Анатолий Юнна
В окопе дней. Избранное

© Юнна А.C., 2022

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2022

* * *

Посвящаю любимым моим детям и внукам

За помощь в подготовке работ к изданию автор выражает благодарность

To Olga and Peter Tsyurmasto –

Stamford, State Connecticut, USA

To Laura and Erick Flores – г. Долгопрудный, Московская область, Россия

Владимиру Алексеевичу Тельнову – катехизатору Спасо-Преображенского собора г. Долгопрудного, Московская область, Россия

Дорога, выстланная стихами

«Меняются люди, меняются потребности, но я уверен, что в любом, самом синтетическом стихотворстве непременно будут присутствовать чистота мысли и нравственности, краткость и простота, красота и новизна», – пишет Анатолий Юнна в эссе-исповеди «Поэт по имени Юнна». Что ж, все эти качества, которые высоко ценит поэт в произведениях своих собратьев по перу, присутствуют и в его собственном творчестве. Доказательство тому – эта книга, ставшая итогом многолетней творческой работы.

Стихи Анатолий Юнна начал писать рано – в девятилетнем возрасте. И уже в первых произведениях наметились ключевые темы, которые останутся главными путеводными маяками на его творческом пути: чистая, сильная любовь – к женщине и к Родине, мир природы как источник Гармонии и Красоты, война – как полная им противоположность, тайна поэзии, над которой автор будет размышлять всю жизнь.

Вслед за классиками отечественной и мировой литературы Юнна обращается к вечным вопросам, чтобы, плутая во тьме, найти собственный путь. В созданном им мире по «дороге, выстланной стихами», можно дойти от низменной земной любви к высшей, божественной; там Бог подаёт страждущему поэту как милостыню осенние стихи; а искренние чувства падают с неба, точно снег… Эта возвышенная красота сегодня может показаться несколько старомодной и даже наивной, но степень искренности и выстраданности поднимает эти стихи над обыденностью мироощущения и вызывает безусловное доверие. Читая такие стихи, отдыхаешь душой, словно заслонившись страницами от суеты, и веришь, что наш мир можно изменить к лучшему чистыми помыслами и справедливыми добрыми делами. А также и прекрасными стихотворениями. Множество ярких образов и зримых метафор помогает погрузиться в поэтический мир Анатолия Юнна, прочувствовать до мельчайших подробностей и боль, и радость лирического героя. А также и других героев, населяющих эту книгу, к которым автор относится трепетно и внимательно. Особенно к женщинам, любовью и уважением к которым пронизано всё его творчество. К примеру, страшное стихотворение «Счастье Авдотьи» – о горестной чаше, из которой отпила каждая вторая русская женщина в послевоенные годы: «похоронка на мужа, а потом и на сына», адский труд, «захожий мужичок» да водка, чтобы притупить боль… Или пронзительный «Лидеал»… Или публицистичное по своей сути стихотворение «Чтоб не случилось Хиросимы» – о жутковатом парадоксе современного человеческого общежития, где смертоносное ядерное оружие самим фактом своего существования служит хрупкой гарантией мира.

Особенно отчётливо «правда жизни» проступает в стихах о войне, о которой Анатолий Юнна знает не понаслышке. Здесь умозрительные образы вытесняются зримыми:

Мы сапогами плац мочалили до боли,
От стрельб валились замертво почти,
Афгана и Чечни нам было мало, что ли,
Чтоб повторять реликвии в ночи:
Всегда стоять в строю и воскресать из ада,
От дедов и отцов нести слова, как меч:
Шинель и Родина, а большего не надо,
Чтобы в краю родном на ней на миг прилечь.

Тема воинской преемственности, передачи от отца к сыну этой священной обязанности – всегда стоять на страже покоя своей Родины, мирного неба над головами соотечественников – особенно дорога сердцу поэта. Воспевая подвиги героев, закрывших Россию грудью во время Великой Отечественной, он, однако, восстаёт против жестокости. Как человек, хлебнувший ужасов войны, Юнна знает: сохранить память о том, через что проходят люди во время этого ада, – значит предотвратить будущие конфликты. Он – поэт-миротворец, и, кто знает, быть может, именно на таких людях, отличающихся цельным, устойчивым мировоззрением, и держится сегодня наш совершенно обезумевший мир. Честь русского офицера для автора, участника боевых действий, военного врача, – не пустые слова.

Впрочем, при всей глубине поэтического взгляда Юнна, при всей трепетности отношения к призванию поэта автора трудно обвинить в «звериной серьёзности». Разнообразный по темам и жанрам юмористический раздел книги ярко демонстрирует, что, как и любой умный человек, поэт умеет смотреть на жизнь с иронией, подмечать противоречия и забавные нюансы. В том, что Юнна это удаётся прекрасно, нет сомнений: многие его авторские анекдоты и афоризмы, отличающиеся остротой, разошлись в Сети и стали практически народными… А это ли не высшая похвала поэту?.. Что немаловажно, юмор Юнна никогда не выходит «за грань»: не обходя злободневных тем современности, автор не опускается до очернения того, что остаётся священным для Человека. Возможно, именно эта мудрость, эти чувствительные внутренние весы, позволяющие поэту сохранять баланс, принесли ему такой успех на юмористическом поприще.

Надо отметить, что книга многожанровая: здесь и композиционно выдержанные поэмы, и этически напряжённые и вместе с тем весёлые басни, и любовная, гражданская, философская лирика, а также, как уже было отмечено, очень разнообразные по структуре и содержанию юмористические произведения.

В этой книге вы не найдёте малопонятных экспериментов с формой и перегруженных нечитаемыми метафорами строк, «чернухи», политических лозунгов и прочих «сиюминутностей». Тонко чувствующий слово и обладающий обширными познаниями в классической литературе, Анатолий Юнна знает точно: подлинная поэзия – не только про сегодня. Она – про вечность. Про преодоление боли и страха. Про всесильность и спасительность любви.

Анастасия Ермакова, писатель, заместитель главного редактора «Литературной газеты»

Господин поэт. Фэвос Анатолия Юнна

Войны́ и мира это древо, что проросло корнями в фэвос!

А. Юнна

Факты. Эпизоды. Воспоминания

Рождённый на берегах Волги

Писать я начал с детства. Работа, датированная 15.04.1964 «Мама, за Победу!», – первая в реестре поэтической судьбы и нелёгкого движения с Божьим крестом по её не всегда творческим и мирным дорогам.

Итак, Анатолий Юнна – генетический поэт, рождённый на берегах Волги в г. Куйбышеве. Автор многочисленных публикаций в периодической печати и на литературных страницах Интернета. Член ЛИТО «Клязьма» г. Долгопрудного.

Революция 1917 года

Мама, Петрова Лидия Ивановна, – уроженка Забайкалья, где и проживала в городе Чите её семья, раскулаченная после революции 1917 года. С её слов, вооружённая толпа нетрезвых солдат и рабочих вынесла и вывезла из имения на крестьянских подводах буквально всё, что в то время представляло хоть какую-то ценность. В семье из 22 человек начался голод. Потом уже по доносам «доброжелателей» по ночам забирали родственников и, как сообщали после представители новой власти, – врагов народа. Последние несколько братьев погибли в начале ВОВ в штрафбатах, куда попали по сфабрикованным в НКВД делам.

Мать-героиня!

В семье я был шестым, поэтому сразу после моего появления на этот неласковый и грешный белый свет эта женщина-труженица заслуженно стала одновременно и матерью, и матерью-героиней! В 90-х годах она получила ещё и правительственную награду как труженик тыла. Её я называл просто: мама! С детства не любил ласкательных женских имён. (Хотя иногда я и произносил: ах, мамочка! И даже нецензурные слова, но это только на Кавказе и про себя, а впрочем, может, и вслух, какое это имело значение, ведь тогда если кто-то посторонний и мог услышать, то это была единственная в моей творческой жизни нежеланная женщина: в чёрном и с косой…)

Держись, сынок!

Мама для меня означала – Бог. Вот почему женщины, которые бросают или плохо относятся к детям, – безбожницы! Хотя она работала начальником военторга, но я не помню, чтобы мама когда-то просыпалась позже 5 часов. Мне казалось, что её родил рассвет. До него она вставала, а с ним уходила на работу каждый день. В Куйбышеве в начале 60-х за хлебом только по карточкам, уже в 6 часов очередь доходила порой до 250–300 метров. Да, в городе свирепствовал голод, дóма целый детсад, а поэтому так: чтобы накормить детей и не потерять работу – «ни выходных, ни проходных».

В то время, убегая от играющей детворы и записывая свои первые стихи, я задавал себе, а потом и маме два вопроса: почему, а главное, зачем я пишу?

И потому не мог понять ни зов пера, ни слов исток.
И только, улыбаясь, мать твердила мне: «Держись, сынок!
Тебя Бог создал, выдал меч, твоё перо. Его завет –
Нести свою благую речь по миру, господин Поэт!»

Я до крови старался

«Его завет» я выполнил сполна и во всей своей сознательной жизни от него не отступил ни на йоту. Я до крови старался «нести свою благую речь по миру». Находясь в России и США, Германии и Италии, Израиле, Турции и Египте, Абхазии, Молдавии и Узбекистане, я ни разу не прогнулся под его тяжестью и «убыточной» во всех отношениях писательской доли. Вопреки годам, как член Союза писателей России, я продолжал выполнять небесный приказ: нести свой крест.

Но вопреки годам итог – с небес приказ: нести свой крест,
И стиснув зубы, видит Бог, как офицер ответил: есть!

И сегодня со своими единомышленниками по творческому цеху я регулярно выступаю на сценах Подмосковья.

Два офицера боевых – отец и сын!

Папа, Сергей Захарович, – офицер Красной армии, до войны жил на Украине, окончил две академии и в совершенстве владел несколькими иностранными языками. За мужество и героизм был неоднократно награждён боевыми орденами и медалями и, пройдя всю ВОВ, фактически погиб от ран и контузий, полученных на её фронтах. Я пошёл по его стопам и, окончив военно-медицинский факультет при КМИ им. Д.И. Ульянова и став командиром медицинской части, обслуживал Афган и участвовал в боевых действиях в Чечне. Нас с папой война обходить стороной отказалась категорически, да, собственно, никто её об этом и не просил. Мы по доброй воле надели шинели, как истинные патриоты служили России и по первому зову ушли на фронт.

«Бессмертный полк» рекой

Память об отце – это память о боевой истории России и великом подвиге наших фронтовиков. «Бессмертный полк» рекой! Транспарант с портретом отца на параде ветеранов ВОВ в колонне «Бессмертного полка». Звучит как обращение к ныне здравствующим фронтовикам и ветеранам боевых действий:

«Бессмертный полк», все связаны судьбою
С Победой той, что будет на века,
И мы когда-то, может быть, с тобою
В ряды вольёмся этого полка.

Здесь вам не Афган

Можно привести много примеров преодоления трудностей во время моего пребывания на Кавказе, но в архиве из фронтового дневника мне попалось: «18.01.1996 – Чечня. Веденский район. Элистанжи.

Мы были в гостях у Влада – начмеда третьего батальона. Осмотрели больных, сделали назначения и перевязки. Возвращались через Бинойский заповедник. Скользкое заснеженное ущелье и обледеневшие лестницы (рукотворной природы наших несгибаемых солдат) чрезвычайно затрудняли передвижение. Вдалеке стреляли танки и гаубицы, то и дело был слышен свист пуль, долетавших из района боевых действий. Солнце вовремя спряталось в надёжное укрытие. В лагере, в палатке интенсивной терапии, мы узнали о результатах боя: ожидали двух 200-х и трёх тяжёлых 300-х. Я дал соответствующие распоряжения, и все специалисты были уже в сборе, пребывая в тягостном ожидании. Опять потеряли молодых ребят. Было больно и хотелось выть…»

Надо губы зажать – это тот же наркоз,
Чтобы молча стонать или плакать без слёз.

Руками трогая звёзды

Попробовал отвлечься: вспомнил спуск, а потом и подъём по ущелью, очень круто, кажется, что уже упираешься в небо, а ночью – как планетарий, и можно мысленно взлететь, руками трогая звёзды созвездий Большой и Малой Медведицы. Кавказские горы, как натянутые струны, – это не горная система Гиндукуш. Здесь вам не Афган. А что, подумал я, слоган прямо для песни «Веденские черти», которую я обещал парням. К утру песня «Здесь вам не Афган» была написана. Это первый её куплет. Посвящается личному составу героического 506-го полка.

Здесь вам не Афган, здесь горы – как струны,
Кавказские струны и нервы – как струны,
А левый наш фланг – разорванный танк,
Здесь вам не Афган, здесь вам не Афган…

В ладони со стихами

Эту песню я мог бы петь, став командиром прифронтовой части, и после возвращения с Кавказа, когда в ладони со стихами появился символ Мужества под № 21050. Перо и Орден в руке поэта – это божественная идиллия творческой и ратной судьбы и знак их достойного содружества.

Его я ощущал в горах, то в миг смертельный, то в стихах,
То посылая в небо тосты и трогая руками звёзды…

Я русский офицер!

Мне часто задают вопрос, и он касается моего генома: «Кто же вы по национальности, господин Поэт?» Я всегда отвечаю по-военному бодро, по-молодецки и с патриотической гордостью: «Я русский офицер!»

Я русский офицер, что для поэта значит –
Служение судьбе Отчизны до конца!

Национальность поэта – это не принадлежность его к какому-то этносу или определённой народности, а это его поэзия, отношение к Родине и русскому народу.

И я, свинцовых залпов пуски познав и смерти взгляд вкусив,
Поэт, быть может, самый русский из всех нерусских на Руси.

Кавказская красавица

В настоящее время я военный пенсионер, проживаю в Подмосковье в городе Долгопрудном. Семейное положение абсолютно традиционное для офицера и русской действительности: дочь и четыре внука от первого брака. В настоящее время женат на кавказской красавице. С Еленой Петровной имеем двух детей и трёх прелестных внучек. В 2022 году будет новое пополнение: ожидаем внука, но и это ещё не предел. Как шутят мои собратья по перу, у поэта налицо вдохновение не только творческое.

Огни Нью-Йорка

Я довольно часто бываю за границей и почти каждый год проживаю в Америке под Нью-Йорком. После окончания МФТИ в г. Долгопрудном мой сын уехал учиться в университет в США, защитил Ph.D (стал доктором математических наук) и женился на замечательной девушке – американке румынского происхождения. Сейчас они живут в г. Стэмфорде и воспитывают двух моих прелестных внучек – Еву Елену и Софию Викторию. В мае 2021 года от брака моей дочери и студента МФТИ – американского вундеркинда из Лос-Анджелеса (Эль-Сентро) на свет появилась моя третья внучка – Элизабет Мария. Находясь в Подмосковье, я нередко вспоминаю свой первый 10-часовой перелёт через Атлантику и как при подлёте к международному аэропорту им. Дж. Кеннеди впервые записал в блокноте свои чувства от светящегося мегаполиса. Так началась история не только стихотворения «В каждом звуке – Россия», но и всего цикла «Огни Нью-Йорка».

Настоящий Дед Мороз

Сколько себя помню на сцене, а это где-то с 1982 года, я всегда в коллективе был штатным Дедом Морозом. Каждый год в конце декабря я так вживался в эту роль, что иногда мне казалось, что я и есть настоящий Дед Мороз из Великого Устюга. Поздравляя с Новым годом детей, я часто думал: а знают ли милые детки, что этот добрый бородатый старик с мешком – ещё к тому же офицер, врач и поэт и в ближайшем будущем – неоднократный участник литературных конкурсов и премий?! А догадываются ли доверчивые детишки, что они рассказывают свои новогодние стишки не Деду Морозу, а футболисту, гитаристу ВИА, сценаристу и режиссёру театральных постановок?! Одна девочка лет шести-семи всё-таки догадалась. Она незаметно подошла и тихонько шепнула мне на ушко: «Дедушка Мороз, я вас узнала, вы не из Великого Устюга, а из Лапландии и ездили с нами на рыбалку. А ещё вы там с папой пили “клюковку”, которую мама дома всё время прячет. Я об этом никому не скажу, а вы мне за это дадите самый лучший подарок». Рыбак, конечно, Дед Мороз был никакой, но признаюсь честно, что на рыбалку я действительно ездил и настойку пил.

Смехть

В нулевые годы из творческого арсенала больше всего был востребован юмор. Это было время разграбления страны, народу жилось несладко, и покупалось всё, что хоть как-то помогало выжить. Всё, что вызывало смех, улыбку и временную радость, было в почёте. В то время я уже был военным пенсионером, жил в Самаре и позиционировался как писатель-сатирик: курировал четыре городские команды КВН, был сценаристом, режиссёром и постановщиком, писал юморески, басни, сценарии капустников, юбилеев, свадеб и праздничных вечеринок, снимал фильмы и клипы, часто выступал и был ведущим многих развлекательных программ. По особым случаям сочинял застольные речи, песни и эпиграммы. В те годы в народе уже ходили мои анекдоты и крылатые выражения. Учитывая специфическую обстановку в стране, раздел поэмы «Кенгуру», написанный в тот период жизни, я неслучайно обозначил как «Смехть».

Иди, поэт, и пиши!

Ютербог ГСВГ (DDR), 1985 г. Командир отдельного батальона строительной бригады – друг В. Высоцкого, подполковник:

– Кому ты здесь нужен, капитан, с больными мы и сами разберёмся. Хороших офицеров и врачей у нас много, а вот с поэтами как-то плоховато. Я как командир части приказываю: «Иди, поэт, и пиши!»

Потом, улыбаясь, добавлял: «А вечером за твою поэзию выпьем по сто грамм, понял?»

Когда я со сцены читал свои стихи, задумываясь, он украдкой вытирал слёзы. Порядочный и душевный был у меня командир. Помню как сейчас его мягкий и настойчивый приказ: «Иди, поэт, и пиши!»

Юнна, вы должны жить!

Термез. Узбекистан, 1987 г. В гостях у княгини Голицыной.

Властно, как и подобает царице, на повышенных тонах, но очень деликатно и уважительно Голицына, вся накрахмаленная княгиня, а на вид хрупкая, миловидная, ухоженная старушка, продекламировала:

– Не слушайте Юру, мой сын за свою правду получил по полной и уже отсидел сполна. Толенька, вы же из достойной семьи, потомственный офицер. Хватит нам убитых поэтов. Эта власть не пощадит никого, даже вас. Будь вы трижды командиром части и членом этой кровавой партии… Они убьют вас! Хоть это благородно, не подставляйтесь. «Предлагать свою кровь и писать ею» – пусть для вас это выражение будет только ухоженной метафорой. Юнна, вы должны жить! Сколько мы натерпелись из-за своей царской родословной. Проявите социальное благоразумие, встаньте в своих действиях в первых рядах, но стойте чуть поодаль, и пусть хранит вас Господь!

Знай, Юнна, хоть ты и вертел, надо быть, любуясь вдоволь,
И от жизни, и от смерти, чуть поодаль, чуть поодаль!

И вот теперь, оценивая свой пройденный мирный, военный и творческий путь, я опять вспоминаю маму.

Слышишь ли ты меня, мама?

Да, мне несказанно повезло, потому что писать я начал в девять лет, белый халат надел в шестнадцать, а шинель – в двадцать три года.

– Родила тебя поэтом, в тётю, – смеялась мама. – Ты сын небес и мой, конечно!

Прошло серебряное детство и юность, и вот сегодня, пристально вглядываясь в небеса, в знак великой благодарности я вопрошаю: слышишь ли ты меня, мама? Спасибо тебе за мой небесный и земной путь!

О мать, рождённая рассветом, зачем, смиряя интерес,
Ты родила меня поэтом и сыном сделала небес!
Чтоб я в ночи, с верховной дали, где леденящий лунный свет,
Под оком пристальным скрижалей писал божественный сюжет.
Прошло серебряное детство и юность с мыслью золотой:
Спасибо, мама, за наследство, за путь не бесный и земной!

From the Volga to the Black Sea

To my dear relatives in Russia and the USA, Mexico, Moldova and Abkhazia.

In this book, from each of you I feel a particle of my blessed memory, warmth of the heart and inexhaustible inspiration. Kudos to you for this. May my every word bring peace, tranquility and love to your home!

Always yours Anatoly Yunna

Del Volga al Mar Negro

A mis queridos parientes en Rusia y Estados Unidos, México, Moldavia y Abjasia.

En este libro, de cada uno de ustedes siento una partícula de mi bendito recuerdo, calor del corazón e inspiración inagotable. Felicitaciones por esto. ¡Que cada palabra mía traiga paz, tranquilidad y amor a tu hogar!

Siempre tuyo Anatoly Yunna

От Волги до Чёрного моря

Моим дорогим родственникам в России и США, Мексике, Молдавии и Абхазии.

В этой книге от каждого из вас я чувствую частицу своей благословенной памяти, сердечной теплоты и неиссякаемого вдохновения. Низкий вам за это поклон. Пусть каждое моё слово принесёт в ваш дом мир, покой и любовь!

Всегда ваш Анатолий Юнна

В этом поэзии бездны и корни, в этом вся высь, и как кости ни кинь –
Это не книга и это не сборник, это судьба и бессонная жизнь!
Я вам её представлю лично,
И сделать это я сумею:
Очень поэтично,
    В меру необычно,
        В общем – симпатично,
Как офицер, с тем честь имею.

Любовь всего дороже!

Посвящается супруге Елене Петровне

Другого мне счастья не нужно

Где царствует любовь

Небесный свод дышал на ладан с просветом зорьки до земли,
И месяц с утренним докладом к рассвету: звёзды не зажгли,
Пусть отдыхают от влюблённых, что свечи понапрасну жечь,
Гадать судьбу на удалённых, пока взойдёт на небо печь
Вселенной, жизнь с колен поднимет, талант часов и петухов
И на ночь ночь в покои примет свои, где царствует любовь.

Малиновый крик

Мы любили друг друга всю ночь, как луну,
Что все звёзды зажгла, а потом и рассвет,
И для девственных роз ветер тронул струну,
Что из солнечных вен, крикнув небу: привет!
Здравствуй, эхо ночи, счастья утренний миг,
Вы готовы на всё ради новой семьи,
И прорвался в зарю наш малиновый крик:
Да, согласны на всё в это утро любви!

Маяк фарватера любви!

У одиночества нет судей,
один зеркальный визави:
О женщина, ты в море судеб –
Маяк фарватера любви!

Луны дороже, солнца ярче,
Свет от него неотразим,
Всё потому, что жить иначе
И не дано, и не хотим!

Любовь каникул не допустит

В них дамы с благородной миной
И леди с крепкою рукой.
В них фрау с выправкой старинной
И мисс с застенчивой душой.

Они исток всему и устье,
С молитвой тёплой каждый раз –
Любовь каникул не допустит,
Пока есть женщины у нас!

Спасибо Богу, что создал женщин

Мир нам земной навечно завещан:
Души красоты и благодать,
Спасибо Богу, что создал женщин,
Их нежность – маму и крепость – мать!

Был в сотворенье поступок вещий,
Из гениальных всех величин:
Спасибо Богу, что создал Женщин –
Святой подарок для всех мужчин!

Без любви не могу

Без любви не могу, создан я для эмоций,
Когда в самом соку кофеиновых порций.
Мир честной променял на любовную повесть,
Перед Богом предстал, чтоб не мучила совесть.
Пусть осудит меня, сократив жизни сроки,
Без любви, без тебя, мир не повесть, а строки.

Все звёзды небес

Словно в сказку, спустились к прудý
От Венеры русалки с дарами,
В них любви заложили руду,
Разукрасив сердцá облаками.

От берёз белоснежных завет:
Дом построить к весне у колодца
С родниковой водой, чтоб рассвет
Здесь поил вдохновенье и солнце.

О себе расскажу без чудес:
Я простой и желанья земные,
Даже если все звёзды небес
Соберу, как цветы полевые.

Ну а если и сказка, княжна, –
Не смотри на неё равнодушно.
Просто ты мне для счастья нужна,
И другого мне счастья не нужно.

Если б не было любви

Если б не было от встреч с теплотою думы,
Я бы óтдал всё тепло, не щадя себя,
Если б не было любви, я б её придумал
И признался бы при всех, как ценю тебя.

Если б не было огня взгляда между нами,
Я бы чувства зажигал звёздною искрóй,
Если б не было стихов, я б взамен цветами
Застелил бы светлый твой каждый след земной!

Разукрасив сердцá облаками

Дней хрусталь

Вспоминай иногда

Вспоминай иногда, и тогда на рассвете со стихами явлюсь, чтобы правду украсть,
Подарю свет зари и сокрывший грусть ветер, что обнимет тебя, как в последний раз мать.
Вспоминай иногда, когда дни непростые и от горечи ком, что дышать не даёт,
Когда слёзы – как дождь, мысли все грозовые и прощальный порог до утра сердце жжёт.
Вспоминай иногда наши дни золотые, память может ещё их тепло передать,
Хоть и были у встреч отношенья такие, как грехи, что уже невозможно предать.

Не любовь

Дано такое счастье свыше: ночь на исходе, ждёт зарю,
А я на ушко вам всё тише и тише прошепчу: люблю,
Что чувства радугой измерю, от полонеза взяв мотив…
Вы лишь ответите: не верю, свой взгляд на образ опустив.
Я на такой вердикт готов, ответ мой эхом отзовётся,
Что если это не любовь, тогда и солнце вам не солнце.

Курок на взводе

Любовь земную как ни мерьте: коварству лавры и притворству,
И я любил не всех, поверьте, сокрыв порывы стихотворству.
А кто был праведней и чище, окончил жизнь довольно кратко:
Самоубийством или нищим, отдав любви всё без остатка.
Услышь в тот миг совета свыше, держа курок судьбы на взводе,
Чтобы могильщик не услышал: а он тебя любил, да вроде…

Любовь касалась нас рукой

Виденье прошлого: от бара невдалеке, грусть не тая,
В короткой юбке и с гитарой стояла молодость моя,
Потом, собрав весь пыл как вещи, ведь не мешала седина,
Теряли голову от женщин, как в дни веселья от вина.
Не замечая чувств под властью, плывущих к нам уже рекой,
Как между нежностью и страстью, любовь касалась нас рукой.
Это виденье – словно кара, когда у жизни на краю,
В короткой юбке и с гитарой ты встретишь молодость свою.

С неба грусть на саксофоне

Я бродил по белу свету, всем вопрос непраздный бросив:
Кто готов помочь поэту, и откликнулась лишь осень,
Разбросав листву как латки и на них от лиц прилежных,
Я увидел лишь остатки, то ли бывших, то ли прежних.
И уже не видя света, всё забыв и всё забросив,
Как в любви, что без ответа, пел лишь: аллилуйя, осень!
С неба грусть на саксофоне и стихи звучали свыше,
Но кому, так и не понял, то ли прежним, то ли бывшим.
По росе и по рассвету брёл с молитвой со слезами –
Это Бог помог поэту – Бог, осенними стихами.

Defile amour!

Не мне на молодость пенять

А в чём он был повинен –
Весна и юбка мини[1].

А. Юнна

Я согрешить хотел не раз,
Под стук колёс и сердца, знаю,
Зачтётся небо ваших глаз,
От звёзд которых умираю.

Зачтётся золото волос,
Зачтётся жгучий взгляд, как солнце,
На мой мучительный вопрос
И молодой запал эмоций.

То верный знак, что не сорву
Букет весенний, понимаю
И Божий знак, что не умру,
И счастье в том, что умираю.

Пусть все трезвонят трубы

Помчались сразу с глаз долой от всех людей,
Хуления отбросив и усмешки,
На переправе поменяли лошадей,
Да, вопреки и извиняясь, в спешке…
Я не забуду это до сих пор,
И пусть зато во все трезвонят трубы:
Мир бросили, несясь во весь опор
К звезде своей, от счастья стиснув губы.
Поступок этот, как ни назови,
Да, безрассудный, знаем, ну и что же:
Всё се ля ви, а хоть не се ля ви,
Господь простит – любовь всего дороже!

Серебряный овал

Я высших чувств земных сполна не испытал,
Они меня найдут, как новых красок цвет,
И твоего лица серебряный овал
Я всё-таки прижму к себе на склоне лет.
Умру ли я тогда от приближенья лика,
От сбывшейся мечты, что все желают вблизь,
Ах, поздняя любовь, ты мне дороже мига,
Того, что ждут как смерть, а называют жизнь.

Как мало женщину мы любим

Прекрасна женщина на склоне своих последних светлых лет,
Когда в её любовном лоне уже другой оттенка цвет.
Она ещё весной красива и ранней осенью стройна,
И бабьем летом просто дива, всех пробуждая ото сна.
Но я прошу, правдивы будем, я б всем мужчинам заявил,
Что мало женщину мы любим, когда она в расцвете сил.

В небесных стаях звёзд

В небесных стаях звёзд, в морских глубинах грёз,
Везде, где солнце чтут, любимые живут.

Я чтил любовь, как знать, а в мире долгих лет,
Как Бога, хлеб, как мать, как старец белый свет.
О это звёздный миг, что вечный смысл хранит –
Твой полунóчный лик, в котором солнце спит.

В морских глубинах грёз, в небесных стаях звёзд,
Везде, где солнце чтут, любимые живут.

Эллипс

Да не оставит нас любовь

Да не оставит нас любовь, в Эдема комнате играя,
Закроем двери на засов, чтоб не сбежали слуги рая.
Такое снится не всегда, соблазн с коварством в круге спелись,
И снова в память поездá отходят от перрона «Эллипс».
Тут недозволенности нет, любовь скорбит от главной прозы,
Гори подольше, красный свет, ты – страсть земная, боль и слёзы.

Дорóгой, выстланной стихами

Нам страсти не понять земные, в них, что смывает вмиг волна,
То пудры горы золотые, то реки сладкие вина.
Ушёл с луной под облаками от чувств, чтоб даром не пропáсть,
Дорóгой, выстланной стихами, шагами отдаляя страсть,
И лились строки, что венчали глаза отдавшие твои,
То слёзы, полные печали, то слёзы, полные любви.

Лети, душа моя, лети

Лети, душа моя, лети, я как-нибудь и без тебя,
И если сможешь, то прости, я вроде делал всё любя.
Цветы природы целовал, всё ощущал, любовь даря,
А если что, так я не знал, что это грусть и боль твоя.
Их было много, все они поэту как слова в стихах,
Там, где у города огни, они остались впопыхах.
Всё на бегу, всё на лету, всё между строк, таков был путь…
И эту я хотел, и ту, таков поэт, не обессудь,
Чтоб вдохновенье не ушло, всё продолжения я ждал,
Как это превратилось в зло, клянусь тебе, не ожидал.
Как ад мне было крест нести, ведь я с рожденья с небом сшит,
За это ты меня прости, и Бог, я думаю, простит.

Судьба любви в судьбе поэта

Что более возможно чтить,
Мечту читая до рассвета,
И в чувствах пламенных постичь
Судьбу любви в судьбе поэта.

Пусть все трезвонят, что любовь,
Как часть истока вольнодумца
И сладкой сказки облаков, –
Абсурд ночной руки безумца.

Но фанатизм не отменял
Создание стихов твореньем,
В угоду дня не заменял
Поэзию стихосложеньем.

Как мне без этого прожить,
Путь к счастью женщины – не ближний,
Любви, как Отче, не испить
Такой, что нé дал нам Всевышний.

Триумф как миф

Согрей меня своим теплом,
А остальное всё потом:
Дела, поэзии работа –
Её божественная квота,
Парящий купол голубой
И праздник красок, Боже мой!
Он входит в жизнь и дарит цвет,
Когда твоим теплом согрет.
Триумф любви уже как миф
Храню – и потому я жив.

Любовные кулисы

Любовь не строит города

Трамвай, и память до сих пор
Хранит картины очевидца:
Звонок, подножка, разговор,
А в голове событья, лица.

Как были молоды тогда,
И в сердце грусть, не зная меры,
Любовь не строит города
Для одиночества и веры.

А ветер, фонарём звеня,
Невольно улицу качает,
Трамваи ходят без меня,
И их никто не замечает.

Шаль накинь на тень

В мире простоты и небесных грёз
Были я, и ты, и букет мимоз.
Где природы твердь, только у святых,
Жаль, что жизнь и смерть и для чувств земных.
Поезд, проводник: седина ужé,
А под чай «Пикник» – и слова в душе:
Встретим новый день памятью в ночи,
Шаль накинь на тень и молчи, молчи…
В мире простоты и небесных грёз
Снова я и ты, не считая слёз.

И с неба падала зима

Посвящается Елене Николаевне и Марку Михайловичу, г. Самара

И с неба падала зима[2],
Как Божья манна ледяная,
На души и на их дома,
Сердца и чувства освежая.

Но холодели облака
Твоей надежды вдохновенной,
И только нежная рука
Хранила твердь любви нетленной.

Промчались годы-терема,
Но жизнь не зря зовут игрою…
Вновь с неба падает зима,
Ликуя вместе с сединою.

За терпеньем в ад

А потом – потоп, проще никогда,
Не обидеть чтоб, талая вода
Льётся день за днём, с верой или без,
Да гори огнём всё, лишь Божий крест
Знает этот грех: видно, оттого
Кто-то любит всех, кто-то – никого.

– Ладно, позвоню, дел невпроворот…
Черти на корню прячут к счастью брод,
Солнце бабье, грязь, первый снег в пути,
Просит в сотый раз у судьбы: впусти,
Душу не томи, в горле словно ком.

– Не сейчас, пойми, как-нибудь потом…
Может, плюнуть в суть: мол, убит поэт
На дуэли в грудь, стоило ли, нет?
Если не погиб, улетел и рад,
Пассажиром VIP за терпеньем в ад.

Правду хочешь, что ж: в ожиданье весь
Кончился как дождь, отменён как рейс,
Но должна ты знать, хоть любовь – беда,
Буду даже ждать после никогда.

Любовные кулисы

Любовные кулисы –
Они всю правду прячут,
Тут даже жёны-лисы
Навзрыд порою плачут.

Здесь с Богом одиноки,
Судить терпенье нам ли…
Тут исповеди соки,
И до последней капли.

Когда в любви – досадно,
Взывает год уж третий:
Не на виду – и ладно,
Зато есть деньги, дети.

А бьёт – так очень редко,
Сама же виновата:
Не каждый день конфетка
Средь бытового ада.

Любовницы – и что же,
Мужицкая стихия…
Куда ж ещё моложе –
Статья, педофилия.

Готовила, кормила,
В постель всё на подносе,
Я б всё ему простила,
Так он: «Не в той ты позе».

А в той такое скажет:
«Откуда научилась?»
Да кулаками машет,
Интим уже не милость.

Всё было между нами
Немыслимо, похлеще…
Своими именами
Назвать бы эти вещи.

Кулисы мои, братцы,
Ведь в вас моя лишь воля,
Такое моё счастье,
Вернее, бабья доля.

А слёзы льют горстями…
Иду, любимый, рада!
Цветы перед гостями,
Всё же Восьмое марта.

Счастье Авдотьи

Столько женщин, похожих на Авдотью, поверьте,
Время – доктор хороший, оно лечит до смерти.
Что ж ты горюшко кружишь – треуголка судьбина,
Похоронкой на мужа, а потом и на сына.
Вся война – сгусток соли, не от слёз, но до капли,
Словно раб в русском поле, что там женское, бабье…
Мужичок был захожий, что достался от Людки,
Но ушёл, как прохожий, не дождавшись малютки,
Но и тот погиб вскоре от земного коварства,
А вино, если горе, – это тоже лекарство.
Время – доктор хороший: суета, греховодье,
Боже правый, за что же это счастье Авдотье.

Ни слова о любви

Дождь кончился давно, но в луже
Он пребывал от чувств хмельной,
Потом уже стоял под душем
В чужой квартире небольшой,
Где представлял себе одеяло,
Как облако в мечтах своих,
Чтоб загорелся цветом алым
Мир грёз, рождённый для двоих.
Ночь кончилась, и вот в рассвете,
В надежде продлевая даль,
Он шёл счастливый по планете,
Не зная правды всей, а жаль…

А ты с утра в заботах к мужу,
И он тебе что ночи тень,
Готовый пить по каплям лужу,
В которой ждал тебя весь день.

Не стреляйте в спину

Чему-то я тебя учил,
Чему-то ты меня учила,
Быть может, не был я учтив
К судьбе, что быстро разлучила…

Ты, как всегда, держалась молодцом,
Я б всё простил, стихи писать закинул,
Но я тебя учил стрелять в лицо,
Всегда в лицо, а ты стреляла в спину.

И всё ж я вас любил

И всё ж я вас любил, хоть горьким стал итог:
Два золотых кольца, две линии дорог!
И всё ж я вас любил, хоть горьким стал итог,
Чего теперь гадать, что смог, чего не смог,
Чего теперь роптать, кому-то в душу лезть,
О, сколько подлецов ещё на свете есть!
Надменные глаза, улыбка, та же стать,
Поэта ни за что так «дёшево продать»…
И всё ж я вас любил, хоть горьким стал итог,
И всё ж я вас любил, иначе я не мог!

Трещины от женщины

Так просто всё, так просто, я думал, будет горько,
Я думал, будет больно, ведь всё же столько лет,
Но ты решила просто, как будто бы для тоста,
Так коротко, так ясно: была любовь – и нет.
Так коротко, так ясно забыть все эти годы,
Замазать, затереть, залить, заборонить,
Но мне бы было легче прикрыть собою доты,
Уж лучше бы погибнуть, чем просто так забыть.
Замазать можно всё, но взгляд при первой встрече,
Тепло твоей руки замазать не могу,
И мокрые глаза, а помнишь этот вечер,
Как ты твердила мне: я больше не могу,
И я тебе поверил, что ж, прости поэта,
Себя я наказал за то, что виноват,
А впрочем, я не прав, как всё прекрасно это,
Любовные дары, как журавли, летят.
Они обучат вновь, кому и сколько верить,
Теперь не стоит нам кого-то обвинять,
Была любовь иль нет, ну как это проверить,
Была любовь, была, мне есть о чём писать.
Но только не читай мои стихи лукаво,
Ты скажешь: снова лжет, и я отвечу: лгу,
Забуду, всё затру во что бы то ни стало,
Вот душу затереть, прости, я не смогу.

Падал снег неминуемо ранний

Падал снег неминуемо ранний,
Подсыпая стихов череду,
Приключения в ночь на диване
Предсказали по звёздам беду.

Даже в чувствах из мира прелестных,
При таких скоротечных делах,
Отправляли всех участью пленных,
В ссылку страсти земной, в кандалах.

Видя всё, Бог добавил чернила,
Улыбнулся – и это успех:
Коль любовь не имеет мерила,
Не беда – это счастье для всех.

Приключения в ночь на диване
Лишь украсили томик стихов,
Падал снег неминуемо ранний,
Неизбежно рождая любовь.

Почти

Явись ко мне и прежней стань, послушай чувств нетленных рань,
Ноктюрны встреч, узоры рифм и света будущего миф,
Что нам светил в аллее грёз под шелест таинства берёз,
Когда нас ангел под луной амурной поразил стрелой.
Явись ко мне и прежней стань, воскресни, трепетная лань…
Всю правду знает седина: был пыл Вероны, чья вина?!
Любовь такую лишь зачти – ту, что была у нас, почти.

Любовь как снег

Любовь как снег, любовь как снег,
Что с неба, падая, кружится,
Душа от радости искрится
И, восхваляя этот век,
Вещает всем: любовь как снег!
В венчальном звоне мы признали,
Что так друг друга повстречали,
Как будто божьей манны хмель…
Вокруг пьянящая метель,
Вдали ни зги, а мы с тобою
Бредём, довольные зимою,
И этим славен человек,
Что, продолжая жизни бег,
Душа в дороге веселится,
Ведь с неба, падая, кружится
Любовь – как снег, счастливый снег!

Огни Нью-Йорка

Ах, как бы моё сердце ни стучало и что бы в текстах ни было родней:
«Огни Нью-Йорка» – это для начала, а дальше и огни любви моей.

В каждом звуке – Россия

Вновь прилетаю, как былой «мигрант»,
Нью-Йорк опять весь светится огнями,
Меня встречает темнокожий франт
С вопросом, улыбаясь: «Вы в Майами,
А может, в Голливуд?» И при таких делах,
Я не сказал в порыве веском,
Что моё сердце в подмосковных вечерах
И Питером любуется на Невском.
И замер франт, ответ услышав мой,
Что, как бы ваша жизнь ни голосила,
Я жить хочу лишь на земле такой,
Где б в каждом звуке слышалось: Россия!

У любви своё прощай

Не жалей и не желай, правды в этом никакой,
Я родной раскрашу край краской самой дорогой.
Я ещё сполна спою в листопаде для друзей,
На крылечке постою, провожая журавлей.
Я ещё зажгу рассвет, хоть ни манны, ни гроша,
Разведу в лампаде свет там, где осени душа,
Принял я, не обессудь, нашей памяти глоток,
Собери мне слёзы в путь, как всегда, на посошок.
У любви своё прощай, журавли вернутся в дом,
Не жалей и не желай в ожидании святом.

Я встретил осень пожилую

В России, пережив вживую Нью-Йорка тысячи огней,
Я встретил осень пожилую и низко поклонился ей.
Незабываемые дали хранил в бродвейских миражах,
И сердце, полное печали, и душу русскую в стихах.
За Русь, хоть назови любую, цена – ничто: где трапа свод,
Я встретил осень пожилую, как мать седую у ворот.

О строки грусти полуночной!

Ищу любовь, чтоб потерять,
О лучших временах мечтая,
И снится осень мне опять:
Как листья павшие, летая,
Прекрасны, их не сосчитать,
И в каждом с мыслью непорочной
И музы царственная власть,
И строки грусти полуночной.

Одну лишь просьбу не унять:
О ветер, бурей налетевший,
Не тронь осеннюю тетрадь,
В ней лист остался неслетевший.

Правда неправды

Мир – театр, а жизнь наша – драма,
Не ищи в неудачах вины,
Ложь для веры – коварная дама,
От которой почти все пьяны.
У судьбы нет виновности вроде,
Что де-факто – как совести лик:
Правда позже неправды приходит,
Хоть на день, хоть на час, хоть на миг…

Чай одиночества с хмелем

Стихли зарницы с ветрами, месяц проснулся как мог,
Время с цветными дарами молча зашло на порог.
В памяти то, что не смели там, где костра огонёк,
Осень, а что мы успели, вдаль провожая дымок.
Чувства, с годами мы квиты, только ваш мир стал острей:
Осенью дольше обиды, старые раны больней.
Чай одиночества с хмелем сердцу, уставшему ждать,
Осень, а что мы имеем, чтобы совсем не пропáсть.

Вечность и мгновенье

Писать легко, другим же трудно, и все на Бога уповают,
Как это откровенно нудно, от лжи такой снежинки тают.
Им, вдохновенным, в небе скучно в ладони падать суетливых,
Так предсказуемо, научно для всех зевак, умом ленивых.
Себя среди снежинок вижу и своё скромное творенье,
Что не пишу, а я так слышу, как слышат вечность и мгновенье.
Вот так и пишут в строчках беглых, ссылаясь, морщась: всё оттуда,
А мне так жаль снежинок белых и их божественное чудо.
Да всё не так, чего там свыше твердить азы с карьерой сдобной…
Я не пишу, а я так слышу, как слышат мать внутриутробно.

В совместном таинстве с луной

Смирись, как вышло, так и вышло, зачем путь с исками к судьбе,
Держись, пиит, источник смысла с небесной манной и тебе,
Что ж пожелать от мыслей ценных – любви, чтоб был лишь только с ней,
Ночей бессонных вдохновенных, а от божественных кровей
Ложились чтоб слова мгновенно в совместном таинстве с луной,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Не мне на молодость пенять:
Винить её, а может, славить?!
Любовь – и нечего отнять,
Весна – и нечего прибавить.

Вернуться

2

Совпадение слов «С неба падает зима» в работе Фриды Бервальд и песнях Андерсена и Татьяны Терещенко показывает универсальность творческого процесса и наличие единого пространства поэтического вдохновения.

Вернуться