебя, матушка… – больная попыталась приподняться в постели.

– Лежи, дитя, лежи! – остановила ее настоятельница и, приблизившись, присела на краешек узкой койки. – Как тебя зовут?

– Не помню… – девочка растерянно заморгала, прекрасные глаза мгновенно наполнились слезами.

– Ох, прости, не успела предупредить тебя, матушка, – неуклюже подскочила сестра Кунигунда. – Бедняжку вытащили из-под обломков обрушившегося здания – все тело было в синяках. К тому же, видать, получила удар по голове. Она ничего не помнит: ни откуда родом, ни кто ее родители, ни даже как ее зовут.

– Вот как… – мать Геновефа задумчиво поглядела на растерянную девочку. Затем повернулась к заведующей приюта: – Сестра, ты всегда отличалась познаниями в событиях прошлого. Не напомнишь, как звали жену Тодарика Первого?

– Ирмхильда Прекрасная, – с готовностью ответила сестра Кунигунда. – Летописцы еще называли ее божественной и сравнивали с самой Бригит, девичьей ипостасью Триединой Госпожи… А почему ты вспомнила про Тодарика, матушка? – вдруг насторожилась она.

– Да так, красота вашей обители навеяла… – иронично хмыкнула настоятельница и снова повернулась к больной: – Негоже человеку жить без имени, словно дикому зверю. Отныне нарекаю тебя Ирмхильдой – пусть это славное имя принесет тебе счастье, дитя! – мать Геновефа коснулась ладонью бледного лба девочки. – Теперь отдыхай, набирайся сил. А завтра отправишься со мной в Никею. Я забираю тебя в свою школу…

– Завтра? Как завтра? – сестра Кунигунда до того разволновалась, что посмела прервать мать-настоятельницу. – Она же еще очень слаба!

– Слаба, но уже совершенно здорова. Ей нужен лишь свежий воздух, хорошее питание и побольше солнца. А я не могу ждать – мне давно пора быть дома, дел накопилось невпроворот, – с этими словами настоятельница степенно поднялась на ноги. – Проводи меня в мои покои, сестра, хочу отдохнуть…

И тут кто-то дернул ее сзади за рукав. Мать Геновефа, никак не ожидавшая такой дерзости, резко обернулась: перед ней стояла еще одна девочка, до этого, видимо, таившаяся в тени оконной ниши – серое платье воспитанницы позволяло остаться незамеченной. Она была тоща и мала ростом, коротко остриженные волосы торчали неровными буро-серыми пучками, щеки впалые, под глазами круги. А глаза, большие и ясные, редкого светло-карего оттенка, умоляюще глядели на важную гостью.

– Что такое? – строго спросила мать-настоятельница. – Ты кто?

– Прости Триединой ради, матушка, недоглядели! – всплеснула полными руками сестра Кунигунда и засуетилась, запыхтела, тщетно пытаясь протиснуться в угол за кровать и схватить нарушительницу порядка. – Это вторая наша бедняжка, тоже после взрыва к нам попала – и тоже без памяти!

– Но что она делает в больнице? – требовательно осведомилась мать Геновефа, внимательно вглядываясь в лицо второй девочки. – Она не выглядит больной, хотя подкормить бы не помешало…

– Так она почти ничего не ест, матушка! И почти не спит – все сидит около… Ирмхильды, за руку ее держит. С тех самых пор, как их привезли из Сингидуна, считай, ни на шаг от больной не отходит!

– Получается, они знакомы? – настоятельница наклонилась к странной девочке. – Вы родственницы или, быть может, подруги?

Девочка молча помотала головой, затем так же молча кивнула, не отрывая от гостьи умоляющего взгляда.

– Матушка, она не разговаривает, ну то есть совсем – немая она, – сбивчиво пояснила сестра Кунигунда. – Но понимать все понимает, это точно. И сообразительная очень – ухаживает за больной не хуже опытной сиделки…

– А как ее зовут, тоже не знаете?

– Откуда же знать, матушка…

– А что с ее волосами?

– Так мы всех детей, которых к нам привозят, остригаем сразу, чтоб заразу никакую не занесли – так положено… Только эту вот красоту пожалели, рука не поднялась… – заведующая скосила взгляд на роскошные бледно-золотые кудри больной.

А сама больная, нареченная Ирмхильдой, смотрела на высокопоставленную посетительницу с отчаянной надеждой.

– Не понимаю… Чего они обе от меня хотят? – занервничала мать Геновефа. Вынести двойную мольбу этих глаз, карих и синих, было просто невозможно.

– Похоже, они просят, чтобы их не разлучали, – осторожно предположила сестра Кунигунда. – Говорят же, что беда сближает людей больше, чем счастье. Обе девочки сиротами остались – никто ведь их, бедняжек, не хватился, никто не искал. Остальных-то детишек давно родственники разобрали, как только они на поправку пошли…

Настоятельница внимательно посмотрела в синие глаза, затем в карие. Девочки не отвели взгляда. Мать Геновефа на миг замерла, прислушиваясь к внутреннему голосу, задумчиво кивнула сама себе и повернулась к немой замухрышке:

– Ладно, возьму и тебя… Мать Геновефа строга, это всем известно, но никто не назовет ее жестокосердной. Не так ли, сестра? – хмыкнула настоятельница, искоса глянув на застывшую в изумлении сестру Кунигунду, и тотчас направилась к выходу, так же стремительно, как и вошла.

– Так, матушка, все так! – бросилась следом толстушка.

Если бы она знала, отчего мать-настоятельница всегда так холодна и даже не скрывает своей нелюбви к радасбонскому приюту, скорее всего, она бы рассказала гостье еще кое-что интересное – например, про необычную вещицу, что носит на груди немая сиротка. Хоть намекнула бы, предупредила. Но нет, сестра Кунигунда твердо решила молчать: пусть теперь начальница сама разбирается с этой чертовщиной! Возможно, мать Геновефа тоже попытается снять медальон с шеи замухрышки – ох, любопытно было бы посмотреть, что станет с высокомерием настоятельницы, когда она с размаху шлепнется на тощую задницу!

Как только палата опустела, красавица синеглазка выпростала из-под одеяла тонкую руку и сжала пальцы немой подруги: победа была за ними.

***

Отбыли чуть свет. Ирмхильда полулежала на широком сидении дорожной кареты, тепло укутанная, обложенная подушками; немая подруга сидела рядом, заботливо поправляла соскользнувшее одеяло или подавала воду, когда больной хотелось пить.

Мать Геновефа тоже полулежала, откинувшись на спинку сиденья, закрыв глаза и болезненно морщась, когда карета подпрыгивала на ухабах. В этих краях люди передвигались в основном по реке, сухопутные дороги были просто ужасные, а у настоятельницы еще со вчерашнего вечера ломило в висках, и никакие снадобья не помогали. Переутомилась, видать, да еще новолунье. От тряски боль становилась невыносимой…

Вдруг ее лба коснулись тонкие прохладные пальцы, задержались на мгновенье и решительно скользнули к вискам. Настоятельница открыла глаза: над ней склонилась немая подруга Ирмхильды. Легкими умелыми движениями девочка помассировала ей виски, макушку, затылок, с нажимом пробежалась по шейным позвонкам. И боль стала стихать! Мать Геновефа снова закрыла глаза и расслабилась, доверившись этим чудесным прикосновениям.

И почему-то из глубин памяти всплыл давно забытый эпизод: она совсем маленькая, лет шести, идет за руку с какой-то старухой, то ли смуглой, то ли загорелой дочерна, спотыкаясь на каждом шагу, потому что слезы застилают глаза. Ей страшно и зябко, холодом веет отовсюду: от высоких каменных стен, от каменных полов, от каменных потолков. А старуха неустанно повторяет: «Не плачь, Рада! Вот увидишь, тебе здесь понравится – тебя тут многому научат, и жизнь твоя сложится совсем иначе, чем у твоей несчастной матери…» Рада! Надо же, она совсем забыла, что когда-то носила это странное имя. Племя, которому принадлежала ее рано умершая мать, ушло обратно на восток и давно смешалось с другими славянскими народами…

Мать Геновефа открыла глаза и села прямо. Боли не осталось и следа. Девочка хотела вернуться на свое место, однако настоятельница удержала ее за плечо.

– У тебя удивительно чуткие руки, дитя мое, – сказала она, глядя на тонкие пальчики. – И особый дар облегчать страдания! Тебя кто-то научил этому? Или ты просто делаешь, как чувствуешь?

Девочка лишь неопределенно пожала плечами и потупила взгляд.

– Ах да, ты тоже ничего не помнишь, бедное дитя… А ведь мы забыли дать тебе имя! Подругу твою нарекли по-королевски, а про тебя забыли… – расчувствовавшись, мать Геновефа даже погладила замухрышку по остриженной голове и на мгновенье задумалась. – А знаешь, там, откуда я родом, тебя могли бы назвать Дарой… Звучит не особо благородно, согласна, но ведь тебе и не быть придворной дамой… Ну что, тебе нравится имя Дара?

Девочка радостно закивала. Счастливая улыбка мгновенно преобразила осунувшееся личико – оно стало почти милым.

Настоятельница непроизвольно улыбнулась в ответ, и внезапно ее осенила догадка. Глядя в лучистые глаза необычного оттенка – таким бывает свежий, еще тягучий и прозрачный гречишный мед – мать Геновефа прямо спросила:

– Это ведь ты исцелила умирающую Ирмхильду, да, дитя мое?

– Да, – просто ответила Дара.

Глава 3. Кровь не вода

Когда запыхавшийся мальчонка, посланный братом-привратником, сообщил о прибытии высокородных гостей, Олвид не удивился. Он ждал этого визита. Ее величество и так проявила необычайную твердость духа, согласившись на условия друидов. Что ни говори, кровь – не вода, в особенности кровь целых трех королевских родов! А вот материнское сердце не выдержало, что тоже было вполне предсказуемо.

Королева Танаквиль вошла в зал плавным неспешным шагом, опираясь на руку своего деверя, главного военачальника страны. Король умер чуть больше года назад, и вдова, совсем еще молодая женщина, продолжала носить траур: на ней было простое белое платье, волосы убраны под плотную сетку; дорожный плащ из легкой, но очень теплой шерсти тонкорунных овец с острова Эриу был скреплен невзрачной серебряной пряжкой, как у простой мещанки. Единственным знаком высочайшего сана был массивный перстень-печатка, висевший на цепочке у нее на поясе: пальцы королевы были слишком тонки для обязательного, но исключительно мужского украшения.

Ее спутник, наоборот, являл собой образец величия и великолепия. Мало того, что Карихар, младший сын короля Тодарика Второго, был на голову выше и в два раза шире своей хрупкой невестки, он еще и одевался с полагающейся его имени пышностью: золотом шитая котта, короткий пурпурный плащ, подбитый дорогим мехом, самоцветы на пальцах, на груди и на золотом поясе. Человек посторонний очень удивился бы, узнав, что отнюдь не этот мужественный статный красавец является главой огромного государства, а невзрачная маленькая женщина рядом с ним.

Вся царская свита, воины и слуги, осталась у ворот. Королеву сопровождал всего один охранник, молодой сурового вида мужчина в черной одежде. Здесь, в обители друидов, никакая опасность гостям не угрожала. К тому же, судя по донесениям из дворца, охранник этот был весьма непрост: когда-то прибыл в Соединенное Королевство вместе с юной невестой Тодарика обычным слугой, теперь же командовал всей дворцовой стражей, был неподкупен, умен, в бою стоил десятерых и в случае чего не задумываясь отдал бы жизнь за свою королеву. Он остановился у дверей зала, не преминув поклониться главе обители.

Бранн, правая рука Олвида, отвесил гостям глубокий поклон. Сам советник встал с кресла, приветствуя вошедших, однако кланяться не стал: духовная власть всегда выше светской, тем более здесь, в середине кельтских земель, где испокон веков всем и вся заправляют волхвы.

Произнеся положенные слова приветствия и выслушав ответные, Олвид как ни в чем не бывало поинтересовался:

– Что привело тебя в нашу обитель, моя госпожа?

И услышал именно тот ответ, которого ждал:

– Я желаю видеть своего сына.

Танаквиль говорила тихо и сдержанно, даже бесстрастно, однако звук ее низкого голоса проникал в самый дальний уголок просторного зала, каждое ее слово было отчетливо слышно и навсегда застревало в памяти собеседника. Будущих земных правителей учат этому с детства. Танаквиль, единственная дочь Сатра, этрусского лукумона, была с рождения предназначена в жены Тодарику Третьему: брачные узы как нельзя лучше способствуют дружбе народов, а государство кельтов хоть и занимало третью часть всего Западного материка, старалось поддерживать дружеские отношения даже с куда более слабыми соседями, чем Союз этрусских городов. Сатр, глава общины города Велатрия, был бессменным председателем Союза, то есть самым что ни на есть царем, только не по праву рождения, а по воле народа.

Однако вовсе не поэтому выбор друидов пал на его единственную дочь Танаквиль. Тогда, тридцать с лишним лет назад, Олвид состоял писцом при Совете старейшин и был осведомлен об истинной причине столь ранней помолвки: древнему роду кельтских королей требовалось вливание свежей крови, желательно с примесью сильных восточных кровей, а мать Танаквиль была скифской царевной, младшей дочерью царя Санерга. Олвид лишь однажды видел Сенамотис, прекрасную как южная ночь, но ее образ до сих пор стоял у него перед глазами. Правда, Танаквиль внешне мало походила на свою мать, однако, как позже выяснилось, ничуть не уступала ей в силе духа.

– Прошел почти год, как ты, мудрейший, по решению Совета старейшин забрал наследника из дворца, дабы дать ему надлежащее воспитание и образование… и чтобы лично следить за его самочувствием, – тут Танаквиль на миг запнулась: она прекрасно знала, что основной причиной беспокойства друидов было слабое здоровье мальчика, однако, как всякая мать, боялась смотреть правде в глаза. – Я регулярно получаю твои отчеты, мудрейший, за что благодарна. Однако прошу: не откажи мне в желании увидеть свое единственное дитя!

Едва Олвид открыл рот, чтобы выдать приготовленный заранее ответ, как его прервали, причем самым грубым образом.

– Мудрейший! – князь Карихар шагнул вперед, почти заслонив собой тонкую фигурку королевы, и его зычный голос эхом прокатился по залу – вот уж кого точно учили только полками командовать: – Мы требуем сейчас же показать нам наследника! После скоропостижной смерти короля, моего любимого брата, по стране гуляют упорные слухи о том, что королевич болен той же болезнью, что убила его отца, а до этого – его деда, Тодарика Второго. Я в эти слухи не верю, – поспешно добавил князь, покосившись на побледневшую Танаквиль, – поскольку сам совершенно здоров, а раз проклятие рода и вправду существует, значит, оно должно было коснуться и меня… Однако народ волнуется, мудрейший, и ждет от своей королевы клятвенного подтверждения, что наследник жив-здоров, что он в состоянии занять трон своих славных предков и твердо править нашей великой страной!

Народ волнуется? Друид мысленно усмехнулся. Кто тут больше всех волнуется, так это сам Карихар: если юный Тодарик умрет, корона-то ему достанется! К тому же, как сообщали соглядатаи, скучающий без дела полководец сам же и распространял слухи о смертельной болезни наследника.

– Похоже, наш народ совсем разучился считать, раз начал волноваться так рано, – заметил Олвид, состроив удивленное лицо. – Мальчику всего четырнадцать, по законам наших мудрых предков он не может встать во главе государства до совершеннолетия. Так что оставшиеся четыре года за наследника будет править его мать: этого желал сам король, о чем тебе, князь, хорошо известно – ты ведь присутствовал при прощании с умирающим, если память мне не изменяет…

Карихар насупился, как обиженный ребенок, и сразу утратил царственное величие. Друид про себя усмехнулся: сбить спесь с противника оказалось плевым делом… Однако ликовать было рано. Увы, разговоры о наследственной болезни королей не были беспочвенными и действительно все больше распространялись. Следовало пресечь их как можно скорее, пока они не переросли в открытый бунт. Кельты не из тех народов, что позволяют женщине собою управлять. Подданым сказали, что такова была последняя воля короля, но в действительности это друиды настояли на том, чтобы до совершеннолетия сына страной правила Танаквиль – умная, чуткая, образованная, в отличие от Карихара, который был известен вспыльчивостью и тщеславием. Только подпусти его к власти – тотчас поссорится с соседями, а то и затеет настоящую войну: главный военачальник не раз позволял себе прилюдно осуждать миролюбие Совета старейшин, а в кругу соратников даже призывал показать жрецам их место – сколько еще, мол, они будут пудрить мозги народу? За год отсутствия в стране короля он собрал вокруг себя кучку единомышленников из воинственных пограничных князей. Поэтому бравого вояку следовало остановить как можно быстрее. Пусть себе и дальше охраняет южные границы от набегов диких «сыновей пустыни». А страной должен править тот, кто умеет это делать…

– Однако я не вижу ничего противозаконного в желании королевы увидеть своего сына – наоборот, это вполне естественный порыв, – быстро добавил Олвид, понимая, что Карихара не остановить одними лишь разумными речами. – И я с превеликим удовольствием выполню его. Тем более, что нам, воспитателям и учителям наследника, есть чем гордиться. Вскоре ты сама убедишься, моя госпожа, что не зря доверила нам единственное дитя!

Радостная улыбка вмиг преобразила каменное лицо королевы, и старый друид поймал себя на том, что любуется ею. Взвалив на плечи вдовы заботы о целом королевстве, все как-то забыли, что Танаквиль была не просто женщиной, а молодой и очень красивой женщиной…

– Прежде чем состоится эта встреча, я должен вас кое о чем предупредить, – сухо продолжил друид, привычно погасив в себе вспыхнувший проблеск сочувствия к Танаквиль. Теперь он снова обращался к обоим гостям: заботливый дядюшка наверняка тоже захочет глянуть на племянника. – Слава богам, нам удалось полностью избавить мальчика от недуга, оборвавшего жизнь его отца и деда. Путешествие в далекую землю туатов, к волшебному источнику богини Дану, было предпринято не зря. Почти год проведя под сенью храма, королевич преобразился не только телесно, но и духовно. Мы считаем, что это очень важная составляющая его нынешнего состояния…

– Что значит «преобразился»? – подозрительно сощурившись, перебил друида Карихар. – До какого такого состояния вы довели моего племянника, мудрейший?

Бранн, помощник главы школы, стоявший подле него, аж вздрогнул от неожиданности: никто и никогда не позволял себе так разговаривать с друидами, даже короли, не то что какие-то там младшие братья! Олвид успокаивающе кивнул помощнику. Дразнить гусей иногда весьма полезно: нагоготавшись вдоволь, они становятся куда более покладистыми.

– Как раз это я и пытаюсь сказать, князь, – продолжил друид укоризненно, будто разговаривал с неразумным дитем. – Боги посылают нам испытания людям, чтобы чему-то нас научить. Болезнь – тоже испытание. Пред ликом смерти люди обнажают душу, сбрасывая с себя все лишнее, наносное. Королевич не исключение… – заметив тревогу на лице королевы, друид смилостивился. – Скажу проще: он осознал себя таким же человеком, как все, можно сказать, обыкновенным мальчишкой, и теперь с удовольствием общается со сверстниками, в чем раньше был ограничен в силу своего высокого положения и слабого здоровья. И мы считаем, что это правильно! – с нажимом продолжил Олвид в ответ на недовольную гримасу Карихара. – Гордыня и самовозвышение еще никого до добра не довели. Поэтому наставники никоим образом не выделяют королевича среди других учеников: в школе он – лишь один из многих. Кстати, никто, кроме меня и Бранна, моего помощника, и не догадывается, кто он на самом деле. Да и сам мальчик зачастую об этом забывает…

Королева молчала, обдумывая услышанное. А вот Карихар молчать не стал:

– Что значит «забывает»? Да как вообще можно забыть, что ты король… то есть скоро им станешь! Чушь какая-то…

– Мне кажется, я поняла, о чем ты говоришь, мудрейший, – не повышая голоса, королева остановила поток ругательств, готовых сорваться с уст ее деверя. – Если равное положение мальчику действительно на пользу, пусть так и будет… Значит ли это, что моя встреча с сыном должна состояться втайне от остальных учеников?

– Наоборот, моя госпожа, – друид кивком поблагодарил королеву за поддержку. – Вы увидите королевича вместе с другими ребятами. Можете наблюдать за ним, сколько хотите – но на расстоянии.

Королева чуть помедлила, прежде чем ответить. Она, несомненно, мечтала обнять сына, которого так долго не видела, прижать к сердцу, расспросить о многом, а тут ей предлагали всего лишь посмотреть на него издалека! Хотя и это было больше чем ничего.

– Я согласна, мудрейший, – кивнула Танаквиль.

Раздраженный неожиданным поворотом Карихар вынужден был подчиниться.

– Где ученики третьего уровня? – осведомился Олвид, повернувшись к своему заместителю.

– На заднем дворе, мудрейший. У них сейчас занятия по развитию ловкости и выносливости.

– Отлично. Мы сможем наблюдать за ними с верхней галереи, сами оставаясь незамеченными. Пойдемте, моя госпожа, князь!

Покинув зал, глава школы первым двинулся по длинному проходу, потом вверх по лестнице и снова по проходу. Королева шла следом, слегка опираясь на руку деверя. За ними шагали Бранн и суровый охранник королевы. Здание школы было скопировано с подобных учебных заведений в италийских городах, а италийцы, в свою очередь, многое переняли у соседей эллинов, славящихся развитой системой образования. Гостей провели мимо многочисленных помещений, где занимались мальчики разного возраста, от семи до семнадцати лет. Обучение составляло пять уровней. Весь день ребята проводили в учебных комнатах, читальнях либо на гимнастических площадках, ели в общей трапезной и в свои спальни возвращались лишь после ужина, измотанные умственными и телесными упражнениями.

Вскоре вся процессия вышла на галерею, откуда открывался вид на задний двор. Это была зеленая площадка, по краям которой выстроились приспособления для развития силы и ловкости, щиты для стрельбы из лука и различные атлетические снаряды, тоже заимствованные у эллинов. Два десятка учеников, разделившись на три отряда, состязались в метании диска, беге и прыжках. Ребятами руководили молодые наставники скорее богатырской, чем жреческой наружности. До галереи доносился смех, крики, подбадривающие возгласы.

Больше не в силах сдерживаться, Танаквиль прильнула к перилам, с волнением вглядываясь в толпу мальчишек. Она сильно щурилась, поскольку была близорукой: еще в девичестве испортила зрение, часами читая книги из богатого собрания своего отца. Карихар с неменьшей заинтересованностью последовал примеру невестки. Глава школы встал так, чтобы мог видеть и происходящее внизу, и самих наблюдателей. Молчаливый Бранн и суровый охранник остались стоять у входа в галерею.

Олвид не стал показывать королеве, который из снующих по двору мальчишек – ее чудом выздоровевший сын. С такого расстояния все они выглядели одинаково: коротко острижены, босые и раздетые по пояс, в свободных холщовых штанах, не стесняющих движений. Однако стоило присмотреться, и разница вырисовывалась. Особенно выделялся темноволосый широкоплечий паренек, который во всех состязаниях был лучше остальных: бегал быстрее, прыгал выше, диск бросал дальше всех.

– Тодар! – выдохнула наконец Танаквиль, устремив взгляд в неизменного победителя. – Мой Тодар… – из глаз королевы хлынули слезы.

Друид с пониманием кивнул. Ни для кого не было тайной, что королева никогда не называла сына полным именем, которое оказалось не таким уж счастливым для отцовского рода. Поэтому имя «Тодарик» использовалось лишь в официальных случаях, а при дворе и даже в народе королевича звали Тодаром. Так и путаницы было меньше.

Карихар, с жадностью следивший за мальчишкой, тоже не выдержал:

– Дорого бы я дал, чтобы узнать, где находится волшебный родник, превративший вечно хворого хлюпика – три щепочки сложены, да сопельки вложены! – в такого боевого мальца!

– При всем моем уважении, князь, этого я вам не скажу: местоположение священного источника держится в строжайшем секрете, – отозвался Олвид, с довольным видом поглаживая седую бороду. Его замысел удался: родственники узнали мальчишку!

Тем временем ученики собрались на краю площадки и выстроились в несколько рядов, готовясь стрелять из луков по мишеням.

– Что ж, парень как две капли воды похож на моего брата в этом же возрасте, – продолжал Карихар, за витиеватыми речами скрывая своё разочарование. – Та же стать, то же стремление во всем быть первым… О, даже в этом он вылитый Тодарик! – торжествующе воскликнул князь, когда стрела, выпущенная королевичем, пролетела мимо мишени. – Братец всегда был чуточку косым и криворуким…

Однако вторая стрела Тодара попала в край щита, а третья и вовсе вонзилась почти в яблочко.

– Он быстро учится! – восхищенно прошептала королева, следя за каждым движением парнишки.

– Причем не только на площадке, – подтвердил друид. – Тодар отлично считает в уме, любит наблюдать за звездами, проявляет редкую способность к языкам. А также любознателен без меры: наставникам приходится отбирать у него свечи, чтобы не читал по ночам…

– Ну так есть в кого! – фыркнул Карихар: любовь королевы к чтению была всем известна.

Танаквиль аж зарделась от гордости за сына. Однако в глазах ее, устремленных на мальчика, по-прежнему таилась грусть.

И тут произошло невероятное: Тодар вдруг резко обернулся и внимательно поглядел через двор на людей, стоящих на верхней галерее. На открытом загорелом лице мелькнула улыбка – и сразу погасла. Мальчик коротко поклонился и снова повернулся к товарищам. Другие ребята вообще не обратили внимания на наблюдателей.

– Надо же, словно почувствовал! – пробормотал Карихар, от острого взгляда которого не укрылась мимолетная улыбка королевича.

«Почему «словно»? – поморщился друид. – Точно почувствовал, шельмец!»

А королева молча схватилась за сердце. Высохшие было слезы опять покатились по бледным щекам.

– Ты убедилась, что королевич в полном порядке, моя госпожа? – участливо обратился к ней Олвид.

– Да, – тихо проговорила Танаквиль и с видимым усилием отвернулась от площадки, где продолжали занятия ученики. – Мы возвращаемся во дворец.

Карихар нехотя кивнул. В этот раз королева первой направилась к выходу, да так стремительно, что стоявший в дверном проеме охранник едва успел отскочить в сторону. Высокие гости даже от предложенного Олвидом обеда отказались, отправились прямо к воротам обители. Друид, провожая королеву, на ходу обещал и дальше подробно докладывать, как продвигается учеба королевича.

Едва карета выехала за ворота, Карихар, сидевший напротив королевы, внезапно подал вознице знак остановиться.

– Эй ты! – окликнул он сурового начальника охраны. – Дай мне своего коня – невмоготу больше в этой духоте трястись!

Охранник послушно спешился и занял место князя в карете. Как только Карихар оседлал горячего каурого жеребца, кавалькада снова двинулась в путь.

– Гай, друг мой! – обратилась королева к охраннику, когда карета покатила по мощеной дороге и никто из слуг не мог их услышать. – Ты видел его?

– Да, моя госпожа, – с готовностью ответил воин. На лице его не осталось ни капли прежней суровости. – Теперь твое сердце спокойно?

Однако Танаквиль растерянно помотала головой.

– Нет, Гай. Оно болит…

Глава 4. Тени теней

Оказывается, быть тенью – это так удобно! Особенно тенью подруги-красавицы: пока внимание окружающих устремлено на нее, ты вольна делать что хочешь. Разумеется, в рамках сложившихся обстоятельств.

Впрочем, на обстоятельства тоже было грех жаловаться. Место, куда новоявленных Ирмхильду и Дару привезла мать Геновефа, выгодно отличалось от их прежнего пристанища, приюта милосердных сестер. По сути, это тоже был приют, только для избранных: здесь воспитывались девочки, наделенные какими-либо исключительными качествами, внешними или внутренними, явными или скрытыми. В общем, умницы да красавицы. А Школа Невест, как именовали Лазурную обитель в народе, делала своих учениц еще более умными и красивыми, то есть совершенными. Сюда привозили девочек со всех концов Соединенного Королевства и даже из других стран, поэтому необычный облик или чужеземный выговор здесь никого не смущали.

Последнее в особенности радовало Дару – не нужно было больше притворяться. В приюте милосердных сестер, куда ее доставили спасатели, пришлось изображать немую: она отлично понимала сестер, но не могла объясниться с ними. Речь, одежда, обычаи, быт, названия местностей – весь окружающий ее мир казался чужим, лишь иногда вспыхивали проблески чего-то знакомого. Даже с собой пришлось знакомиться заново! Похоже, ей действительно напрочь отшибло память. В отличие от подруги по несчастию…

Сначала той, конечно, пришлось хуже: бедняжка и вправду едва не скончалась от внутренних разрывов, и Даре пришлось потратить немало сил, чтобы срастить сосуды и остановить кровотечение. Как она это сделала, оставалось тайной для нее самой; целительский дар, по определению настоятельницы, мог быть у нее с рождения, а мог проявиться вследствие удара взрывной волны. Так или иначе, раненая девочка, похожая на сказочную фею – удивительно, Дара ничего не помнила о себе, но точно знала, как выглядят феи! – была единственной ниточкой, связывающей Дару с прошлым: как-то же они оказались в одном месте в одно и то же время. И Дара сделала все, чтобы не дать ей умереть.

Но как только красавица открыла свои огромные глаза, синие, как летнее небо, стало ясно, что с памятью у нее все в порядке. Дара будто видела, как засуетились, забегали мысли в белокурой головке. Раненая не помнила только одного: как оказалась в лечебнице; оно и понятно, ее ведь привезли без сознания. Остальное же помнила отлично – однако предпочла притвориться, что забыла. И даже согласилась на Ирмхильду, то еще имечко! Однако синеглазке, похоже, оно и вправду нравилось. Вопрос: зачем ей такие заморочки? Ответ: наверняка для чего-то нужны… Дара в чужие дела не лезла. Со своими бы разобраться!

Она усердно изучала новую реальность. По-прежнему не помня ничего о себе, постепенно знакомилась с миром вокруг себя. И даже вспомнила кое-что. Вот только большинство ее воспоминаний были путаные, частичные или вообще неправильные. Разобраться в мешанине фактов, названий, определений, которая после сотрясения образовалась в ее голове, было невозможно, поэтому Дара решила просто выучить все заново. Тем более, что учеба давалась ей без особых усилий. Она впитывала знания как губка. Язык начала осваивать еще в лечебнице, читать и писать научилась в дороге, пока добирались до Лазурной обители. Настоятельница сама занималась с Дарой, притом с не меньшим интересом, чем та училась – т она постоянно ловила на себе пытливый взгляд матери Геновефы.

А вот Ирме, как она называла подругу, когда они оставались вдвоем, науки давались с трудом. Вернее, красотка не давала себе труда их постигать.

– Зачем мне эта белиберда! – в очередной раз воскликнула она, картинно закатывая к потолку прекрасные синие глаза. – Разве королевы решают уравнения?

– Королевы решают все, моя драгоценная, – тоном настоятельницы отозвалась Дара со своей койки. Она давно сделала все задания на завтра, трижды объяснила подруге решение уравнений с двумя неизвестными и теперь развлекалась, наблюдая за представлением: в лицедействе Ирме не было равных. – А вдруг ты станешь женой какого-нибудь дикого неграмотного королька с Черного материка и тебе придется вести учет награбленному богатству?

– Еще чего! – фыркнула Ирма. – Мамуля не станет разбрасываться таким сокровищем, обязательно подыщет своему Сапфирчику достойную оправу! – она состроила надменное лицо и выпрямилась на трехногом табурете, словно на троне. – Я выйду за великого властителя!

– Тогда тем более мозги пригодятся, – заметила Дара.

– И это сущая правда! – Ирма захлопнула учебник и отодвинула тетрадь. – Бедные, бедные мои мозги! Надо их срочно проветрить, пока окончательно не ссохлись!

– А домашка?

– Спишу у кого-нибудь, – отмахнулась красотка, вставая и грациозно потягиваясь, – раз ты такая вредная!

– Я не вредная, я полезная.

С этим Ирма не стала спорить. Без помощи Дары ей бы век оставаться на первом уровне, с девчушками лет семи.

– Пойдем уже гулять, драгоценная моя! Мое будущее величество желает глоток свежего воздуха – что для красоты, кстати, куда полезнее, чем математика…

Дару не пришлось уговаривать. В комнатке, где их поселили, окно не открывалось по определению. На всех окнах школы стояли решетки – затейливо выкованные, выкрашенные в белый, но не слабее обычных тюремных: сокровища Школы Невест оберегались денно и нощно.

О том, что ее воспитанницы – истинное богатство мира и залог счастливого будущего человечества, мать Геновефа твердила неустанно. Да, Мамуля, как ее звали ученицы (разумеется, за глаза), была строга и требовательна, однако искренне дорожила каждой из девочек, а сестры-воспитательницы опекали их со всей любовью, на какую только были способны.

Воспитанницы Школы Невест даже соответствующие прозвища получали – по названиям драгоценных металлов и камней. Синеокую Ирмхильду, естественно, тотчас нарекли Сапфиром. К Даре же долго присматривались – или вообще не замечали – но в конце концов и для нее нашелся камень. «Что застыла, будто мраморная!» – прикрикнула на нее одна из старших воспитанниц, уже без пяти минут невеста, когда Дара не стала подавать ей плащ. Помыкать младшими здесь не считалось зазорным, будущие правительницы должны ведь были на ком-то отрабатывать умение повелевать. Вот старшие и гоняли учениц первых уровней: отнеси-принеси, воды подай, чернильницу наполни и так далее.

Только с новенькими этот номер не прошел.

Вначале Ирма, ослабевшая после ранения, сама требовала ухода, а выздоровев, продолжала вести себя как царевна, ничем не уступая старшим девицам. А неказистая подружка, с готовностью исполнявшая все ее прихоти, чужих приказов словно не слышала, оскорблений в свой адрес не замечала, на занятиях в основном молчала, все свободное время проводила в одиночестве либо с Ирмой. Сначала ее принимали за дурочку – а как же, если дурнушка, то обязательно дурочка! Даже сестры-воспитательницы недоумевали, зачем мать Геновефа привезла ее в Лазурную обитель, но обращаться с подобными расспросами к настоятельнице не решались, поскольку та не имела привычки пояснять свои действия подчиненным. Однако вскоре выяснилось, что у дурнушки отменные математические способности: она щелкала задачки, будто орешки, и решала уравнения даже учительнице неизвестными способами. Все немного поудивлялись, а потом привыкли. В конце концов девочки вообще перестали обращать на нее внимание, как не обращают внимания на статую, годами стоящую на том же месте. Дару это вполне устраивало: невидимке проще наблюдать за происходящим вокруг. Ирма, которая знала подругу с совсем другой стороны – остроумной, быстрой, уверенной в себе – в ее игру с однокашницами не вмешивалась: у нее своих дел хватало…

Пройдя по длинному коридору второго этажа, где находились спальни воспитанниц, подруги спустились на первый, с учебные комнатами, и через заднюю дверь вышли во внутренний двор, граничащий с садом. Был теплый погожий вечер, и девочек, желающих перед ужином подышать свежим воздухом, набралось десятка два – все, кто уже сделал домашние задания на завтра. Разбившись на две группы, они собирались играть в мяч: подвижные игры и занятия, развивающие тело, в школе приветствовались наравне с упражнениями для ума.

– Эй, Сапфирчик, иди к нам! – звонко крикнула златовласая Алейна, носившая соответствующее прозвище Золотце. Дару она, естественно, не заметила.

Ирма тотчас побежала к девочкам, на ходу закатывая рукава. Дара осталась стоять в стороне.

– Все, давайте начинать! – снова крикнула довольная Алейна. Заполучив в свою команду ловкую и юркую, как ласка, Ирмхильду, она уже не сомневалась в победе.

Дара какое-то время наблюдала за игрой. Две девочки старались попасть мячом в остальных, сгрудившихся в центре площадки, а те старательно уворачивались. Короткие, до колена, повседневные юбки не стесняли движений, в отличие от длинных белых платьев, которые воспитанницы школы надевали по торжественным случаям, таким как шествия к святилищу Триединой Госпожи, встречи важных гостей или школьные праздники. Девочки прыгали и бегали, уклоняясь от мяча, визжа и хохоча – с виду обычные девчонки, и не скажешь, что у каждой свой особенный дар, свое предназначение, своя тайна…

Но только Дара была тайной сама для себя! С одной стороны, это было даже забавно: интересно ведь жить, когда не знаешь, чего от себя ожидать. С другой, не давало покоя некое ощущение чужеродности, к которому примешивалось постоянное ноющее чувство пустоты – как будто у нее удалили часть души, и теперь внутри зияет дыра… Дара не сомневалась, что это чувство напрямую связано с потерей памяти: как только – если только – ей удастся хоть что-то вспомнить о себе прежней, она поймет, чего же лишилась.

Увы, память не спешила возвращаться. Иногда чудились знакомые имена, обрывки фраз, виды, запахи, но не более. Не помогали даже сны: проснувшись, Дара не могла вспомнить ничего конкретного, хотя точно знала, что сны были. Так что оставалось познавать себя через других (вроде кто-то когда-то уже предлагал такое, кажется, какой-то древний мудрец). Тем более, что других людей она читала как открытую книгу – их заботы, страхи, помыслы и мотивы. Кроме тех, кто были «закрытыми книгами», например, Ирма с ее притворной потерей памяти. Подруги отлично ладили и понимали друг друга без слов – до определенного барьера, дальше которого Ирма никого к себе не подпускала.

И все же синеглазка, при всей ее загадочности, была «своим» человеком, в отличие от остальных: Дара это почувствовала сразу, как только впервые увидела ее, тяжело раненную, у руин взорванного здания. Без нее пустота в душе была бы вообще невыносимой. Между ними существовала какая-то связь – невидимая, не поддающаяся определению, но совершенно четкая. А как иначе объяснить, почему две чужие, по сути, девочки настолько сблизились за считанные дни?

Мать Геновефа, однако, была убеждена, что связь между двумя ее новыми воспитанницами образовалась благодаря жизненной силе, которой Дара так щедро поделилась с умирающей Ирмхильдой. Поэтому и в школе не стала их разлучать, хотя тихая замухрышка была явно младше подруги-красавицы, года на два, а то и на три. Их поселили в одной комнате, определив Дару в третий уровень, тот же, что и Ирму. Расчет мудрой настоятельницы оправдался в первый же месяц: маленькая дурнушка догнала и перегнала своих однокашниц по многим предметам, еще и подругу подтягивала – та оказалась весьма ленивой и не склонной к учебе, хотя в остальном проявляла себя как сметливая и не по годам прозорливая девица. Дара же была уверенна, что чувство «родства душ» напрямую не связано с целительством, но мать-настоятельницу разубеждать не спешила. Ее вполне устраивала сочувственная благосклонность, которую глава школы выказывала к двум новеньким.

Размышляя обо этом, Дара обогнула шумный двор, по которому носились разгоряченные игрой девочки, и прошла дальше, в тенистый старый сад, направляясь к неприметной скамеечке под белой акацией. Однако излюбленное убежище оказалось занято: на скамейке, понурив голову, сидела незнакомая девочка с морковно-рыжими косичками. Услышав приближающиеся шаги, рыженькая подняла лицо, и Даре пришлось приложить немалые усилия, чтобы не выказать своего удивления: такого количества веснушек она еще не видела. Рыжая, да еще конопатая, словно покрытая ржавчиной… Нетрудно было представить, какое прозвище прилепят бедняжке высокомерные ученицы прославленной школы!

– Привет! – как можно теплее поздоровалась Дара, мигом сбросив отчужденность, которую неизменно напускала на себя на людях. – Ты новенькая?

Рыжая молча кивнула, глядя на Дару широко распахнутыми зеленоватыми глазами.

– Тогда давай знакомиться. Я Дара! – она присела рядом.

– Дара? – переспросила новенькая, отчего-то удивленно, будто ожидала услышать другое имя.

– Да… А что тут удивительного? – насторожилась Дара.

– Ничего, – энергично помотала головой девочка, отчего ее рыжие косички смешно закачались.

– Ну а тебя как зовут?

– Рубина, – снова потупилась рыжая.

Хорошо, что она смотрела под ноги – Дара не сумела-таки сдержать удивление. Видать, ее родители не отличались ни скромностью, ни здравомыслием, раз так удружили дочурке с именем! Нет бы наречь по-простому, соответственно внешности – какой-нибудь Скарлетт, Черри или Рози. Может, тогда девочке и жилось бы проще, без обидных кличек. В Школе Невест за прозвищем дело не станет, но Рубином ей точно не быть…

– И откуда ты, если не секрет? – Дара старалась разговорить новенькую, не обращая внимания на ее кажущуюся замкнутость: скорее всего, девчонке было просто страшно и одиноко в незнакомом месте.

– С Острова, – последовал короткий ответ.

Дара с пониманием кивнула. Соединенное Королевство занимало почти всю западную часть материка, в его состав входили также десятки островов Внешнего моря, в том числе огромный остров Албейн, населенный бриттами. Пикты, древнее кельтское племя, которое когда-то потеснили неуемные бритты, называли свою родину Преттан, а валлийцы, занимавшие один из полуостровов – Бреттан. Присоединив Албейн к своему королевству, материковые кельты часто называли его просто Островом.

– Приятно познакомиться, Рубина.

– Мне тоже, Дара.

И это были не пустые слова вежливости. Мягкая улыбка осветила конопатое личико, зеленоватые глаза заискрились, и Дара вдруг поняла: а ведь новенькая действительно бриллиант, только спрятанный внутри нетипичной, мягко говоря, оправы. А еще почувствовала, что ей в самом деле приятно общаться с этой девочкой. Даже просто находиться рядом – уже хорошо!

Да, Рубина тоже была «своя»: связь, мгновенно возникшая между ними, ощущалась так же отчетливо, как и в случае с Ирмой.

Дара хотела спросить у новенькой, как она попала в Школу Невест, но тут со стороны главного здания донеслось резкое дребезжание колокольчика.

– Это звонок к ужину, – вскочила она. – Пойдем быстрее, мать-настоятельница не любит, когда опаздывают.

Взявшись за руки, девочки побежали по садовой дорожке, затем через опустевший двор. В трапезную прошмыгнули последними, мимо недовольно насупившейся дежурной сестры. Не обращая внимания на пристальные взгляды, устремленные на них со всех сторон, Дара повела вконец оробевшую Рубину к третьему от входа столу – всего таких столов, темных от времени и частого мытья, было пять – и усадила на край длинной скамьи справа от себя. Ирма, сидевшая слева, удивленно изогнула тонкие брови, но сказать ничего не успела. Мать Геновефа встала со своего места во главе стола, за котором трапезничали сестры-воспитательницы – он был накрыт накрахмаленной белой скатертью и стоял на небольшом возвышении.

– Драгоценные мои, хочу представить вам новую ученицу нашей славной обители. Рубина прибыла к нам издалека, так что прошу принять ее с должным радушием и помочь побыстрее освоиться. Она будет учиться на третьем уровне… – Тут по залу пронеслась волна недоумения. – Да, вы не ослышались: на третьем! – чуть повысила голос настоятельница. – Я сама проверила знания Рубины и нашла их более чем достойными… Вижу, дорогая, ты уже успела с некоторыми познакомиться, – обратилась мать Геновефа к пунцовой от смущения новенькой, глянув в сторону Дары.

Момент был самый подходящий, и Дара не собиралась его упускать. Она быстро встала и поклонилась главе обители:

– Матушка, позволь Рубине поселиться вместе со мной и Ирмхильдой!

Собравшиеся уставились на нее, словно громом пораженные. Во-первых, многие только сейчас услышали, что у Мраморной все же есть голос, во-вторых, ученицы третьего, четвертого и пятого уровня жили в комнатах, рассчитанных на двоих, и очень дорожили этой привилегией, вспоминая переполненные общие спальни младших. Но Дара не отрывала уверенного взгляда от матери-настоятельницы.

– Хм, неожиданная просьба, – та тоже не скрывала удивления. – Ирмхильда, дорогая, ты тоже согласна потесниться?

Дара спиной чувствовала замешательство подруги. Однако Ирма, как всегда, не подвела.

– Разумеется, матушка, – ответила она, незаметно пихнув локтем Дару в бок. – Буду счастлива оказать новенькой должное радушие!

– Ну раз так, я разрешаю, – благодушно кивнула настоятельница: эти две девочки из Сингидуна до сих пор были для нее загадкой, и ей самой стало любопытно, что же получится, если к ним присоединится третья, тоже не самая обычная. – Сестра Гвендолин, вели поставить в их комнату еще одну кровать, – обратилась она к пожилой дородной сестре с деловито сдвинутыми широкими бровями. – На этом все. Давайте же сотворим благодарственную молитву Триединой богине – Деве, Матери и Праматери – и приступим к вечерней трапезе…

Ужин прошел на удивление шумно: воспитанницы возбужденно шушукались, поглядывая на троицу в конце третьего стола, однако мать-настоятельница, погруженная в свои мысли, этого словно не замечала. Ирма преспокойно уплетала молочную кашу, даже с удвоенным аппетитом, а вот новенькую Дара еле уговорила хоть немного поесть. Той, похоже, от волнения кусок в горло не лез: она проглотила пару ложек каши только из благодарности к новой подруге.

После ужина воспитанницы разошлись по своим спальням: два часа до отбоя были единственным временем, которое они могли провести на собственное усмотрение. Кто читал, кто писал письма родным, но большинство просто болтали о своем, о девичьем. Рубина отправилась на склад к сестре Гвендолин за постельным бельем, школьным платьем и письменными принадлежностями, и Дара с Ирмой ненадолго остались в комнате одни.

– Может, объяснишь мне наконец, что все это значит? – Ирма, сидя на своей постели, красноречиво указала на третью койку, втиснутую в единственное свободное пространство между платяным шкафом и конторкой.

– Вряд ли, – пожала плечами Дара. – Я просто чувствую, что мы должны держаться вместе: ты, я и Рубина.

– Ты и я – это понятно. Но она с какой стати?

– Она своя.

Столь туманного определения оказалось достаточно.

– Ну, раз своя… – Ирма потянулась, как кошка, встала и направилась к шкафу. – Надо же хоть одну полку для новенькой освободить!

Дара улыбнулась.

– Спасибо.

– Да ладно! – отмахнулась синеглазка. – Но помяни мое слово: мы еще намучаемся с этой рыжей…

– Вот только не надо ее обзывать!

– А я что, разве обзываю? Ты представляешь, каких прозвищ ей навешают здешние острые язычки?

– Я никому не позволю ее обижать, – тихо, но твердо сказала Дара.

Тут появилась Рубина со стопкой белья, вся пунцовая и запыхавшаяся, словно бежала изо всех ног. Прежде, чем дверь за ее спиной захлопнулась, Дара и Ирма услышали громкий смех в коридоре.

– Что случилось, Рубина? – вскочила Дара.

– Тебя кто-то обидел? Ты только скажи, мы разберемся! – вторила Ирма, уже забыв, что сама в школе без году неделя.

– Все хорошо, – прошелестела новенькая, не поднимая глаз. – Я привыкла…

– Ничего, скоро отвыкнешь! – Ирма подошла и взяла у нее тяжелую стопку белья. – Давай помогу.

А Дара уже разворачивала матрац и одеяло на третьей койке.

Приготовив постель для новенькой, они стали наперебой рассказывать ей про жизнь в обители, про занятия, про добрых и строгих воспитательниц и так далее. Осмелев, Рубина разговорилась, начала задавать вопросы, в том числе и о самих соседках по комнате: сколько им лет, каким образом попали в Школу Невест. Ирма вкратце поведала их историю – про взрыв, ранение, потерю памяти, приютскую больницу и великодушие матери Геновефы. И только затем Дара спросила, пристально глядя на новую подругу:

– А как ты попала к нам, если не секрет?

– Не секрет, – улыбнулась Рубина. – Меня устроила сюда моя бабушка. Она давно знакома с матерью-настоятельницей.

– А родители?

Улыбка исчезла с лица новенькой.

– Они ушли в мир иной. Меня растила бабушка…

Тут очень вовремя затренькал колокольчик дежурной сестры: отбой.

– Ладно, давайте отдыхать, – сказала Ирма. – Чую, завтра будет веселый денек…

Веселый или нет, но денек выдался тот еще! Помня о своих приключениях в первые дни пребывания в Лазурной обители, Ирма и Дара ни на миг не оставляли Рубину одну, усердно пытались заслонить ее от насмешливых слов и даже взглядов остальных учениц. Зато сестры, памятуя наказ настоятельницы, никак не выделяли новенькую, вели уроки в обычном порядке. Выяснилось, что Рубина и вправду не отстает ни по одному предмету. Тем не менее, она болезненно робела и краснела всякий раз, когда к ней обращались преподавательницы, вызывая этим смешки и перешептывания однокашниц.

Так продолжалось до последнего в тот день занятия, урока пения.

Воспитанниц Лазурной обители обучали разным изящным искусствам: ну как же, жены великих мужей должны многое уметь, и непременно лучше всех! К тому же прекрасные девы были неизменным украшением священных обрядов и народных празднеств, проходивших в Никее: они возглавляли шествия, танцевали и, конечно же, пели. Многие также играли на струнных инструментах либо на флейтах. Уроком пения, любимым всеми девочками без исключения, заканчивался всякий учебный день в школе. И проходил он в большом зале обители, так как был общим для всех пяти уровней.

Сестра Арвен, сухонькая старушка с одухотворенным лицом и копной серебристых волос, терпеливо ждала, пока ученицы рассядутся по местам – каждый уровень занимал отдельную длинную скамью, вмещавшую по десять-пятнадцать девочек. Она уже собиралась начать занятие, когда в зал вошла сама настоятельница в сопровождении своей заместительницы, сестры Гвендолин.

– Начинай урок, сестра Арвен, – сказала мать Геновефа, присаживаясь на край лавочки у самой стены. – Мы просто посидим, послушаем…

Почтительно поклонившись начальнице, миниатюрная сестра Арвен привычно забралась на возвышение, чтобы видеть всех учениц.

– Итак, драгоценные мои, – нараспев проговорила она, невольно подражая манере главы школы, – я вчера раздала вам слова песни, которую следует разучить к Модранихту. Ночь Матерей священна для всех людей, но в первую очередь для женщин. Мы получаем силу от трех ипостасей Великой Богини, каждая в своем возрасте: мудрость Праматери, всепрощение Матери, очарование Девы. И любовь, основу женской сути – от всех троих! Поэтому наша новая песня, конечно же, о любви. «Ориоль» – это старинная окситанская баллада о верности любящего сердца. Достаньте, пожалуйста, листочки со словами… – тут сестра Арвен заметила новую ученицу. – Ах, деточка, у тебя же нет листочка! Я сейчас посмотрю, у меня где-то был еще один…

– Не беспокойся, сестра, я знаю эту балладу наизусть, – отозвалась Рубина, неожиданно громко и отчетливо, привстав со своего места между Ирмой и Дарой.

– Вот как? – большие, по-детски восторженные глаза старой Арвен округлились еще больше. – И где же ты могла ее слышать, деточка?

– Ее часто пела моя… бабушка.

По рядам пронесся смешок. Но сестра Арвен энергично замахала на девочек.

– Тише, тише! Ничего смешного я тут не вижу! Баллада о прекрасной Ориоль действительно очень древняя, и существует несколько вариантов ее исполнения… – Старушка снова повернулась к Рубине. – Интересно, как ее поют на Острове? Ты же оттуда, деточка, с Албейна?

– Да.

– А можешь пропеть для нас хотя бы один куплет?

Дара и Ирма напряженно переглянулись, испугавшись, как бы их робкая подруга не сгорела от смущения. Однако та и не думала смущаться.

– Я спою всю, – прозвучал уверенный ответ. – Только можно мне лютню, пожалуйста?

Старушка учительница, удивленная не меньше учениц, которые теперь дружно пялились на новенькую, жестом пригласила Рубину занять место на возвышении и вручила ей лютню, на которой сама обычно аккомпанировала девочкам. Едва взяв в руки инструмент, робкая, пугливая островитянка мгновенно преобразилась: плечи расправились, на открытом лице появилась нежная улыбка. А в следующий миг она запела…

Позже, обсуждая с другими воспитательницами случившееся на уроке, старушка Арвен клялась, что никогда в жизни не слышала голоса чудеснее, а суровая сестра Гвендолин со слезами призналась, что словно в раю побывала, слушая малышку Рубину. История о верной любви прекрасной Ориоль сама по себе мало отличалась от сотен подобных баллад: девушка ждала любимого, пропавшего в море, ждала так долго, что в итоге превратилась в скалу-маяк – чтобы никто больше не погиб, разбившись о коварные рифы… Однако нежность и чистота голоса, исполнявшего эту старинную песню, проняла всех: плакали девочки, плакали воспитательницы, плакала сама настоятельница. Когда же чарующая мелодия затихла, в зале еще долго стояла тишина. Растроганная учительница просто не могла больше вести урок. Наконец мать Геновефа встала и объявила, что на сегодня, пожалуй, достаточно.

Надо ли говорить, что ни одно из прозвищ, придуманных девочками в первый же день, к Рубине так и не прилипло…

***

Впечатленные удивительным голосом новой подруги, Ирма и Дара уснули только к полуночи. Убедившись, что ее соседки крепко спят, маленькая островитянка тихонько выскользнула из комнаты. В коридоре и на лестнице было темно, но она видела в темноте не хуже кошки: глаза, тусклые днем, теперь горели словно два желто-зеленых огонька. Дверь, ведущая на задний двор, была заперта, а окна зарешечены, однако девочку это не смутило. Она быстро прошла к последнему окну, открыла форточку, ловко запрыгнула на подоконник … и выпорхнула наружу, превратившись в большую бабочку с рубиново-красными крыльями.

Вернулась она спустя четверть часа тем же путем – бабочкой прошмыгнув в форточку – и снова стала конопатой девчонкой с двумя тонкими рыжими косичками. Только кожа ее светилась, а босые ноги были испачканы цветочной пыльцой.

Глава 5. Письма

– Туше!

– О черт!

– Снова туше!

– Черт, черт, черт! – Тодар сорвал с лица фехтовальную маску и рукавом вытер пот со лба. – Давай передохнем чуток и еще раз попробуем!

– Только не сегодня, – Ларт тоже снял маску. На его узком горбоносом лице не было и следа усталости. – У меня есть важное дело. Так что уравнения тоже придется отложить…

Две рапиры со звоном опустились в подставку. Мальчишки стянули перчатки, куртки, помогли друг другу развязать тесьмы набочников.

– Отлыниваешь от своих обязанностей, отрок! – по ходу журил друга Тодар. – Нехорошо! Тебе оказана высокая честь, а ты совсем не стараешься ее оправдать!

Ларт рассмеялся: получилось очень похоже на Бранна, помощника главы школы и большого любителя воспитательных речей. Мальчишки прозвали его Нибауси – так смешно почтенный Бранн, перед отбоем обходя спальное крыло, выкрикивал свое неизменное «не балуйтесь!» Сам же мудрейший Олвид в общении с учениками был исключительно немногословен и в учебный процесс редко вмешивался. Однако именно он велел Ларту, лучшему фехтовальщику школы, каждый день дополнительно заниматься с наследником. Чему оба мальчика только обрадовались.

Такие разные внешне, они оказались очень схожи в душе и сблизились в первые же дни пребывания Тодара в школе. Даже постоянное соперничество на занятиях нисколько не мешало дружбе – наоборот, им доставляло удовольствие таким образом подтягивать друг друга. Вот и сегодня собирались после тренировки заняться математикой: точные науки Тодару давались намного легче, чем Ларту, поскольку тот по природе своей был поэтом.

– Снова вирши строчить будешь? «Любимая, тебе, тебе я песнь слагаю!» – с надрывом продекламировал Тодар.

– Буду строчить, – кивнул Ларт, – только не любимой, а любимому… брату.

– Ты же ему на днях длиннющее письмо отослал!

– Он просил писать каждую неделю.

Тодар с деланным безразличием пожал плечами – у него не было заботливого старшего брата, а отчеты ее величеству регулярно слал сам глава школы – и быстро направился к двери зала.

– Плащ накинь! – в два шага догнал его Ларт.

– Да ладно…

– Хочешь схватить воспаление легких? Учти, из меня сиделка так себе.

Тодар нехотя повиновался, накинул-таки короткий форменный плащ поверх мокрой от пота рубашки. Чтобы попасть в дальнее крыло обители, где находились спальни учеников, надо было пересечь широкий двор, а там вовсю гулял сырой холодный ветер, предвестник скорой зимы.

Добравшись до своей комнаты, мальчики сбросили плащи, тут же завернулись в одеяла и с ногами забрались в койки. В узких кельях, где ученики обитали по двое или по трое, было промозгло зимой и летом: друиды считали, что слишком теплая среда обитания губительна для юношей, в прохладе тело становится крепче, а разум – острее. Даже королевичу привилегии не полагались.

Пристроив на коленях толстый словарь вместо письменного стола, Ларт полностью сосредоточился на послании брату.

Чтобы не мешать другу, Тодар взялся за учебник истории: у него была отличная память на даты, а вот события и действующие лица все время путались. Однако неумолкающий шелест бумаги и скрип пера на соседней койке действовал на нервы. Борясь с раздражением, причиной которого, как он сам прекрасно понимал, была обычная постыдная зависть, будущий король прибегнул к проверенному средству – включил воображение. А что бы он написал своему брату, если бы таковой у него был? Или не брату, сестре – так еще сложнее, надо ведь отгадать, что может быть интересно девчонке. Можно даже представить, что у него много братьев и сестер, оба родителя живы-здоровы и с нетерпением ждут его писем…

На самом же деле у Тодара была только мать, к которой он не испытывал ничего, кроме сострадания – именно такое чувство почему-то возникло у него в тот раз, когда он увидел королеву на верхней галерее. А еще было немного обидно: лично пообщаться с чудом выжившим сыном ее величество не удосужилась… Почему? Возможно, мудрейший Олвид смог бы ему объяснить, да только у Тодара не было ни малейшего желания с ним откровенничать. Если верить недвусмысленным намекам Бранна-Нибауси, отсутствие родственной любви или хотя бы привязанности между матерью и сыном было следствием слабого здоровья последнего, то есть Тодара: хворый с рождения, большую часть времени он проводил вдали от дворца, под присмотром врачей. То есть все тех же друидов, которые теперь занялись его воспитанием и образованием. Может, и так… Но тогда непонятно, откуда взялось ощущение пустоты внутри и постоянная щемящая тоска – по большой дружной семье, которой у него не было, по дому, которого он совсем не помнил…

Ну и что бы он написал любящим родным, если бы таковые у него были? Тодар закрыл глаза и представил, что быстро-быстро водит по бумаге таким же «вечным» пером, какое в прошлый приезд подарил Ларту старший брат: перо, которое не нужно всякий раз макать в чернильницу, поскольку чернила уже находятся внутри него, в маленькой полости, было новейшим изобретением германских мастеров, любителей всяких механических усовершенствований. Итак…

«Привет всем! Простите, что пишу не так часто, как обещал – просто редко бывает возможность. Даже если выпадает чуток свободного времени, руки зачастую не в состоянии удержать перо… Шучу, конечно, не пугайтесь! Однако мудрейшие всерьез взялись за мое тело, как только убедились, что с духом все более менее в порядке… Ну вот, откуда-то вдруг вспомнилось про здоровый дух в здоровом теле. Со мной постоянно так: неожиданно – раз! – и всплывет обрывок какой-то фразы, смутно знакомое имя или образ. Сначала я хватался за эти крохи, надеясь с их помощью добраться до более четких воспоминаний, но потом перестал обращать внимание, просто воспринимаю как свою небольшую странность…

Так вот, мне кажется, мудрейшие поначалу действительно опасались за мое умственное здоровье. А когда успокоились, принялись за телесное развитие. Я ведь многое пропустил, пока болел – ну, из того, что мне положено уметь: стрелять из лука, метать копье, драться на рапирах и так далее. Приходится наверстывать. Честно скажу, не все мне нравится, но раз надо, так надо… Зато верховая езда – это моя страсть! Я бы вообще с седла не слезал, если бы мне позволили. Какое это счастье – нестись по полю на полном скаку, ветер в лицо, свист в ушах! Увы, здесь все по расписанию, даже счастье – не больше получаса в день, и то не каждый. Нибауси, заместитель главы школы, бдительно следит, чтобы никто не урвал себе больше положенного, а злюка Мардуд, личный слуга мудрейшего Олвида, доносит ему о малейших наших шалостях – он все видит и слышит, словно у него не по паре, а по сотне глаз и ушей…

Хотя на уроки фехтования тоже не могу жаловаться. Сначала со мной, как и с остальными ребятами, занимался один из наставников, настоящий монах-воин. Но потом мудрейший Олвид велел мне каждый день упражняться дополнительно… угадайте с кем? С моим же лучшим другом! Ларт – просто бог фехтования, ему даже наставник проигрывает. А все потому, что его с малолетства обучал его брат. Ларт сирота (здесь Тодар мысленно добавил «как и я», но, спохватившись, мысленно же вычеркнул) и рос под присмотром брата, который вдвое старше его и служит охранником при дворе. Вообще он отличный парень – Ларт, имею в виду. Он старше меня, выше и крепче, но никогда этим не кичится. Он вообще очень сдержанный, иногда даже чересчур. Но только не в стихах! Если бы вы знали, какие стихи он пишет! Увы, я обещал никому не рассказывать – он только мне дает почитать. Доверие обязывает… или правильнее сказать, положение обязывает? Не важно, вы поняли суть…

А на днях я нечаянно услышал, как две женщины, навещавшие кого-то из учеников, сказали про Ларта (мы с ним в тот день дежурили у ворот): «Какой же он красавчик! Такому бы в трубадуры, а не филиды!» … Интересно, как они догадались, что Ларт сочиняет стихи? Правда, не думаю, чтобы он когда-нибудь захотел податься в певцы, хоть придворные, хоть бродячие… А волосы у него светлые и необычно длинные, ниже лопаток, , он острижет их только в день совершеннолетия, таков у них в роду обычай – ведь Ларт с братом из тусков, как и наша королева… ну и я, следовательно. Только мы с ним ни капли не похожи. А жаль, если честно…»

Чего жаль? Бред какой-то! Тодар украдкой покосился на соседа: тот исписал уже два листка и взялся за третий, от усердия прикусив губу. Глубоко вдохнув и выдохнув, королевич снова уставился в учебник.

Наверняка ему было бы не так досадно, если бы он знал, о чем так увлеченно строчит приятель. Ведь Ларт писал о нем, о своем новом друге Тодаре. Последовательно и подробно, как брат и просил: про фехтование, про математику, а еще про горячее сердце и холодный ум, совсем как у героев старинных баллад, так любимых им. И старался выводить буквы аккуратно, чтобы королеве не пришлось морщить свой высокий чистый лоб, разбирая мальчишеские каракули. Ларт ведь был не дурак, сразу понял, кому на самом деле предназначались его послания. И с радостью исполнял эту обязанность, представляя, какое облегчение принесут его строки прекраснейшей из земных владычиц… Он не помнил матери, однако легко мог вообразить, что именно каждая мать желает знать о своем ребенке. Тем более, что королева, как бы ни была погружена в свои заботы, всегда проявляла участие к маленькому брату начальника дворцовой охраны…

«Тодар обожает лошадей – а те обожают его! Такое ощущение, что он знает язык животных. У старшего конюха аж челюсть отвисла, когда Тодар в два счета уговорил взбесившегося от боли жеребца – поранил копыто – стоять спокойно, пока обработают рану…»

Что еще? Ларт бросил взгляд на соседа – тот отчаянно вгрызался в толстенный учебник истории древнего мира – и с улыбкой дописал:

«Только с историей у него неважно, вечно путает события и смешно коверкает имена. А вчера начал расспрашивать меня про Великий Рим – когда это Рим, по сути, большая деревня, назывался великим? А еще про какого-то Аристотеля. Ты случайно не знаешь, кто это?»

Сосредоточившись на письме, он и не заметил, как пролетело время. За окном стремительно сгущались осенние сумерки. Последнюю строчку Ларт вывел уже впотьмах, совсем мелкими буквами – она предназначалась только брату: «Точно есть, и точно там!»

***

«Точно есть, и точно там!»

Олвид торжествующе улыбнулся: ну разумеется, есть! Друиды не допускают оплошностей. Еще по пути в обитель, в карете, он собственной рукой царапнул спящего мальчишку железкой по левому плечу, сказав потом, что это светильник сорвался со стены; сам же и обработал рану, позаботившись, чтобы рубец принял нужный вид…

«Эх, стражник, стражник, прямодушный вояка, не тебе тягаться в коварстве с мудрейшими! – ухмыльнулся Олвид. – Да, ты пристроил собственного братца в нашу школу и даже сделал его своим соглядатаем. Мальчишки и вправду на удивление быстро сблизились, прямо не разлей вода! Но неужели ты всерьез предполагал, что ваша переписка останется без пристального внимания?»

Словно услышав мысли начальника, Бранн просунул в дверь лысую голову.

– Посыльный уже отобедал и вот-вот направится в конюшню! – сообщил он тревожным шепотом.

– Я закончил, можешь вернуть на место, – Олвид протянул помощнику заново запечатанное письмо ученика, незаметно извлеченное из сумки королевского посыльного.

Бранн кивнул и тут же исчез. Верный Бранн, всегда под рукой! Что бы он без него делал! Хм, а действительно, что? Да просто завел бы себе другого помощника. Верность общему делу – неотъемлемое качество всякого друида…

Ладно, сейчас не об этом. Интересно, это королева попросила своего преданного стража проверить мальчика, или Гай действует по собственному почину? Судя по «хитрой» приписке, второе. Братья вздумали играть с друидами! Ну-ну…

Олвид прикрыл глаза и снова вздохнул. К сожалению, истинный статус нового ученика был известен не только Совету и руководству школы. Предусмотрительный начальник стражи ее величества попросил старейшин принять в свою школу его любимого младшего брата, круглого сироту – и попросил при королеве! Естественно, они не могли ему отказать… Хорошо еще, мальчуган оказался не из болтливых. По правде говоря, лучшего товарища для королевича было и не сыскать: ответственный, умный, смелый. И преданный – совсем как его старший брат, всю жизнь влюбленный в свою госпожу! Нет-нет, ничего такого между ними не было и быть не могло: безупречность королевы не подвергалась сомнению, да и бедняга Гай был порядочен до мозга костей, чувства свои никогда не выказывал. Но разве можно обмануть друидов, читающих людские сердца?

Если честно, Олвид только радовался тому, что рядом с Танаквиль находится искренне преданный ей человек. Королева всегда нравилась ему. Славная женщина с такой нелегкой судьбой! Смерть мужа, болезнь единственного сына и ответственность за целое государство! Разумеется, Совет не оставил ее без помощи. Проблему с наследником тоже им пришлось решать… Не отдавать же было трон этому тщеславному болвану Карихару! Князь бы в два счета развязал войну с соседями и погубил бы тот мир, что веками создавался мудростью друидов… Да, получилось жестоко по отношению к несчастной женщине. Однако жертвы в таких случаях неизбежны. Что значат слезы одной матери в сравнении со слезами тысяч и тысяч матерей? Даже если речь идет о королеве… Особенно, если речь идет о королеве!

Все, пора заканчивать это дело. Страж убедился, что шрам на месте: пару лет назад королевич неуклюже свалился с лестницы и поранился о собственную потешную шпагу, а кровь-то слабая, пустяковая вроде бы рана воспалилась, долго не затягивалась. Значит, пора ставить точку! Так сказал себе Олвид и решительно встал с кресла.

Тут очень вовремя вернулся Бранн.

– Сделано, мудрейший! – склонился он у порога. – Комар носа не подточит.

– Отлично, мой друг! Скажи, как себя чувствует наша Красотка? Отдохнула с дороги?

– Она полна сил и снова рвется в полет! – с пониманием заулыбался помощник. – Принести?

– Да, будь так любезен. А я пока записочку черкану…

Пока старина Бранн, подоткнув полы длинной робы, лазил в голубятню за быстрокрылой Красоткой, Олвид отрезал полоску тонкой бумаги и острым пером вывел на ней всего несколько букв…

***

Умница голубка смирно ждала, пока крючковатые пальцы разматывали нить, которой записка была прикреплена к лапке. Ласково приговаривая, старик сначала усадил птицу в клетку, налил воды и насыпал зерна, а потом уже вернулся к записке. На узком клочке бумаги было нацарапано всего одно слово: «Пора». Одно слово, но в нем судьба всего мира!

И в первую очередь – судьба несчастного мальчика…

Старик какое-то время стоял, поглаживая спутанную седую бороду, свисающую до пояса. Затем сжег записку в огне свечи, с той же свечой в руке прошел за черную от сажи глинобитную печь и приподнял угол старого одеяла, выполнявшего роль шторы. Мальчик, лежавший на соломенном топчане, даже не шевельнулся, когда свет упал ему на лицо – белое, с посиневшими губами и впалыми щеками.

– Пора, сынок, – проскрежетал старик. – Помнишь, я обещал сводить тебя в святилище Триединой Госпожи? Так вот, пора настала!

Мальчик по-прежнему лежал неподвижно. Худое тело, облаченное в грубую полотняную рубаху, казалось мертвым. Однако густые темные ресницы чуть заметно вздрогнули. Неужто услышал? Вряд ли. Малец уже который день оставался без сознания.

Сняв с гвоздей одеяло, старик завернул в него мальчишку, взвалил себе на плечо, как тряпичный куль, и вышел во двор. Собственно, двора-то никакого и не было: избушка стояла посреди густой чащи. Лишь неприметная тропинка вилась от порога вглубь леса. По ней и направился старик, сгорбившись под необычной ношей.

Шел долго, на ходу что-то ворча под нос, мягко ступая по опавшей листве и прелой хвое, почти наощупь, поскольку осенние сумерки быстро сменила ночная темень. Но тропу он знал так хорошо, что мог пройти по ней и с закрытыми глазами. Когда же наконец взошла луна, бледная, ущербная, показалась и цель пути.

То был мертвый черный дуб, огромный, в пять обхватов, снизу и до середины совершенно полый. Естественная широкая щель в стволе служила входом. Даже страж у входа имелся: большой филин, недовольно ухая, слетел с сухой ветки, завидев приближающего человека.

–– Вот мы и пришли, – пробормотал старик, снимая ношу с плеч. – Это и есть святилище Триединой – самый древний ее храм на земле кельтов. Оно было здесь уже тогда, когда вместо леса, что сейчас шумит вокруг, простиралась пустошь. Предание гласит, что сама богиня посадила здесь этот дуб в день, когда родила своих первенцев, хранителя земли Дагду и солнцеликого Огду. Сотни лет прошло, даже тысячи, а она по-прежнему наведывается сюда время от времени… Сам я ее, правда, не видел, но мой предшественник клялся, что Триединая являлась ему и другим волхвам – то Девой Морриган, то Матерью Бригит, а то и в облике Прародительницы Дану!

Так приговаривая, старик затащил тело мальчика внутрь гигантского дуба, положил ногами к выходу и аккуратно убрал одеяло с лица.

– И к тебе придет она, сынок. Сжалится и придет за тобой. Потерпи чуток, недолго ждать осталось – лишь до рассвета… Ну, в добрый путь, Тодарик, сын Тодарика из рода кельтских королей!

Поклонившись бездвижному телу мальчика – низко, до земли – старый волхв покинул древний лесной храм и, не оборачиваясь, поспешил назад, чтобы на заре отправить голубку с сообщением, что дело сделано.

Он не видел, как с неба спустилась сияющая золотая птица с длинным радужным хвостом и превратилась в прекрасную деву в белоснежном одеянии, с медными косами ниже пояса. Дева проскользнула внутрь дуба, нагнулась над умирающим мальчиком и тонкой рукой коснулась его лба. Мальчик открыл глаза:

– Богиня… – чуть слышный вздох слетел со спекшихся губ, и полные муки глаза снова закрылись.

Дева бережно взяла мальчика на руки, шагнула к выходу – и растворилась в воздухе. Древнее святилище снова опустело.

Глава 6. Три плюс один

Ворвавшись в окно, почему-то не зарешеченное и открытое настежь, птица широкой дугой облетела комнату. Длинный радужный хвост скользнул по платяному шкафу, по конторке, по одеялам соседок, крепко спящих, несмотря на ослепительные сполохи света. Огненные крылья так искрились, что Дара испугалась, как бы сказочное создание не устроило в школе пожар. Но птица уселась на изножье ее кровати, демонстрируя оперение из блестящего холодного золота, и уставилась на нее круглым черным глазом.

– Здрасте, – в недоумении брякнула Дара.

Хохолок в виде бриллиантовой короны надменно качнулся.

– Ты знаешь, кто я? – голос птицы переливался хрустальным колокольчиком, однако звучал не менее властно, чем звонок дежурной сестры.

Дара невольно покосилась на спящих подруг – удивительно, те даже не шелохнулись! – и постаралась ответить вежливо:

– Кто же не знает жар-птицу?

Птица повернула изящную головку и поглядела на нее другим глазом.

– Ну хоть что-то…

– В каком смысле? – вырвалось у Дары.

– В том смысле, что не совсем мозги отшибло, – снисходительно звякнул колокольчик. – Держи ключ! – чудо-птица взмахнула крылом, из него выпало маленькое блестящее перышко и, кружась в воздухе, опустилось на одеяло.

– Зачем? – еще больше опешила Дара.

– Хорош тупить! – сказочная гостья описала круг над ее головой и вылетела в окно, напоследок нетерпеливо прозвенев: – Просыпайся, соня!

И Дара послушно проснулась.

За решеткой наглухо закрытого окна чернела ночь. В полной тишине медленно, глубоко дышали спящие соседки.

«Приснится же такое!» – она провела ладонью по лицу, усиленно поморгала, прогоняя остатки сна… и увидела блестящую искорку на буром шерстяном одеяле. Золотое перо!

Дара села в постели и осторожно протянула руку к перышку, но оно тут же поднялось в воздух и подлетело к двери, застыв у ручки.

Сомнений быть не могло: перо звало ее за собой.

Не раздумывая и не медля – в голове все еще звучало обидное «Хорош тупить!» – Дара встала, сунула ноги в туфли и на цыпочках прокралась к выходу. Убедившись, что соседки по-прежнему крепко спят, тихонько отворила дверь, и блестящее перышко нырнуло в коридор. Дара, разумеется, тоже.

Следуя за сверкающей в темноте искрой, она спустилась по лестнице на первый этаж и оказалась у задней двери, естественно, запертой. После отбоя мать Геновефа в сопровождении дежурной сестры обходила все двери школы: большую парадную, заднюю, ведущую в сад, кухонную, через которую доставляли продукты и уголь для печей, и даже дверь маленькой часовни, где сестры и их воспитанницы уединялись в молитве к Триединой, испрашивая кто сил, кто исцеления, кто удачи.

Обитая железом дубовая дверь не остановила перышко: оно юркнуло в замочную скважину, раздался щелчок, и тяжелая створка бесшумно приоткрылась. Так вот почему жар-птица назвала его ключом!

Дара выскользнула на заднее крыльцо, не забыв притворить за собой дверь. Перо уже плыло по воздуху в сторону сада, и она, подобрав полы ночной сорочки, поспешила следом. Ночь была безлунной, но Дара отлично ориентировалась в темноте. Миновав ухоженные клумбы и увитые жимолостью беседки, она вскоре очутилась в старой части сада, заросшей густым колючим кустарником – сюда ученицы даже не заглядывали. Однако перышко вело ее прямо в терновник. Опасливо раздвинув ветки, Дара увидела замшелую каменную ограду высотой почти в два человеческих роста, а в ней – маленькую железную дверь, запертую на ржавый засов и тяжелый амбарный замок, тоже ржавый – очевидно, им давно уже не пользовались. Перышко снова без труда открыло замок, а вот ей пришлось приложить немало усилий, чтобы отодвинуть засов.

Наконец очутившись за оградой, она разочарованно вздохнула: впереди сплошной стеной росли кусты да деревья, только теперь дикие, лесные. Но перышко уже неслось вглубь леса, хочешь не хочешь, пришлось спешить за ним. Почему она должна следовать за неугомонным пером жар-птицы, так бесцеремонно ворвавшейся в ее сон, Дара не знала, однако повиновалась без колебаний: просто чувствовала, что так надо.

Темная чаща, полная загадочных ночных шумов и странных запахов, окружила ее со всех сторон. Но страшно не было, лишь волнительно – настолько, что она не чувствовала ни холода, ни сырости, хотя была в одной тонкой сорочке, уже намокшей от росы. Дара брела по лесу, устремив взгляд исключительно на мерцающее впереди перышко, тем не менее, ни разу не споткнулась о кочку или корень, ни одна ветка не хлестнула ее по лицу: густой подлесок словно раздвигался перед ней, а за ее спиной снова смыкался.

Как долго она шла? Может, долго, а может, и нет: время будто утратило смысл… Внезапно впереди показался широкий просвет. Поляна, на которую Дара вышла, казалась смутно знакомой. Приглядевшись, она увидела круглое каменное строение под сенью высоких стройных сосен. И тотчас его узнала: храм Триединой! Сестры и их воспитанницы приходили сюда совсем недавно, на Самхейн, когда жители всей страны отмечали конец сбора урожая и наступление зимы, а до этого на Мабон, осеннее равноденствие. Только шли они сюда почти полдня, сначала по высокому морскому берегу, а затем по широкой лесной тропе, часто останавливаясь и распевая гимны благодарности Природе в целом и Триединой богине как олицетворению женского начала…

Перышко поплыло к входной арке. Здание, сложенное из местного камня, белого с темными прожилками, было невысокое, круглое, с крышей-куполом и восемью стрельчатыми окнами. В отличие от величественных, колоннами и башнями украшенных обиталищ мужских богов: Дагды, Тараниса, Огмия и Белена, – святилище покровительницы женщин было по-домашнему уютным. При солнечном свете на мраморный пол сквозь витражи в окнах падали разноцветные узоры, создавая видимость светящегося ковра. Однако теперь внутри стояла кромешная тьма. Волшебное перышко покрутилось в воздухе, затем вдруг опустилось Даре на плечо и застыло, словно маленькая золотая брошь. Она тронула перо пальцем: оно держалось, будто приклеенное. Значит, пришли.

Только зачем?

Дара всмотрелась в середину храма, где, насколько она помнила, во время священных обрядов стояли каменные чаши: одна с водой, вторая с огнем. Но вместо чаш разглядела на полу груду тряпья. Она осторожно приблизилась, наклонилась – и тотчас отпрянула: там, завернутый в старое одеяло из овечьей шерсти, лежал человек.

Мальчик. Примерно ее возраста. Он лежал на спине, и луч лунного света, внезапно ударивший в окно, упал на застывшее лицо, как будто высеченное из того же белого камня, что и плиты пола. Руки, выпростанные поверх одеяла, были тоже белые и очень худые, кожа да кости. Голова мальчика была совершенно лысой, брови и ресницы едва обозначались, глаза закрыты.

Жуткое зрелище! Однако что-то заставило Дару опуститься на колени рядом с безжизненным телом и прикоснуться пальцами к шее у подбородка. Под холодной сухой кожей едва ощутимо пульсировала кровь: мальчик был жив.

Но на грани смерти. Это Дара чувствовала так же отчетливо, как пропитанный благовониями воздух и гладкий пол под ногами. Следом вспыхнул целый рой вопросов: кто этот мальчик, что с ним, как здесь оказался и зачем? – и так же быстро угас. Осталось только понимание: она может его спасти. Она должна его спасти!

И Дара полностью сосредоточилась на поставленной задаче. Ей хватило мгновения, чтобы сделать вывод: несчастного убивает его собственная кровь – пустая, нежизнеспособная. Следует ее заменить, всю до последней капли. А также исцелить органы, больную кровь творящие. Но это долгий процесс, слишком долгий: жизнь в этом теле уже едва теплится, изнуренное сердце вот-вот остановится – у него совсем не осталось силы. Значит, надо поделиться…

Дара положила одну руку мальчику на лоб, вторую на живот и стала закачивать собственную жизненную силу в почти омертвевшие кровеносные сосуды больного. Сколько длилось это перетекание? Она не засекала время. Сначала сила текла ручьем, потом струей, потом тоненькой струйкой… Вдруг накатил страх: не хватит! Она не справится одна! Нужна помощь!

И тогда появился Единорог. Изящное белоснежное существо вошло в храм, почти бесшумно ступая по мраморному полу. На гордой голове блестел рог – длинный, витой, перламутровый. Темные глаза, похожие на человеческие, только гораздо мудрее, были устремлены на Дару. Он будто говорил с ней… Точно говорил. О том, что она не одна, ведь ей в помощь дана вся Вселенная…

Дара благодарно улыбнулась Единорогу, тот качнул в ответ длинным рогом – и растворился в воздухе. Но ей больше не было страшно. Она успокоилась, расслабилась, и жизненная сила снова потекла из ее рук в медленно теплеющее тело больного…

Она очнулась словно от толчка. Открыла глаза. И встретилась взглядом с блестящими глазами мальчика.

– Богиня… – прошептал он.

И снова закрыл глаза. Однако теперь дышал глубоко, почти ровно. Он больше не умирал. Он просто спал.

Дара улыбнулась. На сегодня все. Она попыталась встать – получилось не сразу: голова кружилась, ноги не слушались. Пошатываясь, она добралась до выхода и глубоко вдохнула, наполняя легкие свежим ночным воздухом. Какое-то время просто стояла на крыльце храма и дышала, пока кровообращение не восстановилось. Затем глянула на перышко, по-прежнему сидящее у нее на плече.

– Возвращаемся.

Пёрышко тотчас сорвалось с места и полетело обратно в лес. Дара уже привычно последовала за ним. Несмотря на сильную усталость, дорога домой заняла совсем немного времени. Может, потому, что теперь в ее голове крутилась лишь одна мысль: богиня… Так сказал больной мальчик. Понятно, что не ее он так назвал: худенькая девчонка с едва начинающими отрастать волосами, в мокрой ночной сорочке, даже умирающему вряд ли покажется божественно прекрасной…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.