Андрей Умин
Атлант поверженный

Глава 1

Лучи солнца проникали в комнату сквозь закрытое окно столовой, отражались от спящего в старинном серванте хрусталя и освещали помещение даже ярче простенькой люстры с парой торчащих из нее в разные стороны лампочек, как поломанных цветочных стеблей. Несколько монотонных шкафов ютились у стен, покрытых строгим узором обоев, сдавливавшим пространство широкими линиями и зигзагами насыщенного серого цвета. Напротив окна, в побледневшей от солнечного света дальней части комнаты узор достаточно сильно выцвел, за исключением прямоугольного участка стены, где, видимо, раньше стоял еще один шкаф. Если бы не давящий орнамент обоев, помещение показалось бы свободным, даже полупустым. Перед окном стоял цветной ламповый телевизор, показывавший с помехами научно-популярное шоу с двумя спорящими на какую-то тему экспертами, стоявшими по разные стороны от направляющего их диалог в нужное русло ведущего. Справа от слегка повернутого туда же телевизора, в самом темном углу комнаты стояло денежное дерево, а чуть ближе к прикрытой белой двери – большой синий диван с длинным ворсом, какой появляется на гладкой ткани спустя тысячи проведенных на нем вечеров. Прямо над вмятиной насиженного места, в граничащей с кухней стене располагалась маленькая черная дверца для передачи еды, чтобы не ходить каждый раз туда-обратно. В центре комнаты, под незаметно светящей в дополнение к яркому солнцу люстрой стоял темно-коричневый раздвижной обеденный стол, покрытый толстым слоем слегка поцарапанного лака. Из четырех расставленных полукругом стульев бежевого цвета два пустовали, на третьем лежала свернутая скатерть для семейных обедов, а на последнем сидел молодой человек с взъерошенными черными волосами в расстегнутой фиолетовой рубашке в клеточку поверх черной футболки. Худое, с прямыми чертами лицо выглядело совсем юным, но четкие линии глаз, аккуратный нос и тонкие губы создавали вид более мужественный, чем было на самом деле. Шоркая ремешком закрепленного на запястье циферблата, он писал авторучкой в тетради размашистым почерком, на скорую руку, не экономя места, так быстро, чтобы успевать за драматическим баритоном ведущего. Стол скрипел, а бумага шуршала при каждом переворачивании страницы, на полях расползалось пятно от пролившегося из миски с хлопьями молока. Парень иногда бросал ручку, съедал несколько ложек приготовленного наспех ужина, пока люди в телевизоре повторяли сказанное или отвлекались на бессмысленный спор. Затем, расплескивая молоко на старую, потасканную тетрадь, он продолжал записывать их слова.

– Вы прекрасно уводите разговор в сторону, – через помехи говорил седовласый эксперт за красной трибуной в левой части экрана, в расстегнутом пиджаке, с галстуком, в белой рубашке, – но давайте вернемся к радиоуглеродному анализу.

– А что с ним, с анализом? – понимая, к чему идет дело, перебил его оппонент за синей трибуной справа, одетый точно так же, только без галстука и с расстегнутой верхней пуговицей рубашки. – Разве это показатель? Бывают ведь чистые бомбы, совершенно не оставляющие следов.

– Послушайте, коллега, – отвечал первый. – Если бы причиной Великого разлома оказалась ядерная война или просто случайная атомная атака, неважно что, но с применением термоядерного оружия, как вы предположили, то любой анализ почвы показал бы радиоактивное заражение. Даже самое незначительное и безвредное для человека. Это я вам говорю как физик.

Второй эксперт пытался его перебить, но ведущий в сером полосатом костюме-тройке одернул его резким взмахом руки. Когда первый договорил, в студии повисла напряженная тишина, камера заметалась между лицами, а затем пошел дальний план. Хватило короткого молчания, чтобы экономящие эфирную сетку телевизионщики включили рекламу. Пошел ролик с новыми огромными телевизорами с плоским экраном, купить которые можно было в рассрочку или в кредит. Но насладиться чудным, насыщенным, как говорилось в слогане, изображением не удалось – все как на подбор показывали одну большую помеху. С подергивания лиц начался и следующий видеоролик, но парень не обращал никакого внимания на качество видеосигнала, внимательно записывая услышанное в тетрадь.

«Причина типа атомной войны маловероятна и отвергается ведущими специалистами», – бубнил он себе под нос, доедая остатки замоченных в молоке хлопьев. Карие глаза молодого человека были сужены, а брови напряжены, как при решении сложной задачи. Он всегда пытался вникнуть в суть вещей, которыми занимался, будь то учеба, хобби или саморазвитие. Не потому, что хотел быть отличником с красным дипломом, а просто из интереса. Будучи по натуре любознательным, он с самого детства задавал вопросы, на которые не находилось ответов, поэтому чувствовал себя не в своей тарелке, полагая, что окружающий мир хранит в себе какие-то тайны. Он сидел в комнате, смотря познавательную передачу, и пытался разобраться в устройстве вселенной – не самое популярное занятие среди его однокурсников, но от того не менее захватывающее.

Понять то, чего целиком и полностью не понимает вообще никто на этом свете, было задачей сложной, невыполнимой. Но именно эта тема диплома досталась ему в университете – «Причины и последствия Великого разлома. Разбор вариантов событий», эти слова были также написаны фломастером на обложке толстой девяностостраничной тетради. Парень прикрыл ее, заложив пальцем, чтобы не потерять страницу, посмотрел на название, глубоко вздохнул и открыл снова. Если даже прославленные эксперты теряются в догадках о произошедшем, куда уж ему, простому студенту из рабочего района. Но надежда умирает последней – вдруг он окажется первооткрывателем? Великим историком или автором Теории всего? Стоит лишь докопаться до истины. Отвлекаясь на мысли, постоянно гуляющие в голове, он не забывал записывать за профессором.

– У меня необычная теория, и все, читавшие мою книгу, знакомы с нею, но я, разумеется, перескажу ее нашей почтенной аудитории, – ответил левый эксперт из красного угла на предложение ведущего высказаться по существу. – Я считаю, что древние люди, достигнувшие определенного уровня развития, некоей технологической сингулярности, построили космические корабли и улетели в космос. Более подробно об этом можно прочитать в моей новой книге «Великий разлом. Не катастрофа, а вознесение»…

– Простите, я же просил без рекламы! – вмешался ведущий, но их обоих почти сразу перебил правый эксперт.

– Господи, какой же это бред! – вспылил он в своем синем углу, обращаясь к собеседнику, но не глядя ему в лицо, а рыская глазами по залу в поисках камеры с красным огоньком, которая в данный момент снимала его. – Как же они могли улететь, любезнейший! Да вы только послушайте его! Вы представляете, какие расстояния там в космосе? Они бы состарились и погибли, не успело бы Солнце пройти и сотую часть своего круга! Самое худшее, что может произойти с человеком, – это полет на десять тысяч километров, прямо на смерть, прямо в ад!

Здесь правый эксперт подавился слюной, что дало его оппоненту возможность отбиться от нападок.

– Да вы поймите, коллега, – пытался найти слова обескураженный профессор, – до Великого разлома вполне могли действовать совершенно другие законы физики. Люди, например, могли не стареть от пройденного расстояния как сейчас, их жизни могли измеряться не пройденными километрами, а чем-то фантастическим, типа «времени».

Последнее слово не попало в эфир из-за отключившегося микрофона.

Парень разделил страницу конспекта на столбцы «За» и «Против», пытаясь зафиксировать все высказанные факты. Видеомагнитофона, позволившего бы записывать передачу, в их семье не было, поэтому пропустить что-то мимо ушей или забыть молодой студент позволить себе не мог. Снова началась реклама огромных цветных телевизоров, прекрасной и сочной картинкой которых не удалось насладиться из-за постоянных помех на экране. Парень воспользовался пультом, чтобы сделать тише, и положил его обратно на край стола. Из коридора послышался звук захлопнувшейся двери и голос матери:

– Платон, я дома. Отец тоже скоро вернется.

– Понял, мам, – громко сказал парень.

– Постарайся сильно не шуметь, ты же знаешь, какой он бывает нервный после работы.

– Да, мам, хорошо! – крикнул Платон и сделал телевизор чуть громче, когда продолжилось телешоу.

Щурясь от яркого солнечного отражения из серванта, он наклонился немного в сторону, чтобы лучше видеть экран. Рука теперь оказалась неестественно выгнута, но продолжала делать пометки в тетради, окруженной со всех сторон брызгами молока. Не обращая внимания на неудобство своего положения, не пытаясь сесть поудобнее, Платон старался почерпнуть как можно больше информации до прихода отца.

После заготовленных продолжительных аплодисментов, предназначенных популярному ведущему, камера сфокусировалась на его лице с белоснежной улыбкой. Мужчина, снисходительно позволяя закончиться ликованию восторгающейся им публики, которое сам же и срежиссировал, провел рукой по черным, блестящим в свете софитов волосам, уложенным с пробором на бок щедрой порцией лака. Волосы под его пальцами даже не шелохнулись. Наконец, когда запланированная пауза для демонстрации его подтянутой кожи лица закончилась, он взял слово:

– Вновь приветствую вас на ток-шоу «Правда».

– Сегодня мы обсуждаем волнующую, без преувеличения, многих жителей Земли тему Великого разлома, – продолжил ведущий, – произошедшего почти триста кругов солнца назад. Только что у нас закончился раунд с полемикой экспертов, теперь я выскажу собственные мысли по этой теме.

Он сложил пальцы в замок, прижав руки к груди. В новом сером костюме-тройке в полосочку он выглядел пастырем, ведущим проповедь перед своей паствой. Не двигая ничем, кроме мышц шеи и нижней части лица, он продолжил говорить твердо и по возможности эмоционально.

– Все мы знаем историю нашей страны Селинии, насчитывающую уже почти триста солнечных циклов. Но нам абсолютно ничего неизвестно о моменте так называемого Великого разлома и тем более того, что было до него. Может быть, тогда жили наши с вами предки, потерявшие память вследствие какого-то неудавшегося планетарного эксперимента. Это бы объяснило высокий уровень технологического развития нашего общества, не имеющего понятия, откуда все это взялось. Разумеется, после катаклизма мы откатились назад, но с пустыми руками все-таки не остались… А может, мы появились из колонии инопланетян, заселивших нашу планету триста кругов солнца назад, в буквальном смысле вышли из инкубаторов, которые улетели обратно. Это объяснило бы отсутствие знаний о моменте до их высадки. Это даже не противоречит науке. Согласно законам физики, ничто живое не может преодолеть огромные космические пространства – оно просто умрет от старости после преодоления нескольких тысяч километров. Это аксиома, самая очевидная вещь в мире, никак иначе быть не может, я просто не в состоянии представить, что возможна какая-либо жизнь, не зависящая от пройденного ею расстояния. В общем, теория о нашем инопланетном происхождении неплоха – ведь сюда могли прилететь роботизированные инкубаторы, которым смерть не страшна – но я в нее не верю. Опять-таки, как и в случае с гипотетической войной, уничтожившей наших предков, нет никаких следов. Поэтому я перехожу к следующей теории, на мой взгляд, самой реалистичной…

Не успел ведущий договорить, как вошедший в комнату отец Платона схватил пульт и переключил на спортивный канал, попутно выключив ненужное освещение комнаты и грузно плюхнувшись всем весом на скрипучий диван. На упитанном во всех смыслах слова мужчине были старые потертые джинсы с заплатками на коленях, синяя пендлтонская рубашка в клетку, выстиранная до потери всякого цвета, и бежевая ветровка с карманами, которую можно было носить и дома. Круглое, относительно молодое лицо его испещряли ямки, какие портят людей еще в подростковом возрасте. Коротко стриженные черные волосы были чуть длиннее щетины на щеках, под похожим на картошку носом росли густые усы.

– Что смотришь, бандит? Опять свои научные бредни? И почему свет горел? Разорить нас хочешь? – проговорил он вместо приветствия, не ожидая получить ответ. – Тут бокс начинается, еле успел.

Платон с трудом сдерживал гнев и возмущение, пытаясь не растерять в памяти хотя бы уже произнесенные ведущим слова. Быстро записывая в тетради факты совсем уже размашистым и почти нечитаемым почерком, он паниковал. Мученическое выражение лица говорило о его внутреннем напряжении.

– Подожди, пап, там очень важная передача! – просящим голосом выдавил он из себя, дописывая последние услышанные строки, повернув голову к дивану, но глазами еще глядя в тетрадь.

– Брось ты эти глупости, – гневно ответил отец, уже погрузившийся в спортивное состязание, происходившее по ту сторону экранных помех. – Только мозги себе пудрить. Смотри лучше мужские программы. Тут бывший одноклассник друга моего коллеги с завода дерется за чемпионский пояс.

– Мне же для учебы надо, – пытался как можно мужественнее сказать Платон, но услышал свой голос более скулящим, чем хотелось.

– Не обязательно прыгать выше головы. Даже ни один ученый еще не написал правды об этой старой фигне. Ты что, хочешь Селинскую премию получить? – смеялся отец, не сводя глаз с телевизора, где рефери представлял боксеров и объявлял о начале первого раунда. – Возьми вырезки из энциклопедий, я же покупал тебе абонемент в библиотеку.

– То было на первом курсе, – ответил сын. – Каждый год надо заново его оплачивать.

– Вот ворюги! А ну и хрен с ними – не получишь пятерку, так у нас на заводе всегда есть место младшего мастера. Пойдешь по стопам бати. Семейная династия. Всё, либо смотри, либо нет, но больше ни слова!

На всю комнату раздался звук гонга, повторившийся эхом на огромной спортивной арене, и гонимые воем многотысячной толпы зрителей боксеры устремились друг на друга, нанося дразнящие удары и производя разведку боем. С далеких ракурсов было сложно отличить бойца в синих трусах от его соперника в красных. Несмотря на то, что при крупных планах помехи уже не так сильно мешали, отец в пылу азарта поднимался с дивана и гневно стучал ладонью по боковой стенке телевизора, так сильно, что Платон вздрагивал. Никакие физические воздействия не улучшали картинку, но вдохновленный эффектом плацебо отец, довольный, садился обратно. По его напряженному лицу и непроизвольным движениям рук, дублирующим удары боксеров, стало понятно, что он болеет за бойца в красных трусах. Когда его протеже пропускал очередной удар, отец нервно кривил лицо и с беспокойством проводил ладонями по щекам и волосам, а то и вовсе взмахивал руками, извергая из себя очередное ругательство, вынуждая соседей прислушиваться, не случилась ли у них в квартире очередная ссора. Зато, когда апперкот или хук красного боксера попадал в цель, отец радостно взбрасывал руки и даже привскакивал с места, крича еще громче и вызывая еще больше вопросов соседей.

Платон почти целый раунд обреченно смотрел в телевизор, пытаясь понять, зачем люди бьют друг друга, нанося серьезные увечья и так быстро старея, вынужденно наматывая круги в ринге. Конечно, им за это платили, но все же. Парень безучастно дотерпел до первого гонга, и когда окровавленные боксеры разошлись по углам, проскользнул к выходу из комнаты. В маленьком квадратном коридоре, в котором и три человека не смогли бы разойтись, было еще четыре двери – одна большая, черная, массивная входная и три обычные, такие же белые, как в столовой-гостиной. Они вели в ванную комнату, родительскую спальню, комнату Платона с сестрой и на кухню, куда пошел парень. Он увидел маму, готовящую еду за плитой. Ее белый фартук в желтый цветочек был надет прямо поверх строгого рабочего платья, что носило большинство женщин в офисах при заводе. Средней длины русые волосы были собраны в хвост, уходили ровными прядями к затылку, будто пытаясь растянуть морщинистый лоб. Усталость кожи делала лицо сероватым. Без косметики легко было разглядеть все изъяны ее возраста. В целом женщина выглядела даже старше своего мужа.

– Опять бокс? – понуро спросила она, не отводя взгляда от нарезаемых на доске овощей.

– Да, я не успел досмотреть передачу, – ответил Платон, усевшись за кухонный стол и раскрыв перед собой тетрадь с записями.

– Ну не расстраивайся, – обреченно сказала она. – Ничего не поделаешь. Может, эту программу повторяют на следующий градус?

– Да, повторяют, но я буду на лекциях, – ответил парень, листая записи. – Мам, ты не парься по таким мелочам, ерунда.

– Голоден?

– Нет, я доел молоко с хлопьями. Наелся на сотню метров вперед.

Повисла тишина, нарушаемая только ударами ножа по разделочной доске и шелестом переворачиваемых страниц. В кухне стоял размытый гул далекого боя вперемешку со звуковыми помехами, наполнявший весь дом неприятным дребезжанием стен. Отбросив все эти шумы в дальние области головы, Платон сосредоточился на конспекте, доделывая последние метки, и уже мысленно готовился записать информацию в новые главы своего диплома, а также размножить набранный на машинке текст, когда окажется возле университетского копировального аппарата. Он слегка вздрогнул, когда громкий разговор разогнал его задумчивость, но продолжил, не отвлекаясь, записывать мысли в тетрадь.

– Мать, принеси пива, – начал говорить обычным тоном отец, но, вынужденный перекрикивать телевизор и преодолевать голосом толстые стены, перешел на рев.

– Смерти моей желаешь? – ответила ему женщина. – Носиться туда-сюда по каждому поводу. Воспользуйся окном для передачи еды.

– Ты же знаешь, что оно сломалось! – кричал отец из комнаты.

– Ну так почини его! – огрызалась мать.

– Потом починю, но мне прям сейчас надо пиво! Принеси, мать твою, пожалуйста!

Женщина перестала резать овощи, не меняя выражения уставшего лица, наклонилась к кухонному ящику для продуктов под столешницей и, порывшись рукой среди ярко-красных слипшихся кусков мяса и завернутых в пакеты пельменей, нашла банку пива. Холодильники в домах не использовались – в неподвижности пища не портилась. Женщина распрямилась и пошла к выходу из кухни, в последний момент заметив, что продолжает сжимать нож в правой руке. Моргнула несколько раз, смягчила выражение лица и, оставив нож на краю стола, вышла из помещения.

Закончив с записями, Платон поднял голову и под приглушенные звуки мужских и женских криков за стеной рассматривал разложенные мамой продукты – морковь, капусту, что-то розовое, вроде редиса и пустую миску. Потом перевел взгляд дальше, через всю кухню. Возле раковины высилась стопка грязной посуды, на печке стояла кастрюля с водой, медленно двигаясь по кругу вместе с огнем, закипая. Электрический механизм крутил конфорку вместе с подставкой по всему радиусу поверхности для готовки, чтобы пища, преодолевая расстояние, готовилась. Регулятор на печке был выставлен на 720 оборотов. Вода начинала выкипать, не дожидаясь лежащих на разделочной доске овощей. Сунув тетрадь за пояс джинсов, Платон поднялся было дорезать продукты, но в кухню вернулась мать с сурово сведенными бровями и неестественно сжатыми, почти спрятавшимися губами.

– Платон, сходи, пожалуйста, за сестрой и побудь с ней немного, сделай с ней… уроки, да, проверь ее уроки, – натянутым гортанным голосом сказала женщина.

Парень пытался найти слова, чтобы узнать о случившемся или просто ее успокоить, но мать пресекла все эти попытки.

– Иди скорее, – чуть ли не насильно прогоняла она его из квартиры. – Пока Лиза не набегала лишнего во дворе.

Затем она вернулась к овощам и продолжила резать их одинаковыми ударами ножа по одному месту. Край моркови превращался в перемолотое пюре, а остальная часть лежала в неподвижной руке, но женщина продолжала резать одну точку, никуда не двигаясь. Платон, не в силах что-либо возразить, направился к выходу, не отрывая от матери беспомощного взгляда.

За крохотным коридором, служащим только для переобувания и одевания верхней одежды, располагалась еще более тесная лестница, ведущая в общий двор их трехэтажного таунхауса с пятью входами на несколько десятков квартир. Солнце стояло на небе, незаметно перемещаясь в пространстве, лаская теплыми лучами сухую траву. Вереница таких же красных кирпичных домов с серыми крышами уходила по дуге вдаль так, что можно было разглядеть почти две трети замкнутой улицы. Круглая дорога делила такой же круглый квартал на внутреннюю, рабочую, и внешнюю, жилую, часть. На ней не было ни одного светофора или пешеходного перехода, потому что никто не ездил. Только некоторые припозднившиеся работники шли с завода, расположенного в самом центре этой окружности. Их дети играли на маленьких лужайках, размером в несколько метров. Совсем рядом располагался продовольственный магазин, виднелась школа на пару классов и крохотный университет, похожий на здание сельской библиотеки. Старые деревья стояли у дороги через каждые десять метров, зеленые, яркие, но будто бы спящие, неживые. Платон знал, что, если начать отламывать их кору или дергать за ветки, такое прекрасное с виду растение может рассыпаться в труху. Слегка задумавшись, отведя взгляд от обманчивой зелени листвы, парень опустил глаза к детской площадке и позвал увлекшуюся игрой сестру.

– Ну что, Лиза, кто побеждает? – спросил он у пробежавшей несколько шагов к нему девочки.

На ней было легкое платье цвета морской волны. Заплетенные в две косички каштановые волосы играли на солнце, а локти и колени краснели ушибами, как и у всех детей. Круглым лицом она походила на отца, а худобой на мать. На тонкой руке болтался ремешок с циферблатом, какие носили все люди.

– Мы с Машей выигрывали, а потом пришли Слава с Сашей и все нам испортили, – обиженно пролепетала она и надулась.

– Ты не обращай внимания на результат, главное наслаждайся игрой, – сказал старший брат и сел на бордюр у крыльца. – Ты сделала уроки? Скоро опять в школу идти.

– Нет, сегодня нам ничего не задали, – ответила Лиза и примостилась рядом, подложив под себя одну ногу.

– Тогда повтори пройденный материал. Оглянуться не успеешь, как перейдешь во второй класс, а там уже будут спрашивать все, что ты знаешь, и начнут ставить оценки.

– Я не совсем понимаю некоторые вещи, которые говорит Клавдия Ивановна, – проговорила они по-детски забавно, будто переминая во рту слова.

– Какие? Давай я тебе прямо здесь все объясню, – ответил парень.

– Пойдем домой – в комнату или на кухню, я хочу полежать.

Она покачивалась туда-сюда на бордюре, как делают, когда устает спина, и терла ладошками свежие ссадины на локтях. В нескольких метрах позади, на игровой площадке, увлеченно играли дети.

– Лучше не надо, Лиза. Там папа с мамой… ну то есть проводят генеральную уборку. Все разбросано и много пыли. Лучше нам подождать на улице, – ответил Платон неуверенно, чувствуя фальшь в своем голосе. – Так что тебе непонятно?

– Ну, про солнце. – Она замялась и начала бубнить, стесняясь своих вопросов. – На какие отрезки делится его круг и почему оно не стареет и не умирает? В школе нам это рассказывали, а я не поняла. А Клавдия Ивановна очень злится, когда хочешь что-нибудь переспросить.

– Ну ладно, здесь все просто, – сказал старший брат. – Смотри.

Он собрался с мыслями и вдохнул воздуха, чтобы начать объяснять, но, случайно подняв глаза, загляделся на свою одногруппницу из соседнего дома, сидевшую на лавочке с книгой в руках. Ее комната располагалась в торце, так же, как у него, и, сидя над домашними занятиями, они могли видеть друг друга через окно. В основном этим пользовался только Платон, наблюдая с придыханием за соседкой, к которой, возможно, испытывал чувства. Девушку звали Лия. Ее необычно яркие желтые волосы, пышной копной спускаясь до плеч, блестели, как прелестные дети солнца на богом забытой земле. Большие, с подкрашенными ресницами глаза хранили в себе синие жемчужины, украденные неизвестным героем с Олимпа. Хотелось принести себя в жертву мифическому орлу, чтобы вечно любоваться ее красотой, пока он клюет твое тело. Маленький вздернутый нос отличался от идеально ровных носов моделей с обложек земных журналов, привнося в ее облик нечеловеческую красоту. Круглые щеки, набухшие нежностью губы, аккуратный закругленный подбородок, нежная шея, рельеф которой стал бы эталоном для всех остальных человеческих шей…

– Платон, ты чего замолчал? – удивленно вскинула брови сестра.

Она все так же сидела на бордюре с подвернутой под себя ногой и сверлила брата взглядом.

– Ах, ну да, Лия. В смысле Лиза, – пришел он в себя. – Солнце движется на небе по кругу. Ну то есть оно не в прямом смысле находится на нашем небе, оно далеко в космосе. Но мы видим его таким. Освещает оно только половину нашей планеты. На второй половине всегда темно. Ученые взяли полный круг солнца за основу отсчета. Для удобства он разделен на 360 градусов, из которых и состоит распорядок нашей жизни. И мы, жители Фрибурга, и жители всех других городов Селинии подчинены одним правилам. Раз в градус мы ходим в школу, в университет, на работу. Расписание телепрограмм также разделено по градусам…

Благодаря круглой улице создавался удобный угол обзора для наблюдения за сидящей на лавочке соседкой, даже позволяющий разглядеть название на синей, с изображением океана обложке читаемой ею книги. То был «Моби Рик» – про охотника на китов. Платон тоже хотел взять ее в университетской библиотеке, но на оставшийся бесплатный экземпляр этой новинки выстроилась целая очередь. А Лия, его соседка, продолжала безмятежно сидеть на лавочке и мягким движением руки перелистывала страницы. Попросить книгу стало бы хорошим предлогом для последующего завязывания отношений, задумываться над которыми он стал все чаще.

– С тобой все в порядке? – наивно хмурилась Лиза. Неконтролируемым движением рук она расчесывала ссадины на локтях, не давая им как следует зажить.

На детской площадке стало намного тише после того, как все ушли делать уроки или смотреть интересные передачи по самому прекрасному изобретению человечества – телевизору. Даже соседка, загнув угол страницы, закрыла книгу, поднялась и зашла в свой подъезд. Только парень с девочкой оставались на улице, опасаясь вернуться домой.

– Так и построена наша жизнь, – подытожил Платон. – На основе движения солнца, благодаря которому существует все живое в нашем мире. Твой первый класс школы и мой четвертый курс университета займут ровно один солнечный круг.

– Состоящий из 360 градусов, на которые поделен наш жизненный распорядок? – уточнила Лиза.

– Да, все правильно. Весь мир живет по одним законам.

– А почему иногда наш мир называют то Селинией, то страной?

– Потому что это равносильные понятия. Страна – это научный термин, а Селиния – имя собственное. Как людям дают имена, так же и нашему миру дали название. А так как всю известную науке часть мира объединила одна страна, то уточнять ее название не имеет смысла. И так всегда понятно, о чем идет речь, – ответил парень и вздрогнул от резкого шума.

Из ворот завода внутри круглой улицы вывернула многотонная фура, груженная, как знал Платон, электрическими лампочками, производящимися в этом квартале. По понятным причинам все перевозки товаров рассчитывались под минимально возможное количество рейсов и под максимальный вес, который только способен тянуть грузовик. Ежеградусно после рабочей смены плоды труда многих мужчин и женщин вывозились на другие предприятия или на склад для подготовки к продаже. Ограниченные в пространстве, замкнутые на небольшом жизненном пятачке люди любили полюбоваться красивыми, зрелищными машинами, выглядывая из окон. Детей же такая экзотика вообще приводила в восторг. Седельный тягач с огромным красным капотом, олицетворяющий собой мощь всей промышленности, стрельнул из трубы выхлопными газами, словно брызгами шампанского, открытого по случаю успеха, и, пустив протяжный сигнал, как в фильмах про поезда, направился к выезду из квартала. Вскочившая с бордюра Лиза даже помахала ему вслед, зная, насколько уважаемой и тяжелой считалась работа водителей и машинистов, жертвующих своим жизненным расстоянием ради прогресса. Конечно, им много платили, но ведь есть вещи важнее денег.

– Так страшно смотреть, как кто-то едет, – сказала вернувшаяся на место Лиза.

– Такова их работа, – задумчиво отметил Платон. – К сожалению, в мире очень много жестоких профессий, без которых не обойтись.

– Когда вырасту, стану воспитателем в нашей школе, – с грустью сказала девочка. – Или вообще буду всю жизнь учиться.

Парень лишь рассмеялся в ответ, потрепав сестру по плечу. Ее волосы от уличных игр совсем разлохматились, косички потеряли форму.

– Учиться всю жизнь очень сложно, – сказал он. – С возрастом приходится проходить все больше метров, чтобы усвоить знания. Хоть нейроны мозга и работают в неподвижности, в отличие от того же сердца и легких, им требуется подпитка из крови, которая качается сердцем только когда ты двигаешься. И с возрастом этой подпитки требуется все больше. Тебе, например, сейчас все дается очень легко, ты даже не замечаешь, как впитываешь все как губка, почти не двигаясь. А мне уже очень трудно осваивать новые предметы, приходится чуть ли не каждый градус гулять вокруг университета, чтобы что-то усвоить. Поэтому люди постарше уже не учатся, а идут на работу, чтобы использовать уже полученные знания для зарабатывания денег.

Своей долгой речью он заставил девочку задуматься. Она так смешно закатывала кверху глаза, словно пыталась заглянуть себе в голову и увидеть мозг, представляя, что это поможет отыскать все ответы. Она замерла, движения стали непривычно медленными. Лизе пора было возвращаться домой и смотреть телевизор за ужином, как делают во всех нормальных и дружных семьях.

– Значит я тоже состарюсь, если буду много ходить? – удивленным шепотом спросила девочка.

Конечно, это самая очевидная в жизни вещь, как дважды два четыре. И подтвердить ее так легко и так сложно, когда смотришь в невинные глаза ребенка, еще не познавшего всю строгость мира, еще витающего в сказочных фантазиях, дарующих вечное счастье. Все рождаются, стареют и гибнут. Можно, конечно, посоветовать ей не двигаться, но что это будет за жизнь? Сплошное мучение, когда у тебя на глазах умирают родные и близкие люди, а ты просто упускаешь счастье и радость, как песок между пальцев, боясь сделать шаг. А если же уговоришь всех неподвижно сидеть вместе с тобой и бесконечно и бессмысленно разговаривать, любуясь солнцем, то человечество вымрет от упадка хозяйства и коллапса экономики раньше, чем закончатся истории для обсуждения. Таких власть не любит и запрещает долго бездельничать. Сплошное безвыходное болото, в котором умрешь физически или морально. Так что же ответить маленькой девочке? Платон задумчиво поднял глаза и увидел медленно проезжающего мимо них торговца сладостями. Тот совершал ежеградусный объезд их квартала, зарабатывая на продаже мороженого и прочих лакомств.

– К сожалению, мы все состаримся, но тебе рано еще об этом думать. Вся жизнь впереди, – наконец ответил брат.

Он взял ее тонкую детскую ручку, повернув ладонью вверх, чтобы показать съехавший вниз циферблат. Затем поднес свой для сравнения. В причудливых круглых стекляшках размером с большую коллекционную монету располагалось несколько стрелок разной толщины, идущих от центра циферблатов по направлению к отмеченным цифрами краям. В тот момент они стояли на месте, но, когда носившие их люди двигались, указатели медленно описывали круги, соответственно своим числам, нарисованным по краям. Тонкая стрелка показывала одиночные километры, средняя – сотни, а самая толстая, символизирующая всю нашу жизнь, – сразу тысячи.

– Видишь, – сказал Платон, – твоя тысячная стрелка еще в самом начале, ты прожила только семьсот километров. А я уже целых две тысячи.

– Я вообще не понимаю, что это за устройство, – с обидой сказала Лиза.

– Ничего страшного, ты, главное, всегда носи его с собой, а с возрастом все поймешь. Кстати, смотри, дядя Коля подъехал. Хочешь мороженое?

– Да, шоколадное, – обрадовалась сестра, мгновенно сменив эмоцию на лице.

Парень высоко поднял руку, помахав торговцу, сидящему в четырехколесной конструкции с рулем, обшитой досками на пример уличного ларька. От солнца его закрывала широкополая соломенная шляпа, ведь, как известно, при движении все очень быстро нагревается под слепящими лучами. По этой же причине мороженое лежало у него в забавном и экзотическом устройстве – холодильнике, которые бывают только в кузовах фур и вагонах-рефрижераторах.

– Два шоколадных! – крикнул парень. – А оплату посмотрите в почтовом ящике, может, там хватит монет.

Дядя Коля со своей фирменной улыбкой достал пару шоколадных мороженых, упаковал их в резиновый шар, наполненный для мягкости воздушными пузырями, застегнул молнию на нем и толкнул в сторону сидящих у дома брата и сестры. Таким образом никому не пришлось делать лишних движений. Шаркающий по траве шар прикатился прямо в руки Платона. Довольный парень развернул посылку, дал одно мороженое обрадованной сестре, второе оставил себе и метнул упаковку для доставки товаров обратно продавцу, пока тот отсчитывал монеты из почтового ящика, служившего также средством для передачи денег. Маленький железный ящик с номером квартиры на деревянной ножке стоял у самой дороги, был закрыт на кодовый замок, а код знали только знакомые.

– Всё ровно. Приятного аппетита! – крикнул дядя Коля, захлопнув почтовую дверцу.

Он поднял докатившийся до него посыльный шар и медленно, пытаясь насладиться своей маленькой счастливой жизнью, отъехал по направлению к следующему дому, где его уже очень долго, с самого завтрака, не могли дождаться соседские дети и взрослые. А Лиза начала довольно облизывать холодный шоколад, скрывавший под собой сладкую сливочную начинку.

– В некоторых книжках пишут, – пробубнила она, с трудом выговаривая слова липким ртом, – про людей, стареющих не от пройденного расстояния, а от чего-то другого.

– В каких таких книжках? – удивился Платон, держа под палящим солнцем не тающее в состоянии покоя мороженое. – Они же все достались тебе от меня, а я ничего такого не помню.

– Ну, это… дети в школе показывали, – замялась девочка, едва понятно говоря с полным ртом. – В одной сказке написано, что люди стареют, выпивая воду. Их жизнь так и исчисляется, литрами. А в другой написано, что измеряется сказанными словами.

В иной ситуации ее слова могли показаться просто пересказом новой для нее информации, которую дети впитывают каждый градус, не успеешь и глазом моргнуть. Но в тот момент Лиза вопросительно смотрела на брата, ожидая ответа на глупости, которые в ее возрасте казались такими же реальными, как и сама жизнь. Парню вновь пришлось собираться с мыслями в страхе сойти за неумелого воспитателя.

– На то они и сказки, – начал он, все еще любуясь ледяным мороженым у себя в руке, которому не находилось места в желудке после хлопьев и молока. – Там описаны воображаемые миры, которые живут только в нашей фантазии. Прекрасные, вдохновляющие, завораживающие, но вымышленные. Когда-нибудь ты вырастешь, и тебе так же, как и всем взрослым, станет очевидно, что жизнь не может идти никак иначе, чем наша, зависимая от движения. Это реальность, которая не может быть иной. Любое существование за пределами наших законов физики невозможно.

– Что такое физика? – спросила девочка, уже доевшая мороженое, попутно обляпавшаяся им.

– Наука, которую проходят после третьего класса. Не бери в голову, там скучные формулы и расчеты, которые шифрами записывают всю нашу жизнь.

– Платон, – расстроенно протянула Лиза. – Я не хочу взрослеть. Эти сказки прекрасны.

Парень поднялся с бордюра и на свой страх и риск повел сестру за руку в дом. Они гуськом поднялись на свой второй этаж по узкой лестнице с выключенным для экономии электроэнергии освещением. Из-за соседских дверей доносился шум телевизоров, смешивающий закадровый смех развлекательных шоу, музыку клипов и стрельбу боевиков в винегрет звуков. Платон уже предвкушал мучительную учебу под невыносимый шум боксерского матча, но, войдя в квартиру, удивился не меньше младшей сестры. Дверь в зал была открыта, и они увидели сидящего перед голубым экраном отца, неподвижно смотрящего рекламу «Магазина на диване» почти без звука. Он не шевелился и не переключал каналы, будто завис на чем-то своем. Просто пялился в одну точку, перематывая в голове одному ему известные мысли. Через закрытую кухонную дверь Платон услышал едва уловимый, но такой знакомый ему с детства плач и, догадавшись о произошедшем скандале, быстро всучил сестре мороженое и затолкал девочку в их общую комнату, не дав той понять, что к чему. Маленькое, беззаботное, счастливое создание плюхнулось на свою кровать и, аппетитно причмокивая, сразу принялось за раскраску, а Платон заглянул к матери, сидевшей за кухонным столом.

– Будете ужинать? – вытирая остатки слёз, грустно спросила она.

– Нет, мам, я поел хлопья, а Лиза мороженное. Может, тебе чем помочь?

– Спасибо, ничего не надо. Лучше беги на занятие, не пропускай учебу, единственное, о чем прошу.

Только тогда Платон вспомнил о начинающемся домашнем занятии. Видимо, поэтому соседка ушла с лавочки домой – чтобы скорее к нему подготовиться. Он аккуратно прикрыл кухонную дверь и пошел к себе заниматься, пытаясь вспомнить предстоящую тему урока. Но мысли кружились вихрем, как листы бумаги, гонимые в разные стороны ветром. Он витал в облаках. Солнце все так же неслось в далеком космосе, сжигая себя дотла ради того, чтобы мизерная часть его света попала людям в окно и сэкономила чуточку денег. Оно так же палило стоящие на улице деревья, которым ничего не могло сделать, потому что они застыли в неподвижности на одном кольце своей жизни, пребывали в чистилище между смертью и бытием. Платон сидел за своим рабочим столом и, затаив дыхание – ведь в покое оно и не требовалось, – любовался зелеными ветками, а чуть правее, в десяти метрах от его глаз, стоял соседский дом с безмятежно сидящей у окна Лией. Ветер не трепал ее прекрасные желтые волосы, но в воображении парня он буйствовал, крушил все на своем пути. Обычно бьющее только раз в несколько метров сердце при взгляде на девушку начинало судорожно стучать и пугало влюбленного юношу, но он ничего не мог с собой поделать, не мог отвести взгляд. Внезапно Лия повернулась, и их глаза встретились. Девушка, для которой эта встреча на расстоянии была привычной и даже рутинной, приветливо кивнула, здороваясь, а потом движением бровей и глаз стала показывать на свой маленький экран, расположенный на учебном столе, мол, не отвлекайся, у нас же занятие. После чего Платон стеснительно перевел взгляд на крохотный телевизор прямо перед собой, подключенный к университетской сети. Там профессор в белом халате, с седыми волосами и седой бородой, в огромных черных очках, рассказывал о пяти законах скорости и пространства, говоря по возможности медленно, но не делая пауз. Вся тема была в учебнике, который парень, спохватившись, раскрыл. У него даже были пометки карандашом на полях, чтобы внимательно слушать, не расшифрует ли непонятные тезисы преподаватель. Но тяга к знаниям почему-то уступала место странному и непривычному чувству, которое охватывало все тело, когда Платон смотрел в окно напротив. Его удивляло, как могло так совпасть, что образ идеальной девушки, его внутренний эталон, оказался его ближайшей соседкой. Самые прекрасные, по его мнению, лицо, волосы, одежда, причем любая, носимая Лией, самые лучшие книги – те, которые она держала в руках. Даже шутки и фразы она выбирала самые идеальные. Он оказался в первом ряду возле самой красивой и умной девушки. Неслыханное везение или подозрительное совпадение?

Соседка опять поймала его взгляд и смущенно заулыбалась. Затем снова показала глазами на телеэкран, боясь пропустить слова преподавателя. Оказалось, что Платон прозевал почти целую лекцию, сходя с ума и теряясь в догадках относительно своих ощущений. Единственное он знал точно – что хочет вечно находиться возле девушки, а в моменты, когда она далеко, жизнь кажется ему бессмысленно сгорающей спичкой, судьба которой никому не интересна. С трудом дослушав лекцию и едва не заработав косоглазие, он спокойно вздохнул, когда девушка в окне исчезла. Можно было сменить шарманку внутреннего напряжения, перестав смотреть на Лию. Теперь можно было спокойно, зарывшись в свой внутренний мир, думать о ней. Сложно сказать, сколько навязчивых образов, повторяющихся один за другим, как у параноика в голове, он смог обдумать, пока окончательно не устал. Желая чего-то до изнеможения, мы в какой-то момент выгораем и получаем короткий отрезок для нормальной, спокойной жизни, пока сердце снова не наполнит наши мысли кровью горячих чувств.

Платон отвлекся от мучительных мыслей, достав из-под стола печатную машинку и принявшись набирать очередную главу своего диплома. Подпирая локтями не желающую лежать открытой тетрадь, он пытался правильно формулировать мысли, параллельно обдумывая отцовские слова о сомнительности лишних, не востребованных в простой жизни знаний, когда работа на заводе в буквальном смысле лежит прямо под носом, а работа ученого – туманна, далека и негарантирована. На первый взгляд все было именно так, но ведь нашлись люди, наплевавшие на мнение окружающих, разорвавшие рамки условностей, открывшие что-то новое в мире, который потянули вслед за собой. Конечно, многие остались просто начинающими исследователями, ничего особого не добившись, но это не повод душить в себе интерес открывателя неизведанного. Очевидно, Платон с отцом были совсем разными, можно сказать, противоположными по натуре людьми. Им было тяжело друг с другом, но зрелый, безразличный почти ко всему мужчина не испытывал по этому поводу неудобств, в отличие от молодого, чувствительного парня. Так же, как и внезапные чувства, обрушившиеся на него, как лавина, проблемы в семье давили землянистой, противной массой, зажимая его с двух сторон. Парень и сам уже не понимал смысла своего мудреного диплома, начав тяготеть к прекрасному полу.

Тем не менее пальцы усердно стучали по печатной машинке, набивая текст, пока рука не дернулась от испуга из-за внезапно подбежавшей сестры. Он не заметил, как она, увлеченная своими раскрасками, встала с кровати.

– Платон, мне показалось, что солнце исчезает, – испуганно пробубнила она, положив руки на его колено. – Я закрашивала небо, перепутала карандаши, и солнце погасло, оно стало черным.

– Не волнуйся, это всего лишь кошмар, – ответил парень, – солнце никуда не уходит.

Но девочка не унималась, начав тереть кулачками глаза. Ее волосы совсем растрепались, а ссадины на локтях, в свою очередь, почти зажили.

– А если вдруг оно сядет за горизонт, – ныла она, – станет совсем темно и мы умрем от страха.

– Не сядет, Лиз, оно всегда будет кружиться на небе, ученые это рассчитали.

– Обещаешь?

– Конечно, – погладил старший брат ее по голове. – Тысячи детей наших детей будут им освещены. Тебе, кстати, не пора готовиться к школе?

Они посмотрели на солнечный механизм на стене, настроенный в соответствии со всеми фазами звезды. Для общего порядка у всех людей висели такие приборы, позволяющие следить за началом и концом рабочего дня, сообщающие о скором возвращении на учебу и так далее.

– Сможешь сама причесаться? – спросил Платон.

– Да, мама меня учила.

И они стали готовиться, младшая – к урокам через дорогу от дома, а старший – к занятиям в университете в здании по соседству от школы. Пока сестра собирала раскраски и школьные книги в рюкзак, парень задумался о том, что где-то, может, действительно живут совершенно другие люди с экзотической внешностью, необычными привычками и обычаями. Возможно даже с другими законами физики, хотя наука это на корню отрицает. Вот бы суметь побывать в дальних странах и увидеть все собственными глазами, не через отфильтрованную призму затасканных телешоу и снимаемого по одобренным стандартам кино. В словаре редких слов и сленговых выражений даже есть определение этим безумным мыслям – путешествие – преодоление огромных расстояний ради новых эмоций и впечатлений. Его можно найти на последней странице глоссариев, между сокращенными списками психических заболеваний и наркотических маний, рядом со словом «самоубийство». От этих мыслей Платону стало дурно и страшно. Ведь совсем недавно в соседнем доме, за окном, которое он теперь так полюбил, жила пара бездетных стариков, умерших естественной смертью, и ничто не предвещало беды, шторма, бури, разгоревшейся теперь в парне. Вдруг, как гром среди ясного неба, в опустевшую квартиру заселили выросших сирот из приюта, теперь самостоятельных девушек, одна из которых, из того самого окна, стала одногруппницей Платона. И понеслось. Спокойный и очень скромный парень теперь ежеградусно перебирал в голове всевозможные виды жертв, на которые готов пойти ради Лии. Даже не став наркоманом, он получил все то, чего раньше боялся. Теперь любые безумства казались естественными и даже необходимыми, чтобы справиться с этой жизнью. И вот наступил очередной момент, когда он увидится в универе с объектом своих воздыханий.

Похлопав по плечу уже погладившую одежду и причесавшуюся сестру, Платон собрал тетради в рюкзак на одно плечо и проводил Лизу к выходу. Миновав узкую лестницу, они вновь оказались под яркими солнечными лучами, такими мягкими, такими привычными и, главное, вечными, несущими уверенность в завтрашнем градусе. Вся молодежь квартала тоже высыпала из домов на улицу. Огромная масса людей почти одномоментно переходила дорогу, словно устремившись к призывным пунктам, как в фильме про войну с Шестым рейхом. Существует ли эта странная организация на самом деле, никто не знал, но она была на слуху с детства.

Миновав дорогу, Платон помахал младшей сестре рукой и проследил, чтобы она вошла в здание школы. Потом он повернулся в другую сторону и, бегая глазами по отдельным фигурам парней и лицам девушек, искал Лию, чтобы проводить ее до учебной аудитории и перекинуться ничего на первый взгляд не значащими словами. Со стороны ее дома шли несколько сирот-сожительниц, но свою соседку он не нашел и поплелся в одиночестве в сторону учебного заведения. Солнце в этот момент не грело душу, хоть и не уходило никогда с горизонта, птицы не пели. Они даже не улетали на юг и тем более не возвращались. Внезапно кто-то хлопнул по его плечу, но, когда Платон повернулся, позади никого не было. Зато с другой стороны раздался дикий смех его неотесанных одногруппников.

– Кого ты там высматриваешь? Универ, что ли, потерял? Вот же он, – смеялся главный из тройки выглядевших весьма вызывающе молодых людей.

У него были блестящие черные волосы средней длины – прическа с нестриженными висками, спереди переходящая в небольшой вихор. Он был дерзок и высокомерен. Носил расстегнутую кожаную куртку поверх белой рубашки и джинсы, специально порванные на коленях, – изображал местного лидера. Но пока за ним следовала только пара пижонов, выглядящих аналогично своему вожаку, разве что один из них держал на плече магнитофон с нервно брюзжащей на всю улицу музыкой «Культа красной устрицы».

– Привет, Богдан, – спокойно сказал Платон, чтобы не выглядеть слишком уж неуверенным.

– Виделись уже, салага, – ответил задира. – Как ты вообще различаешь, когда настает новая пора здороваться? Тут же ничего не меняется. Солнце по-прежнему наверху, трава по-прежнему зеленая, а некоторые девушки по-прежнему одиноки.

Он снова издал громкий смех, подхваченный его друзьями, и, небрежно отпихнув рукой Платона, перешел ему дорогу и направился в универ. Едва не упавший парень стал делать вид, что поправляет одежду, попутно глядя, не стоял ли кто-нибудь рядом, забавляясь этой сценой. Но все были слишком увлечены своими делами, и парень, выждав немного, чтобы снова не столкнуться с Богданом внутри, зашел в маленькое здание вуза.

С виду оно выглядело еще более тесным, чем снаружи, размещенное в бывшей библиотеке после того, как стало очевидно, что благодаря автоматизации труда городу требуется больше образованных специалистов. Впрочем, хранившиеся здесь книги оказались как нельзя кстати, чтобы удовлетворять потребности в досуге растущего населения района. Внутренний холл здания граничил по сторонам с двумя учебными аудиториями, а с торца упирался в кабинеты преподавателей. Такой вот маленький филиал храма знаний на фабричный манер. Всюду сновали студенты, стоял гомон их голосов, но, к счастью, тревожную для парня музыку из магнитофона не было слышно, поэтому он без опаски зашел в привычную ему аудиторию и увидел сидевшую на своем привычном месте Лию. Ее волосы будто освещали помещение, лампочки на потолке которого были излишни. Непроизвольная улыбка, вызванная общением с друзьями, дарила чувство радости любому смотрящему на нее. Ну или как минимум Платону. Птички, как уже стало известно, не щебетали даже в окрыленной душе, но аудитория все равно наполнялась радостью. Парень с улыбкой на лице двинулся к девушке, пытаясь издалека поймать ее взгляд, но удалось это сделать только при близком контакте.

– Привет, – неловко пробормотал он, стараясь убрать расплывшуюся улыбку, делавшую его больше похожим на маньяка, нежели на Казанову.

– А, Платон, здравствуй, – непринужденно ответила Лия. – Давно не виделись, да?

Она явно намекнула на их недавнюю дуэль взглядов из окон. Стоило об этом подумать, прежде чем так глупо здороваться.

– Ну да, мы же виделись, можно сказать, недавно. Где вообще сказано, как часто люди должны здороваться? – попытался пошутить он, невольно используя слова Богдана, явно пользующегося большей популярностью среди девушек.

– Ага, все эти несуразицы с градусами, – поддержала разговор Лия.

Ее глаза были накрашены, щеки горели румянами, на губах спела помада. Формы тела аккуратно облегала белая блузка, а ноги прикрывала черная юбка клеш до колен. Диссонировали с образом только модные в эту пору кеды, явный хит уличной моды. Но не имевшей родительского воспитания девушке интеллигентный Платон делал скидку. К тому же это смотрелось довольно смело и очень игриво. И, к сожалению, выступало приманкой для многих хищников каменных джунглей.

– Я видел у тебя книгу, «Моби Рик», – продолжил разговор парень, пользуясь заминкой перед началом занятий. – Интересная? Знакомые очень хвалили.

– Ты знаешь, мне очень понравилась, – ответила Лия с резким воодушевлением и необычно загоревшимся взглядом. – Там про бедного охотника на китов. Это такие огромные животные в океане, они могут выпрыгнуть из воды и пустить фонтан брызг прямо из головы. Судя по тексту, зрелище неописуемой красоты. Так вот, охотник плавает на маленькой шхуне и вынужден искать известного белого кита по имени Моби. Мужчина этот очень добрый и не хочет убивать животное, но с пустыми руками он вернуться тоже не может, потому что обречет на голод себя и семью. Очень трогательно, не знаю, чем все закончится.

Рассказывая сюжет книги, она словно вдохновенно парила, была на седьмом небе от счастья, мысленно переживая все те события и по-девичьи, близко к сердцу их принимая.

– Смотрю, тебе нравятся рассказы о море?

– Очень. Всегда мечтала там побывать, – ответила Лия, медленно возвращаясь с небес на землю, угасая прямо на глазах. – Но мы очень далеко от океана, и нам своими глазами его, скорее всего, не увидеть. А уж тем более китов, выпрыгивающих из воды… Господи, как же они должны быть прекрасны.

Окруженная мужским вниманием и параллельно увлеченная своими девичьими делами с подружками, она казалась очень несчастной в душе, без возможности перед кем-то раскрыться, не рискуя прослыть при этом дурочкой. Мода и тренды, к несчастью, заставляют всех плясать под одну дудку, чтобы не отставать и не отличаться от сверстников.

– Я знаю один фильм про китов… – начал Платон.

– Кино – это не то! По телевизору, конечно, можно увидеть все на свете, даже «Космические войны», но достаточно ли этого для жизни? Тогда бы все человечество было счастливым, а это не так.

Их милую беседу прервало неминуемое. Богдан в ауре шумной музыки, играющей из магнитофона его друга, подошел к беседующим молодым людям и нагло вклинился между ними.

– Привет, детка, как ты? – спросил он у Лии.

– Да нормально, сижу вот, жду пару, – машинально ответила она.

– Чё, может, это, пойдем после лекции на тусовку? – Богдан проговаривал каждое слово, широко открывая рот, чтобы легче было переминать жвачку.

Его противная улыбка пыталась сойти за ослепительную.

– Тут рядом, в ста метрах от универа. У моих друзей. Гарантирую джакузи и море пива.

– Прикольно, – ответила девушка скорее шаблонно, нежели от чистого сердца. – Можно попробовать.

– Заберу тебя, далеко отсюда не уходи, – оскалился Богдан, растянув улыбку шире возможностей своего рта, и, медленно поворачивая голову в сторону Платона, осветил белоснежными, будто накрахмаленными зубами всю аудиторию.

Их взгляды встретились, но скромный парень молчал, пытаясь найти нужные слова, а задира победно смотрел на него в упор и омерзительно улыбался, чавкая жвачкой. Потом положил руку на плечо друга с магнитофоном и, не отрывая глаз от Платона, стал удаляться, пытаясь добить побежденного соперника своей триумфальной ухмылкой. Самоуверенный верзила, живущий только теми вещами, которые понимает, безумно гордящийся великим фактом своего существования. Его главной проблемой было убеждение, что у него нет никаких проблем. Богдан сел за свободную парту в темном углу аудитории, чтобы не попадаться знаниям на глаза. В конечном итоге жизнь все расставляет по местам. Но только в конечном.

Преподаватель, человек с вытянутым подбородком и неестественно поднятыми бровями, уже сидел за своим столом, раскладывая на нем бумаги, извлеченные из потертого кожаного портфеля. Медленным движением он достал также ручку, положил ее перед собой, затем полез за карандашом и столь же аккуратно, вызывая мурашки у всех наблюдающих, пристроил его к ручке. Потом вынул из портфеля чехол с очками, достал их и принялся протирать специально заготовленной тканью из микрофибры. Надел окуляры, а чехол убрал к ручке и карандашу. Провел пальцем по языку и принялся перелистывать свои лекционные записи как делал в прошлые девяносто девять занятий. В сотый раз это зрелище уже имело налет аристократической выдержки, как бутылка дорогого вина, и мурашки вызывало соответствующие – все до единой обязательно с моноклями и в микроцилиндрах. Платон не мог оторвать взгляда от человека, копошащегося у себя на столе или пишущего текст на бумаге, он ловил извращенный кайф. Вскоре студенты заняли все места, специально рассчитанные по числу учащихся, оставляя пустое пространство в конце аудитории. Наверху крутились вентиляторы, назойливо звеня и гоняя туда-сюда спертый воздух. Они рисовали на всех поверхностях мелькающие тени от расположенных выше них лампочек, создавая атмосферу пенсионной дискотеки для тех, кому за девять тысяч километров. Ближе к кафедре аудитория становилась максимально яркой, словно учащиеся были мотыльками, которых можно притянуть светом к знаниям. Впрочем, так легче увидеть преподавателей и их записи на доске.

Поняв, что пора начинать, профессор встал за кафедру и принялся пересказывать содержимое курса физики и намекать на вопросы, ожидавшие на финальном экзамене. Учитывая, что профессий было великое множество, а групп в университете лишь две, студенты посещали одинаковые занятия, самостоятельно изучая отличавшиеся темы дома, уткнувшись в книги или подключившись к телеканалу лекций. У Платона была специальность геофизика, а у Лии, насколько он понял, тривиальная экономика и бухучет. Парень сидел по диагонали чуть справа и сзади от девушки. Под ярким светом из окон слева он мог в самых мелких подробностях разглядеть прекрасную, манящую к себе фигуру. Видел каждый отбившийся от своих товарищей волосок у ее шеи чуть ниже затылка, пигментные пятна на открытых предплечьях и даже шрам на запястье, скрываемый белым браслетом с циферблатом. В тот сладкий момент радости и наслаждения все было хорошо, но лекции закончатся, и Лия пойдет на какую-то безумную вечеринку с джакузи и алкоголем, куда Платона даже не позвали. Впрочем, учитывая, что тусовка проходила так далеко от их дома, в целых ста метрах, обычному парню, каких в таком радиусе были десятки, не стоило рассчитывать на приглашение. Сидя за Лией на лекции и любуясь правой стороной идеального румяного лица, он прикинул, что они с Богданом буквально поделили девушку – один для общения на досуге, другой на период учебы. Деление даже для львиного прайда несправедливое, так что Платон уже выстраивал планы, как бы окончательно подкатить к Лие и уже с чувством выполненного долга наблюдать за ее муками выбора. Так он себе это представлял.

А профессор за кафедрой, закончив нудную лекцию про атомные структуры, вдруг объявил об особом госте, начальнике отдела технического контроля с лампового завода, расположенного в центре их насыщенного скучным однообразием квартала. Тучный усатый мужчина в очках, с ежиком на голове, круглым выбритым подбородком, расположенным где-то на границе головы с шеей, возник буквально из ниоткуда и встал за трибуну, готовясь выступить с лекцией. Видимо, так он решил себя поразвлечь, развеяться по пути с работы домой, заодно поведать что-нибудь интересное голодным до знаний и просто давно не евшим студентам. Он представился и начал со вступительного слова о работе его отдела и дружной жизни внутри завода, о которой все слушатели, будучи отпрысками работающих там родителей, и так знали. Зато встрепенулись, когда речь зашла о молодых специалистах, стажерах и новых вакансиях – при всем прочем завод оставался и единственным возможным местом работы большинства выпускников. Видя воодушевление в их глазах, толстяк за кафедрой вдохновлялся своими рассказами и эмоционально жестикулировал. Его знания действительно были велики, соразмерны проделываемым в пространстве жестам. Очень кратко, но предельно доходчиво он поведал о технологии изготовления ламп, следом переключившись на вольфрамовые нити, вакуумные колбы и цоколи. Он увлеченно рассказывал, с выражением глаз человека, готового согласиться на что угодно, лишь бы не готовить ужин вместе с женой, чье приевшееся лицо уже невозможно терпеть и невыносимей которого может быть только ее стряпня. Эта гипотеза идеально накладывалась на поведение начальника отдела с завода и создавала эффект синхронности в радостных глазах Платона, какой бывает от идеального наложения звука на картинку в старых кинолентах. Но все прекрасное когда-то заканчивается, и толстый мужчина понял, что темы для разговоров иссякли. В попытке оттянуть свое неизбежное, по мнению парня, возвращение домой гость спросил, есть ли у зала вопросы.

– А вы разбираетесь в космических явлениях? – Платон спросил это с места в тот момент, когда все студенты уже радостно привстали со своих мест, и тут же нахватался их гневных взглядов.

Ему просто вспомнился недавний страх младшей сестры из-за конца света – гаснущее или заходящее за горизонт солнце.

– Есть немного. А что вас интересует, юноша? – с воодушевлением спросил заводчанин.

– Солнце ведь кружится в космосе. Для нас это всего лишь круги в небе, но в реальности оно проносится на миллионы километров с огромной скоростью. Так вот, согласно законам термодинамики, оно ведь либо сгорит, либо остановится?

В отличие от преподавателей, следующих специальным правилам, диктуемым из министерства образования, упитанный мужчина на трибуне мог сказать студенту все, что думает. Без политических и конъюнктурных ограничений. Мог принести глоток свежих знаний в пустыню академичности.

– На самом деле в ваших словах есть доля истины, – ответил он Платону, уже ненавидимому остальными студентами, желавшими разойтись по домам. – Описываемые солнцем круги с каждым разом становятся все меньше, будто оно теряет инерцию. Как бы вам точнее объяснить…

Заводчанин задумался, подняв смешные короткие руки и почесав затылок, а потом увидел сидящую за второй партой девушку в вызывающе короткой юбке и длинных, выше колен, гетрах. В руке девушка держала игрушку-прыгуна на веревке и от скуки бросала его об пол. Официальный регламент поведения в университете, распространявшийся на занятия и лекции профессоров, с начала выступления гостя ее больше не останавливал, так что все было нормально.

– Разрешите позаимствовать вашу игрушку? – риторически спросил мужчина, аккуратно беря из ее рук шарик. – Смотрите, я сейчас покажу, как это выглядит.

Он вытянул вперед руку со свисающей веревкой, а другой закрутил по дуге привязанный к концу веревки шар, который стал описывать круги на уровне его груди. Первый, второй, третий, и с каждым разом амплитуда вращения воображаемого солнца сокращалась, пока оно вовсе не остановилось в самой нижней точке.

– Только в данном случае действовала гравитация, так быстро закончившая эксперимент, но круги нашей звезды уменьшаются похожим образом. Так медленно, что приборы фиксируют это только раз в круг. А человеческий глаз увидит разницу только через десяток оборотов. Но мы настолько привыкаем к тому, что постоянно находится перед нами, что не поймем разницы.

– А как это явление называется, чем вызвано и к чему в итоге приведет? – не унимался парень.

– Боюсь, наша наука, уровень знаний и технологий не дают на это ответа.

– А уровень науки до Великого разлома позволял ответить на эти вопросы?

– Я думаю… я уверен, что да, – начал отвечать приглашенный с завода эксперт, но подскочивший на своем месте, как на горячих углях, профессор решил срочно закончить беседу.

Профессиональный преподаватель замахал руками, чтобы переключить на себя все внимание и, следуя каким-то инструкциям, начал подводить итоги знакомства с гостем таким громким голосом, чтобы никто не смог его перебить. Вместе с этим он вплотную приблизился к заводчанину, взял его под руку и потянул к выходу из аудитории, расплываясь в благодарной улыбке за визит и, как из рога изобилия, сыпля обещаниями написать хвалебные письма о госте во все инстанции, заведения и дома Фрибурга. Знакомство с начальником отдела закончилось так же внезапно, как началось, и радостные студенты, совсем недавно ненавидевшие, а теперь просто не замечающие Платона, устремились на улицу мимо сидящего парня. А он все продолжал смотреть в одну точку на поверхности трибуны, за которую зацепилась веревка шарика-прыгуна, выпущенная гостем из рук в момент его внезапного удаления из зала. Круглый аналог солнца медленно двигался, как маятник, взад-вперед, пока полностью не остановился. В этот момент погас свет, и пространство перед парнем окуталось пугающей темнотой. В дверях стоял уборщик, ожидая выхода последнего засидевшегося студента.

Глава 2

Когда Платон вышел из университета, улица плыла в вязкой неге бескрайнего дня, наполняя людей сладкой ленью без необходимости куда-то спешить. Снова закончились учебная и рабочая смены, а вместе с ними спало и напряжение, стоявшее ранее в воздухе. Он словно стал гуще, как вода теплого моря в фильмах, в нем теперь требовалось плыть, мягко отталкиваться ногами от земли и перемещать свое ватное тело. Воздух как связующее звено передавал пульсации миллионов утомленных людей, создавая архетип отдыха и вселяя его в мысли каждого. Дурманящий сознание кайф от медленного движения расслаблял, как теплая ванна с мягкой облачной пеной или как руки опытного массажиста. А еще приятнее было в джакузи, с громкой музыкой и алкоголем, где в угаре стадного чувства, не боясь осуждения, можно было творить что угодно. Платона передергивало от таких мыслей, возникающих в голове, как вкрапления молний в спокойный и не предвещающий ничего хорошего градус.

Парень пошел мимо расположенной между университетом и школой площадки для рекреации, выросшей в пустом закутке квартала. Два человека играли в настольный теннис и еще несколько стояли вокруг, ожидая своей очереди. Зона размером три на пять метров была огорожена железной решеткой, чтобы не бежать далеко за имевшим свойство улетать в сторону мячиком – проигравший сет игрок просто наклонялся за отскочившим обратно к его ногам спортивным инвентарем – и все это под пристальным взором болельщиков с расстояния вытянутой руки. Зрелище было подобно рестлингу, когда два смельчака борются в центре, а еще несколько стоят рядом, подбадривают криками и ждут возможности ринуться в бой. Позади импровизированной железной клетки более спокойная молодежь играла в шахматы за маленькими столиками в тени высоких орехов, под покровом их размашистых крон. Дальше внутрь этого своеобразного, зажатого между двумя учебными заведениями парка, вдалеке от чужих глаз, сдвинув несколько лавочек в один большой стол, сидела шумная молодежь, что называется, навеселе. Они пили, играли в бутылочку, курили табак и обсмеивали все на свете, стараясь не вставать в полный рост, чтобы тень деревьев и неподвижные шахматисты не давали их разглядеть со стороны дороги. А еще глубже, ближе к бетонным с колючей проволокой стенам завода, в которые парк упирался своей тыльной, неприглядной стороной, в поросших плесенью темных зарослях кто-то курил травку или принимал запрещенные вещества, а может, еще и занимался любовью, но трудно было что-либо разглядеть. Иногда отличники собирали там бутылки и шприцы для сдачи в переработку, но сейчас в таинственно шуршащие кусты лучше было не соваться.

Платон шел к школе забрать сестру, но пользовался каждым подходящим случаем, чтобы обернуться в ту сторону, где уже собралась тусовка. Двор в дорогом частном доме в нескольких кирпичных трехэтажках от парня затянули брезентом, чтобы внутрь попадало меньше солнечного света, а наружу – меньше творящегося там тусовочного угара. К тому же все это было не на лужайке со стороны дороги, а на заднем дворе, окруженном плотной застройкой, так что вечеринка была практически закрытой от любых посторонних глаз. Оборачиваясь на каждый шум позади, Платон удивлял шедших за ним студентов, до которых, однако, ему не было ни малейшего дела, в отличие от пугающей, обтянутой брезентом дали, вызывающей дикую ревность, выбивающую землю из-под ног. Его мозг отказывался мыслить и бразды правления над опешившим организмом брали эмоции и гормоны. Платон тогда еще не знал всех коварных премудростей жизни и пытаясь верить в счастливое будущее, кое-как ковыляя к школе.

Младшая сестра после участившихся семейных скандалов боялась одна приходить домой и терпеливо ждала брата возле дороги. Она держала ранец в вытянутых вперед руках, пытаясь унять боль в спине, была причесанной, выглаженной и опрятной, видимо, успев позаботиться о себе после уроков. Парня удивляло, как она столькому научилась. В ее возрасте он мог только читать книги и играть в солдатики или настолки, впрочем, мужчины созревают позднее, всем это известно. Он поздоровался с сестрой, но сразу же усомнился в необходимости делать это так часто, и решил до конца градуса больше никого не приветствовать.

Девочка устала, поглощая огромные массы знаний почти без движения, не могла ничего вспомнить и повторить, но, когда они перешли дорогу и сделали петлю вокруг дома, знания в ее голове улеглись, и Лиза в порыве бьющей через край детской энергии принялась без умолку рассказывать все изученное за день. Убедившись, что родители находятся порознь и не представляют угрозы детской психике, Платон оставил сыплющую словами, как аппарат для попкорна – кукурузой, сестру возле матери и вернулся на улицу. Его тянуло к Лие, как стрелку компаса к полюсу. Он смотрел в сторону вечеринки, не в силах оторвать взгляд. Но любые движения по направлению к девушке, даже воодушевленные ее улыбкой, не делали тяжесть в его душе легче.

Платон раскачивался на опустевших детских качелях с задней стороны своего дома, пока Богдан тискал напоенную коктейлями Лию в джакузи под непроглядным брезентом. То были самые осторожные предположения, а за ними царил сущий ад. Идиллию подросткового саморазрушения нарушал грохот железа из мастерской, расположенной в архитектурном пробеле между четырьмя круглыми кварталами, прилегающими вплотную только в одном месте, а в других оставляя большое пространство под разные хозяйственные постройки. Одна из них больше походила на гараж с кучей хлама, где мужчины из ближайших квартир чинили старые или мастерили новые вещи. Отец любил там копошиться со своей колымагой после очередного скандала с матерью. Поэтому сам факт его занятия в мастерской уже внушал подсознательную боль и без того рефлексирующему парню, чьи нервы стали походить на оголенные провода. Замерев на слишком маленьких для его роста качелях, Платон пытался остаться незамеченным, но зоркий глаз отца, а может, родительское чутье мигом перепутали всего его карты.

– Эй, бандит, помоги мне с мотором! – раздался крик на всю улицу.

Привлекать всеобщее внимание хотелось еще меньше, чем помогать отцу, поэтому парень с трудом вылез из качелей и, не в силах оторвать взгляд от точки притяжения своего внутреннего компаса вдалеке, прошел пару десятков метров к открытому гаражу, рассчитанному на пятнадцать квартир, добрую половину которого занимала машина с разбросанным вокруг нее хламом. Платон помнил, как ущемленные в правах соседи ругались с его отцом, но грозный хамоватый мужчина пригрозил им еще бо́льшими проблемами и повесил личный замок на одни из двух ворот гаража, где с тех пор держал купленный на выигранный в лотерею джек-пот кроваво-красный кабриолет.

На что может потратить деньги постоянно нуждающаяся семья? На видеомагнитофон для записи познавательных передач? На автоматический передатчик еды из кухни к дивану чтобы лишний раз не ходить? На телевизионного репетитора для детей? Нет, конечно, на выставленный на продажу реквизит одного старого фильма, вышедший из моды и никому больше не нужный. В мире, где расстояния – это смерть, а высокая скорость сродни сжиганию жизни в открытом огне, на лишние деньги, конечно, нужно было купить автомобиль, на котором даже некуда ездить, ведь все спроектировано так, чтобы не отходить далеко от дома.

Отполированный красный «Норд Шеви» отражал любознательные, попавшие в открытые ворота гаража лучи удивленного таким выбором солнца. Было заметно, что за машиной ухаживали каждый день. Колеса с хромированными дисками в виде спиц, как у велосипеда, были очищены от пыли. Черная поднятая крыша надежно закрывала салон, выглядящий как музейный экспонат старой эпохи, запрещая под страхом смерти садиться внутрь и что-либо трогать. Гладкий красный капот был широко открыт, а внутри него, будто попавший в челюсти давно выпотрошенного животного, возился потный отец, став одной крови с маслянистым, обильно смазанным со всех сторон двигателем. Он зажал рукой какую-то внутреннюю деталь, а другой пытался ее прикрутить, поэтому не мог отойти ни на шаг.

– Дай ключ на десять, – буркнул он, почувствовав спиной приближение сына.

Платон окинул взглядом стенд с инструментами, найдя там зону для соответствующих ключей. Не помня, где именно искать цифры, он медленно осматривал железные силуэты, развешанные на картонной стенке, чтобы легче было доставать их и совать обратно. Ключей было мало, большинство фиксаторов пустовало, поэтому парень долго не мог найти нужный.

– Давай скорее, у меня спина болит, – потребовал отец.

– Тут только на девять и на одиннадцать, – с опаской ответил Платон, боясь вызвать гнев старшего.

– А ну и хрен с ним, давай на одиннадцать.

Мужчина выхватил из рук сына поднесенный им инструмент и принялся с хрустом прикручивать деталь. Матерясь от каждого проскальзывания ключа, он вскоре сообразил обвязать болт резинкой, какими стягивали выдаваемую на заводе зарплату, и дело пошло быстрее.

– Она работает? – осторожно спросил парень.

– Щас поменяю карбюратор и должна завестись как новенькая, – увлеченно сказал отец с некой внутренней радостью – наконец-то отпрыска начали интересовать действительно классные вещи. – Этот механизм подачи топлива был весь в грязи, но на заводе мы с мужиками его почистили и отшлифовали. Даже высверлили на токарном станке сломавшийся поплавковый клапан.

Не понимая некоторых слов, парень тем не менее признавал, что любая техника интересна, а конструирование интересно вдвойне, но всему должны быть свои момент и место.

– А когда ты последний раз получал премию на заводе? – проницательно подметил Платон и в ответ на удивленный взгляд отца уточнил свою мысль: – Тем, кто занимается личными делами на рабочем месте, ее вроде как не дают.

– А, ты про это, – как ни в чем не бывало сказал отец. – Когда-нибудь ты вырастешь и поймешь, что не в деньгах счастье. Счастье – это заниматься тем, что тебе действительно нравится.

– А как же автоматический податчик еды из кухни? – продолжил спорить Платон. – Мог бы для начала починить с мужиками его. Мама вынуждена постоянно носить тебе еду и пиво, разве тебе ее не жалко?

– Да господи, ничего с этой старой ведьмой не случится от нескольких лишних метров. Нашел к чему придраться.

Отец резкими движениями закрутил оставшиеся болты и выпрямился над открытым капотом с гневным выражением лица, способным, казалось, испепелить все живое, как в новых детских книгах-комиксах про супергероев, все чаще приносимых Лизой из школы. Человек-лазер там мог прожигать все глазами, стоило ему снять специальные защитные очки. Учителя осуждали это новое печатное явление почти без текста, с одними только красочными картинками, но дети им быстро увлеклись. И вот разъяренный отец будто сошел с этих, еще пахнущих краской страниц.

– Зато смотри, какая красота у нас есть, – сказал он с еще красными глазами, наливавшимися по любому поводу гневом. – Оставлю тебе в наследство, если пойдешь на завод.

Мужчина провел рукой по гладким линиям кузова, словно лаская любимого, отвечающего взаимностью человека. Работая над двигателем, он поставил несколько свежих пятен на свой рабочий комбинезон, доставшийся ему еще от дедушки, которого Платон почти не помнил. Темно-зеленая, выцветшая до оливкового цвета ткань покрывалась черными кусками засохшего масла вперемешку с грязью и потом. Стирать такую вещь обычной трубопроводной водой да еще и в городской черте было просто опасно для окружающих, а сдать в химчистку стоило слишком дорого. Поэтому отец просто носил этот комбинезон в ожидании, пока вся ткань не превратится в грубую корку канцерогенов и не рассыпется в труху при движении.

– Ну что, заведем малышку? – спросил он, заметив небольшое пятнышко на крыле и быстро вытерев его чистой махровой тканью.

– Это разве не Лизино полотенце? – удивился Платон.

– Может быть. Висело на веревке, – беззаботно ответил отец. – У нее же есть другое? А то все тряпки в этом сарае настолько грязные, что их нельзя подносить к «Шеви».

Мужчина открыл водительскую дверь автомобиля и едва не сел в него в грязном комбинезоне, дернувшись в последний момент как ошпаренный. Парень же, словно притягиваемый магнитом, уже стоял на выходе из гаража и, полностью освещаемый солнцем, смотрел в сторону накрытого брезентом двора через несколько длинных домов от них. Из-за круглой формы квартала он видел только край натянутой парусины, развевающейся в такт какой-то модной песне или просто от судорожной оргии всех присутствующих под ней. Разглядеть что-либо не представлялось возможным, зато воображение играло всеми красками, какие только знал задумавшийся парень. Отец к тому моменту уже скинул грязный комбинезон, оставшись в домашних трениках и растянутой майке, надел прозрачный целлофановый плащ, идеально закрывавший одежду от копоти лампового завода, а теперь защищавший его зеницу ока – идеально вычищенный салон автомобиля от грязи своего владельца, внешней и, хотелось надеяться, внутренней.

– Ты куда вылупился? – с издевкой спросил он сына. – Смерть свою, что ли, увидел? Рано еще. Давай, на счет три.

И он стал отсчитывать цифры, включив зажигание. Перед ним находился удобный круг управления – руль, за ним чуть ниже лобового стекла ровной линией индикаторов шла приборная панель со всей информацией об автомобиле. Под правой рукой торчал кожух коробки переключения передач, а в ногах ждали своего часа отполированные педали. Мужчина посмотрел в зеркало заднего вида, прикрепленное на уровне его глаз, и улыбнулся, как обычный, наполненный искренним счастьем человек. Каким бы гадким мужиком он ни был, эмоции не обошли стороной и его. Разве что они были слабыми и приглушенными пустотой его сердца. При первом повороте ключа лампочки расположенной перед ним приборной панели зажглись, стрелки аналоговых приборов ожили, плавая в ритме сердцебиения сотворенного из железяк организма. Затем он наклонил ключ под еще бо́льшим углом, и гараж наполнил пугающий скрежет стартера. Платон аж дернулся от испуга, но сразу же проникся чарующей красотой рычания заведенного двигателя. То была музыка без нот и мотива, но мощная и подкупающая своей простотой. Гимн человечеству, написанный в благодарность созданными им механизмами, символами развития и прогресса.

– Ты слышишь это? – восторгался отец, не в силах прятать эмоции. – Она работает! Ты только послушай, как ровно.

И он поддал газу. Шестицилиндровое сердце железного исполина рычало и билось в стальной клетке, словно на вершине Скалы гордости, где львы коронуют наследников, давая понять каждой заблудшей твари бетонных джунглей, кто здесь настоящий царь зверей. Черные клубы дыма из выхлопных труб вырывались за пределы открытого гаража, возвещая на всю улицу о победе человека над природой и здравым смыслом. Грохот нарушил сонливый покой улицы, но никто не успел потратить свое расстояние, чтобы увидеть его источник, – поиграв коробкой передач и педалями, довольный мужчина заглушил двигатель. Он, как обычно, продолжал несвязно рассказывать Платону технические подробности, распираемый впечатлениями, но сына и дух простыл. Дергал рычаг коробки передач, объясняя принцип ее работы вкупе с принципом работы педалей. Выжимаешь, переключаешь и даешь газу, медленно отпуская левую ногу, – вот и вся хитрость. Для уверенности в работе механизмов он несколько раз перевел коробку во все положения и восторженно расхваливал свой агрегат. Не замечая повисшего над ним одиночества, владелец машины продолжал болтать сам с собой.

Платон же вернулся домой и, сидя за маленьким кухонным столом, хлебал овощной суп. От нервов у него теперь разыгрывался аппетит – очередное новшество в копилку гормональных изменений юного организма, заставляющее с тревогой смотреть в будущее. Платон уплетал суп за обе щеки, едва не давясь. Кривил лицо от недостатка соли и перца, но не мог остановиться в попытке заполнить через желудок душевную пустоту. Рядом стояла мать и, домывая посуду, болтала по телефону с подругой. Длинный провод тянулся из комнаты и норовил вырвать зажатую между ухом и плечом толстую трубку, но женщина постоянно ее поправляла, оставляя на аппарате очередную порцию мыльной пены, стекающей на халат.

– Лиза увлеклась рисованием, – рассказывала она по телефону одной из своих подружек-домохозяек. – Любит пейзажи, такие яркие, цветные, прям не налюбоваться.

– А, старший? – продолжала говорить в телефон женщина. – Нет, еще не выпустился. Скоро получит диплом и станет бакалавром. А потом хочет пойти в магистратуру. Да, специальность вроде выбрал. Но, может, еще несколько раз передумает.

Мама посмотрела на давящегося ее супом сына просто ради приличия, чтобы не обсуждать человека за его спиной. Один взгляд с дежурной улыбкой, и он уже как бы вовлечен в разговор.

– Так вот, я не договорила про Лизу, – продолжала она, снова повернувшись к раковине. – Учитель сказал, что она лучшая в классе. Ох, хоть бы не сглазить. Надежда семьи. Растет такой красивой и умной.

Мама поплевала через плечо, постучав костяшками намыленных пальцев по деревянной столешнице..

– Нет, кредит мы еще не выплатили, – продолжала мама, сделав сильнее напор воды, чтобы сидящий сзади сын ничего не расслышал. – У нас даже передатчик еды не работает, приходится мотаться к этому козлу в комнату. Не слушаться? Отказать ему? Да он же меня убьет. Я как-то заикнулась про его чертов автомобиль, так потом ходила на работу в черных очках, чтобы никто не увидел фингалов. Да, мы работаем на заводе одинаково. Нет, по дому только я одна… А вы что, уже переезжаете в этот новый район? Какие вы молодцы. Двадцатиэтажный дом с магазинами и станцией скорой помощь на первых двух уровнях? И работа прямо через дорогу? Ох, если бы уговорила своего продать эту чертову машину, за нее ведь хорошо заплатят такие же безумцы-коллекционеры. Думаешь, не надо бояться? Пойти и поставить условие? Даже не знаю. Что? У вас еще и химчистка в подъезде? И игровые автоматы для детей? Ну хорошо, сейчас пойду и поставлю вопрос ребром. Скажи только, что было в последнем выпуске «Прямого эфира», а то я замоталась с готовкой. Да ну тебя! Не шутишь? Родила? Тройню? И все разного цвета?!

Последующая часть разговора даже не смогла кануть в забвение в голове Платона, потому что он ушел из кухни в свою комнату, откуда хорошо просматривался соседский дом с окном Лии. Чуть левее можно было видеть дорожку, ведущую от дороги к ее подъезду, как спасительную тропинку, по которой судьба снова должна вернуть девушку к парню.

Он кое-как доковылял до любимого столика у окна и уставился в солнечный, вечнозеленый пейзаж, состоящий из соседнего дома, дерева и закругленной дороги. Задняя часть дворов просматривалась так плохо, что был виден только край их гаража с кабриолетом, а затянутую брезентом вечеринку скрывал все тот же, расположенный слишком близко дом Лии. Впрочем, Платона это устраивало. Все, что было нужно ему в этой нахлынувшей, как лавина, новой жизни, располагалось в зоне видимости.

Чтобы скрасить ожидание возвращения прекрасной соседки с омерзительной алкотусовки, он включил университетский телевизор – встроенный в его стол маленький экран чуть дальше рабочей зоны, где-то в полуметре от лица. Ради безопасности учебного процесса аппарат не поддерживал обычное телевещание ни через антенну, ни через кабель. Мог принимать только специально выделенные для министерства образования частоты, не нужные больше никому. Парень щелкнул выключателем, и синий экранчик наполнился изображением какого-то скучного класса с микстурами для экспериментов и исписанной химическими формулами доской. Вялый ученый с характерными профессорскими очками на носу и не стриженной десятки солнечных кругов бородой медленно читал лекцию про синтез нуклеиновых кислот. Платон сделал чуть тише звук и покрутил второй регулятор каналов. Картинка вновь стала синей, промелькнула цветными квадратами и мгновенно вновь посинела. Платон вернул колесико немного назад и увидел лекцию по геологии, которую так долго ждал. Огромный макет земной коры позади молодого подтянутого преподавателя показывал, из чего состоит известная нам часть мироздания. Снимавшая процесс обучения камера захватывала макушки сидящих в аудитории зрителей, поэтому постоянно дергалась из стороны в сторону в попытках найти четкий ракурс. А профессор в этот момент рассказывал о происхождении угля и как из него делают жидкое топливо для двигателей – горючий бензин. Удрученный парень попытался увлечься лекцией и даже достал из нижнего ящика старую тетрадь по геологии, открыл ее на пустой странице и начал записывать. Камера устаканилась на молодом ученом, слова и красивые термины полились ручьем. Казалось, Платон вновь вернулся в свою колею, отбросив паразитические мысли и переживания, стал машинально записывать каждое слово. Но через несколько абзацев выяснилось, что он пишет бессвязные термины, даже не отсекая их точками и запятыми, наезжая одной строкой на другую, а голова его вообще повернута вправо, в сторону соседского дома. Окно Лии по-прежнему пустовало, а к подъезду никто и не думал приближаться. Очень странно, не могла же их тусовка длиться так долго. Но внезапно за зелеными ветками дерева, слегка загораживавшими обзор, началось движение. Сначала Платон увидел крупную тушу Богдана в кожаной куртке, а потом показалась и ведомая им под руку Лия все в той же черной юбке клеш и белой блузке, уже хорошенько помятой. Девушка слегка пошатывалась, стараясь аккуратнее наступать на землю, будто боялась упасть. У входа в подъезд, двери которого не были видны Платону из окна, девушка остановила своего ухажера, попытавшегося зайти с ней внутрь. Она несколько раз его оттолкнула, после чего Богдан перестал пытаться подняться к ней на так называемый чай, вместо этого схватив ее за талию и жадно впившись в прекрасные губы своим омерзительным ртом. В этот раз девушка перестала сопротивляться и слилась с ним в порыве невинной шалости, обхватив его массивную спину руками. Платон зажал в кулаке авторучку и уже хотел вскочить с места, но девушка закончила поцелуй и попрощалась со своим навязчивым кавалером, помахала ему рукой и скрылась за углом дома, предположительно войдя в подъезд. Богдан остался один на улице, закурил странно скрученную сигарету и расплылся в победной улыбке, довольно оглядываясь по сторонам. Платон слегка пригнулся, чтобы его не было видно в окне, а когда его соперник в борьбе за руку соседки ушел восвояси, выпрямился и уставился в окно девушки. Солнце все так же двигалось где-то далеко в небе, но не согревало расстроенного парня. Его руки и ноги дрожали, как от озноба. В порыве злобы он резко дернул головой, вернувшись к лекции с рассказывающим что-то непонятное молодым ученым. Не в силах сосредоточиться, парень пытался вспомнить, что же значат слова «геология» и «уголь». Ему стало чуть легче, когда Лия, пьяно покачиваясь, показалась в своем окне в наспех надетой вместо студенческого «наряда» домашней одежде и села за такой же ученический стол с телевизором, видимо, в попытке успеть сделать домашнее задание перед приближающимся занятием. Их взгляды привычно встретились, Платон помахал ей рукой и улыбнулся, а Лия, попытавшись улыбнуться в ответ, вдруг надула щеки, скрючилась, и ее вырвало на пол.

Парень смутился и, пока она убирала за собой, не смел смотреть в окно. Чтобы как-то замять неприятную ситуацию, он попытался сделать звук своего телевизора громче, но в смятении перепутал регулятор и нечаянно сменил частоту. Картинка вновь стала синей, полностью потеряв стабильный сигнал. Платон с досадой вертел ручку, стараясь вернуться на нужный канал, но ничего не находилось, не появлялась вообще никакая лекция. Разжав уже затекшие пальцы, он принялся бить по телевизору второй рукой, пытаясь избавиться от шипения и помех, изредка дополняемых возгласами читавшей комиксы Лизы:

– Вуооо!.. Вжух… Тремс!..

Соседка Лия уже вернулась за свой столик, склонила голову на левую руку, стыдливо закрывая лицо распущенными пшеничными волосами, и пыталась делать уроки, а у парня никак не получалось настроиться на какую-нибудь лекцию и отвлечься. Внезапно после очередного удара ладонью по экрану телевизора перед ним возникло пятнистое лицо дряхлого, морщинистого человека, совсем не похожего на преподавателя, по крайней мере практикующего. Оно занимало собой весь экран, не позволяя разглядеть антураж и вообще хоть что-нибудь позади. Старик говорил непривычным для лекций нервным голосом, похожим на шепот.

– Если меня кто-то слышит, я Станислав Шпильман и я все еще жив.

Платон удивленно замер, боясь пошевелить прислоненными к телевизору руками. Он оглянулся по сторонам, но увлеченную комиксами сестру или стыдливо закрывшуюся соседку ничто не могло отвлечь. А голова старика продолжала без выражения нашептывать слова, монотонно, будто в тысячный раз.

– Я не покончил с собой. Правительство упекло меня в психушку, но я не сломался, и поэтому они заперли меня подыхать в этой тюрьме. «Луна-парк № 2», повторяю, я в «Луна-парке № 2», это ее название. Я Станислав Шпильман и я знаю все про Великий разлом.

Платон испугался и хотел сделать тише, но побоялся шевелить замершими на переключателе пальцами. Он в смятении озирался по сторонам, боясь, что кто-то услышит эту трансляцию. Почему такая секретность? За что его могли посадить? Вопросы посыпались из бурлящего гормонами мозга парня, как мелкие зерна сомнений через сито тайн и запретов. Стало очевидно, что в сложившейся ситуации лишний раз упоминать имя этого таинственного человека означало самому подписать себе приговор. Лия в окне зашевелилась, и парень теперь испугался за ее судьбу, молясь, чтобы она ничего не услышала. Но девушке было не до этого. Она вдруг высоко подняла голову, схватившись за нее обеими руками, будто пытаясь что-то сдержать, и подозрительно закачалась вперед-назад, не в силах стерпеть разрывающую ее изнутри боль. Первой мыслью парня стало воспоминание о вечеринке и химических веществах, которые на таких тусовках продают драг-дилеры. В сочетании с алкоголем любой нейролептик может сотворить что угодно. Лия несколько раз вздрогнула и упала головой на стол, ее руки повисли, как плети, а чахлый старик на экране перед Платоном продолжал свой подпольный рассказ:

– Я работал в университете Александрии, исследуя этот таинственный катаклизм. Никто меня не замечал, но, когда я представил докторскую работу, все начали от меня отмахиваться как от назойливой мухи, а потом за мной приехали люди в штатском. В таких неприметных серых костюмах и шляпах, уволокли меня, оставив манекен для имитации самоубийства, и вот я подыхаю в этой дыре.

Переживающий за жизнь своей возлюбленной Платон начал звать маму или отца, но ответа не последовало, только сестра была в квартире, а может, и во всем внезапно затихшем доме. Парень вспомнил о долгожданном для жителей квартала градусе живой музыки в ресторане через дорогу, куда пошли почти все. Сожительницы Лии в окне тоже не появлялись, возможно, они остались на той молодежной вечеринке, а девушка, не выдержав слишком буйного рейва, решила уйти пораньше и теперь потеряла сознание, будучи совершенно одна. В попытке найти помощь, не отрываясь от тайного послания в телевизоре, Платон высунул голову в окно и увидел маму с отцом, спорящих возле гаража. По столу Лии маленьким ручейком начала стекать пена. Выбора не оставалось, нужно было самому вызывать скорую и бежать на помощь.

– Сообщите обо мне Олегу Орлову из Александрии, – продолжал вещать Шпильман шепотом. – Я не знаю, где он сейчас работает. Найдите его с помощью подземки, он поможет вытащить меня. А теперь что касается Великого разлома – это всего лишь эксперимент одного…

Изображение на экране пропало, как только Платон оторвал от телевизора руки, чтобы вызвать помощь. Он пробежал мимо безмятежно лежащей рядом сестры, мысленно поселившейся в мире комиксов, и схватил висевшую в коридоре телефонную трубку. С пятого раза трясущимися пальцами смог выкрутить на вертящемся дисковом номеронабирателе цифры 1, 1, 2 и вызвал скорую помощь с ближайшей станции экстренного реагирования в соседнем квартале, метрах в трехстах от их дома. Потом накинул висевшую у выхода синюю ветровку, попытался влезть в уличные кеды младшей сестры, но присмотрелся и со второго раза смог натянуть свои. Перед глазами все крутилось, как в калейдоскопе, – цветными картинками вокруг одной точки, смешиваясь в рисунок сюрреалиста, безумную картину, в которой конец света мог действительно наступить, и не в гипотетическом будущем, а прямо сейчас. Все, на чем был зациклен внутренний мир парня, сжималось в черную смертельную точку. Платон вылетел на улицу и, спотыкаясь, рванул к дому Лии. Впервые в жизни он так приблизился к вожделенному соседнему зданию, но, к сожалению, в не столь романтической обстановке и вообще без возможности что-либо осознать. Дверь в подъезд ожидаемо оказалась распахнутой, а вот квартира девушки на втором этаже была закрыта на ключ изнутри. Огромный кусок железа, отделяющий сладостное прошлое влюбленного человека от отвратительного кошмара будущего, нагло и бездушно смотрел на парня. Платон кричал в замочную скважину в надежде позвать соседок Лии, но, кроме нее, никого дома не оказалось. Он беспомощно кружился на лестничной площадке, пытаясь найти наиболее удачный момент разгона и бил плечом в дверь. Снова и снова ломился в несокрушаемую преграду, шумя, как толпа буйных школьников после первого выпускного, но никто из соседей даже не пошевелился – большинство ушло на концерт живой музыки, а оставшиеся одинокие старики смотрели телевизоры со своими немощно-бестолковыми слуховыми аппаратами, бесполезными в самый нужный момент. Запыхавшегося парня схватили под руки двое подбежавших врачей, в ответ получивших несколько неловких ударов руками и ногами, которые Платон не в силах был остановить. Испуганного молодого человека с легкостью приподняли над полом и, поставив в стороне, чтоб не мешался, быстро открыли дверь специально придуманными для таких случаев отмычками. Медики ринулись внутрь, за ними последовал и пришедший в себя Платон.

Девичья комната лишь поверхностно пыталась скрыть антураж старческого жилища, доставшегося выпускницам детского дома после кончины пожилой пары. Поверх древних обоев, отвлекая внимание от комодов и антресолей, висели плакаты молодежных рок-групп, всюду валялась одноразовая посуда, а многие изломанные части стен закрывали виниловые пластинки. Вместо убранного из центра комнаты в дальний угол телевизора высилась пошарпанная стереосистема, какую у уличных торговцев можно выменять на что угодно, стоит лишь намекнуть. Пытаясь ориентироваться наугад в незнакомой для себя обстановке, Платон быстро нашел сгорбившихся над Лией врачей и наконец-то увидел, как выглядит его самое любимое в жизни окно, в которое он смотрел так много раз, но, впервые оказавшись по другую сторону разделяющей их стены, почувствовал себя попавшим в параллельное измерение, за кулисы спектакля, за полотно популярного фильма и словно проник в личную жизни недоступных публике звезд. Один из медиков поднял девушке голову и зажал пальцем язык, чтобы освободить горло, а второй рассматривал ее зрачки, щупал пульс и мерил давление. Затем он воткнул ей в вену катетер и набрал небольшой шприц крови для анализа, после чего ввел несколько кубиков адреналина. Платон стоял неподвижно, наблюдая за действиями не обращавших на него никакого внимания докторов. Комната Лии выглядела чище, чем у соседок, – закрывать дыры в обоях виниловыми пластинками ей не приходилось, одноразовая посуда аккуратно лежала в углу, а плакаты рок-звезд висели только на одной стене, над кроватью. Все вокруг выглядело идеально, словно парень попал в палату мер и весов, в интерьер эталонной комнаты. Рюкзак с тетрадями девушки лежал у изголовья кровати, вещи были аккуратно сложены в открытом шкафу. На учебном столике, если не считать лужицы ее желудочного сока, находились только кружка с горячим чаем, записная книжка и карандаши. У другой стены ровной стопкой высились накопленные за недолгую жизнь девушки личные вещи – коробки с обувью, бытовая техника, спортивный инвентарь – всё, для чего не нашлось места в тесной торцевой комнатушке самой маленькой квартиры на втором этаже.

– Можете нам помочь спустить ее вниз?

Платон завороженно смотрел, как безуспешно пытались откачать девушку, погрузившись в самый сильный в своей жизни ужас беспомощности и неотвратимости, так что медику пришлось повторить свой вопрос несколько раз. Поняв, чем он может быть полезен, парень взял Лию за ноги, тогда как второй мужчина аккуратно держал ее со стороны головы. На счет три они подняли и понесли еще живую девушку на улицу, пока один из врачей с большой медицинской сумкой под мышкой придерживал двери на их пути. В тесном подъезде оказалось сложно не споткнуться и не упасть, что добавило медикам еще головной боли. Справившись, они вышли на свежий воздух, погрузили Лию в машину скорой помощи. Девушка побелела и едва слышно стонала, ее ноги и руки поочередно вздрагивали.

– Вы ее родственник? – спросил старший медик, укладывая медицинскую сумку рядом с больной.

– Близкий друг, – выдавил из себя парень, будто пробиваясь через каменную стену в своем горле.

– Сань, запиши сразу, что от нее несет алкоголем. – Доктор поднял руку девушки и внимательно рассматривал циферблат с прожитым расстоянием, а потом опять посмотрел на Платона. – У нее есть родственники?

– Нет, эту квартиру передали детскому дому, – через силу говорил парень, продолжая борьбу с проклятием Горгоны, превращавшим его в кусок безобразного камня.

– Вот черт, – громко сказал второй медик, уже успевший занять водительское сидение, и повернул голову назад, чтобы коллега его услышал. – Эти беспризорники чего только не употребляют. Настоящая язва на теле общества. Я же просил операторов узнавать больше информации, чтобы мы не ездили понапрасну.

Платон почувствовал, как врачи начинают охладевать к идее спасения не такой уж важной для их совести жизни. В отличие от совершенно чужих людей, парень знал, что Лия была не такой испорченной, как подружки, не принимала запрещенные вещества и не злоупотребляла выпивкой. По крайней мере, раньше. При мысли действовать решительнее, чем бубнящий что-то невнятное, вкопанный в землю истукан, его надпочечники мигом выплеснули в кровь несколько кубиков адреналина.

– Я должен поехать с вами, у меня разрешение от попечителей, – ляпнул парень.

– Ну-ну, а документы у тебя есть? – спросил старший медик.

Платон начал растерянно рыться в пустых карманах, зная, что не найдет в них ничего, кроме нескольких мятых купюр.

– Ладно, хрен с этой бумажкой. Да он так растерялся, что полжизни будет ее искать, – крикнул первый медик, заводя двигатель. – Давай отвезем их в больницу, пока эта девка не заставила нас писать отчет о смерти пациента. Меня жена уже дома ждет.

– Давай малыш, запрыгивай, – махнул рукой второй медик.

Платон залез в кузов скорой помощи и сел на кушетку возле доктора, напротив лежавшей головой по направлению движения Лии. Никогда не попадая в подобные ситуации, он нервно озирался по сторонам. Взгляд бегал по полкам с медикаментами, по свисающим с потолка капельницам и по беспомощной красивой девушке на грани жизни и смерти. Машина рванула с места, и парень впервые в жизни почувствовал головокружительное ощущение езды. Его обычно стучащее раз в несколько метров сердце теперь забилось, как барабан из ударной установки фаната хеви-метала, вырабатывая еще больше пьянящего и окрыляющего адреналина. Автомобиль описывал дугу по круглой улице, от чего не привыкшего к транспорту парня бросило сначала на медика, а потом в сторону Лии. Едва успев ухватиться за поручень под потолком скорой помощи, парень увидел, как глаза девушки открываются и она удивленно смотрит ему в лицо. От высокой скорости она начала приходить в себя, наливаясь нежным румянцем, и Платон оказался первым, кого она увидела при возвращении с того света. Это было прекрасно. Не то чтобы парень мечтал именно о таком развитии событий, но улыбка на его лице предательски благодарила судьбу за то, что все произошло именно так. Что верзила Богдан накачал Лию выпивкой, пообжимал и привел домой, что медики, вопреки инструкциям, взяли Платона в больницу, что древние ученые вообще открыли смерть как таковую и рассказали всем, насколько это опасно, усилив тем самым эффект внезапного оживления.

Скорая уже подъезжала к ближайшей станции неотложки, а парень все не мог оторвать глаз от прекрасной, словно сошедшей с полотна художника, Лии. Она почувствовала неловкость, видимо, вспомнив, как ее вырвало прямо на глазах у соседа, но все равно ему улыбалась, виной тому было то ли счастье воскрешения, то ли несколько кубиков адреналина, заставившего ее покраснеть. Полный эйфорической радости, Платон осмелился взять нежную руку девушки. Ему казалось романтичным все, что связано с Лией, и, в полной решимости пойти на любые жертвы ради возлюбленной, он, словно рыцарь, стоял перед ней на одном колене, чтобы сохранить равновесие в белом салоне скорой помощи, уже подъехавшей к зданию неотложки.

Но все прекрасное когда-нибудь заканчивается. К счастью, отвратительное – тоже. Щелчок задних дверей прервал игру взглядов молодых людей. Два медика, помогая напуганной девушке выйти наружу, еще более утвердились в своем мнении о перепившей алкоголя беспризорнице-наркоманке. Пораженный ее внезапным оживлением Платон не мог их ни в чем упрекнуть, лишь искоса взирая на сделавших скоропалительные выводы докторов. Так они и вошли внутрь здания, недоверчиво посматривая друг на друга. Белый трехэтажный госпиталь обслуживал семь кварталов – собственный и еще шесть прилегавших к нему по принципу медовых сот. Две маленькие колоннады по сторонам от входа венчал треугольный фронтон с обозначением государственного медицинского учреждения. По пути им никто не встретился и только в глубине второго полусонного помещения вялая медсестра поднялась с насиженного места за стойкой регистрации, чтобы принять пациентов. Пухлая женщина в белом халате и белой шапочке с торчащими из-под нее кудрями черных волос отложила сканворд, как в замедленной съемке, отряхнула руки от вафельных крошек и принялась усердно заполнять один из сотен лежавших перед ней пустых бланков, чертя замысловатые каракули, как человек, впервые взявший ручку. В этот момент старший из двух медиков перевесился через стойку и стал что-то нашептывать медсестре. Еще недавно пустовавшее помещение наполнилось звуками голосов, дыхания и шорканий, леденящим душу эхом отскакивающих от стен. Обстановка пугала своей кафельной белизной, и Платон подошел вплотную к ничего не понимающей и растерянной Лие, пытаясь ее приобнять или в худшем случае просто приободрить, пока медсестра кривилась от заговорщицкого рассказа доктора и со все более брезгливым выражением лица посматривала на девушку. Каракули заполнили весь бланк, и мужчины из скорой помощи, делая вид, что понимают каждое написанное слово, поставили подписи, закрыв смену. Развернулись, отметили свои рабочие талоны в компостере и радостно ушли восвояси, оставив парня с девушкой на растерзание медсестре. Стало еще страшнее, и Платон прилип к Лие еще сильнее, неловкими движениями пытаясь оградить ее от вещей, пугающих его самого намного больше, чем привыкшую к самостоятельности девушку.

– Пройдемте за мной, – произнесла женщина в белом халате так растянуто по слогам, будто пыталась взять ускользавшую от нее ноту.

Она открыла двери в длинный коридор отделения, наполненный снующими между палат врачами. Чувство жуткого одиночества среди белых стен приемного покоя сменилось не менее зловещим страхом толпы, которая запросто может задавить тебя в узком длинном проходе, стоит чему-то пойти не так. Парень с девушкой гуськом шли за пышнотелой женщиной, теснящей всех, как ледокол теснит льды. Каждые три метра окошки дверей по двум сторонам коридора сменялись синими стенами с описаниями болезней и инструкциями по их профилактике. На потолке с равными интервалами светили холодным безжизненным светом флуоресцентные лампы. Всюду копошился народ, пахло едой и страданием. Возле третьей по счету палаты медсестра резко повернулась, и не успевшие среагировать на это молодые люди уткнулись в ее массивную грудь.

– Заходи, ложись! – скомандовала она девушке. – Доктор сейчас придет. А сопровождающим тут не место, ждите в приемном покое.

Платон скромно пожелал Лие удачи и предупредил, что будет ждать. На вопрос, стоит ли кому-нибудь позвонить, она с грустью промолчала и отвернулась.

Вернувшаяся обратно тучная медсестра, как поршень, полностью занявший коридор, едва не вытолкала своим телом пытавшегося успеть выскочить из отделения парня. Казалось, если он споткнется и упадет, тут же будет раздавлен. Только в пустой белой комнате приемного покоя со стойкой регистрации в одном углу и скамьями для ожидания в другом к парню вернулось самообладание, и он попытался запомнить такой непривычный и невиданный им ранее больничный хаос. Самые экстренные больные семи ближайших кварталов привозились сюда, распределялись по палатам, а работавшие на износ доктора носились между ними, пытаясь успеть вытащить хоть кого-нибудь с того света. Поэтому наркоманов и пьяниц – верных спутников бурного роста населения города – здесь не любили. Трудно было представить, как объявленный по рации скорой помощи смертельный случай спустя триста метров своими ногами зашел в палату и скромно сидел на кушетке в ожидании реаниматолога. Теперь Платон понял, почему, узнай врачи скорой помощи о вечеринке и алкоголе заранее, Лию могли вовсе проигнорировать, даже за ней не поехав. Очнулась бы она в таком случае? Парень не знал, что и думать. Несчастную девушку, у которой вообще никого нет, могли просто бросить, и больше о ней никто бы никогда не узнал. Великая несправедливость жизни – в отличие от заслуживавшей самого лучшего Лии, бедолагу Платона дома как раз-таки ждали и даже любили…

К сожалению, как и девяноста девять процентов в панике вызывающих скорую молодых людей, он не подумал, чем будет скрашивать утомительно долгое ожидание в больнице, и не взял с собой книгу, а ведь читать ему теперь мучительно хотелось. Любую, лишь бы черные буквы стояли на белом фоне. Голову следовало чем-то занять, отвлечь нервы от разрушительной тряски в теле. Увы, футуристические карманные устройства – умные гаджеты для развлечений – существовали пока только в художественных произведениях, которые он так любил читать в детстве. Уставившись в белую пустоту перед собой, он фантазировал, что совсем скоро на соседнем заводе выпустят ручные телевизоры с крохотным экраном и встроенными играми типа черно-белого тенниса, где две палки по сторонам экрана отбивают летающую между ними точку – мерцающий шар. Как же это прекрасно – пялиться в экран и развлекаться, не тратя свою жизнь на перемещения, не прожигая лучшие градусы юности на занятия спортом, хождение в кинотеатры или книжные магазины. Вот если бы кто-то позволил Платону устроиться на сидячую работу, чтобы с самодовольной улыбкой на лице наблюдать, как на его глазах человечество совершает свой безудержный спринт в будущее, где все эти изобретения уже существуют. Такое прекрасное, греющее душу счастье, которого он совершенно точно желал, пока не встретил девушку, перевернувшую с ног на голову вообще все в этой жизни.

Шум в приемном покое, начавшийся невинным жужжанием на задворках сознания, стал заглушать все остальные мысли. Из открывшейся рядом с ним двери больничного отделения вышла Лия с пожилым доктором в круглых очках в серой оправе, с взъерошенными седыми кудрями. На шее у него, как у всех местных стиляг, словно галстук, висел стетоскоп. Но вскочивший со своего места, как выстрелившая пробка шампанского, парень совершенно не интересовался никем, кроме своей соседки, вернувшейся к жизни, похорошевшей, налившейся еще большей, как казалось тогда, красотой. Когда кризисная ситуация миновала, стало возможным разглядывать ее с ног до головы. Виновница такого пристального внимания со стороны докторов поправляла васильково-синюю рубашку с закатанными рукавами, которую успела надеть по возвращении с вечеринки, неловко прятала руки в широкие карманы домашних брюк, переминаясь с ноги на ногу в белых домашних сланцах. Как никто раньше не замечал, что простая одежда может выглядеть сногсшибательно? Мир будто остановился, поняв свои прошлые заблуждения, пораженчески принимая последний писк моды. Лия выглядела лучше всех манекенщиц, родившихся когда-либо по эту сторону Великого разлома, трепала, поправляя, запутавшиеся пшеничные волосы, вытирала остатки туши с припухших глаз. Ничего более красивого и естественного невозможно было представить. Из всех возможных решительных действий, которые сердце тянуло его совершить с девушкой, Платон не выбрал ничего, и доктор взял слово.

– Странно, первый анализ крови, взятый у вас дома, показал сильное воспаление с огромным количеством лейкоцитов, но второй, взятый сейчас, говорит о том, что вы более-менее здоровы. Наверное, та пробирка повредилась в поездке или кровь так странно себя повела с расстоянием. Понимаете меня?

– Да, понимаю, – растерянно сказала Лия.

– Вы в полном порядке, голубушка, – продолжал доктор, сжимая в одной руке конец свисающего с шеи стетоскопа, а другой опуская очки, чтобы видеть собеседницу собственными глазами. – Готов поспорить, вы смешали алкоголь с каким-то наркотиком, а ваш наглый сосед не постеснялся вызвать скорую и пожертвовать расстоянием многих людей. Понимаете, как несуразно все получилось?

– Да, понимаю, – повторила она, чувствуя себя виноватой.

– На первый раз я, конечно, не стану записывать ложный вызов с вытекающими из этого последствиями. У вас, по словам принявших вызов медиков, действительно было неважное состояние, в причины которого я не собираюсь вникать, пусть этим занимаются безумцы-наркологи и судмедэксперты. Но лучше вам не злоупотреблять ни химическими коктейлями, ни звонками в скорую. Поняли меня? Если да, то кивните.

Девушка быстро кивнула, и доктор ушел. Белые стены стали давить подхваченной в воздухе флуктуацией осуждения, и молодым людям пришлось спешно ретироваться. Под сверлящим, как алмазным наконечником, пронзительным взглядом медсестры они вышли на улицу, прочь из здания, такого полезного для хороших людей, но вместе с тем коварного и мучительного для оказавшихся изгоями пациентов. Осуждение заставляло поверить в собственную виновность перед стройными идеалами общества. Солнце, в отличие от всего этого, одинаково ярко светило людям всех социальных классов, с присущей божеству добротой и невозмутимостью согревало улицу, ведущую от больницы до родного квартала двух молодых людей. Они беззвучно брели по тротуару, перешагивая обрывки газет и другой мусор. Их руки находились на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга, но натянутые между ними невидимые нити смущения убивали в мыслях всякий намек на романтику. Со всех сторон стояли грязные, обшарпанные дома серого цвета с отвалившейся кое-где штукатуркой, обнажавшей ромбы гнилой деревянной опалубки. Эти улицы не имели ничего общего с новостями об успехах в борьбе с нищетой. Прямо на дороге стояли хаотично разбросанные мусорные баки, которые туда выдвинули городские бомжи. Переступая засохшие комья мусора, Платон пытался вести Лию прочь из грязного и недоброжелательного района, но по факту едва поспевал за бойкой девушкой, желавшей поскорее закрыться в своей комнате. Остаться наедине с позором. На другой стороне улицы на крохотной детской лавочке посреди ржавой игровой площадки сидел мужчина в сером твидовом костюме и серой шляпе. Он казался огромным относительно стоящих вокруг качелей, будто великан пришел разломать оставшееся от сказочного городка. Он положил одну вытянутую вперед ногу на другую, демонстрируя максимальное удобство отдыха на абсолютно неподходящей для этого крохотной лавке. Распахнутая перед незнакомцем газета закрывала лицо и бо́льшую часть тела, оставляя на всеобщее обозрение только ехидно прищуренные глаза, по странному стечению обстоятельств смотревшие именно в те места улицы, по которым шла молодая пара. Чувствующий неловкость в чужом районе Платон чаще обычного оборачивался и смотрел по сторонам – тогда распахнутая газета поднималась чуть выше, полностью закрывая подозрительного уличного зеваку. Но потом маленькие черные точки глаз неизменно поднимались из укрытия и следовали за целью. Когда парень с девушкой прошли достаточно далеко, серая рука мужчины достала из внутреннего кармана пиджака рацию и поднесла ее к губам, которые что-то в нее прошептали. В этот момент мусорщик, водивший по земле метлой дальше по улице, оглянулся назад и быстро кивнул серому человеку.

Платон пытался завести разговор, но момент был, мягко говоря, неидеальным. Понурая Лия смотрела себе под ноги, пиная попадавшиеся пустые бутылки и мятый картонный мусор. Так они и шли – наполненный чувствами парень и ничего не подозревающая о них девушка. Суммарно оба они были наполовину влюблены. Не бог весть какая новость, но парня устраивала даже призрачная возможность прикоснуться к прекрасному, побыть рядом с Лией и просто поговорить, хоть на миг успокоить ненасытную тягу. Набравшись смелости за первую половину дороги, он заговорил про город, улицу, траву и вообще все, что попадалось по пути, – обветшалые бетонные стены домов, забитые хламом ямы у дорог, зеленые деревья их относительно порядочного квартала метрах в двухстах впереди. Слово за слово и разговор перешел в обычную бытовую плоскость типа любимых книг, фильмов и телепередач. С каждым новым словом Платон понимал: не так страшно само общение с девушками, как страх с ними заговорить. Оказалось, что Лие тоже не нравятся развлекательные шоу и она вообще редко смотрит ящик, а отношения с соседками у нее не такие близкие, как могло казаться со стороны, когда видишь выходящих из одной квартиры трех молодых красоток. Между сожительницами оказалось много вопросов и нерешенных споров. Разговорившись в обществе малознакомого, но приятного человека, девушка тоже почувствовала себя комфортнее и уже с трудом сдерживалась. Обожествленный Платоном образ Лии рушился под ее обычными житейскими проблемами и интересами, делая ее еще ближе, доступнее, а чувства к ней – все более перспективными. Увлеченные беседой, молодые люди не замечали, что позади них шел дворник, старавшийся не привлекать к себе внимания, но постоянно наступавший на мусор вместо того, чтобы его собирать. Он просто водил метлой в воздухе, даже не дотрагиваясь ею до земли. Неловко поскользнувшись на банановой кожуре, он резко взмахнул руками и с грохотом выронил на землю рацию, но она удачно и мягко шлепнулась на мятый грязный картон. Удостоверившись, что парень с девушкой заняты исключительно друг другом, дворник поднял служебный аксессуар и что-то в него произнес, прошел еще несколько метров и остановился на границе квартала. В отличие от него, молодые люди продолжили идти как ни в чем не бывало. Наконец начался привычный и такой знакомый им с детства ряд трехэтажных кирпичных домов. Солнце будто светило ярче, а трава была зеленее. Можно было поверить в теорию заговоров, но квартал просто был относительно новым и изначально строился для фотографий в популярных журналах, расхваливающих тихий и спокойный Фрибург, а также экономические успехи страны. Даже застройка была выбрана очень низкая, что со стороны выглядело, конечно, красиво, но в реальности оказалось настоящим кошмаром для местных жителей, увеличивая расстояния до магазинов, заводов и школ. Многие сразу стали копить деньги на квартиры в высотках со всеми необходимыми удобствами прямо внутри здания. Но не все оказались столь прагматичными, не все вкладывали деньги с умом, кое-кто просто купил дорогой коллекционный автомобиль, приносящий даже меньше пользы, чем найденный на другом конце страны космический шаттл, на котором из-за больших расстояний никто не может никуда улететь. Платон даже умудрился обсудить и это, совсем заболтав уставшую девушку, а когда молодая пара, наполовину влюбленная за счет вклада парня, уже подошла к дому девушки, он решил еще сильнее открыть ей душу.

– Ты смотрела «Шоу Фримана»? – спросил он.

– Нет, я же говорила, что не смотрю ящик и в кино не хожу. Но я читала «Шоу Капоте», по которому он снят, – ответила Лия.

– А, ну так даже лучше, – смущенно продолжил парень. – Жизнь обычного человека превращена в телешоу, все вокруг подставные, а он даже не догадывается. Очень похоже на то, что нас окружает, тебе не кажется?

– Интересно, никогда об этом не думала, – сказала остановившаяся возле своего подъезда девушка и скромно сунула руки в большие карманы домашних штанов. – Необычная мысль. Любишь пофилософствовать?

– Да нет, просто интересно понять, как все устроено. – Платон переминался с ноги на ногу напротив нее, не в силах смириться с моментом, когда им придется расстаться.

– Ну а где же тогда камеры? Об этом ты не подумал?

– Некогда было, мне это пришло в голову только сейчас.

– И там был маленький городок, а у нас, даже несмотря на опасность больших расстояний, – огромная страна. И всюду кипит жизнь, все перемещаются и стареют. Наш детдом был далеко отсюда, я многое повидала, пока переезжала сюда.

– Ну да, наверное, ты права, – окончательно смутился Платон. – Глупая мысль.

– Эй, ты не давай так просто себя разубедить. Стой на своем, хорошо? – с подозрительной заинтересованностью порекомендовала она, а потом распрощалась с ним: – Ну все, пока, мне надо домой. Еще увидимся.

Лия слегка приобняла взлетевшего на седьмое небо парня и почти забежала в подъезд, но остановилась, уже перейдя порог.

– И давай этот случай останется между нами, хорошо?

– Ну конечно, разумеется, – сказал он и с хлопком закрывшейся двери провалился в одинокое, уже давно знакомое небытие.

Словно красная черта в приемном покое больницы, этот звук расставания разделил его существование на две совершенно разные грани – одну, полную смысла, счастливую жизнь и другую, пустую, депрессивную, выжженную одиночеством пустоту.

Дома его ждал хаос из разбросанных вещей. Всюду сновала мать и забивала чемоданы одеждой, посудой, бытовой химией и едой, даже не замечая пришедшего сына. Ее глаза покрывала пелена застывших в бессилии слез, не сумевших ни пролиться, ни высохнуть. На одном из век темнел огромный синяк. Напряженная атмосфера сковала парня, в один миг потерявшего смысл о чем-либо спрашивать и что-либо говорить. Первым брата увидела Лиза, усердно пихавшая все свои вещи в один маленький школьный ранец, уже похожий на накачанный до предела воздушный пузырь. Она посмотрела на Платона смиренным взглядом человека, от которого ничего не зависело, потом грустно опустила глаза и продолжила заталкивать капризную книгу в отсек рюкзака, и без того поставивший рекорд максимальной плотности вещества. Платон отрешенно прошел на кухню, открыл ящик с едой, взял последнюю коробку хлопьев и высыпал их в одну из двух оставшихся на опустевшей полке тарелок, залил хлопья остатками молока и стал циклично размешивать ложкой, уставившись в одну точку. Мать суетливо ходила туда-сюда, по несколько раз проверяя все шкафы и тумбочки, чтобы ничего не забыть. Разговора с ней долго ждать не пришлось.

– Мы разводимся, – сказала она возбужденным голосом. – Не понимаю, как я могла столько лет жить с этим козлом.

Платон ел размокшие сладкие хлопья, чтобы заполнить внутреннюю, растущую во все стороны пустоту.

– Все нормальные мужики копят деньги, что-то придумывают, выкручиваются и чинят эти долбанные податчики еды, чтобы постоянно не бегать в комнату. – Она бросила гневный взгляд в сторону сломавшейся дверцы между кухней и залом. – Переезжают из таких дыр, как наша, а не тратят все нажитое на бесполезную груду железа, которая ему роднее, чем мы.

Парень раз за разом посылал в рот хлопья, тщательно их пережевывая, не в силах оторвать пустой взгляд от точки между раковиной и шкафом, стоящим возле окна.

– Да, он отказался ее продавать! – продолжила тираду мама. – И смотри, что сделал!

Она подошла ближе к сыну и повернулась к свету, демонстрируя свежий синяк на морщинистой коже вокруг глаза. Платон уставился на него тем же взглядом, какой только что был у сестры.

– Я позвонила сестре, она примет нас у себя. Правда… – Женщина замялась, не зная, как лучше продолжить. – Правда, у них очень тесно и переехать сможем только мы с Лизой.

Платон наклонил к себе тарелку и зачерпывал остатки молока, громко звеня ложкой.

– Да, тебе придется остаться с отцом, – продолжила мама. – Там просто негде жить. И вообще ты уже взрослый, должен сам решать, что и как. А младшей сестре просто нельзя расти в такой обстановке!

Платон подошел к раковине и начал смывать прилипшие к тарелке хлопья сильной струей воды, делая это намного дольше, чем требуется. За окном раздался протяжный машинный гул, какой бывает у автофургонов или локомотивов.

– А вот и транспорт. Я договорилась с отделом перевозок с завода. Мы уедем на этом грузовике. Поможешь с вещами?

Словно приведение, парень вышел из кухни и принялся вынужденно помогать родным, как обреченный в концлагере, безропотно принимающий неотвратимую судьбу. Подождал, пока мама возьмет в обе руки по чемодану, а сам поднял три непонятно откуда взявшихся старых мешка, доверху набитых домашней утварью. Лиза надела свой школьный рюкзак, раздутый вдвое больше ее самой, и зажала подмышкой плюшевого медведя. Все трое зашатались вниз по тесной лестнице, пробираясь к выходу. На улице уже ждал курсирующий раз в градус заводской грузовик, переливаясь хромированными деталями на ярком солнце. Обычно он выезжал с завода без остановок, поэтому, когда представился шанс подольше поглазеть на диковинку, весь район высыпал на улицу изучать застывшего в пространстве железного исполина. Водитель помог загрузить вещи на задний ряд сидений и на глазах у всего квартала пожилая женщина, с грустью посмотрев на сына, забралась в кабину грузовика. За ней с усилием, как на шведскую стенку, забралась Лиза, напоследок обернулась к брату и помахала ему тонкой детской рукой. И в этот самый обычный, 257-й градус трехсотого круга после Великого разлома, когда стих рев двигателя и грохот удаляющегося фургона, Платон остался стоять возле дома, который уже никогда не будет прежним, родным, милым, уютным и безопасным.

Глава 3

Когда человечество смогло восстановить утерянные знания в области медицины и вакцинации, построило больницы в каждом мало-мальски заметном городе, начался бурный рост населения, не обошедший стороной и Фрибург. Сказался он и на большом здании библиотеки с тысячами уникальных книг. Построенное до Великого разлома, оно пережило одномоментное исчезновение и застало начало новой жизни человечества, как с чистого листа, но окруженное тем не менее довольно развитыми технологиями и инфраструктурой. Удачное место прямо у стен восстановленного завода уберегло библиотеку от сноса при строительстве радиальных, кругообразных кварталов, предоставлявших всем жителям самый короткий путь к месту работы. Так она и стояла никому не нужная, ведь все люди были заняты ручным трудом, но совсем скоро во многих сферах жизнедеятельности ввели автоматизацию, и тяжелая, монотонная работа стала требовать меньше рук. Вместе с этим повсюду, как грибы после загадочного дождя, стали вырастать высшие учебные заведения для подготовки инженеров и специалистов. Благодаря росту населения города́ и поселки заселялись всё новыми людьми и укрупнялись вокруг центральных точек – заводов, образуя кольца, как после брошенного в воду камня. Свободного места ввиду его возросшей цены перестало хватать, поэтому вновь создаваемые учебные заведения втискивали в менее полезные здания. Почти опустевшая после вывоза научными институтами самых важных трудов библиотека стала идеальным местом для университета. Несколько десятков никому не нужных ветхих изданий перенесли в маленький сарай, ранее служивший подсобкой городской читальни, а теперь ставший само́й этой читальней. Постепенно пыльные полки стали заполняться новыми книгами, а для посетителей ввели читательские билеты и посадили у входа библиотекаря, работавшего по совместительству сторожем в университете.

Частенько жадный до литературы Платон проходил мимо, завистливо посматривая на имевших абонемент читателей, но вот и ему подвернулась удача. После отъезда матери и сестры на одном из скучных университетских занятий суровый преподаватель неожиданно сжалился над парнем и дал ему краткосрочный допуск в библиотеку для составления списка литературы к уже почти написанному диплому. Надо было проверить несколько источников и цитат, но, едва Платон вышел на улицу, как его мысли наполнились совершенно иными, далекими от диплома вещами. Он подошел к пристроенному к каменному зданию училища сараю и дал сидящему на входе сторожу проверить бумажное разрешение. Старый недоверчивый контроллер долго изучал подпись преподавателя, просвечивал бумажку на солнце, но, исчерпав свой арсенал детектива, пропустил парня в святая святых художественной и научной литературы. Темное квадратное помещение размером семь на семь метров с толстым деревянным столбом посередине оказалось набито студентами. Они ходили между книжными рядами, как птицы в клетке, не замечая друг друга, до дыр залистывали одни и те же учебники, складывали в высокие стопки у груди сразу по несколько книг и шли оформлять получение. Не желавший привлекать лишнее внимание Платон поначалу следовал тенью за другими молодыми людьми, рассеянно доставая с полок труды по геологии, подземным залежам, неорганической химии, иногда переключаясь на художественную литературу, и она сразу же занимала все его внимание, не позволяя оторвать взгляд. В длинном ряду свеженапечатанных книг стоял и «Моби Рик» в обложке цвета морской воды. Название этому оттенку как раз дала изображенная на ней высокая океанская волна, которую многие жители страны впервые в жизни увидели в иллюстрациях этого произведения. Одурманенный чувством любви ко всему, что связано с Лией, парень раскрыл книгу и начал читать, упиваясь каждой строчкой. Каждое слово отпечатывалась в фантазиях, рисуя живые сцены прямо в воображении. Фантастически правдоподобное описание бьющих пеной синих морских волн и гигантских, выпрыгивающих на десятки метров из воды китов, извергающих из своих голов фонтаны соленой воды, прервалось рукой библиотекаря, закрывшей следующую страницу. Его седая морщинистая голова покрутилась из стороны в сторону в запретительном движении, понятном без слов, а рот под белыми усами ехидно скривился. На единственный экземпляр стояла большая очередь, а в допуске Платона не было разрешения на вынос книг, поэтому пришлось смиренно отдать чудесное творение разума человеческого и с грустью в сердце пойти дальше между рядами, фантазируя, чем же закончится эта печальная, но такая вдохновляющая история. У парня появилось сильное подсознательное чувство, что скоро он это узнает. А покамест оказалось, что проходы стали свободнее, большинство студентов обновили свой учебный и художественный арсенал и разбрелись по домам. Можно было приступать к задуманному. Оглянувшись на сидевшего у входа библиотекаря, Платон подошел к интересующему его разделу старых изданий, переживших самый загадочный момент в истории человечества и хранивших в себе дух эпохи до Великого разлома. Чтобы не вызывать подозрений у надзирателя, он сверял каждую взятую в руки книгу со списком дипломной литературы, не демонстрируя никакого желания почитать на халяву. Поднимая вековую пыль, он перелистывал крепко сшитые из какой-то странной бумаги книги. В них хранилась общая информация по добыче угля, строительству экскаваторов, заводов, лампочек, ремонту автоматических комнатных передатчиков еды, воспитанию детей и прочим всем известным вещам. Многие страницы, к сожалению, были вырваны, и стало понятно, почему этими экземплярами побрезговали научные институты. Оставшиеся после их рейдов книги являлись скопищем столь очевидной и устаревшей еще сто кругов солнца назад информации, что парня начало клонить в сон. Хотя, скорее, этот эффект давала бумажная пыль. Чуть интереснее стало в разделе физиологии и медицины. Уже смирившись с тем фактом, что никогда не сможет выпустить Лию из головы, он наконец набрел на желаемое. Оглянувшись на сидящего вдалеке контроллера-библиотекаря, парень сделал вид, что переписывает авторов и названия глав, а когда очередной из немногочисленных посетителей библиотеки подозвал старика оформлять книги, тем самым ослабив его неусыпный надзор, Платон начал внимательно листать страницы с болезнями и диагнозами. В огромном количестве сложных терминов, для приличия заваленных тонной обычных слов, сложно было что-то найти, но его взгляд наткнулся на алфавитный указатель, какой бывает в конце многих научных книг. Парень быстро нашел «потерю сознания» и «воспаление», ахнув от количества отсылок на имевшие эти упоминания страницы. Их были десятки, если не сотни, абсолютно во всех видах болезней и недомоганий. Листая книгу в надежде на невероятную удачу, он пытался вспомнить, была ли у Лии головная боль. В тошноте сомневаться не приходилось, но это вполне мог быть ложный след после смешивания разного алкоголя на вечеринке. Бегая глазами между разными симптомами и диагнозами, парень в какой-то момент понял, что чаще всего повторяется слово «опухоль». Найдя соответствующий раздел, он выяснил, что эти злокачественные новообразования появляются в любых органах человека и развиваются в смертельные очаги, если иммунитет с ними не борется, не вырабатывает нужное количество антител. Отсюда и выявленное в самом первом анализе воспаление, созданное самим организмом с целью произвести нужное средство из миллиардов всевозможных комбинаций – процесс, похожий на выстрел из пушки по воробью. Но нигде не объяснялось, как с пройденным расстоянием опухоли могут исчезнуть, а многие страницы в конце каждой главы вовсе были вырваны какими-то доисторическими вандалами. После долгих и безуспешных попыток докопаться до истины, парень признал свое поражение и расстроенно начал перебирать книги по физике, чтобы переписать несколько авторов и статей. Начавший было присматриваться к нему старый контроллер вновь успокоился и уселся на стуле у распахнутых ворот бывшего сарайчика. Руки Платона снова почувствовали приятную мягкость новых книг, хотя они и были менее качественны. В конце одного издания, пахнущего типографской краской и почти никем еще не читаемого, виднелся странный список фамилий, часть которых парень записал себе на листок. То был краткий сборник самых выдающихся физиков, разделенный на главы, посвященные конкретным светилам науки. Между фамилиями Шостаков и Шуман темнела закрашенная черная полоса. Догадавшись, на какой странице между этими двумя учеными следует открыть толстенный сборник, Платон, едва удерживая его на весу, перехватил книгу руками с обеих сторон. Как он и предполагал, несколько страниц оказались вырваны с корнем, достаточно аккуратно, но, если знать, где искать, то вполне заметно на глаз. Только выдиравшие их вандалы либо забыли учесть одну важную деталь, либо слишком торопились, но в конце предыдущей главы про Шостакова свежей типографской краской отпечаталась часть следующей страницы и отчетливо виднелось имя Станислава Шпильмана. Того самого тайного узника из бредовых воспоминаний Платона, перемешанных с ужасом от приступа Лии – кошмаром наяву, перечеркнувшим все остальные эмоции и воспоминания того долгого градуса. Затронутые нужным триггером, как по команде гипнотизера, в памяти парня теперь всплыли все слова этого загадочного старика, а вместе с ними в душе воцарился страх. Платон принялся подозрительно озираться по сторонам, только чудом не попавшись на глаза библиотекарю или какому-то посетителю. Потом взял себя в руки, стал плотнее к шкафу и, делая вид, что пытается прочитать мелкий текст сносок, начал присматриваться к чернильному отпечатку остальной выдранной с корнем страницы. Под определенным углом на книгу попадал отражавшийся от рядов глянцевых обложек яркий уличный свет, но все было тщетно. К сожалению, отчетливые строки предыдущей страницы смешивались с основным текстом статьи, так что пришлось довольствоваться только именем и фамилией ученого. Кто такой этот Станислав Шпильман? Явно он что-то знал про историю до Великого разлома, а может, и про развитую медицину древних цивилизаций, многие разделы которой зачем-то выдрали из старых книг. Вот бы показать ему Лию, но как? Даже если предположить, что чудеса случаются и удастся вновь настроиться на неизвестную радиочастоту, учебные телевизоры рассчитаны только на прием информации, но никак не на ее передачу. Все это казалось безумием и осложняло и без того запутанную ситуацию.

С таким трудом собранные Платоном крупицы знаний о загадочном катаклизме разнесло ветром странностей и неувязок, как обрывки старых книг разметало по его мыслям. Как части паззла без цвета и логики, меняющие свою форму при каждом прикосновении. Казалось бы, вот ответ на вопрос, только протяни руку, но с приближением к новым фактам миражи надежды каждый раз исчезают, оставляя в его руках только черные истлевшие страницы сожженной правды, вырванной, будто из души. Как будто по миру шествует разрушитель и уничтожает всю правду об истоках нашего существования… Какое-то знакомое слово, Платон уже слышал его раньше, а теперь почувствовал дежавю. Не истоки, нет, что-то другое. Разрушитель! Разрушитель идет по стране, это точно было на самом деле, замаячили вспышки воспоминаний, из которых величественно поднимался лифт с недостающим элементом мозаики. Парень читал это в книге, теперь показавшейся очень важной, самой ценной крупицей бесформенной тайны. Алиса Зиновьева – мелкий выцветший шрифт на обложке его старой книги, купленной давным-давно на барахолке отцом в честь первой тысячи километров Платона. Странное название, его невозможно забыть, словно автор обвинял весь мир в предательстве оберегающих Землю мифических сил – «Атлант поверженный». Закрученный философский текст, смысл которого зарыт так же глубоко, как и корни человеческого невежества. Прочитавший книгу подростком, Платон не понял ничего, кроме странной, холодной и даже асексуальной любовной линии, но один страх, один сильный образ засел в его голове – разрушитель, незаметно шагающий по стране, словно вселенское зло, готовящий мир к катастрофе. Кажется, то была фантазия писательницы по поводу событий до Великого разлома. А что, если она оказалась права? А если разрушитель пережил крах целого мира и продолжает бродить по городам, уничтожая следы своих злодеяний? Например, вырывая важные доказательства со страниц старых книг, упекая в тюрьмы ученых типа Шпильмана и затыкая рты всем остальным типа начальника с завода, не успевшего договорить, высказать свои мысли на лекции? Кстати, кто его увел? Тот самый преподаватель, давший Платону доступ в библиотеку. От этих мыслей парня обуял страх во много крат сильнее, чем когда-либо прежде. По крупицам собранный смысл происходящего темнел черным пятном, не обещавшим ничего хорошего.

Кое-как взяв себя в руки, парень вышел из библиотеки на солнечную улицу, вдоль дороги засаженную зеленой травой. По крайней мере, оставались в мире незыблемые вещи, не вызывающие подозрений, – яркий, никогда не прерывающийся свет нашей родной звезды и неизменно голубое, с синими отливами небо. Эти два вечных спутника любого заблудшего человека, потерявшего веру в сомнительный мир, будто стояли над всей планетой и внушали доверие своим неизменным существованием. Даже заблудившаяся в темноте страхов душа могла поднять голову и посмотреть на принимающий всех и каждого солнечный свет, как на бога, который выше всего остального. Парень обошел ярко освещенное здание университета из серого кирпича, решив не встречаться в тот градус с подозрительным преподавателем, благо хлопот с бьющими в голову гормонами хватало с запасом – через дорогу, на своей излюбленной лавочке, читала книгу, как всегда, прекрасная Лия. В ее лаконичных движениях и будто светящемся теле чувствовалась легкость и грация, словно вся ее жизнь – искусство, а девушка лишь обворожительный персонаж, которого никогда не превзойти ни одному актеру, на чью долю выпала бы великая честь играть эту роль. Сзади ее покой охранял трехэтажный дом из красного кирпича с тремя парадными и серой покатистой крышей, несколько таких же таунхаусов вдалеке, одиноко высаженные деревья и огромное, одно на всех, синее небо. Впереди блестела свежеполитая трава и круглая дорога квартала. Девушка подняла взгляд на Платона и стеснительно улыбнулась, потом шутливо спрятала лицо за упавшими от резкого кивка волосами. После короткой слабости она вернулась глазами к книге, но непроходящий розовый налет на щеках выдавал ее настроение, какое бывает у молодых людей в самом расцвете километров.

Платон уже жонглировал в уме словами предстоящего разговора, как вдруг между ним и целью возникло непредвиденное препятствие. Огромное лицо Богдана с неестественно широкой челюстью и до боли скучным выражением глаз заслонило собой весь обзор. Совершив неудачную попытку увильнуть от нежелательного общения, Платон увидел, как с флангов его блокировали два дружка задиры. Троица в кожаных куртках была в сборе.

– Ты чё, малой, за моей девушкой, что ли, приударяешь? – решил так сказать Богдан, хотя они все были относительными ровесниками.

Растерявшись и понимая, что любой из первых пришедших в голову ответов будет неверным, Платон просто молча стоял, зажатый в тиски хулиганов.

– Мои кенты видели, как вы вчера с ней гуляли, – наезжал верзила.

По оживленной улице проходили посторонние люди, поэтому такая резкая стычка молодых и горячих парней не могла остаться незамеченной. Реагируя на удивленные взгляды, Богдан расплылся в улыбке, будто услышал смешную шутку от закадычного друга, похлопал Платона по плечу, но вместо того, чтобы потом убрать руку, сжал его крепко и предложил сменить дислокацию:

– Давай-ка сходим в нашу комнату для переговоров.

Двое безымянных дружков заржали, после чего его улыбка стала такой же искренней, как и вызвавшее ее самолюбие.

Этой «комнатой» оказался закуток между университетом и миниатюрным парком, где подростки с сомнительной репутацией прятались за спинами шахматистов. Проходя мимо заполненных людьми лавок, Богдан улыбался всем встречным, давая понять, что просто встретил старого знакомого и хочет с ним посидеть, выпить пива и сыграть одну-другую партию в карты. Стандартная схема «общения» на единственном понятном хулиганам языке не удивляла, к ней все давно привыкли, в том числе и сам Платон, с каждым шагом все дальше отдалявшийся от Лии. Мимо укутанного в стальную сетку теннисного стола с несколькими заядлыми игроками, через несколько укрытых под сенью деревьев пустых шахматных лавок вела парня неприятельская свита, и чем дальше они уходили, тем меньше вокруг становилось людей. В конце дорожка, покрытая притоптанной зеленой травой, упиралась в треугольный тупик, зажатый серым кирпичным зданием университета с одной стороны и бетонной стеной завода с другой. Кроны криворастущих деревьев изо всех сил стремились закрыть голубое небо, лишь изредка пропуская сквозь себя солнечные лучи. В неприятной глазу мрачной тени веяло холодом, и чем больше парни в нем двигались, контактируя с остывшим воздухом, тем больше тепла отдавали. В относительной темноте, какую редко встретишь в ясный, безоблачный градус, несчастный, растерявшийся Платон щурил глаза и всматривался в игравшие под редкими солнечными лучами черты лица своего обезумевшего соперника в борьбе не за руку и сердце прекрасной девушки, а скорее за сиюминутное превосходство и доминирование над ближним своим. Некоторые люди на соответствующих ступенях пирамиды потребностей считают это единственной возможностью самовыражения, боясь, что иначе их жизнь окажется слишком пустой. Наливаясь чувством собственной значимости, ловя полноценный наркотический кайф, Богдан упивался своим величием перед затравленным противником. Пара страхующих по сторонам корешей являлась не приятным дополнением к сложившейся картине, не вишенкой на торте его поднятого с колен величия, а, наоборот, краеугольным камнем всего его самовыражения, главным аргументом в пользу ограниченной силы его кулаков, единственной гарантией, что разборки с конкретно взятым парнем пройдут по нужному сценарию. Ведь драка один на один допускала вариант поражения и еще большего унижения в собственных глазах, чего допустить, конечно, было нельзя. Держась же втроем, они составляли уязвимую конструкцию добровольного самообмана и усмирения своих комплексов. Больше всего на свете они боялись людей, которые не желают им подыгрывать, и бегут от них еще быстрее, чем от себя, завися тем самым целиком и полностью от поведения одного, зажатого в угол человека. Хищники каменных джунглей, генералы песчаных карьеров, жертвы собственных жертв.

Платон испытывал страх, чем уже насытил душевных монстров из корпорации невежества. Лицо его оппонента расплывалось в самодовольной ухмылке, а кулаки привычно сжимались.

– Вас недавно видели вместе, – продолжил гнуть свою линию Богдан, сверкая зубами в лучах пробивающегося через листву солнца. – Это что, было свидание, твою мать?!

Раздухарившийся любитель помахать кулаками снял с себя кожаную куртку и привычным движением повесил на затертый до гладкости сук.

– Вообще-то нет. – Платон старался, чтобы голос звучал спокойнее. – К сожалению.

– Ты чё несешь? Я, по-твоему, похож на идиота? – Верзила повернулся к своим дружкам и повторил вопрос им, на что те послушно покачали головами. – Нет. Так чего ты мне впариваешь?

– Ты оставил Лию после вечеринки, ей стало плохо, и я помог отвезти ее в больницу, – сбиваясь, пробубнил парень.

Возбужденный Богдан, оставшийся в одной белой майке, уже достаточно разъярился и не собирался ничего слушать в ответ, лишь проводя необходимую для таких ситуаций прелюдию. Видимо, в его ушах пульсировала кровь, перекрывая звук. Вулкан невостребованных жизнью эмоций готов был взорваться в одном единственном, понятном любому дураку направлении.

– Почему она тогда дома? Сидит читает книгу на лавке, – нашелся один из приспешников Богдана, в этот раз без рычащей магнитолы на плече.

Он решился поддержать своего вожака, подлив масла в огонь его ярости.

– Да! – закричал тут-же Богдан. – Ты нас совсем за дураков держишь? Лин… Лен… Короче, моя девушка здорова. Не смей к ней больше приближаться! А сейчас я тебе покажу, как отвечать за базар.

Платон успел среагировать, закрыв лицо выставленными вперед предплечьями и кулаками. Под градом ударов его руки по инерции били собственное лицо, но это не вызывало особенных неудобств по сравнению с тем, что могло бы быть и чего ему удавалось избегать. Парень отступал назад, понижая импульс силы набросившегося на него Богдана, а со стороны за потасовкой внимательно следили два его приятеля, готовые в любой момент вмешаться, если желанию их вожака хоть чего-то добиться в этой жизни будет дан отпор. Но до них очередь не дошла. Платон едва успевал защищаться, не имея большого опыта уличных потасовок, в отличие от более крупного и сильного противника. Налитые кровью глаза атакующего заплыли пеленой, голова из-за эйфории боя перестала что-либо соображать. Не желая продолжать тратить силы на столь незначительного, по его мнению, человека, он уже хотел закончить драку. Только была проблема, унижавшая его перед друзьями – Платон не пропускал хоть сколько-то сильных ударов. Поэтому, несмотря на усталость, одурманенный хулиган с раскрасневшимися от адреналина щеками продолжал яростно колотить по выставленным вперед рукам парня. Застыв в памяти долгим противоборством, потасовка на самом деле продолжалась не дольше солнечной секунды, то есть периода, равного примерно двадцати четырем ударам, часть из которых пришлась на браслет с хронометром на запястье. Шум разборки услышали мирно игравшие в шахматы подростки и уже робко собирались перед входом в закоулок. Они делали вид, что просто пришли подышать пыльным и спертым воздухом неказистого закутка, и интерес к потасовке продолжал нарастать. Все говорило о том, что пора было заканчивать высосанные из пальца разборки, и в последний момент Платону не повезло пропустить один сильный удар в скулу, от которого он потерял равновесие и упал на землю.

Восторженный маленькой победой Богдан самодовольно выдохнул и с радостью сохранившего лицо человека погладил свою залитую лаком шевелюру, убедившись в ее сохранности. Сорвал с ветки куртку и вместе с дружками направился по дорожке к выходу из тенистого тупика, не дожидаясь, пока поверженный противник встанет и сможет что-либо сделать. Перед троицей разбежались пришедшие на шум подростки, беспорядочно заняв чужие места за шахматными столами, лишь бы не попасться на глаза агрессивного драчуна. Как только процессия из трех хулиганов прошла мимо, они пересели каждый на свое изначальное место и продолжили тихо шептаться.

Платон не собирался долго разлеживаться. После одной короткой вспышки в глазах сразу пришел в себя, поднялся на ноги и отряхнулся от налипшего на него толстого слоя пыли. Привыкшие к полумраку густой тени глаза сощурились после выхода на яркую полянку парка. Подождав немного, он уже нормально оглядел противоположную, жилую, сторону улицы в поисках девушки, но на лавочке ее уже не оказалось. След обидчиков тоже простыл, зато всюду шушукались школьники и прочая детвора, заставляя парня раскраснеться не только одной пораненной левой щекой. Он спешно зашагал в сторону своего дома. Его кулаки и предплечья болели, разбитый хронометр на запястье остановился, но понесенный ущерб был скорее эмоциональным, нежели физическим. Синяки, как известно, достаточно легко заживают и еще никому никогда не вредили. Чего не скажешь об опасных конфликтах с людьми, обладающими к тому же достаточным авторитетом. Перейдя дорогу, он, удрученно побрел к своему подъезду – в любом случае запланированная им встреча с Лией теперь была не к месту. К тому же следовало починить свой хронометр, пока никто не увидел.

Уже прежде ломая свой наручный механизм, Платон был полон надежды вернуть его к жизни. Вспоминая, как это делается, он вошел в парадную, и тут же был сбит с толку непривычными звуками тяжелой музыки, проникающими сквозь толстые кирпичные стены, как сквозь мембраны огромной тысячеваттной колонки размером с многоквартирный дом. С подозрением поднявшись на второй этаж и открыв дверь в свою квартиру, он погрузился в тяжелые гитарные риффы и грубые барабанные сбивки, покрытые мелодичным, но очень жестким вокалом. Немногие оставшиеся в доме предметы вибрировали и дребезжали. Единственная в коридоре вешалка звенела висевшими на ней ключами от автомобиля, половина кухонного гарнитура, наоборот, глухо проглатывала все попадающие в нее звуки. Ножки стола и двух стульев вибрировали на деревянном полу в гостиной, как бормашина. На диване в окружении пивных бутылок с полным отрешения взглядом лежал отец, излучавший спокойствие как человек, наконец-то решивший все на свете проблемы, ну или ушедший от них. Голова его торжествующе покоилась на подлокотнике, одна рука держала выпивку, другая – пульт, а ноги в уличной обуви громоздились на противоположном конце дивана. Заводские рубашка и брюки говорили о недавнем окончании рабочей смены или о ее скором начале. А возможно, она проходила именно в этот момент. Чтобы узнать точный период солнечного градуса, Платон вышел в свою опустевшую без сестры комнату, неожиданно мрачную, будто потерявшую тепло и неподдельный уют. Электрический механизм на стене показывал скорый конец рабочей смены. Значит либо у отца был внеочередной выходной, либо одно из двух.

Во всей квартире царили устойчивый запах перегара и медовый аромат засохшего пива. Воздух продолжали сотрясать панические вибрации попавшего в ловушку воздуха, вопреки своей воле разносящего безумно громкую музыку из телевизора. Через усилившиеся помехи в нем уже ничего нельзя было разглядеть, но транслировался определенно концерт какой-то рок-группы, потому что после каждой песни слышался заглушаемый ревом толпы голос солиста, объявлявшего новый трек. Лежавший в расслабленном состоянии отец тщетно давил пальцем на кнопки пульта в безуспешных попытках переключить канал. Неизвестно, сколько длилась эта беспомощная борьба с техникой, но пыл мужчины поугас, и он почти смирился с концертом неизвестных ему рокеров и медленно попивал пиво из очередной бутылки. Не желая поднимать голову вертикально, он проливал часть напитка на шею и дальше через край дивана на пол. Затыкая уши пальцами, чтобы не оглохнуть, к нему подошел Платон, аккуратно взял пульт, отряхнул от застрявших между кнопками крошек и, направив ровно в мельтешащий помехами телевизор, нажал на уменьшение громкости. Звук послушно стих.

– А, привет, бандит, – проговорил отец пьяным голосом, словно плыл по своим словам, как по волнам. – Решил остаться со стариком? Молодец.

– Да я, собственно, еще не успел все обдумать, – начал оправдываться парень, но потом решил не делать родителю больно и замолк.

– Это ты молодец, – повторил мужчина с трудом, будто извлекая каждое слово из глубокой мыслительной шахты. – Пусть бабы психуют, а мы не должны поддаваться на их про… кации.

Платон сел на скрипящий стул и поставил локти на стол, положив голову на ладони. Он закрыл лицо и пытался о чем-то думать, найти подходящие слова, но ничего достойного в его голове не находилось. Поэтому он решил начать с простого.

– Ты не ходил на работу?

Отец посмотрел на него, впервые повернув голову. Боль от затекшей шеи мигом выразилась гримасой на его лице. И еще он был недоволен тем, что его отвлекают от такого долгожданного, наконец нахлынувшего состояния истинного блаженства. Он уже было открыл рот, чтобы что-то сказать, но замер в таком положении, а потом и вовсе отвернулся обратно, в сторону телевизора.

– Откуда мы деньги возьмем, если тебя уволят? – не унимался Платон. – А на что ты купил пиво? У нас же почти ничего не осталось.

Отец что-то буркнул, пытаясь выдавить из себя слова, но после первых неразборчивых звуков, которые должны были перейти в понятную речь, просто замолк. Молчание тянулось застывшей над их солнечным городом вечностью, неизвестная рок-группа даже успела сыграть несколько песен, а потом отец все-таки вышел из ипохондрии, достигнутой с таким усердием многими литрами алкоголя, и сел на диване, спустив на пол ноги. Зазвенели упавшие пустые бутылки, одна из них покатилась через комнату к ступням парня.

– Ты что, продал шкаф? – спросил сын.

– Пришлось, твоя мать меня вынудила, – ответил отец.

– А что будешь делать дальше? Когда вся мебель закончится? Продашь наконец машину?

– Не смей так говорить, щенок! – рявкнул мужчина, растягивая слова, будто тужился, чтобы от них избавиться. – Машина – это все, что после меня останется. Это твое наследство! Да я лучше умру, чем продам такую ценную вещь…

Он хотел еще что-то добавить, но так сильно икнул, что потерял мысль и замолчал. Потом лениво почесал затылок, медленно поднялся на ноги и, пытаясь сохранить равновесие, поплелся в туалет.

Очутившемуся в давящем одиночестве Платону не оставалось ничего, кроме как собрать с пола пустые бутылки и выставить их в коридор, а потом уйти в свою комнату в надежде найти там набор инструментов. К счастью, не все еще было продано, и, вооружившись увеличительным стеклом, парень снял с запястья браслет и принялся изучать свой наручный хронометр в попытке вернуть его к жизни. Когда-то в далеком детстве он, играя с соседскими детьми, упал с перекладины качелей, расшиб лоб и сломал свой личный счетчик расстояний. Тогда отец, будучи еще квалифицированным молодым мастером, быстро починил устройство, а теперь сам подросший наследник пытался понять, что к чему. При ближайшем рассмотрении оказалось, что все три стрелки расстояний – и тонкая, и средняя, и толстая – зажаты осколком защитного стекла, повредившегося от ударов Богдана. Платон достал из своего набора пинцет и аккуратно извлек все его мелкие кусочки. Для проверки работоспособности механизма он походил по комнате, и самая тонкая стрелка еле заметно сдвинулась с места. Оставалось найти новое защитное стеклышко, чтобы первый попавшийся мелкий мусор снова не заблокировал механизм. В спальне ничего подходящего не оказалось, и Платон принялся искать в остальной квартире. Зайдя на непривычно пустую после отъезда матери кухню, он увидел лежавший в открытом ящике лед. Его пластиковая упаковка имела достаточную прочность и прозрачность для замены стекла. Парень вы́резал ножницами какой-никакой круг и замотал скотчем вокруг хронометра. Информация с циферблата оказалась почти не видна, но под прямыми солнечными лучами, если хорошо присмотреться, можно было что-то разобрать. Почти выйдя из кухни, Платон вернулся к шкафу, снова достал из него кусок льда, но в этот раз не ради пластиковой упаковки, а чтобы приложить к распухшему синяку под левым глазом, уже успевшему принять вид гематомы. Чтобы обжигающий холод передался больному месту, он походил в разные стороны, сделал несколько кругов по кухне, а потом вернулся в свою комнату, оставив после себя след из капель подтаявшего от пройденного расстояния льда.

На противоположной от входа стене унылого и холодного помещения его, как всегда, ждало залитое ярким светом, привычное еще с детства окно. Дежавю от тысяч таких одинаково увиденных за всю его жизнь сцен вечного солнечного пейзажа напомнило ему о недавнем инсайте после одной старой и непонятной книги. В куче оставшегося после отъезда сестры барахла, под мятыми шторами и простынями, парень нашел несколько брошенных ею книг. Одной из них оказался роман «Атлант поверженный» в голубой обложке, отливающей небольшим оттенком оливкового цвета не то от старости, не то по задумке иллюстратора. На ней массивный черный поезд, как пятно Роршаха, взывающий к личному потаенному кошмару читателя, несся на полной скорости в бездну – к концу человеческой цивилизации. В машинном отделении виднелась фигура лидера нации, с полным одержимости взглядом устремившегося вперед. Сотни, тысячи, миллионы вагонов, а впереди лишь конец пути, конец их острова, их планеты. Столько раз в детстве Платон видел эту замысловатую картинку и только сейчас, столкнувшись с большим количеством нестыкующихся идей и оберегаемых кем-то запретов, он понял ее тайный смысл. Писательница Алиса Зиновьева явно что-то знала о природе человеческой и о произошедших до Великого разлома событиях. Столько солнечных кругов парень безуспешно искал ответы, а ключ всегда лежал рядом, в его собственной комнате. Из книги можно было почерпнуть много всего интересного, прошедшего мимо подросткового разума, поэтому держать ее дома было опасно – вдруг отец решит продать оставшуюся литературу или вовсе заснет пьяным и спалит квартиру. Виновник таких опасений как раз напомнил о себе грохотом аккуратно расставленных в коридоре бутылок. Выходя из туалета, мужчина споткнулся и чуть не упал на разлетевшиеся под его ногами стеклянные осколки, но, сматерившись, удержал себя на ногах. Хоть он и не понял, кого за это ругать, и, напевая матерную песню, просто вернулся в комнату, находиться в такой обстановке становилось все опаснее. Из телевизора раздался глухой голос дикторши новостей, повествующей об успешных испытаниях новых пугающих видов вооружений, созданных для борьбы с любыми врагами государства. Но вскоре бравурные речи ведущей сменились менее интересными сообщениями об очередных пропажах грузов на автострадах и мерах борьбы с тунеядством. Понимая, что отец, даже будучи трезвым, всегда становился злым от таких новостей, парень сунул книгу Зиновьевой в рюкзак в дополнение к лежавшему там небольшому запасу еды и уже собрался выйти из дома, чтобы проветрить мысли и в одиночестве почитать, как вдруг услышал из окна два голоса – омерзительный мужской и самый прекрасный женский. Не снимая верхнюю одежду и оставив на спине рюкзак, он пригнулся и сел за свой стоявший прямо у подоконника ученический стол. Стало понятно, что на улице возле дома ненавистный Богдан встречается с беззащитной Лией. Он с отвращением слушал их романтический разговор, но поднять голову и спугнуть эту парочку Платону тоже не хотелось – уж лучше знать, чем они занимаются, нежели убиваться из-за неведения. В тот момент он особенно оценил, какая хорошая акустика вокруг кирпичных домов у дороги. Каждое слово Богдана и Лии влетало в окно, рисуя в воображении их образы, будто стоящие за спиной парня. Ухажер очевидно пошел ва-банк, неприкрыто клея молодую красотку, зарождая в ней искры желания, раздувая из них огонь страсти своими омерзительными губами. Девушка в конечном счете будет вынуждена выбрать кавалера, отбившего у всех других претендентов желание к ней подходить, просто от безысходности. Многие в душе хотят, чтобы за них все решали. Платону ничего не оставалось, как бороться с рвотным рефлексом и слушать их отвратительный флирт. Чтобы не поднимать голову, он опустил ее на скрещенные перед собой руки и буквально лежал верхней половиной тела на учебном столе. Распираемый внутренней злобой, он чувствовал себя падающим в глубокую бездну уныния, словно простой пассажир поезда с обложки «Атланта», которому не по силам что-нибудь изменить. Чтобы хоть чем-то занять себя, Платон вытянул правую руку вперед и начал крутить переключатель частот телевизора, уперевшись подбородком в левую руку и подняв глаза. На всякий случай он приглушил громкость и начал искать тайную трансляцию Шпильмана, конечно, если его после того случая не раскрыли. Наверняка в тюрьме нельзя было просто так иметь, а уж тем более использовать вещательный передатчик, так что любой выход в открытый эфир предполагал исключительную опасность. Довольно быстро пройдя все частоты и вернувшись в начало диапазона, парень попытался вспомнить, что же говорил старик в прошлый раз. Найти какого-то незнакомца через подземку в Александрии – негусто, учитывая тот факт, что, отвлекшись на приступ Лии, Платон мог что-то напутать. Но второго шанса ему явно никто не давал, трансляции нигде не было слышно.

Чтобы окончательно добить неудачливого Ромео, с улицы послышался хлюпающий звук страстного поцелуя и стон предвкушения удовольствия. Состояние свободного падения в душе парня нарастало. Земля будто поменялась с небом местами, стряхивая его в бескрайнюю космическую пустоту отрешения. В отчаянии он еще хватался за последние оставшиеся соломинки, как сорвавшийся со скалы человек безнадежно цепляется за каждый торчащий куст. С другой стороны, стоит перестать сопротивляться, принять свою участь и увидишь космос за пределами яркого, вечно синего неба.

Мысли Платона прервали непривычные для романтического свидания звуки за окном. Лия внезапно начала сбивчиво повторять одни и те же слова о том, что ей очень плохо. Недоверчивый голос Богдана сначала пытался ее успокоить и заболтать, но, когда девушка упала ему на руки, стал грубым и немного напуганным. Между домами разворачивалась настоящая театральная сцена, достойная драматической пьесы. Уже не боясь оказаться увиденным, Платон высунулся из окна и наблюдал, как крупный неотесанный парень сажает его любимую, прекрасную Лию на землю и прислоняет спиной к стене дома, затем сразу же обещает вызвать скорую, на что девушка, еле двигая губами, отвечает отказом и просит парня самому отвезти ее в больницу. Богдан растерянно смотрит по сторонам, не имея видимо желания тратить свое драгоценное расстояние, чтобы помочь обычной уличной девке, с которой просто хотел замутить. Лия успевает повторить, что скорая больше за ней не приедет, а повторный звонок в диспетчерскую сочтут ложным вызовом. Ухажер не верит ей и, пятясь, уходит в сторону соседнего дома, якобы искать телефон.

За всей этой сценой, ставшей спасительным тросом, остановившим падение в бездну, из окна с ужасом наблюдал Платон. Решив взять ситуацию в свои руки, он метнулся в коридор, споткнувшись о валявшиеся всюду бутылки, в результате чего осколков стало еще больше. Он по инерции протянул руку к висящему на стене телефону, но замер, вспомнив грубость медработников и их нежелание помогать пьяным сиротам. С одной стороны, девушка в этот раз, скорее всего, трезва, но с другой – она уже в их черном списке. Переведя взгляд на крючок немного левее телефона, Платон увидел большую связку ключей, среди которых горделиво красовался шильдик автомобильной компании «Норд Шеви». В глазах парня появилась уверенность, а на губах – язвительная усмешка, он радовался своей наглости. Резко схватив звякнувшие ключи, он выскочил на лестничную клетку и чуть не налетел на соседку с третьего этажа. Дождавшись, пока пышная женщина втянет живот, он проскочил мимо и оказался на улице, сделав глоток свежего теплого воздуха. Дети все так же играли на площадке, рабочие так же неспешно выходили из ворот завода, и портила бессменную картину скучного городка только сидевшая на траве Лия. В любой момент ее могли заметить проходящие по тротуару люди, но надеяться на их помощь бессмысленно – только Платон, как он сам для себя решил, знал, что делать. Так как в неподвижности сердце и легкие замирали, сложно было понять, в насколько тяжелом состоянии находится бездыханная девушка. Вблизи она выглядела совсем бледной, голова ее свесилась на плечо, а изо рта стекала струйка пены. Парень пробежал мимо нее прямиком к родительскому гаражу и трясущимися руками попытался вставить ключ в его замок. Маленький кусочек латуни не хотел слушаться, но после продолжительных уговоров вошел в замочную скважину и открыл ворота. Внутреннюю темноту мастерской разогнал яркий свет с улицы, колебания воздуха подняли вверх скопившуюся на поверхностях пыль, образовав туманную пелену. Без труда разглядев машину, Платон открыл пассажирскую дверь и, наплевав на запреты отца, прямо в уличной одежде устроился за рулем. Впервые в жизни сидя в таком странном агрегате, он находил непривычным абсолютно любой его элемент, но сильнее всего в тот момент его волновал рычаг переключения передач, педали и руль, походивший на его собственный циферблат на руке, с тремя расставленными в разные стороны спицами. Старательно вспоминая слова отца, Платон довольно успешно завел двигатель, а потом начались проблемы. Пытаясь двинуться с места, парень слишком сильно отпустил сцепление, и машина заглохла. Вторая и третья попытки привели к аналогичному результату, но с каждым разом охваченный ужасом и возбужденный адреналином молодой человек понимал механизм управления автомобилем все больше. Наконец, дергаясь, как подстреленный во все четыре ноги зверь, машина с треском трансмиссии и грохотом из выхлопной трубы выбралась на тропинку, не предназначенную для транспорта, но вполне успешно ведущую к тротуару и дороге. Проезжая мимо полулежавшей у стены девушки, Платон нажал на педаль тормоза, и выставленный на первую передачу двигатель снова заглох. Прямо перед собиравшимися зеваками парень выскочил из машины, подбежал к Лие и попытался поднять ее на руки. Наблюдавшие за сценой люди не спеша подходили ближе и почти перекрыли выезд грозной машине. Они просто пялились с разинутыми ртами и круглыми, как монеты, глазами, радуясь хоть какому-то зрелищу в своем скучном районе. В тот момент они действительно казались бездушными актерами из «Шоу Фримана», занятыми каждый одинаковым распорядком дня, умело поддерживаемым одними и теми же передачами по ТВ. Отличался от них только сидящий на лавочке через дорогу джентльмен в сером пиджаке и шляпе, прикрывавший лицо газетой. В отличие от всех остальных, его прикованные к парню с девушкой глаза не раскрывались даже наполовину. Прищурившись, он наблюдал за происходившим и надиктовывал что-то в спрятанную за раскрытой газетой рацию с торчащей выше ее края тонкой антенной.

Не замечая даже собравшихся рядом зевак, не говоря уже о затаившемся вдалеке человеке, Платон, надрывая спину, смог поднять Лию с земли. Выпрямившись, он наконец выдохнул и подошел с девушкой на руках к открытой пассажирской двери «Норд Шеви». Снова сгорбившись в три погибели и скривившись от острой боли в пояснице, он кое-как усадил девушку на кресло и, оббежав автомобиль, вернулся на водительское сиденье. Уже привычным движением ключа завел машину, одарив случайных зрителей восхитительным рычащим звуком шестицилиндрового двигателя. С хрустом включил первую передачу и рывками направился в единственное свободное от набежавших на такое зрелище людей место – прямиком на дорогу. Умудрившись никого не задавить в узком живом коридоре, он резко вывернул руль и, зафиксировав его под небольшим углом для проезда по закругленной дуге квартала, прибавил газ. Двигатель зарычал, из выхлопной трубы вылетел фейерверк догорающего бензина. Впервые испытавшего на себе такое ускорение парня вдавило в правый край кресла, а кругом все понеслось, как в кино. Красные жилые дома с голубым небом сверху и зеленой травой снизу вытянулись в мелькающую кляксу трехцветного флага какой-то волшебной страны фантастических ощущений, первооткрывателем которой мог смело считать себя парень.

Платон едва успевал поворачивать на перекрестках между кварталами. Скорость захватывала дух, заставляя все нервные окончания замереть в наслаждении. Волны пульсирующих взрывов от всевозможных химических веществ наполняли тело и грозились вырваться наружу. Казалось, что невидимый ангел-хранитель впрыснул сразу во все вены электризующий порошок, вызывающий разряды массирующих органы молний. Миллиарды спешно перерождающихся нервных клеток создавали ощущение бурлящего первобытного супа, омывающего тело, как гидромассаж самого мощного на планете джакузи. Одна за другой все чакры и внутренние блоки раскрывались всесильным потоком энергии, мощным лучом, бившим в космос из головы, завершая собой пронзительный танец пространства. Спустя несколько сотен метров нестерпимого кайфа парень сбавил скорость и повернулся к девушке. На пассажирском сидении рассекающей город машины он увидел ее широко распахнутые глаза, как две маленькие жемчужины, окруженные ослепительным голубым небом посреди безбрежного счастья. На горящем всеми оттенками красного лице ни одна мышца не могла пошевелиться, а руки вцепились в края пассажирского сидения, как при внезапном падении с большой высоты. Только, в отличие от неожиданного полета к земле, в машине девушке ничего не угрожало, и она просто пыталась совладать с неожиданным, но приятным шоком.

Катясь вперед по инерции с отпущенным газом, два человека чувствовали, как в определенный момент их сердца забились быстрее цилиндров двигателя, а потом машина полностью остановилась посреди дороги в нескольких кварталах от места старта. Электрические оковы нервного исступления ослабили хватку, и парень с девушкой начали жадно дышать. Вспотевшие от наркотического экстаза высокой скорости, они заглатывали жадными ртами весь воздух, какой только могли, а когда отдающие в голову удары сердца привычно замолкли, Платон вновь посмотрел на Лию. Их взгляды встретились, а руки соединились на панели между сидениями. Ладонь девушки дрожала и была очень мокрой.

– Это опять случилось? – тихо спросила Лия.

– Да, ты потеряла сознание прямо на улице.

Она подняла перед собой свободную правую руку и ужаснулась от вида убежавших далеко вперед стрелок личного циферблата, а потом брезгливо повернула руку другой стороной и положила ее себе на голову, желая привести в порядок мысли. Растрепанные волосы создавали вокруг нее хаос, небрежный, неопрятный, с налипшей травой и кирпичной крошкой. Одним словом, прекрасный. С модельной укладкой, хорошим макияжем и в свете софитов любая девица могла быть красивой, а вот после потери сознания и чудесного спасения, идеально выглядела только одна девушка на Земле.

– Я помню, что у меня опять заболела голова, – медленно протянула она. – Как в прошлый раз. Только боль накатывала постепенно, еще до того, как Богдан позвал меня на улицу. Но я подумала, что просто переутомилась.

Тут она засмущалась. Собственные покрасневшие щеки намекали ей, что упоминание ухажера может ранить Платона, так сладостно, обреченно, по-щенячьи смотревшего на нее.

– А в прошлый раз тебе ре́зко стало плохо? – спросил он, желая помочь девушке, а не ревновать ее.

– Не знаю. Я тогда много выпила на вечеринке и решила, что намешала лишнего. – Она покраснела еще сильнее и начала смущенно поправлять свисающие на плечи локоны, накручивая их на пальцы.

– Ну слава богу, – искренне обрадовался парень. – Значит это не такой уж внезапный приступ и его можно предотвратить.

– Как? – с горечью улыбнулась Лия, обронив из глаз первые капли слез. – За мной даже скорая помощь не хочет ехать.

– Пофиг на этих гадов. Вот это гораздо лучше.

Платон провел по рулю трясущимися руками, яростно сжал кожаную оплетку. Безысходность стучала к нему во все двери, но привыкшее к гормональному и любовному нервному апокалипсису сознание уже невозможно было расстроить сильнее. Он просто хлопал по рулю, скрывая внутренний ужас.

– Тебе-то это зачем? – спросила Лия и, не дожидаясь ответа, разразилась слезами, едва успев закрыть лицо руками.

Тишину в салоне автомобиля наполняли ее всхлипы и вздохи, будто что-то родное и близкое разрывали на части. Платон положил руку девушке на плечи и приобнял. Конец жизни, апатия, безнадежность. Такое уже привычное парню настроение теперь наполняло их обоих, отчего на душе начали скрести кошки и становилось еще тяжелее. Растерев глаза, Лия никак не могла успокоиться от накатившего на нее ужаса, а убивавшийся по ней Платон теперь мог хоть целую вечность сидеть рядом, положа руку на нежное дрожащее плечо. Неизвестно, сколько могла бы продолжаться сцена столкновения с безысходностью, но личное пространство молодых людей начали нарушать пронзительные взгляды собиравшихся вокруг автомобиля пешеходов. Черный брезентовый верх машины создавал некую тень внутри салона, но через стекла все равно проникал яркий солнечный свет, предательски отражаясь наружу и выставляя все напоказ. Платон делал вид, что не замечает сжимавшегося кольца удивленной толпы, и поглаживал по спине переставшую плакать девушку. Будучи мужчиной, он пытался подставить плечо и внушить уверенность и спокойствие столкнувшейся с трагедией девушке. Он сам летел в пропасть с торчащими на дне острыми руинами разбитых желаний, но старался не подавать виду. Так или иначе, он уже давно не принадлежал себе. С тех самых пор, как в окне напротив его дома появилась Лия.

– Хочешь вернуться? – аккуратно спросил Платон.

Девушка молча кивнула, и он повернул ключ зажигания. Рев ожившего мотора, усиленный канонадой из выхлопной трубы, отодвинул зевак и намекнул, что им пора идти по делам. Положив правую руку на спинку соседнего кресла, Платон выгнулся назад и, стараясь ни во что не врезаться на узкой дороге, развернул машину в обратную сторону. Двигатель снова заглох и, нервно чихая, завелся в уже более дурном расположении духа. Тем не менее парень попытался найти с ним общий язык, ведя авто очень медленно и аккуратно, не переключаясь даже на вторую скорость. Сердечные клапаны забились в такт мягкому шелесту клапанов цилиндровых. Обратный путь занял гораздо больше мыслей, чем эйфорический бесцельный полет в неизведанное, из манящих красот которого они теперь возвращались. Руки парня аккуратно поворачивали руль по круглым дорогам кварталов, соединенных перекрестками, сверху похожими на зеркало Афродиты. Само же прекрасное создание положило голову на боковое стекло и смотрело на плавно перетекающий, как соус в охладительном аппарате, город. Все районы немного отличались друг от друга, и чем лучше ты их узнавал, тем больше различий видел. Но первым делом девушке бросился в глаза только другой цвет крыш трехэтажных домов и всяческое отсутствие деревьев. После выезда на новую крестовину эфеса очередного «зеркала Афродиты» пошли относительно высокие пятиэтажки, облепленные детскими площадками и уличными лотками. Почти во всех кварталах города стояли ларьки для удобства живущих вокруг людей, и только в районе Платона и Лии их изначально не предусмотрели с целью выстроить показательно красивый образ для фотографий в газеты и познавательные журналы. Неудивительно, что такая вылизанная до тошноты улица напоминала увеличенный в тысячу раз детский кукольный домик или же съемочную площадку «Шоу Фримена», вызывая множество вопросов и подозрений в головах двух молодых людей. Когда в окнах машины замелькали знакомые зеленые лужайки, чистые кирпичные стены, а над ними будто залитое голубой краской небо, девушка почувствовала себя дома. Если так можно было сказать о человеке, у которого дома никогда не было. Просто в отчаянном желании его иметь, быть как все, она самозабвенно вжилась в мысль, что выданная государством комната в этом малознакомом районе и есть ее родной, до боли любимый дом. Как же ей хотелось когда-нибудь искренне прочувствовать состояние уюта и безмятежности, которое ощущают обычные люди.

– Как же это, наверно, прекрасно, когда есть куда возвращаться. К родительскому теплу, – полушепотом подытожила она свои мысли.

Упершись головой в ровную гладь стекла, она прислонила к нему и согнутые перед собой руки. Напротив ее глаз оказался маленький циферблат на запястье с неумолимо бегущей к конечной цели тонкой стрелкой, ретиво подгоняющей старших собратьев.

– Ты любишь свой дом? – тихо спросила Лия у внимательно следящего за дорогой парня.

– Раньше думал, что да, – ответил он, открыв один из своих наглухо запечатанных страхов. – А теперь не уверен.

– Почему?

– Как бы сказать… Раньше мы с родителями и сестрой жили дружно, и я даже не задумывался о таких понятиях, как дом, уют, тепло. Только когда все разрушилось, разлетелось осколками битого стекла, я начал осознавать смысл этих слов, – размышлял парень. – Думаешь, тепло и уют любимого места – самое главное в жизни?

– Я в этом уверена.

– Ну значит я его потерял. Прямо перед тем, как смог осознать всю его ценность. Мама с сестрой уехали, отец снова начал пить и продавать мебель. Теперь вместо любимого дома – разрастающаяся пустота вышедшей из-под контроля цепной реакций неудачного брака, – жестко констатировал Платон, будто нанося каждым словом удар в невидимого противника, а потом выдохся и продолжил тихим голосом: – Придется искать свой теплый уют в другом месте.

– Мне очень жаль, – с грустью протянула Лия.

– Да не стоит.

– Нет, честно, – добавила она и обняла парня, насколько позволяли спинки их кресел.

Привычные здания родного квартала кружились вокруг нерадостной каруселью. Жилые дома пестрой лентой выплывали издалека и увеличивались в размерах, проносясь мимо и исчезая, чтобы через полкруга явиться вновь. Высокие стены завода возвышались в центре этого маленького мирка, окруженные городскими зданиями всевозможных цветов и размеров. Появляясь в последний момент на наружной грани внутреннего круга, как на поверхности считывающей сигнал головки магнитофона, они казались перемоткой видеопленки, закрученной злым гением в ленту Мебиуса, начала и конца которой не существует. Медленное скольжение внешней части улицы с жилыми домами и быстрое движение внутренней, более короткой, создавали ощущение маленькой карусели внутри большой. Что было символично, ведь сам круглый квартал со всей своей автономностью являлся незаменимым элементом большого овала – города.

Головокружение от непривычно быстрой смены картинки сюрреалистично мелькавших зданий закончилось, когда машина остановилась между домами Платона и Лии. Двигатель ожидаемо заглох, как только парень ударил по тормозу, окатив застоявшийся воздух улицы синим дымом, маленьким пугающим облачком, замершим позади. По оставшейся нити выхлопных газов еще можно было отследить весь их маршрут, приди хоть кому-нибудь в голову такая мысль.

– Вот мы и приехали, – сказал парень, обняв прислонившуюся к нему девушку.

– И что дальше? – спросила она.

Платон задумался над вопросом, пытаясь понять, имелись ли в виду их будущие отношения, или планы на остаток градуса, или же из уст девушки вовсе прозвучал риторический грустный вопрос, приправленный высохшей солью слез.

– Ладно, не обращай внимания, – продолжила она. – Надо идти.

Она выпрямилась и даже взялась за ручку двери, но в последний момент замерла, будто увидела перед собой призрак из прошлой жизни. Платон не сразу понял, в чем дело, любуясь ее нежным и таким милым заплаканным лицом с потеками косметики. Идеальная красота возлюбленной начала казаться ему подозрительной, но до окончательного просветления парню было еще далеко. Пока он списывал абсолютную и неизменную прелесть девушки на божественный дар, чудо, везение.

Заметив в выражении ее неземного лица отвращение и испуг, Платон повернулся вперед и увидел подходящих к машине трех парней, главным из которых был разъяренный Богдан в неизменной, сверкавшей на солнце куртке. Всем своим дерганым видом он давал понять, что еще одного предупреждения в виде нескольких тычков не будет и надо настраиваться на серьезную взбучку. Справа и слева, в двух шагах позади шли его верные кореша, создавая постановочную картинку начала какого-то второсортного хип-хоп-клипа. Все трое накачивались внутренней злостью, чтобы в очередной раз направить ее куда угодно, только не на себя.

– Я их остановлю, – шепнула Лия.

Но Платон взял ее за руку, не позволив выйти из машины. Хуже страха может быть только глупость влюбленного, решившего, что терять ему нечего. Какой смысл терпеть унижения и тем самым отдаляться от девушки, если это подобно смерти. Ведь взбучка от какого-то хулигана явно будет менее фатальной, чем разбитое сердце. Платон мысленно приготовился к самому худшему, заглушая страхи отчаянием, и открыл свою дверь. Трое парней остановились в десяти шагах впереди, ожидая дальнейших действий. Выставив одну ногу на дорогу, влюбленный безумец замер, уставившись на яркий блеск разводного ключа во внутреннем кармане двери. Играя лучами солнца, маленький железный предмет так и манил к себе, притягивая озадаченный взгляд. Не совсем понимая, что делать с этим орудием, Платон взял его в руку и с угрожающим видом вышел из автомобиля. В худшем случае он собирался отмахиваться им от Богдана, а в лучшем – вырубить своего оппонента. Два стоящих позади дружка, конечно, усложняли ситуацию, но деваться уже было некуда – оружие выбрано, дуэль принята, Рубикон перейден. Парень просто стоял и всеми силами пытался скрыть страх. Делавший то же самое более агрессивный Богдан не желал быть униженным на глазах Лии, на которую имел определенные планы, и, смирясь с парой неизбежных синяков, направился вперед. Он двигался с выражением глаз разъяренного зверя, но шаг за шагом его эмоция ослабевала, пока вовсе не застыла в кривой гримасе испуга. Два кореша даже не пошевелились. Картина маслом посреди пустовавшей дороги между учебными зданиями и парком с одной стороны и низенькими жилыми домами с другой. Если бы погода могла меняться, как в фантастических романах, если бы постоянно скакало атмосферное давление и воздушные массы перемещались по небу, обязательно подул бы свистящий ветер и погнал бы между враждующими сторонами перекати-поле. Их нервное противостояние длилось всего лишь миг, но отпечаталось в памяти ярким пятном как самый важный момент в жизни, ведь отчаянные поступки могут сделать нас гораздо сильнее и даже полностью изменить.

Два оставшихся позади хулигана переглянулись, начав отходить в сторону ближайшего дома, и, суетливо перебирая ногами, скрылись за ним в тени высоких деревьев. А главный задира остановился в трех метрах перед Платоном, боясь сделать следующий шаг. Железный аргумент в руках парня сработал в непревзойденном дуэте со смелостью, даже не заставив пролить ничью кровь. Богдан начал отходить, делая аккуратные шаги назад и вместе с этим внимательно глядя перед собой. Едва не споткнувшись о бордюр тротуара, он наконец развернулся и последовал уже известной дорогой в тенистую подворотню ближайших домов.

Момент триумфа и неописуемой гордости Платона был настолько коротким, насколько подбежавшая сзади полиция замешкалась позади гордо смотрящего перед собой, ничего не подозревающего парня. Лия в последний миг увидела сжавшееся вокруг них кольцо и попыталась окликнуть парня, но в тот же момент сильные руки человека в форме схватили его и прислонили к машине, сковав запястья за спиной холодными стальными наручниками. Он впечатался лицом в боковое стекло и через пустой салон мог видеть, как с другой стороны «Норд Шеви» аналогичную процедуру проделывают с выбежавшей наружу девушкой. Она опустошенно смотрела на симметрично прижатого к автомобилю Платона. Два испуганных взгляда встретились между окнами задних дверей, как в кривом зеркале, и все, что чувствовал на своем теле один, – сразу же ощущал и второй. Сначала грубые руки полицейских обыскали их одежду, потом похлопали по карманам и прочим местам, в которых могло уместиться оружие. Девушка видела сползающее по стеклу лицо парня и чувствовала, как тоже сползает вниз. Короткая сцена обыска закончилась зачитыванием прав двум молодым людям и объяснением причин их задержания.

– Вы подозреваетесь в нарушении общественного порядка посредством быстрой и громкой езды на автомобиле, а также в участии в уличной драке, – с выразительной интонацией зачитал грубый голос полицейского, будто прежде работавшего в театре.

– Ключи от машины, – смог выговорить Платон, кривясь от боли из-за непривычно вывернутых назад рук.

– Полу́чите, когда вас отпустят, – грозно сказал полицейский, доставая звенящий брелоком ключ из зажигания и замыкая припаркованный у обочины кабриолет.

Двое служителей правопорядка перевели испуганных молодых людей через дорогу, а потом по внутреннему тротуару квартала мимо проходной завода и дальше по полукругу. За полицейскими шел оставшийся незамеченным человек в сером костюме и шляпе. На полпути он похлопал блюстителей порядка по плечам и исчез раньше, чем его смогла разглядеть крутящая головой Лия. Ловкости ей было не занимать, но оборачиваться на 180 градусов назад, словно сова, она никак не могла, лишь заметила знакомое серое пятно на просторах бокового зрения. Она вспомнила, что видела нечто подобное, выходя из больницы, но, будучи напуганной задержанием, особого внимание этому факту не придала.

– Мы так и будем идти? – поднял голос осмелевший после неудавшейся драки Платон.

– Ну не машину же вызывать, – отозвался второй голос, немного писклявый и агрессивный. – Тут рядом.

Платон не мог понять, как может рядом находиться то, чего и быть там не может. Когда долгие градусы живешь в одном районе, начинаешь думать, что вдоль и поперек знаешь каждое здание, каждую тропинку, а всех жителей хотя бы одну сотню раз, но видел в лицо. Парень был уверен, что в окруженном жилыми домами плотном кольце района нет ничего, кроме завода, школы, университета, крохотной библиотеки, скромного парка отдыха, продуктового магазина и кафе с иногда игравшей живой музыкой. Каково же было его удивление, когда в треугольнике между двумя зданиями и заводом незаметное ответвление тротуара резко скользнуло вниз. Казалось, молодых людей ведут в подвал магазина на склад готовых товаров или вроде того. Но парень отчетливо помнил, что въезд для грузового транспорта располагался с другой стороны здания, а теперь перед ним высился какой-то едва заметный пристрой с уходящим под землю гаражом и неприметной железной дверью. Прохожих в округе не оказалось, да и спросить ни о чем у них бы не дали, поэтому парень просто дождался, пока его на па́ру с Лией спустят по ступенькам к подвальной двери и поочередно протиснут внутрь. В самый настоящий, не сильно секретный, но и не афиширующий себя полицейский участок.

Узкий проход с душным спертым воздухом перетек в еще более затхлое помещение караулки с большим железным столом дежурного полицейского. Молодой работник в фуражке и в несоизмеримо большой для его тела синей рубашке смотрел в несколько установленных перед ним телевизоров, показывающих изображения с уличных телекамер. Постоянное наблюдение за сонным однообразным кварталом должно было внушать великую тоску в любого занятого таким неблагодарным делом. Молчание нескольких телефонов экстренной связи на другой стороне стола навевало еще бо́льшую скуку, а толстый слой серой пыли поверх красных трубок говорил об однообразной и нудной жизни подвального участка. Было заметно, как дежурный встрепенулся при грохоте открывшейся перед ним двери и с неподдельным упорством прильнул к пустым, словно замершим, картинкам экранов. Старший полицейский провел Платона мимо стола, сделав вид, что не замечает показного упорства своего подчиненного, за ними последовал и второй, писклявый, служитель правопорядка, ведший Лию под руку. Пустой проход без двери вел в более просторную комнату, перегороженную посередине железной решеткой. Нижние полтора метра стен покрывала старая синяя краска, местами отошедшая от штукатурки и обвалившаяся на пол. Выше нее и на потолке лежала густая побелка, нанесенная с явным запасом, как будто на две комнаты здешнего отделения пришлось потратить выделенные на полноценный полицейский участок тонны яркой жидкости. И теперь налипшие толстые слои странной субстанции грозили обвалиться на голову любого попавшего в цепкие лапы полиции человека. Помещение за решеткой называлось камерой предварительного заключения и могло похвастаться длинной лавкой у дальней стены и унитазом в углу. Единственный сидевший там заключенный оказался знакомым по университетской лекции начальником отдела технического контроля лампового завода. Пухлый мужчина с короткими руками, в черном костюме растерялся при виде неожиданных гостей, попытался привстать, но затекшие ноги не позволили это сделать. В итоге он просто кивнул.

Старший полицейский бросил рюкзак Платон у входа, затем повернул двух молодых людей к себе спиной и расстегнул наручники, оставившие красные следы на запястьях, после чего подтолкнул их внутрь комнаты, пообещав скоро вызвать на разговор. Засов камеры закрылся длинным, очень тяжелым с виду, доисторическим железным ключом. Его внешний вид, намекающий на возможность оказаться огретым по голове, внушал больше страха перед побегом, чем сам запираемый им замок. Стесненный ограниченным пространством рабочего места полицейский сделал три шага назад и, оказавшись в первой комнатушке с дежурным, подсел к нему за стол, отложил в сторону рюкзак парня и принялся доставать из скрипящих ящиков свой обед. Низкий гул, исходящий из магазина над отделением, не позволял расслышать сидящих в пяти метрах блюстителей порядка, а затхлый запах, намного более сильный, чем от стоячего воздуха на улице, будоражил, как в фильмах ужасов. По спинам молодых людей поползли мурашки, гонимые чувством паники из-за запертого и грохочущего пространства. Поняв это, сидевший там уже давно взрослый мужчина попытался их успокоить.

– Не бойтесь, детки, тут не так страшно, как кажется на первый взгляд, и даже иногда кормят, – сказал работник завода в надежде успокоить молодежь, но вышло не очень.

– В смысле иногда кормят? – вспылила Лия. – На сколько они нас вообще заперли? Полицейский сказал, что это быстрая процедура.

– А я вас помню, – сказал уже давно сидящий мужчина, обращаясь к обоим замершим у решетки студентам. – Вы были на лекции в университете. Сколько кстати градусов с тех пор прошло?

– Три рабочих градуса, – посчитал Платон. – И один выходной.

– Ну вот столько меня здесь и держат, – подытожил мужчина, похлопав себя по коленям. – Но еда и туалет есть, так что не все так плохо, как пишут в газетах.

У Лии закружилась голова от испуга, она непроизвольно шагнула в сторону единственной в комнате лавки и опустилась на нее, прижав затылок к стене, – так легче было себя контролировать.

– Четыре долгих градуса, – прошептала она. – С ума можно сойти.

К ней подошел Платон и, немного помедлив, тоже сел полубоком на лавку. Благодаря тому, что Лия отклонилась назад, а парень с мужчиной сидели слегка подавшись вперед, все трое хорошо видели друг друга.

– Простите, я не помню, как вас зовут, – смутился Платон.

– Ох, где же мои манеры! – хлопнул себя по лбу мужчина.

Он явно соскучился по живому общению и слишком суетился.

– Никифор Никитин. Бывший начальник отдела технического контроля нашего завода. А вас как?.. Очень приятно.

Когда все трое случайных сокамерников познакомились, общаться стало легче, а слова слегка развеяли страх.

– Вы сказали про газеты, – задумался парень, – но я ничего подобного не читал. Ни разу не видел запугиваний суровыми условиями полицейских участков.

– А вы не ту прессу читаете, Платон, – самодовольно улыбнулся Никифор. – Я имею в виду подпольные издания, за хранение которых меня сюда, собственно, и упекли. Конечно, я уверен, что главным поводом послужила слишком своевольная лекция в университете, куда я пошел от безделья и чтобы не проводить лишний градус с женой, но им нужен был весомый повод для расправы со мной и, порывшись в моем сундуке, они его нашли. Без ордера на обыск, кстати говоря, прошу это заметить.

– И откуда они берутся, эти подпольные издания? – заинтересовался парень, переглядываясь с Никитиным через прислонившуюся к стене Лию.

– Иногда привозят вместе с контрабандными сигаретами на этих больших фурах с завода, – ответил мужчина. – Я как начальник имел к ним свободный доступ.

– Нет, я имею в виду, кто их издает?

– А-а, вот вы о чем, голубчик. – Никифор облизал пухлые губы и сложил руки на большом животе, найдя баланс для самого удобного сидения на узкой скамье. – Они называют себя «Дети свободы». Где именно живут, не знаю, как выглядят – тоже. Слышали когда-нибудь?

– Нет, – удивился Платон, переглянувшись с обеспокоенной Лией.

Еще совсем недавно они шутили насчет похожей на «Шоу Фримена» жизни, а только что увидели трансляцию с расставленных в городе скрытых камер, за которой неустанно следит наблюдатель в погонах или кто он на самом деле… Теперь еще тайная организация, описывающая в своих подпольных листовках неизвестную сторону спокойной и однообразной жизни. Если бы не монотонный гул магазина за стеной и над потолком, они запросто почувствовали бы отзвуки навеваемого воображением страха.

– И что пишут в этих газетах? – спросил Платон, незаметно даже для себя взявший Лию за руку.

– Да всякое, чего не услышишь от официальных властей, – спокойно начал вспоминать мужчина, будто просто перелистывал меню в ресторане. – Что скрывается за Великим разломом, кто пытается это выяснить, кого за это сажают, какие технологии от нас скрывают и так далее.

– Так все-таки существуют технологии, о которых никому не сообщают? – схватился за соломинку парень. – Помните, я вас об этом хотел спросить на лекции?

– Ну как же, помню, технологии древних, – меланхолично кивнул Никифор. – А я попытался честно ответить, и за это меня арестовали… в том числе.

Повисла неловкая пауза. Тонкий намек мужчины совсем расстроил парня, спохватившегося и от изумления прикрывшего рукой рот. Если бы чувства стыда и неловкости могли вырабатывать энергию, то ее наверняка хватило бы на открытие замка́ их камеры и вообще на уничтожение всего окружающего квартала.

– Ну не надо, не надо, – продолжил мужчина. – Под меня в любом случае уже копали и в любой момент могли схватить. По крайней мере благодаря вам все совпало наилучшим образом – я был вдали от жены и ее не арестовали вместе со мной в ожидании разбирательств. Вы даже представить не можете, чего стоили бы мне эти четыре бесконечно долгих градуса с ней в одной камере. Так что я благодарен вам и судьбе за то, что все произошло именно так.

В нескольких метрах от них полицейские доели свой скромный обед и принялись описывать изъятое у молодых людей имущество. Как бы они ни шумели при этом, монотонный гул, идущий от потолка и стены, невозможно было ничем перебить. Часть экранов с самого края стола была видна узникам, но ничего необычного на них не происходило. Невидимый волшебник мог бы запросто поставить повтор одного и того же градуса, и никто бы не заметил подвоха. Люди привычным маршрутом шли на работу, учебу, а потом уходили домой. Мороженщик с одной скоростью и четкой периодичностью огибал улицу. Чем не телевизионное шоу про жизнь маленького городка, транслирующееся на всю страну? «Шоу Фрибурга», ежеградусно, в прайм-тайм главного телеканала. Рейтинги бьют все рекорды. Зрители с придыханием ждут новых выпусков. Все как предсказывали продюсеры. Ну да ладно.

Платон собрался с мыслями и, не переставая чувствовать вину за арест Никитина, развил их начавшийся еще на лекции диалог.

– Значит кому-то могут быть известны технологии предков, например, особые методы лечения головных болей и тому подобного?

Лия смутилась и одернула держащую ее руку парня, но, сама того не подозревая, загорелась желанием услышать ответа мужчины.

– Именно так, – ответил он. – Когда улеглась вся эта буча с «разломом», восстановились города и торговля, правительство прибрало к рукам самые прогрессивные технологии прошлого, которые не удалось на первом этапе задействовать. Ну, знаете ли, ущерб от неизвестного катаклизма действительно был огромен и откинул нас на добрую сотню кругов солнца назад, то есть на несколько поколений. И вот власти просто прибрали к рукам все технологии и сидят ждут момента, когда кто-то научится их использовать.

Платону было тяжело перешагнуть через собственную застенчивость, но следовало переводить разговор с высоконаучных рельс на более конкретные. И, набравшись смелости, он это сделал:

– У Лии какой-то недуг, от которого она уже дважды за последние четыре градуса теряла сознание. Мы должны найти врачей…

– Да брось, – перебила его девушка. – Кому я нужна.

– Мне нужна! – выпалил парень.

К счастью, увлеченный таким энтузиазмом собеседников мужчина не дал молодым людям осуществить не столь уместное выяснение отношений, продолжив выдавать на-гора свои томимые долгим молчанием мысли.

– Есть правительственные ученые, которые могут вылечить все что угодно, – сказал он. – Так же как есть и сверхсекретное оружие, способное уничтожать целые армии. Ведь именно благодаря контролю над технологиями наше правительство и держится на своем месте. Все просто боятся сказать ему что-либо поперек. Даже «Дети свободы» запуганы возможностями его оружия, таящего в себе достижения прошлой цивилизации. По крайней мере такой слух распространяется в среде недовольных.

– И где нам искать этих суперврачей? – перешел к главному парень.

– Без понятия, – погладил себя по животу Никифор и скривил рот.

Такое чудесное откровение в момент, когда земля со смертью Лии была готова уйти из-под ног Платона, вернуло его к жизни и озарило надеждой на светлое будущее, где они оба живы, но последние слова Никитина сразу же ткнули его лицом в непролазный тупик без всякой надежды – ни намека, ни следа. Спящая в парне ярость снова начала затмевать мысли, прокатываясь кровавыми разрядами гнева по всему телу. Великой подлостью было показать свет в конце тоннеля, но не дать опоры под ногами, чтобы к нему идти. Платон стал копаться в памяти, выбрасывая на ее поверхность любые зацепки, и идеи пришли.

– Знаю! Вам знаком Станислав Шпильман? – Он так сильно вскричал от радости, что напугал бы половину района, не стой в затхлом воздухе громкий гул. – Профессор физики, политзаключенный, которого, как он сказал, может спасти подземка в Александрии.

– Дайте-ка подумать, – начал Никифор, но тут же раздосадовано сморщил лицо. – Подземка, должно быть, какой-то неизвестный мне шифр, да и фамилию Шпильман я раньше не слышал. А зачем он вам?

– Он знает, что было до Великого разлома и все такое, – ответил Платон. – Я случайно поймал его тайную волну из тюрьмы.

– Ох уж эти тюрьмы. Какая ирония. Ведь мы можем с ним совсем скоро встретиться.

Мужчина засмеялся через силу, скрывая за шуткой боль и отчаяние, которые он на себя навлек обычной любознательностью. Он узнал слишком много и готовился за это ответить, проводя долгие градусы ожидания своей участи спокойно и смиренно.

– А что насчет Александрии, – добавил он, – мне кажется, там действительно есть ячейка «Детей свободы» или даже их штаб-квартира. Точно я не уверен, но в некоторых листовках находил намеки. Как-то по-особому они описывают тот город, совсем другим тоном, не как все остальное. Я бы не стал вас обнадеживать почем зря, но раз уж «сам знающий всю правду», как вы выразились, советует искать там, я полностью поддерживаю эту идею. Только это все невозможно. Помечтали и хватит. Ведь до Александрии добрые три тысячи километров. Примите мои сожаления.

Он хотел еще много всего сказать, возможно, последний раз в жизни, но его отчаянный монолог прервал вошедший в полицейский участок человек в сером костюме и в странной широкополой шляпе. Пройдя мимо отдавших ему честь служителей правопорядка, гость подошел к импровизированной камере предварительного заключения и собственным ключом открыл дверь. Его гладкое лицо не могло выдать точный возраст. Что-то между тремя и шестью тысячами километров. Это был просто мужчина в самом расцвете жизни с незапоминающейся внешностью: узкими черными глазами, тонким носом и маленькими, почти незаметными на фоне лица губами. Насколько Платон с Лией были поражены его внезапным, но столь уверенным появлением, настолько же невозможно было запомнить его облик. Только цвет и форма одежды отложились в их памяти, благодаря чему девушка смогла восстановить все сцены случайных встреч с этим пугающим человеком в прошлом, отчего ей стало еще страшнее. Лия взялась за руку Платона, прильнув к его плечу. Единственное, что сказал инкогнито, было:

– Никитин, пора.

И тот покорно встал с лавки, прошел мимо замершей, неподвижно сидящей парочки и вышел вместе с человеком в сером костюме. С тех пор бывшего начальника отдела технического контроля лампового завода во Фрибурге не видел никто.

Глава 4

Подвальный свет окутывал голубизной застоявшийся пыльный воздух. Разительно отличаясь от теплого солнечного света, он наполнял меланхолией всех сидящих в туманной камере предварительного заключения. Проделывал за тайную полицию часть их работы. Попавшие в цепкие лапы карательной системы люди очень быстро теряли волю к сопротивлению под непривычно холодным светом электрических лампочек. И без того затерявшаяся в пространстве жизнь маленького городка выглядела еще более пустой в окружении четырех стен без окон и какой-либо связи с внешним миром. Все жизненное пространство Платона и Лии ужалось до нескольких квадратных метров комнаты, разделенной пополам решеткой. В абсолютной пустоте параллельного измерения из нового бытия невозможно было даже представить, сколько солнечных градусов миновало и сколько учебных лекций прошло, пока они там сидели. При всем желании нельзя было вычислить никакой срок без ориентиров, вроде телевизионного расписания или устоявшегося распорядка жителей квартала, деятельность которых всегда можно было увидеть, высунувшись в окно. Расстояние застыло на месте и казалось, что весь мир сейчас поставлен на паузу, настолько нереальной была мысль, что где-то в данный момент кипит жизнь.

В неподвижной вечности арестованные молодые люди словно застряли между всех известных науке миров. Мозг отказывался фиксировать какие-либо жизненные циклы и вообще свое существование как таковое. Три физических измерения сжались до одной неподвижной точки внутри паникующего пытливого ума Платона, окруженного замкнутым пространством, словно другой вселенной или черной дырой.

Неотвратимость подкрадывалась из темноты будущего и наконец встретилась с парнем лицом к лицу. Не в силах что-либо предпринять, полностью скованный собственным страхом и безысходностью, он смирился с судьбой и приготовился к худшему, к пустому тоннелю без единого луча света в конце.

Рядом неподвижно лежала Лия в неуместном для казематов, но идеально подходящем ей синем платье, вытянулась вдоль узкой лавки, упершись ногами в дальний конец стены. Ее голова покоилась на согнутой руке, окруженная пышными солнечными волосами. Только вот, разлучившись с родственной им небесной звездой, длинные кудри в холодном ламповом освещении стали более русыми, цвета золота. Пораженный их настоящим оттенком, парень поглаживал их рукой, словно касаясь спасительных кос Рапунцель, своей красотой спасавшей его из кошмара угнетающей меланхолии. Откровенные движения пальцев Платона должны были привлечь к нему внимание девушки, однако та продолжала неподвижно лежать, уставившись в потолок. Открытые глаза лишь моргали, когда на них садилась очередная пылинка из толстого слоя побелки над головой. Пышные ресницы, словно веер, отбрасывали пыль на побледневшие от ее тонкого слоя щеки и лоб. Вдвоем они так и располагались на скамейке у стены, как полуживые восковые фигуры.

Сложно понять, как долго молодая парочка сидела в камере предварительного заключения. Регулярные приемы пищи, позволившие бы ориентироваться в градусах, отсутствовали – неподвижным людям нет нужды в пропитании, а полицейские не собирались баловать своих единственных заключенных, пытались, наоборот, максимально подавить их волю перед предстоящим допросом. Лишь периодичность, с которой менялись на своем посту служители правопорядка, могла бы сориентировать заключенных, но младший полицейский ушел почти сразу после ареста сидевшего тут до прихода молодых людей Никитина, а старший, видимо, начальник участка, продолжал восседать за единственным в участке столом, возле наблюдавшего за уличными камерами дежурного и постоянно болтал с ним, судя по движениям губ. Разобрать услышанное было невозможно, поэтому Платону и Лие пришлось смириться с информационным и даже пространственным вакуумом.

– Как думаешь, что с нами сделают? – Девушка неожиданно поднялась.

– Не знаю, – задумался парень, пытаясь выбрать наиболее безобидную гипотезу из миллиона сложившихся в его голове в период столь долгого ожидания своей участи. – Наверно, спросят про этого Никифора, что мы о нем знаем.

– А потом?

– А потом отпустят, мы же ничего не сделали.

Удивленная Лия легла на бок и подперла рукой голову, чтобы лучше видеть парня. Теперь ее обрамленный золотым водопадом волнистых волос взгляд смотрел прямо вверх, на лицо товарища по многочисленным свалившимся на нее несчастьям.

– Ну да, конечно, не сделали. А этот мужчина с завода много чего криминального сделал?

– Он копал под какие-то запретные темы… – ответил Платон и, задумавшись, добавил: – Как и я.

– Вот именно. Мы так мило с ним побеседовали и столько всего узнали, что с нами могут теперь сделать все что угодно.

– Не думаю, что полиция на такое пойдет… – начал парень, но девушка его оборвала.

– Уж не знаю, насколько мирно прошла твоя жизнь, но у нас в детском доме очень часто бывали полицейские, после каждого проступка и мелкого хулиганства. И вот тогда эти бравые служители правопорядка показывали свое истинное отношение к тем, кого не считают честными и порядочными людьми. Они задерживали нас пачками, всех подряд, над девушками издевались, а парней избивали. Уж поверь мне на слово, стоит полицейским решить, что ты недостойный член общества или не разделяешь их политических взглядов, и вся их гуманность остается лишь в рапортах и выпусках новостей. Они могут быть… они обязательно будут беспощадными, только дай власть над человеком. Может, надежда и умирает последней, но их совесть – определенно первой.

Не дожидаясь ответа парня, Лия немного подтянулась на скамейке и положила голову на его теплое колено. Недостаточно мягкое, но уж получше твердого дерева, оно было приятнее для шеи и головы. Глаза девушки смотрели в сторону передней комнаты, на работающие экраны видеонаблюдения и торчащие из угла ноги двух людей в форме. Пытавшийся ответить что-то умное Платон почувствовал теплоту ее нежного тела, щекочущую мягкость волос и засмотрелся в голубые, будто космические под холодным светом, глаза. Его сердце снова забилось, а кровь отлила от головы. Никогда прежде в жизни ему не было так приятно. Вместо того чтобы дать умный ответ, он только улыбнулся как обреченный, но счастливый дурак.

После продолжительного отсутствия вернулся младший полицейский, обменялся несколькими растворяющимися в воздухе словами со старшим товарищем, а затем занял его место. Начальник, наоборот, пошел в сторону выхода и загремел входной дверью вновь исказив идущий от магазина монотонный гул. Во второй раз за все пребывание в заключении сменился импровизированный караул, но что это значило, понять было невозможно.

Молодые люди уже приготовились вновь коротать пустоту своего внесистемного пребывания в скрытой от всего мира клетке, как на пороге между двумя комнатами появился молодой человек в выглаженной синей полицейской форме. Его черные глаза внимательно осматривали каждый угол камеры, тонкая кожа лица не двигалась из-за напряжения мышц, а в длинных руках он держал одну малоизвестную книгу, не вызвавшую ни единой мысли у Лии, как и у большинства видевших ее издалека людей. Но Платона вид обложки с черным поездом на голубом с оливковым отливом фоне буквально ввел в ступор. Старый роман с объяснением произошедшего сто кругов солнца назад обещал парню пролить свет на все нестыковки истории, но также мог и подвести своего владельца под тюремное заключение или нечто подобное случившемуся с Никитиным аккурат в этой камере бесконечно малое количество пространства назад. Под внимательным взглядом полицейского Платон едва не выдал горестную эмоцию по поводу этой книги из-за того, что не забыл ее дома или не спрятал в машине. С момента второго приступа Лии он таскал эту драгоценность с собой, словно черную метку. Пытаясь не выдать ужаса, он едва заметно сглотнул, почувствовав, как пересохло горло.

Недолго думая, полицейский прошел вглубь разделенной надвое комнаты, прямо к решетке. С нескрываемым наслаждением он подождал, пока заключенные не потеряются в догадках о причине его неожиданного визита, и заговорил с самодовольной улыбкой, полной, с одной стороны, гордости за свою профессию, а с другой – презрения ко всем оказавшимся по другую сторону баррикад. Пусть даже их туда определили без особой вины.

– Ну что, детишки, – начал молодой мужчина, проживший на вид не больше четырех тысяч километров, – не только хулиганим, но еще и балуемся запрещенной литературой?

Тонкими пальцами он поглаживал «Атланта поверженного», мысленно предвкушая прекрасное извращенное зрелище жалких оправданий неопытных молодых людей. Искренне удивленная Лия его не столь волновала, в отличие от покрывшегося испариной Платона. Хитрый служака сразу же читал все переживания парня по его честным глазам. Их взгляды встретились – хищник и жертва или скорее сытый лев и испуганный мышонок. Судя по раскованному поведению полицейского, стоило предполагать, что он просто решил позабавиться, скрасить ожидание своего начальника в этой богом забытой шумной дыре.

– Так откуда у вас эта книга? – спросил он с издевкой в голосе.

– Нашел сегодня на улице, – ответил Платон и, не вставая с места, приобнял Лию, пытавшуюся понять всю важность сложившейся ситуации.

– Ну да, конечно, – издал смешок служитель закона, обнажив ровный ряд белых зубов. – И, видимо, еще не читали?

– Как бы я успел? Сначала на нас напали эти хулиганы, а потом увели вы.

– Ну насчет хулиганов будет отдельный разговор. Кстати, об этом не беспокойтесь, – продолжал издеваться мужчина. – Обычная формальность, участники потасовки подписывают протокол, обещают так больше не делать и расходятся по домам. Но вот э́то, – он вновь показал книгу, – совсем другое дело.

Поначалу забрезжившая на лице Лии радость испарилась после этих слов, и девушка с искренним удивлением метала взгляды то на полицейского, то на Платона, пытаясь угадать, кто же первым ей все объяснит.

– Я не понимаю, – сказала она, продолжая сидеть плечом к плечу с парнем и так же, как он, вытянувшись перед человеком в погонах.

– Если книга такая уж запрещенная, – начал Платон, – то просто уничтожьте ее и дело с концом. Мы ведь даже ее не читали.

– Ох уж эта молодежь, как у вас все просто, – рассмеялся полицейский и начал прохаживаться вдоль решетки с заведенными за спину, все еще держащими книгу руками. – Если всех отпускать под честное слово, кого же тогда наказывать? А если никого не наказывать, какой же тогда будет порядок?

– Но мы действительно не при делах и ничего не замышляем, – стоял на своем Платон, а Лия поддакивала.

– А нам откуда знать? Тем более вы так хорошо знакомы с господином Никитиным. Ворковали тут с ним как голубки́… а может быть, как заговорщики.

– Никакие мы не заговорщики! – выпалил парень, ощущая на себе ответственность за сидевшую рядом девушку, попавшую в очередную беду. – И в его «Детях свободы» мы тоже не состоим.

– Ого, так вы еще и про этих террористов знаете, – торжествующе улыбнулся полицейский. – Ну теперь все понятно. Вы просто два врущих направо и налево оппозиционера-подпольщика, тьфу.

Последнее определение вырвалось из его рта с таким трудом и презрением, будто пришлось выплевывать что-то грязное. Служитель закона невольно скривился от услышанного из собственных уст и столь же презрительно окинул взглядом сидящих в камере людей.

– Я не это хотел сказать, – попытался вырваться Платон из поставленной собственными руками ловушки.

– Тем не менее ты это сказал, – отрезал мужчина. – Даже общаться с вами противно.

Уже собравшись уйти в соседнюю комнату, полицейский вновь повернулся к ним, будто ведомый распирающей изнутри чистой ненавистью, которую все-таки решил выплеснуть на заслуживающий ее низший класс.

– Что же вам все не нравится? – вспылил он, скорее обращаясь ко всему невидимому фронту борцов, нежели к загнанным в угол двум напуганным людям. – Государство плохое, законы плохие, полиция им даже плохая. Чего вы хотите? Революции? Анархии? Это безумие, разрушающее нас изнутри! Враги страны… нет, даже враги народа!

Последняя фраза возымела над ним особый эффект, так красиво и всеобъемлюще она прозвучала. Очень кратко и содержательно, надо было записать, чтобы не забыть. Уже не обращая никакого внимания на молодую парочку, он попытался запомнить сказанные слова, чтобы отправить очерк в газету – самый верный способ застолбить за собой авторские права и прославиться как истинный, верный обществу полицейский.

– Враги народа… – повторил он, уже выходя из комнаты. – Оригинально и так свежо. Какое яркое и лаконичное определение для всех подпольщиков-анархистов. И почему его раньше никто не придумал?

Сидящие неподвижно заключенные удивленно переглянулась, читая страх в глазах друг друга. Пропавший было из вида служитель закона внезапно заглянул через порог и договорил:

– А вами займемся, когда вернется начальство. Пока можете готовить речь для суда, это право у вас, к сожалению, никто не отнимет. – Он засмеялся и исчез за углом.

Наступить тишине мешал все тот же нескончаемый гул машинных установок в магазине по соседству. Он также нарушал и четкость мыслительного процесса, разбивая все привычные течения слов внутри мозга, как безжалостный волнолом. Блокируя все здравые рассуждения, гул, наоборот, оживлял и наполнял силами грустные и панические переживания, убеждая в неизбежности конца. А хуже беспомощного ожидания суда был только очередной приступ головной боли.

– Опять начинается, – ошарашенно сказала Лия, настолько побледнев от страха, что казалось, будто ее выбросили из самолета без парашюта прямиком над комнатой с мышами и пауками.

– Ты уверена? – застыл в ужасе парень, повернувшись к ней и обхватив ее плечи руками. – Может, это просто от гула? У меня тоже уже в висках стреляет.

– Конечно, я не уверена! – занервничала Лия. – Но боль очень похожая на те два случая. Оба раза я не придала ей никакого значения и чуть не умерла, списав все на похмелье или уныние от общения с Богданом. Предлагаешь и сейчас понадеяться на авось и потерять драгоценное… я даже не знаю, как это назвать. Что в такой ситуации мы вообще можем терять? Не расстояние же, оно как раз наш помощник.

– Тоже не знаю, как это назвать, – растерянно начал парень, но тут же нашелся: – У меня как раз недавно была какая-то паника из-за сходящихся со всех сторон стен. Ужас… Хотя ничего не должно было произойти, мы же не перемещались – не теряли расстояние. Но казалось, что три измерения схлопываются в ноль, и это было ужасно, не хватало чего-то важного, чтобы это остановить.

– Именно поэтому в неподвижности мне ничего не может угрожать, – вспылила девушка уже со вспотевшим от страха лбом и намокшими от пота волосами. – Может, это просто самовнушение, психосоматика?

– Ну да, конечно, врачи с тобой бы не согласились.

– Да уж, не согласились бы. Но все это выглядит полнейшим безумием! Как во мне что-то может развиваться, если пространство не двигается? Все замерло на одном месте! Все три измерения.

– Подумаем об этом позже. – Платон попытался взять себя в руки и стать рассудительным взрослым мужчиной. – Сейчас у нас есть возможно среагировать на этот приступ заранее и нам нельзя этот шанс упускать.

– Ну да, сказать проще, чем сделать, – протянула Лия, оглянувшись по сторонам.

Их окружали двадцать квадратных метров кривой, грязно-синей подземной комнаты. Стальная решетка сокращала жизненное пространство молодых людей до безумно малых в сложившейся ситуации величин.

– А может, мне побегать по камере? – спросила девушка.

– Да ну, в прошлые разы потребовалось несколько сотен метров, а тут от силы всего четыре, – ответил парень. – Придется бегать, как хомяку в колесе.

– Все лучше, чем просто сидеть и ждать смерти.

– А может, позовем этого полицейского? – предложил Платон.

– Не знаю, на что ты рассчитываешь, но у меня абсолютное недоверие к этим органам. Да и ты теперь увидел их с истинной стороны.

После этого Лия подошла к одной из двух перпендикулярных решетке стен и, на мгновение замерев в изготовке, начала бегать между ними в своем не сильно подходящем для спорта платье. Делала четыре быстрых летучих шага и, отталкиваясь руками от синей облезшей краски, разворачивалась обратно. Не знакомый с предысторией наблюдатель справедливо мог бы посчитать девушку сумасшедшей, что и сделал выглянувший на шум частых шагов полицейский. И без того не сильно уважавший заключенных человек теперь окончательно утвердился в пренебрежительном и даже презрительном отношении к этим двоим. Помотав головой и поставив на них очередной воображаемый крест, он отвернулся обратно к карточной игре с дежурным, освещаемой экранами телевизоров, но создаваемый забегом девушки шум резонировал с магазинным гулом и отвлекал от досуга. К тому же вот-вот должен был вернуться старший полицейский и потребовать объяснений за такое буйство доверенных им младшему офицеру узников. Расстроенный мужчина поднялся со стула и, наполнившись презрением ко всему независимо мыслящему в этом мире, подошел к камере. Порывы воздуха от бегающей туда-сюда Лии обдавали пылью его чистое перед законом лицо. Полицейский внимательно измерил взглядом сидящего посередине скамьи и смотрящего на него исподлобья Платона и перевел все свое внимание на запыхавшуюся и выбившуюся из сил вспотевшую девушку. Словно гипнотизирующий маячок она перемещалась перед ним из стороны в сторону, никак не реагируя на столь пристальное внимание. Самоуверенный полицейский по привычке пытался найти ответы у себя в голове, прежде чем о чем-то спросить, чтобы просто потешить самолюбие уже известными ему фактами и отговорками, но в данной ситуации логичных объяснений происходящему не находилось. Эту парочку приняли уже несколько градусов солнца назад, запрещенных веществ при них не обнаружили, а любая совершенная до ареста вмазка уже давно должна была отпустить. Смирившись с образовавшимся логическим тупиком, он спросил:

– Что ты делаешь?

– Пытается пробежать триста метров, чтобы не умереть, – ответил за девушку парень.

– С чего она взяла, что умрет?

– Примерно каждые четыре градуса у нее случается приступ, который может убить, если ее не перевезти на несколько сотен метров, – ответил парень.

Он сидел напротив стоящего по другую сторону решетки полицейского, регулярно на миг закрываемого бегавшей взад-вперед девушкой, со звучным хлопком ладоней отталкивающейся от стен.

– Это какой-то хитрый план? – удивился блюститель порядка. – Очередное вранье, я вижу. Но я не понимаю, что за ним скрыто. Разве что вы думаете, мы поверим и выведем вас на улицу, где вам легче будет сбежать? Но это же глупость… Или там вас уже поджидают «Дети свободы»? Но, насколько я знаю, в наш город они еще не проникли.

– Господи, да она не обманывает! – разозлился Платон.

– Я же говорила, что он не поверит. – Лия обратилась к парню, игнорируя стоящего в метре от ее зоны пробежки мужчину в форме.

Дыхание ее сбилось, волосы намокли от пота, а глаза закрывались из-за тугой головной боли.

– Если кому-то действительно станет плохо, без симуляций, то мы вызовем скорую, – оскорбленно процедил сквозь зубы мужчина. – А пока что успокойтесь и не устраивайте тут цирк.

Из принципа продолжавшая бегать внутри тесной клетки Лия не останавливалась, пока полицейский не вернулся к себе, и, выиграв это мелкое противостояние, как только он скрылся в соседней комнате, упала на лавку без сил, повиснув на плечах Платона. Ее неровное дыхание ласкало ухо парня солнечным прикосновением – влажным и жарким, как в любой градус на улице. После долгого заточения начинаешь ценить такие, казалось бы, простые, само собой разумеющиеся вещи, как яркое небо, мягкие солнечные лучи и наполняющая воздух свобода. Но осознание это приходит слишком поздно, и парень, обнимая горячую уставшую девушку, мог только ностальгировать по теплому вседоступному солнцу, которое теперь заменила Лия. Влюбленного Платона радовал и придавал сил хотя бы такой скромный факт, но что было у девушки? Что должно было наполнять ее жизненный сосуд стимулом выживать? Уж точно не любовь к парню – до этого было еще далеко. Оставалось надеяться на ее внутренние резервы и волю к жизни.

– Ну как ты? – спросил Платон, когда дыхание девушки стало ровнее.

– Голова болит, – ответила с одышкой она. – Не сильнее, но ровно так же, как перед бегом. Это слишком медленная скорость, нужно что-то быстрее.

Ситуация становилась критической. Ангелы-хранители не собирались отрабатывать свой хлеб и спускаться с насиженных мест под землю, в сырость и грязь подвала. Эти бравые выскочки из рая нахватали себе подопечных и даже делали вид, что пекутся о них. Но только до тех пор, пока люди находятся в поле их видимости. И стоит им попасть в беду, как хваленых ангелов и след простыл, остается одна лишь подвальная пыль. Отвергнутые жалкой небесной трусостью глаза Лии пролили беспомощную слезу. Она скатилась вниз по щеке и дальше на руку Платона. Можно было видеть, как вместе со слезами капля за каплей утекает и жизнь Лии, оставляя пространство неизвестному демону, мигренью пульсирующему в голове. Без стука и приглашения он почти незаметно подкрадывался все ближе. И вот раздался грохот двери, заставивший девушку испуганно дернуться. Но шел он не изнутри, а снаружи.

Вернулся старший полицейский и, тяжело дыша после спуска вниз, подошел к единственному в участке столу. Сидевшие на входе дежурный и молодой офицер энергично отдали честь и доложили обстановку. Сначала эта рутинная информация пропускалась старшиной мимо ушей, но с каждым новым словом вызывала все больше злобного удивления на его лице. Находясь в проходе перед дежурным столом, он мог видеть весь крохотный полицейский участок и начал коситься на двух задержанных студентов.

– Это недопустимо! – проговорил полицейский, но слова его ближе к решетке растворились во всепоглощающем гуле.

Младший что-то ему ответил, завязался короткий разговор, о содержании которого можно было только догадываться, но, судя по их недовольным лицам, ничего хорошего он не предвещал. Привыкшие к безделью в спокойном районе города полицейские источали явное раздражение из-за свалившейся на них невесть откуда работы.

– Надо с этим заканчивать, – смог прочитать Платон по губам местного начальника и решил воспользоваться моментом.

– Это наш шанс, – подбодрил парень Лию, уже с трудом державшую голову прямо.

К их камере подошли оба полицейских, оставив самого молодого и словно приросшего к стулу дежурного перед экранами с трансляцией уличных камер. Уже хорошо знакомый молодым людям офицер с надменным выражением лица держал в руке найденную у Платона книгу и всем своим видом намекал, что с такой уликой никто не отвертится, а покорный слуга народа получит похвалу или премию от начальства.

– Так, ладно, выходите на допрос, – сказал старшина театральным голосом, какой молодые люди запомнили еще при аресте. – Вы должны будете дать показания и выслушать обвинения.

Он открыл длинным ключом тяжелый замок на решетке и в какой-то момент замер, присмотревшись к кускам осыпавшейся краски на противоположных участках стен. Только тогда пытавшаяся спасти себя бегом на сверхкороткие дистанции девушка обратила внимание на свои посиневшие руки и через мучительную боль в голове улыбнулась. Перекошенное лицо походило на какое угодно, только не на улыбающееся, но Платон уловил направление мыслей Лии и помог довершить начатое ее образцовой ухмылкой – уже на своем лице.

– Это еще что, черт подери? – вспылил офицер и подбежал к стене внутри камеры, не обращая никакого внимания на арестантов.

– Я же вам говорил, она носилась тут как ненормальная, – ответил младший сотрудник.

Но удивленный мужчина уже не слушал его ответ, в ужасе оценивая причиненный участку ущерб и пытаясь придумать, как быстро все залатать. Он ходил между стенами, оценивая количество предстоящих работ, пока подчиненный выводил молодую парочку из камеры подталкивал в направлении стола.

– Так, давайте-ка живо в дежурку, – скомандовал полицейский, положив не занятую книгой руку на открытую кобуру.

Ведомые его приказом студенты перешли в указанную крохотную комнатушку, расположенную между камерой и выходом из этого душного, гудящего, высасывающего всю душу подвала. Угнетенные узники растерянно проковыляли до стола, оперевшись на его холодный железный край. Платон изо всех сил держал подавленную болью Лию, едва стоящую на ногах. Возможно, бег действительно продлил ей жизнь, но постоянно носиться из угла в угол никаких сил на хватит, к тому же на допросе никто не позволит ей этого делать. Вся надежда была на скорый приступ и последующий за ним вызов машины скорой помощи, но девушка, поймав подходящий момент, решила выкроить себе шанс и загодя симулировала потерю сознания – обессиленно упала на стоящий посередине стола ряд мониторов. Обученная в детском доме всяческому притворству, она сделала это очень реалистично.

Платон попытался удержать и поднять девушку, но, получив от нее намекающий удар по ноге, перестал мешать собственному спасению и начал подыгрывать, подтолкнув Лию еще дальше на стол. Стоявшая по другую сторону от массивных экранов кружка горячего чая опрокинулась на дежурного, отчего тот отпрыгнул в угол. Державший же руку на кобуре молодой полицейский наконец поверил в серьезность происходящего, швырнул злополучную книгу к лежавшему на полу рюкзаку Платона и доверчиво бросился к телефону в закуток за столом.

В момент этой сцены старший полицейский продолжал безвольно озираться на стены открытой камеры, переходя между ними в бессильных попытках налиться чувством мести и злобы. Когда младший офицер максимально ослабил свое внимание, принявшись набирать телефонный номер, девушка начала действовать.

– Телевизоры! – крикнула она изо всех сил, но от боли и начавшегося приступа голос был едва различим.

В обычной ситуации Платон не успел бы среагировать, но теперь действовал инстинктивно, пытаясь помочь Лие. Ради своего спасения его смекалка вряд ли сработала бы как надо, но, когда дело коснулось девушки – смысла всей его жизни, – нужные действия сами приходили на ум, будто диктуемые какой-то древней, могущественной и пережившей все великие катаклизмы силой. Не задумываясь, он мигом навалился на стоявшие в ряд телевизоры и с нечеловеческой силой потянул их в сторону единственного прохода между столом и стеной. Груда стекла и пластмассы с грохотом свалилась на пол, преградив путь двум зажатым в углу полицейским. Уже раскусивший хитрый замысел со лжеприступом офицер бросился вперед, но соединенные толстым проводом телевизоры продолжили падать прямо ему под ноги, отбросив молодого стража порядка в угол к оттирающемуся от кипятка дежурному.

В этот момент девушка из последних сил бросилась в соседнюю комнату к открытой решетке камеры предварительного заключения, в которой все еще рассматривал осыпавшуюся краску старший полицейский. Наполненный злобой и чувством мести, он не мог не услышать грохот и соответствующе ответить на него, но Лия с невероятной ловкостью, присущей только выросшим по законам улицы людям, навалилась на железную дверь и инерцией своего движения с громким лязгом захлопнула ее прямо перед лицом выбегавшего офицера. Четким движением она повернула ключ в замке и, отпрянув назад всем телом, увернулась от высунувшихся через решетку рук. Как грозные щупальца, они лезли из запертой камеры, но дотянуться до упавшей на пол девушки с ключом уже не могли.

Увидев ее последний обессиленный бросок, Платон набрался еще большей силы и перевернул пустой стол на двух других служителей власти. Тот из них, что был в офицерской форме, выхватил пистолет и попытался выстрелить в бунтующих заключенных, но удачно зацепился рукой за железный край опрокинутого стола, и пистолет полетел на пол. Туда же отправились сбитые столом офицер и молодой испуганный дежурный, хотевший только, чтобы вся эта сцена поскорее закончилась, и неважно, кто победит. На его помощь никакой из сторон рассчитывать не приходилось, но пустой, хоть и железный стол офицер был в силах поднять и сам, без поддержки зажатого в угол стажера, так что Платону требовалось действовать очень быстро. Как человек, попавший в экстренную ситуацию, он не осознавал свои движения, которые больше походили на отточенные, идеальные действия, чем на панику молодого напуганного студента.

Первым делом он схватил висевшую на стене связку ключей, а затем валявшийся на полу рюкзак. Закинув в него злосчастную книгу, он уже собирался броситься к Лие, но заметил блестевший под ногами железный предмет. Отливающий синим ламповым светом курок, серебристая рукоятка и ствол образовывали компактный, но такой весомый в любом споре аргумент – табельный пистолет, только что выпавший из рук офицера. По-прежнему стараясь ни о чем не думать, Платон взял его в руку и, закинув за спину рюкзак, бросился к лежавшей на полу Лие. Для убедительности он размахивал оружием, чтобы охладить пыл зажатого у стены офицера.

Напуганный блеском мелькающего дула, молодой полицейский уже не так рьяно пытался выбраться из-за обрушившегося на него стола, впрочем, не факт, что при всем желании он бы успел вскочить на ноги и преградить путь парню, выносящему из камеры девушку. Всего несколько шагов до свободы, и вот беглец уже открывает толстенную, явно бронебойную входную дверь. Относительно свежий воздух и солнечный свет единым фронтом бьют в нос и в глаза, но Платон на своих плечах вытаскивает Лию наружу, сажает на ступеньку ведущей к тротуару цокольной лестницы и перебирает большую, звенящую связку ключей. За мгновение до того, как дверь полицейского участка начинает грохотать изнутри, он успевает подобрать нужный ключ и провернуть его в замке, закрывая разъяренных офицеров в подвале. Вместе с девушкой оказывается на свободе, в огромной, залитой солнцем трехмерной вселенной, запертой по другую сторону крохотной, но бесконечно огромной в своей неподвижности камере заключения, чьи двадцать квадратных метров в относительном измерении невозможно сравнить с бессмысленными масштабами всего остального мира.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.