Джина Шэй
Сосед сверху, сосед снизу

Пролог. Танго на троих.

Когда Насте было девятнадцать, и она была еще не замужем.

В Берлине…

Сколько в моей крови шампанского? Бочка? Я не знаю, зато – я летаю. На высоченных новых шпильках. Пока еще держусь на них. Будь чуть потрезвее – точно бы навернулась.

– Зажигай, Настена, – во весь голос орет Алинка мне на ухо и на наши головы громовыми раскатами обрушивается один из старых хитов, которые из всех утюгов можно было услышать. Тыщу лет назад, в России! А мы, на секундочку в Берлине!

Чем, скажите на милость, Михайловская шантажировала диджея, который не только нашел для этой долбанутой это русское старье, но и согласился его поставить на полную громкость? Хотя плевать. Под него отлично танцуется. Кто должен заказывать музыку, как не победители?

Разве это не мы приперлись на эту вечеринку для того, чтобы я оторвалась напоследок?

Разве сегодня мне не плевать на все, что думают люди – все-все, от края и до края этой проклятой планеты?

– На-а-астена! – Алинка виснет на моих плечах и лезет целоваться. – Ты такая крутая, знаешь?

– Знаю, знаю, – хихикаю я, пытаясь обнять лучшую подругу, но нахорошо промахиваясь, – чур, без меня больше не пить…

– Без тебя ни-ни! – Алинка всхлипывает – её настолько развезло, что аж пробило на растроганный рев.

Алинка и трезвая фонтан эмоций и “семь пятниц в один понедельник”, а по пьяни её настроение меняется так быстро, что предсказать её действия не сможет никакой ясновидящий, даже самый настоящий.

Вот только что она чуть ли не сопли в меня пускала, но хоп – и эта зараза, смахнув слезы, коварно улыбается и толкает меня в спину, выпихивая с края танцпола в самый центр. Именно там итальянский Змей, темноволосый гибкий красавчик уже восьмую минуту крутит и вертит в своих руках раскрасневшуюся шведку, мою побежденную соперницу. А она и рада-радешенька!

И что он в ней нашел? Она даже в топ-пять не вошла, между прочим. И фигура у неё так себе.

А, к черту. Плевать на него.

– Зажигай, подруга, – воет Алинка – это ужасное чудовище, которое умудряется так легко переорать даже музыку на этой вечеринке.

А почему бы и нет?

Музыка сменилась, переходя на что-то стремительное, сладко-испанское, восхитительное. Какой шикарный такт, просто идеально для самбы.

Я призывно выгибаю спину, кокетливо отставляя ножку и вытягивая вперед пальчик, буквально тыкая им в симпатичного блондинчика, что только что вынырнул из толпы.

Невежливо, говорите? Ничего не знаю, но ужасно хочу отомстить шведке, оттанцевав её партнера. Я вообще сейчас не приличная девочка, с парнем дома, я – тореодор, что сейчас заманит своего быка на ристалище.

Шикарного, светловолосого, широкоплечего быка, горячего настолько, что может прожарить четверых девиц одним только скользящим взглядом.

Ну, каких попало девиц, со мной ему так быстро не справиться!

Конечно, я его видела раньше. Все его видели! Правда, по пьяни так сложно вспомнить его имя. Йохан? Эмиль? Эрнест? Не важно! Важно, что этот широкоплечий бык с роскошными бицепсами так выделялся в нашей лиге, казался почти что белым медведем среди худеньких кипарисов. Самый старший из всех юношей. Ему наверняка очень пошел бы какой-нибудь супер-брутальный спорт, хоть даже и реслинг, но… Он танцевал. А как он это делал, м-м-м…

Прости, Алинка, кажется, он шел к тебе, но я его тебе не дам.

Будь я более трезва, я бы, наверное, так не танцевала – боже, это же слишком вызывающе, мне нельзя, я же приличная, да и не взглянет он на меня, но…

Мои приличия остались на дне шестого бокала шампанского. Комплексы утонули ещё раньше. Да что там, я уже готова выкрикнуть шведу во весь голос: “Иди сюда, мой сладкий, и покажи что ты можешь!” – только необходимости в этом нет.

На мне красное короткое блестящее платье, и если он сейчас мне откажет – сам дурак. Значит, не для него моя роза цвела и Алинка лачила два часа мою рыжую гриву.

Швед оказывается не дурак. Напротив – демонстрирует восхитительную понятливость и удивительную сговорчивость. Я мигом забываю, к кому это он там рулил минуту назад, когда его лапа падает на мою талию и жадно её стискивает – он уже принадлежит мне. Для танца, разумеется. А вы что подумали?

Самба… Чистейшей воды флирт, облаченный в непристойные движения бедер. Вызов женщины мужчине – вот я такая, спорим, ты со мной не справишься?

И пусть докажет, да, что сил у него достаточно.

Мы не на спортивном танцполе, здесь нет судей, нет зрителей, мы танцуем только для себя и друг для друга, поэтому – никаких формальностей.

Швед… Его зовут Эмиль, кстати.

Я вспоминаю это резко, когда мы в какой-то момент сталкиваемся глазами, когда он в который раз обвивает своей рукой мою и подтягивает меня к себе.

Он хорош. И как мужчина, и как танцор, да и отсутствие нашей обычной формы, расшитой всякими стразами, даже для мужчин добавляет пару уровней его природной мужественности.

Самцовости, я бы сказала.

Первобытной, дикой, могучей – воистину бычьей.

Ох…

Я ничего сейчас не хочу, кроме как, подчиняясь замедлившемуся ритму, на пару секунд выгнуться и прижаться спиной к партнеру, сползая вниз к его ногам.

Прижаться. Так, чтобы ощутить жар его тела – Эмиль раскален как ядерный реактор, настолько, что ткань моего платья, грозит вплавиться мне в попу.

Скользнуть ниже. Совсем немного, но так, чтобы я сначала бедром, а потом и ягодицей наглядно ощутила – Эмиль меня хочет. Именно меня, потому что именно за мной он идет, следуя рисунку танца. Именно по моей шее сейчас спускается его горячее дыхание.

Какой он жесткий – там, внизу!

И…

Ему с этим не тяжело танцевать? По всем законам физики должно ж перевешивать!

Последняя секунда медленной музыкальной “затяжки”, и пальцы Эмиля бегут по моей выгнутой на его плечо шее. Он уже предвкушает, как будет пробовать меня на вкус. Еще, наверное, и для поцелуя примерился!

Черта с два, размечтался! Пусть сначала он меня догонит!

Музыка снова переходит на бодрый ритм, и я юркой змеей выворачиваюсь из его рук и ускользаю в сторону, не забывая при этом бодренько выписывать восьмерки бедрами и ритмично перебирать ножками. Так, чтобы блестящая бахрома на платье металась вокруг тела, привлекая внимание ко всем его изгибах.

Восьмерки… Людмила Георгиевна наверняка бы взвыла, послушав мою мысленную терминологию, ведь правильно – ботафого, корто джаго, баунс, вольта, вольта спот…

Боже, ну это же тоска, так ведь?

Мне не нужны названия элементов, чтобы их вытанцовывать сейчас, на автомате, когда тело само выполняет любимую связку.

Куда интереснее то, что Эмиль идет за мной, шаг в шаг, и с каждой секундой взгляд этого быка становится все кровожаднее.

А я лишь энергичнее повиливаю бедрами, чтобы он там совсем захлебнулся слюной.

Хочешь?

А я не дам!

Хочешь?

Ну, возьми, если сможешь!

Пройти мимо шведки – это ложечка десерта в меню моего вечера.

Выкуси, Фрида, уж я-то знаю, насколько сильно ты за этим красавчиком бегаешь, и насколько крепко он тебя вне танцпола игнорит. Поговаривают, будто даже однажды во время скандала он пообещал на следующий год сменить партнершу.

Эмиль ловит меня на четвертом такте, ловит и снова дергает к себе, заставляя закружиться. А после – и толкает от себя, так, будто я только что ударила его в пах.

Ох, как кружится голова…

Это все шампанское, оно не сочетается с такой круговертью…

Мои пальцы снова врезаются в чью-то ладонь.

Чьи-то твердые пальцы подхватывают меня под лопатки, не давая упасть.

Я же на резком выдохе, будто юла, которую остановили без разрешения, понимаю, что смотрю уже не в светлые глаза Эмиля.

А в темные, веселые глаза лучшего танцора итальянской группы. Эрика.

И он меня держит крепко и не собирается отпускать.

Я дергаюсь, стремясь отойти от него и не мешать, но он удерживает, расцветая нахальной улыбкой. Склоняется ближе к моему уху.

– Теперь моя очередь, bellezza¹, – смешно мешая английский с итальянским сообщает он, – потанцуем?

Я не знаю итальянского, но какое-то количество итальянских словечек осело, видимо, на самом дне мозга само по себе, налипнув словно сор, нанесенный шальными ветрами. Ну, а может быть, шампанское – лучший переводчик на свете.

Белла – красавица, явно однокоренное с «bellezza». Ай-ай, неужто он думает, что я поплыву от одного его дешевого комплимента? Всех по Фриде меряет?

С другой стороны, приглашение потанцевать со Змеем из Катании – слишком заманчиво, чтобы не обдумать его хотя бы пару секунд.

Змеем его окрестил кто-то из журналистов, оценив феноменальную гибкость человека, который пришел в спортивные танцы в семнадцать лет и за два года играючи прорвался в разряд профессионалов. Ну, а его партнерши – всегда любовницы, ни одна из которых не пробыла с ним больше года, добавляли к этому еще и сплетни о на редкость взбалмошном и паскудном характере.

Две секунды – вот сколько я даю себе времени на раздумья, глядя в темные зрачки Эрика Лусито.

А потом от души и со всей ядовитостью возвещаю.

– No, – и добавляю на том же английском, уже гораздо менее уверенно в формулировках, – я тебя не хочу.

Во всех смыслах этого слова. Ни как партнера, ни как мужчину.

Это тебе за Фриду, красавчик!

Выбирать между мной и ею в данном случае, все равно что выбирать между танцовщицей и Буратино.

Хотя, кто сказал, что ему были важны танцевальные умения? Может, он представлял, как Фрида стоит перед ним на коленях – ну а что, мужики же через одного фантазируют на эту тему буквально насчет каждой проходящей мимо женщины. И если вид достаточно хорош по фантазиям – их претворяют в реальность.

Ну, вот пусть и претворяет. Пускай Эрик Лусито идет на свой лесоповал и тягает то бревно, за которое сначала взялся. Танцует её хоть до посинения, а после – загибает её в ту позу, что ему рисовала фантазия, и радуется, что Фрида всего чуть-чуть скрипит во время того, как он её нахлобучивает.

Я снова дергаюсь назад, на этот раз уже более настойчиво. Ну, должен же он понять мой отказ.

Ага, сейчас!

Два шага назад, резкое движение руки, и я снова прокручиваюсь вокруг своей оси, аж два раза, а потом – теплая ладонь ловит меня под спину, а сам Эрик склоняется вперед, заставляя и меня опуститься при его поддержке так низко, что мои волосы точно касаются паркета.

– Я сказала – я не хочу, – рычу я, ощущая, что сбегать с английского в танцевальный кружок все-таки было необдуманно, потому что он явно меня не понял.

– Bad English. Not understand! – наглая ухмылка Змея заставляет меня усомниться в том, что он говорит. Не понял он, как же. То-то глаза так бесстыже блестят!

Он что думает – ему не придется разжимать руки? Да я же деру дам, как только он выпустит мои пальцы.

И что это на него нашло, как же Фрида? Рыдает в сторонке? Боже, как мне нравится эта мысль, но это совсем не повод сдаваться Змею.

Музыка снова сменилась. И на этот раз нас начинает окутывать терпкое, выдержанное танго.

О-о-о, да – мое любимое!

Или – о-о-о, нет – если так задуматься, с кем я вдруг оказываюсь вынуждена его танцевать.

Не танцевать и просто постоять, пока разочарованный Змей меня не отпустит – не вариант. Ни шампанское в моей крови, ни гордость победительницы этого турнира такого позора не допустят.

Я снова оказываюсь на своих ногах. Снова прижата к твердой мужской груди – на этот раз уже итальянской. Сквозь расстегнутый ворот темной рубашки мне открывается вид на поросль темных кудряшек. Он там лес выращивает?

И глядя друг другу в глаза, мы не флиртуем, мы соревнуемся – кто сдастся первым и отведет взгляд.

И я не намерена ему проигрывать!

Шаг. Второй. Третий. Мы только начали – он наступает на меня, я – пытаюсь ускользнуть. Его ладонь – пока на моих голых лопатках, но расстояние меж нами настолько мало, что делая вдох, я неминуемо касаюсь грудью рубашки Змея.

Горячо. Тесно. Будто в воздухе кто-то разлил кипящее молоко и заставил меня им дышать.

Змей красив. Настолько, насколько в принципе хороши итальянские мужчины, и даже лучше. Он может позволить себе не бриться, он может позволить себе не расчесываться, лишь провести ладонью по темным волнистым волосам, зачесывая их к затылку – и он все равно будет Змеем, во всей порочной сути этого прозвища. Тем, одного задумчивого взгляда которого на бретельку моего платья хватает, чтоб я поняла – бретелька тоненькая. И до того, чтобы оставить меня голышом на танцполе – ему не так и много нужно сделать.

Ладонь скользит по моему бедру. Горячая, ловкая, с длинными тонкими пальцами.

Скользит она выше положенного, слегка залезает под юбку и тут же отпархивает прочь, нет, не потому что Змей одумался. Нет, он просто только начал, и он не из тех, кто будет выпивать бокал вина одним лишь жадным залпом. И… Нет, каков же нахал! Может, стоит дать ему по наглой физиономии?

Или дать ему еще один малюсенький шанс на раскаянье? Шансик! Один! Только ради этого танца, который я так люблю…

Змей более узок в плечах, нежели мой шведский новоявленный партнер. Хотя быть уже Эмиля Бруха не так уж сложно, я ведь уже говорила – такой матерый он в нашей лиге один. В предках, поди, медведь пробегал, не позже прадедушки, вот стать такая и получилась.

Кстати, где вообще Эмиль? Он решил посмотреть, как меня уводит наглый итальяшка? Утирает слезки расстроенной Фриде? Ну, может, тогда я зря тут воюю?

Зря я сомневаюсь в Эмиле.

Эту ночь он явно решил дотанцевать со мной. Наверное, и не только – бедненький, не знает еще, что у меня как у той Золушки уже идет обратный отсчет до побега с этого бала.

Это не важно. А вот то, что поверх моей руки ложится широкая ладонь избранного мной быка – это то, что заставляет меня даже выгнуться назад, будто все мое существо ужасно хочет прижаться к груди Эмиля Бруха.

Не будто.

Хочу.

А то ходют тут всякие, хватают меня без спросу. Вторая горячая ладонь шведа ложится мне на горло и в темпе музыки медленно сползает вниз.

Да, да! Вниз, к груди.

Эй! Я встряхиваюсь, заставляя его пальцы оказаться дальше, чем ему хотелось.

Я не то чтобы возмущена, это вписывается в наш неформальный танец, но…

Соски стоят колом, и это не скрывает даже мелкая блестючая бахрома. И сейчас он это может не только увидеть, но и пощупать. А я не дам!

А между прочим, в это время под ту же мелодию ладонь Змея снова ползет по коже моего бедра, ощупывая на этот раз другую, обвитую вокруг его талии ногу.

Что за…

Эй, меня кто-нибудь будет от кого-нибудь отрывать? Ну, или самоустраняться, сдавшись?

Тщетно…

Они будто выжидают, что я все-таки выберу, ткну в одного из них пальцем, а они возьмут и подерутся, недовольные моим выбором. И испортят мне танго?

А вот фиг вам, мальчики.

Не хотите отставать – не надо. Посмотрим, на что годится этот ваш гордый тандем. Думаете, я вас не вытяну? Чемпионка я, или кто? Сами сбежите!

Танго…

Сладкий яд, который рекомендуется принимать по капле.

Самый божественный из танцев латиноамериканской программы, на мой субъективный вкус.

Достаточно нетороплив, чтоб ты мог поимпровизировать, достаточно ритмичен, чтобы не заскучать и менять связки движений.

Чувственность в танго обостряется до предела, все из-за этих скользящих прикосновений, неспешности. Особенно когда партнер – не тот, который надоел тебе за годы тренировок, а вот эти два прекрасных наглеца, что решили подшутить над слишком бойкой девчонкой. Проверить на прочность. Заставить сбежать.

Вот только наша с ними игра превращается в турнир, кто сдастся первым. Я ли не выдержу этого вызывающего танца и натиска этих двоих, или кто-то из них все-таки допустит ошибку, или решит поискать девчонку попроще, ту, что сдастся сразу…

Мы не распадаемся.

Мы продолжаем двигаться такт в такт, шаг в шаг. И Змей меня по-прежнему ведет, а Эмиль остается за моей спиной, прижимается к ней всем телом, будто подчеркивает, что бежать мне некуда.

А ягодицы у него что надо. У них обоих – я успела оценить ножкой, когда забрасывала её то на бедро одного мужчины, то обвивала у другого.

Нащупала я впрочем не только твердые мышцы, но и твердые, кхм… Члены…

Ай-яй-яй, Настена! Что же ты творишь?!

Жарко. Жарко от стыда, от неловкости, да и от нарастающего возбуждения, если честно.

Каждое движение – удар в мои ворота.

Я делаю шаг назад и наталкиваюсь бедром на железобетонную эрекцию Эмиля.

Я выгибаюсь назад в поддержке Эрика, а теплые пальцы Эмиля обнимают мой подбородок, задевая губы и тут же убегая от них к скулам. Дразнит, гад! От этих скользящих прикосновений только сильнее сушит губы.

Я ощущаю самую капельку воли, когда жесткая хватка Эрика позволяет мне порхнуть в сторону, бросаюсь туда, к вожделенному свежему воздуху и оказываюсь пойманной на первом же шаге побега.

Змей ловит меня за локти и вновь прижимает к себе. На этот раз – спиной. Так, чтобы я окунулась в васильковую синь глаз Эмиля.

Мальчики, что ж вы творите?

Танго для троих – грязный танец, который точно никто не одобрит.

И ведь я даже не хочу сбежать…

Если бы все могло остаться вот так, между ними двоими, с их адресованным мне железобетонным возбуждением, что трется то о мою попу, то о спину…

Это совершенно безумно, никуда не годится. Но до чего же волшебно – устраиваться на подставленном колене Эмиля, томно переплетая колени, и почти-почти касаясь его губ своими – ни-ни, по-настоящему мы не целуемся, ни в коем случае – и в это же время отводить назад руку для Змея. Просто так, предлагая ему то, на что он сейчас соблазнится. Кто бы смог удержаться от этого?

Второй мой партнер сдержанностью не отличается и правила приличия знает хуже, чем английский. Теплые губы касаются сначала самых кончиков пальцев, потом запястье, но абсолютно не невинно – его язык вкрадчиво пробует мою кожу на вкус, будто Змей надеется меня отравить вот так, без зубов. Видимо, так и есть. Змей переплетает свои пальцы с моими, снова тянет к себе.

Господи, мое сердце сейчас испарится через поры, до того часто оно сейчас бьется.

Шаг, шаг, шаг…

Мы крутимся по маленькой, одним только мальчикам видимой орбите, все втроем, и расстояния между нами совсем не осталось. Они трутся об меня то один, то второй, то оба сразу, снова и снова подчеркивая, что мальчики рассчитывают отнюдь не только на танец.

Мне даже немного неловко, что больше им ничего и не светит.

Любой, кто худо-бедно видел танго, скажет – это секс, облаченный в танец. Секс на танцполе. Секс у всех на виду. Ну, и для соблюдения приличий – так и быть, в одежде. Без одежды можно продолжить и потом, так ведь?

И если так задуматься – я сейчас…

Я чувствую губы Эрика на собственной шее с одной стороны, а губы Эмиля – с другой.

Я прихожу в себя – самую чуточку – потому что музыка меня отпускает. Танго сменяется чем-то другим, менее пьянящим. Именно смена музыки и позволяет понять – я уже не на танцполе. В стороне от него, у дальней стены, в самом темном углу, куда меня утанцевали эти двое проходимцев.

Двое проходимцев, сейчас беззастенчиво меня лапающих, и по-прежнему зажимающих меня с двух сторон между своими телами. Будто главной целью их жизней стало превратить меня в плоский блинчик, лишь бы никому из них не досталась.

В пальцах моих внезапно находятся темные волнистые пряди Змея. Мягкие у него, оказывается, волосы. Поди-ка отпусти такую прелесть…

Но надо, Настя, надо!

– Эй, эй, мальчики, вы увлеклись, – мурлычу я на своем корявом английском, вытягивая пальцы из мягкой патоки волос Эрика и пытаясь надавить на его плечи и заставить чуть-чуть отстранится.

Ага, сейчас.

Даже отпихнуть от себя стену и то вышло бы эффективнее, чем вот это.

– Как не увлечься твоей шикарной вертлявой попкой, скажи-ка, крошка? – вкрадчиво мурлычет Эрик, проходясь по моему уху горячим дыханием.

– Согласен, – Эмиль оказывается более краток, и куда более нетерпелив, прикусывая мочку моего уха, будто пытаясь попробовать на вкус мою кровь.

Боже…

– Давай еще, постони для нас еще разик, малышка, – смеется Змей, а я ловлю себя на осознании, что меня лапают. Лапают! В четыре руки. Мнут, тискают, будто пытаются расправиться с моим платьем прямо сейчас. Оно упрямо держится. Пока что…

То, что происходит – вопиюще, непристойно и – ужасно возбуждающе.

Надо бежать. Срочно!

До тех пор, пока ни одна наглая лапа не добралась до моих трусиков и не узнала всю степень моего падения. Этот влажный секрет я бы все-таки предпочла сохранить в тайне. Да что там влажный. Очень даже сырой. Насквозь. Сожми в кулаке – закапает.

Ох-х.

Они вдруг словно по команде от меня отодвигаются, будто на вечеринку прибежали их верные жены и застукали их с поличным.

Разочарование на моем лице проступает само по себе, но слишком явно, потому что Змей, склоняясь к моему лицу, хохочет, касаясь длинными пальцами моего подбородка.

– Не грусти, малышка, – ухмыляется он, – сейчас ты уже выберешь кого-нибудь из нас, кто тебе больше понравился, и продолжишь с ним. Уже не здесь. Ты как? Согласна?

– Выбирай с умом, – емко добавляет Эмиль, стискивая мою талию своими крепкими ручищами и снова заставляя задеть то, что очень даже может послужить самым весомым аргументом в этом споре.

Выбирать, говорите?

– Мне нужно воды, – я трагично облизываю губы, – вы меня пересушили, мальчики. Кто меня спасет?

Ну, конечно, они оба дергаются одновременно, надеясь вырвать пару очков преимущества, но Эрик оказывается расторопней, быстрой тенью ускользает в сторону бара. Эмиль же лишь на секунду отвел от меня взгляд, досадливо морщась этому маленькому поражению, а я уже бросаюсь мимо него, в цветную толпу распавшихся на медляки танцоров.

Туда, где я только что видела светящуюся в стробоскопах белую юбку Алинки.

– Настена-а-а! – подружка восхищенно ловит меня за плечи. – Ну ты даешь!

Она, похоже, любовалась!

– Поехали отсюда, – смех рвется из моей груди, заставляя задыхаться, – а не то меня сейчас догонят, и тогда все – ни за что мне перед Дэнчиком не оправдаться.

– Поехали, поехали, – Алинка хихикает вместе со мной, и мы вместе пулей вылетаем из клуба, пользуясь тем, что её водитель припарковался совсем рядом от входа.

На заднее сиденье машины я падаю почти без чувств. Господи, что это было…

Безумие. Настоящее. Форменное.

Для последнего года на танцполе соревнований – то, что нужно. Угрызения совести потихоньку повякивают, поднимая голову по мере протрезвения.

– Настена-а, – Алинка теребит меня за плечо, – это твои?

Я приподнимаюсь на локте, выглядываю в заднее окно машины и тут же падаю обратно на Алинкины колени, чтоб меня не запалили.

Мои! На минуточку я даже позволяю себе так подумать, посмаковать это слово именно в таком его звучании. А потом смеюсь – нет уж, Настена, набесилась – езжай домой, к Дэнчику. И поищи где-нибудь стиратель памяти.

Эмиль и Эрик, уже спохватившиеся и вылетевшие почти вовремя, выглядят возмущенными. Эмиль даже пихает Змея кулаком в плечо и что-то обвиняюще ему рычит, указывает вслед уезжающей с нами тачке. Да-да, угадал. Только вы уже нас не догоните. Через час мы уедем из гостиницы в аэропорт, и белый самолетик вернет меня к моей спокойной жизни, в которой нет места таким непристойностям, как танго сразу с двоими партнерами и предварительными ласками на десерт.

Я снова вспоминаю два крепких горячих тела, стискивающих меня с двух сторон, будто служащие мне всей необходимой опорой. Васильково-синие глаза Эмиля… Мягкий шелк волос Эрика… И тихонько хихикаю, плотнее сжимя бедра, чтобы покрепче удержать внутри себя это сладкое жжение. Более эксцентричное прощание с Берлином было сложно представить.

Такое уже не забудешь. Даже если и захочешь. А я захочу – уже утром, когда протрезвею и вспомню, что такое приличия.

Ох, мальчики, мальчики…

Интересно, скольких дурочек они уже таким образом развели?

Хотя…

Какая разница? Я ведь все равно их никогда не увижу…

1. Настя. Побег

Ей двадцать пять. Замужем. В Москве.

Ноги подгибаются!

Им будто и плевать, что до дома Алинки остается еще добрых пятьдесят метров, они хотят отказать мне прямо здесь, сейчас, потому что “ну как же можно – с этим на душе переходить дорогу? Пусть нас лучше переедут белазом, так мы хоть быстренько помрем, а так – еще не пойми сколько будем мучиться”.

И тут мне сложно спорить. Так оно и есть на самом деле.

В конце концов – не каждый день застаешь мужа в одной постели с любовницей…

Мужа, с которым ты со школы вместе! Вокруг которого ты строила весь свой маленький, оказавшийся таким хрупким мир…

Переход наконец-то заканчивается, и я все-таки останавливаюсь, чтобы стереть с лица слезы, да и глаза промокнуть не помешает. А то уже совсем не вижу, куда иду. Врезалась в какого-то мужика, он меня обматерил и назвал… Ну, это он махнул. Корова из меня не выйдет, разве что если меня умножить на три. Слишком много я ношусь по делам, чтобы быть этим самым жвачным.

Хороший квартал у Алинки.

Тихий.

Да, до метро пилить пятнадцать минут, но зато – не ехать сорок. Нет, я, конечно, уже давно пользовалась благами “столичной квартиры”, но все-таки у нас квартира была менее удачно расположена.

– Зато к студии близко, – пожимал плечами Дэн, когда я жаловалась на мигрени от шумящей под окнами наземной части метро. Менять квартиру мы не стали…

Дэн.

От этого имени в груди все сводит, будто два великана сейчас выкручивают меня в разные стороны, пытаясь выжать из меня последние соки.

Денис Назаров – мой любимый неверный муж – этим именем меня сейчас можно разрезать пополам и покрошить на мелкие кусочки.

Пять лет в браке. Шесть лет отношений.

Предпочитает видеть в своей постели тощих блондинок вместо отправленной к маме жены…

Тошно.

Я еще два часа назад выходила из метро, думала, что же такого приготовлю на ужин – Дэнчик же, поди, за неделю соскучился по домашней еде, а за дверью квартиры меня ждали сладкие охи и ахи, доносившиеся из-за двери спальни.

– Настена! – Алинка окликает меня со своего балкона. И даже с третьего этажа видно, какая у моей подружки суперская форма. В прошлом она у меня фигуристка, сейчас – тренер-хореограф…

– Привет! – Я задираю голову, глядя на неё. – Пустишь меня?

– Нет, на улице сиди, – ехидно откликается мне Алинка, но тут же уходит в квартиру. К домофону пошла.

На ступеньках я обгоняю пожилую Клавдию Семеновну, соседку семейства Черненко по площадке.

Оперная певица между прочим. Голос у неё просто потрясающий! Слушать его из-за стены мне нравилось не меньше, чем в зале.

Домофон не успевает прозвонить даже один раз – Алинка была на изготовке.

Я придерживаю дверь для Клавдии Семеновны.

– Спасибо, Настасья, – церемонно роняет эта дама, проходя в дом и неторопливо проплывает мимо меня, останавливаясь, чтобы поболтать с консьержем.

Грузовой лифт не работает, в моем распоряжении целый обычный, на меня точно хватит.

Я нажимаю на кнопку этажа и бросаю косой взгляд в зеркало.

Мда. Кожа бледная, волосы блеклые, под глазами тени как у панды. А ведь это я еще старалась, не плакала в метро.

Вот именно в таком виде и нужно идти к старой подруге, которую ты видела последний раз три года назад! Как же еще-то донести, что в жизни у тебя все просто отвратительно?!

Они появляются внезапно. Двое рослых молодых мужчин, втискиваются в кабину лифта, в последний момент помешав закрытию дверей. Один успевает ужом скользнуть за моей спиной к стенке лифта, второй двигает меня мощным бедром.

– Можно аккуратнее? – я поднимаю взгляд и собственно лишаюсь дара речи.

Нет, дело не в том, что мужчина, так бесцеремонно двинувший меня в сторону, хорош собой, этого не отнять, конечно, но…

Эти глаза цвета цветущего льна…

Эти мощные плечи, и спина, об которую, наверное, можно стул сломать, а этот медведь и не заметит…

Его так просто узнать, он совсем не изменился. Ну, кроме того, что шесть лет назад его бицепсы не были такими… Внушительными! Хотя и тогда он был самым крупным мужчиной в разряде танцоров-профи.

Его не должно быть здесь. Боже, да он же даже не из России, у меня начались галлюцинации?

– Эмиль, как ты посмел обидеть эту фею? – с нахальной насмешкой и о-о-очень сильным итальянским акцентом говорит парень из-за моей спины, а потом две совершенно внезапные руки обнимают меня за талию и тянут назад, притискивая к крепкому мужскому телу, с головой погружая меня в облако свежего, с нотками сандала, аромата.

Черт, у этого парня даже туалетная вода со мной флиртует!

А то, что ниже пояса, даже не флиртует, а вслух говорит о всех своих непристойных намереньях.

Он что, со стояком так и передвигается или столь рад нашему знакомству? А не быстро?

– Здесь он тебя не раздавит, – хмыкает мне на ухо неизвестный нахал, – не обижайся на Эмиля, фея, он у нас лесной тролль, может затоптать и не заметить.

– Отпустите, – это слово у меня выходит похожим на писк, и когда я поворачиваю голову к мужчине, так беспардонно схватившему и прижавшему меня к себе, я второй раз за пять минут лишаюсь дара речи.

Серые глаза цвета мокрого гранита, ехидная усмешка на таких чувственных для мужчины губах. Второй страйк от моего прошлого за пять минут!

– Ох, мамочки, ущипните меня, – к моему ужасу, эти слова вырываются из моего рта, и Эрик Лусито, не мудрствуя лукаво и не думая никуда исчезать с моих глаз, тут же исполняет эту просьбу.

И куда, куда он щиплет! Уж точно не за руку!

– Да вы с ума сошли, – взвизгиваю я, вырываясь из рук наглеца и потирая пылающую от щипка ягодицу.

– Сеньорита сама попросила, – Змей строит невинную морду, типа ему и без разницы куда щипать. Что плечо, что девичья попка!

Да-да, милый, я тебе, конечно, верю!

– Я не просила, – недовольно рявкаю я, и тут до меня доходит, что мы вообще-то разговариваем на русском. И он его знает весьма неплохо. Шесть лет назад он и английский-то «не знал».

– Ну как же, – всплескивает руками нахальный итальянец, – вы же сказали «ущипните меня».

– Так всегда говорят, когда видят кого-то, кого увидеть не ожидали, – огрызаюсь я больше на автомате, и отчаянно злясь на саму себя. Молодец, Настена. Хотела послать его подальше, теперь будешь лечить синяк.

И все же – Эрик Лусито и здесь? В России? В Москве?

Он почти не изменился, разве что в лучшую сторону. И темные кудри такие же, мягкие, зачесанные назад. Будто эти шесть лет, что прошли, добавились к его выдержке. И пусть на нем всего лишь темная майка и светлые джинсы, передо мной все равно уже не тот красивый парень, что зажигал со мной в Берлине. А шикарный молодой мужчина, горячий настолько, что кончить можно от скользящего взгляда этих темно-серых глаз, а уж если он будет сопровожден этой обворожительной улыбкой…

Не бывает таких совпадений. Не должно быть! Потому что вот сейчас встречать их обоих, двух мужчин из моего прошлого, которых мне страшно даже возрождать в памяти – ох, как это оказывается остро…

И я смертельно боюсь, что сейчас они возьмут и меня узнают!

Вспомнят меня, ту самую, что пять с лишним лет назад в одном из крупнейших клубов Берлина устроила “грязные танцы”. С ними обоими!

Я…

Я была слишком пьяна тогда, чтоб себя контролировать…

– Твой этаж, Эрик, – хмуро роняет Эмиль, глядя на меня своими пронзительно-голубыми глазами. Будто понимает, что мне совершенно не по себе, после такой бесцеремонной охапки.

– Я не могу бросить фею в беде, – нахально сообщает итальянец и снова прижимает меня к себе, еще крепче чем прежде, – мы прокатимся еще на этаж повыше.

– Да прекратите же меня хватать, – раздраженно рявкаю я и дергаюсь, все-таки вырываясь из рук мужчины. Зябко ежусь, оправляю подол длинной юбки.

Вот что сделать, чтоб козлы не тянули к тебе свои наглые руки?

– Не обижайся на этого придурка, – мягко произносит Эмиль, склоняясь ко мне поближе, – он просто третьи сутки без женщин. Я после восьми к нему даже выпить не захожу, боюсь, вдруг на меня накинется, а я совсем не готов к таким экспериментам! Так-то он неплохой парень. Только озабоченный.

– Спасибо за рекламу, друг, – фыркает его приятель, – лучше расскажи сеньорите, сколь долгой и сладкой будет её агония в моей постели.

Я только сильнее ежусь, склоняя голову так, чтобы волосы поглубже прикрыли лицо. Если… Если он узнает – я со стыда сгорю. А если это еще и разойдется по соседям – ох!

Нет, вряд ли они меня вспомнят.

Эрик Лусито, он же – просто Змей, тот самый хам, что меня схватил и не отпускает – успешный итальянский танцор, известен по всей Европе, роковой красавчик.

Эмиль – вот этот вот светловолосый медведь, родился в Швеции, его семья там владеет сетью фитнес-центров. Тоже танцор, но завязал три года назад, сосредоточился на рестлинге, как сам говорил, “танцевал только для своей бабушки”. При его развороте плеч можно позволить себе быть сентиментальным, посмеяться над этим осмелится только человек, у которого давно не было сотрясения мозга и он очень соскучился по этому состоянию.

С ними все понятно. Два молодых самца, от которых даже сейчас веет сексом так, что в этой маленькой кабинке лифта слишком жарко только от моих мыслей. В их постели за месяц бывает столько женщин, сколько у меня – рабочих часов в неделю. Будут они запоминать ту, с которой ни один из них так и не переспал!

Вспомнят они меня, как же.

Тем более – сейчас у меня родной цвет волос, от рыжины, такой любимой мной в безбашенные, наполненные латиноамериканскими танцами девятнадцать, я избавилась, сценического макияжа нет, а он очень сильно накладывал отпечаток на восприятие моего лица. Меня вне сцены не узнавали даже те, кто следил за моей танцевальной карьерой.

Я сейчас мышь. Серая. Блеклая. И все-таки мне страшно что узнают. Настолько, что путь между этажами занимающий секунды две кажется мне вечностью.

Когда двери лифта наконец все-таки разъезжаются и я пулей вылетаю наружу. На Алинкин этаж.

– Настена, ты будто привидение увидела, – замечает Алинка, встречающая меня в своей прихожей.

Нет. Не привидение. Но совершенно неожиданно получила напоминание о том вечере, который мне вспоминать очень стыдно!

– Ну, давай, рассказывай, – Алинка смотрит на меня, как будто боится мне сказать, что у меня нож из спины торчит. Хотя об этом я знаю. – Что у тебя такое случилось? Почему ты сбежала из дома? Назаров, что, все-таки съехал с катушек окончательно и поднял на тебя руку?

Это, конечно, симптомчик – то что она первым делом спрашивает об этом. Только сейчас вот эта мысль в мою голову не помещается.

– Нет, – земля под моими ногами вздрагивает. И по Алинкиной двери я все-таки сползаю, давясь слезами. – Он мне… Изменяе-е-ет…

2. Настя. Разбитая вдребезги

Вой рвется из груди снова и снова, пытаясь разодрать меня на части. Мне хочется думать, что люди так не воют. Волчицы – да. Голодная, одинокая волчица…

Так я хотя бы могу себя утешить, потому что в зеркало мне сейчас смотреть страшно. Я отражусь в нем красная, с всклокоченными, сбитыми в колтун волосами, которые я пыталась выдергать. Так. Кому они сейчас нужны, волосы эти? Женская краса, мать её! Остригу нахрен.Теперь-то не перед кем трепетать и уважать его мнение.

Боже, но больно-то как, почему-у-у-у!!!

И почему Назаров такая неверная мразь?

– Настен, – Алинка барабанит, – я принесла тебе платки и виски.

В этом вся она – сопли можно утереть, но запить их гораздо лучше. Обеззаразить сердечные раны, так сказать.

Сколько над этим издевался Дэн? Каждый раз жирно подчеркивая, что уж, мол, на такую-то дурную девку, да еще и с проблемами с алкоголем, точно никто не западет.

Дверь ванной комнаты я открываю рывком, пытаясь сделать вид, что нет, это не я тут выла как гребаная баньши, и не я даже убежала от Алинки, не в силах признаться ей, в чем дело.

– Ну, что, Назаров все-таки спалился со своим кобелизмом? – сухо интересуется подружка, когда я залпом сначала заглатываю свой виски из стакана, а уж потом зарываюсь лицом в полотенце.

А вот это удар под дых.

– Ты… Ты знала? – тихонько икаю я, высовывая нос из носового платка. – Знала и не сказала?

Да, мы не общались последние полгода, но все-таки, мы же не вдрызг разругались тогда… И если она видела его с кем-нибудь… С этой его Людочкой, например…

Неужели она разозлилась на меня настолько, что умалчивала такое?

– Нет, но до меня доходили слухи. – Алинка разочарованно морщит нос. – Я приглядывалась, но компрометирующего ничего не заметила. Настен, знай я точно, ты бы не смотрела ему в рот столько времени. И не позволяла закапывать себя в могилу.

– Я не позволяла, – всхлипываю я чуть тише, но это не потому, что я успокаиваюсь. Это потому что под придирчивым взглядом Алинки мне хочется втянуть голову в плечи.

А она же оглядывает меня с головы до ног и тихонько вздыхает.

– Скажи мне, что это за юбка?

– Нормальная юбка, – ощетиниваюсь я уже на привычную для меня тему, – обычная.

– Ну, да, как раз для бабки, которой на днях исполнилось восемьдесят восемь, – милостиво кивает мне Алинка, но поняв, что я точно не настроена разговаривать про шмотки, вздыхает и тянется ко мне с объятиями, – с кем хоть? Ты успела разглядеть?

Успела.

И разглядеть, и послушать – в те полчаса, что металась по нижнему этажу нашей квартиры и кидала в спортивную сумку все свои вещи, которые только попадались мне на глаза. В итоге – заглядывать в ту сумку я сейчас побоялась бы, потому что нечаянно выстрелившей оттуда расческой можно выбить кому-то глаз.

Я все успела!

– Она с работы, – тихо выдыхаю я, стараясь не вспоминать вызывающее декольте нашей драгоценной бухгалтерши.

А как же «Ну, что ты переживаешь, милая, разве ты не знаешь, что я куда больше ценю в женщинах скромность? И ревность тебе не к лицу, давай прекратим этот глупый разговор». Что стоят все эти громкие заявления?

Увы, спросить уже не у кого.

Дэн – этой кличкой из нашего с ним детства он не гордился, требуя называть его по полному имени, – спустился вниз, когда я уже трясущимися руками вставляла ключ в замочную скважину. Вышел за вином – я успела услышать, как его красотка просит его взять сразу бутылку и не забыть бокалы «как в прошлый раз».

– Ты сегодня рано…

– Как в прошлый раз?

Мы проговорили это почти разом, и уставились друг на друга.

Дэн смотрел на меня с каким-то усталым спокойным видом, будто ничего страшного и не происходит. Будто любовницы – это совершенно нормально для расписавшейся пары, живущей вместе пять лет. Для мужа и жены нормально, да!

Ну, да, измена настолько часто встречается, что стала обыденной вещью – так он как-то сказал.

Вот только от обыденной вещи нет такого ощущения, будто тебе между лопаток с размаху пристроили топор.

Нет, я понимаю Людмилу. Кто бы её понимал, если б не я – та самая, что с пятого класса школы была влюблена именно в Дэна. Чуть в обморок не упала, когда он пригласил меня на его выпускной бал, а после проводил домой. А с годами он не испортился, только приобрёл лоск, поднабрав мужественности и уверенности в себе. И как я гордилась, что он женился именно на мне. Вот он, да. Этот обаятельный мужчина, с известнейшим кулинарным видео-блогом. У него столько поклонниц, а он любит меня. Меня! Я из кожи была готова выпрыгнуть, лишь бы соответствовать.

Ради него я на многое была готова. Кроме, разве что, прощения измены.

– С мамой меня подменил отец, – кривлю я губы через лютейшую боль, бушующую за ребрами.

Я уезжала к приболевшей маме. Должна была вернуться завтра. Вернулась раньше – и получила классику из анекдотов «Муж возвращается из командировки». Только наоборот.

– Куда это ты собралась? – озадачился Дэн, заметив мою сумку в руках.

– Ты хочешь мне сказать, что вы там с Людмилой Михайловной, конечно, бюджет новой рекламной компании обсуждали? – саркастично откликаюсь я. – И я все неправильно поняла, да?

Именно эту секунду Людочка и выбирает, чтоб спуститься. Вот как она есть – абсолютно голая, при виде меня стушевавшаяся лишь на секунду. Признаться честно, триумфа на её лице проступило в три раза больше, чем неловкости. Даже хихикает, пряча свои голые сиськи за спиной Дэна и опуская подбородок ему на плечо.

Стерва…

Хотела бы я вцепиться в её физиономию когтями, да боюсь, было бы как в мюзикле Чикаго – «я пришла в себя, а вокруг меня – трупы!»

– Всего хорошего, – через силу тогда выдавила я и, вцепившись в ручку сумки покрепче, вылетела пробкой из этой чертовой квартиры.

Остановиться себе позволила только в метро. Когда от слез, застилающих глаза, совсем перестала видеть.

Шесть гребаных лет. Шесть! Смыты в канализацию!

Господи, да что он в ней нашел-то? Сиськи? Ноги? Губищи эти накачанные?

Алинка не отвечает на мои бессвязные вопросы. Просто гладит меня по волосам, прижимая голову к своему плечу.

Когда в моем организме заканчивается вся вода, пригодная для переработки в слезы, Алинка утаскивает меня на кухню, тыкает мне повелительным жестом в свой велюровый угловой диван, а сама отправляется к своим шкафчикам, колдовать над чайными чашками.

– Держи, – моя старая боевая подруга сует мне в ладони кружку с ярко-красным настоем своего любимого каркаде, – пей. А то у тебя точно уже обезвоживание.

– С-спасибо, – чай терпкий, чуть с кислинкой, я жутко тосковала по этому вкусу, который всегда сопровождал меня во время посиделок с Алинкой. Она вообще не переносила никаких чаев кроме этого, утверждая, что он, мол, и бодрит, и жутко полезный, и вкус у него не то что у всей этой китайской ерунды…

Из прихожей притаскивается Мандарин – Алинкин кот стервознейшего характера. Хозяйка, заметив его, ныряет в холодильник, чтобы найти там какую-нибудь котячью вкусняшку.

Что, кстати, сложно, полки в холодильнике пустые. Абсолютно.

Для вегетарианки Алинки, которая постоянно держит в холодильнике кучу овощей и зелени, – это несколько странно.

И кухня, кстати, подозрительно выдраена. Нет, Алинка чистюля, у неё в принципе всегда и везде порядок, но чтобы вот так – до блеска на каждой полочке… Нет, она точно драила перед кем-то.

– Ты куда-то уезжаешь? – я шмыгаю в единственную найденную на столе салфетку и с интересом гляжу на подругу.

– Переезжаю, – подружка неловко улыбается, прижимая подбородок к плечу, – мы с Акуром все-таки решили попробовать пожить вместе. А квартиру хочу сдать через агентство, чтобы меньше мороки было.

– Здорово, – честно улыбаюсь я. Хоть какой-то повод для радости. Мне нравился Акур – приятный черноглазый японец, приехавший тренировать мою подруженцию, сменивший страну проживания, только увидев Алинкино выступление с посвящением ему. Он был эксцентричный, очень своеобразный, но очень положительный мужчина. А уж когда он отказался уезжать обратно в Японию, когда Алинкина карьера фигуристки все-таки закончилась – его положительность в моих глазах достигла заоблачных высот.

Значит, все-таки он её дожал. По крайней мере – она решила все-таки с ним пожить. Преодолел Алинкино критичное недоверие к мужскому полу – герой, самый что ни на есть настоящий.

– Давай пока не обо мне, Настен, – Алинка падает на диван рядом со мной и сочувственно притягивает меня к себе, – ты как? И что будешь делать?

Вопрос на самом деле не в бровь, а в глаз. Меньше всего я хочу сейчас возвращаться “домой” – в квартиру, ипотеку за которую мы оплачивали вместе с Дэном. Но денег в наличии не так много, увы, вот только-только оплатили ипотечный и кредитный взносы…

С одним только пунктом в плане нет никаких сомнений.

– Буду разводиться, – я произношу это, глядя куда-то в сторону.

Развод. ЗАГС. Суд. Дележка ипотечной квартиры…

Господи, я ведь была уверена – это ни за что не будет про нас. У нас-то все по-настоящему. Я столько его ждала. И пыталась быть для него хорошей, правильной, какой он хотел. Не справилась.

– Ну вот только не начинай сейчас себя гнобить, – метко угадывая направление моих мыслей, припечатывает Алинка, – Дэн твой мудак. И точка. Больше никаких причин нет. Я это тебе говорила еще пять лет назад, когда ты из-за него ушла из танцев.

– Это было мое решение, – тихо возражаю я, – я хотела сосредоточиться на учебе.

– Ну конечно, – Алинка закатывает глаза, – на той учебе, которая самой тебе нафиг не упала. А с работой потом – к нему же и пошла? Блог ему вела, с комментаторами его общалась. А он тебе платил какое-то копье, по принципу “ну, мы же семья и деньги у нас общие”, да?

– Во многих семьях так делают, – мне снова хочется закуклиться. Про деньги я Алинке не говорила. Но она каким-то образом сама догадалась.

– В некоторых семьях жен за волосы таскают, с них тоже будешь пример брать? – ехидством Алинка может дать фору сто и одной ехидне. – Ты ведь уволишься?

Я просто представила, как завтра прихожу в студию, снова сажусь за рабочий стол, слышу насмешливое хихиканье гримерши Дэна, самой Людочки и всех тех, до кого уже дошли сплетни…

Меня затошнило.

Да, я уволюсь. Бесспорно.

– Ну и слава богу, – Алинка деловито всплескивает руками, – ты столько времени пахала на этого урода. Бумажки ему оформляла, блог вела, сценарии его роликам писала, шуточки ему придумывала. Все разгребала, пока он почивал на лаврах и делал вид, что он в вашей семье самый талантливый.

– Одна проблема, – я чуть покачиваю головой, – по диплому я не работала ни дня, да и не уверена, что кому-то нужен тот диплом знатока истории искусств. А в трудовой у меня числится банальный секретарь-делопроизводитель. Найти новое место будет не так-то просто…

– Между прочим, я знаю одну группу, которой очень не помешает хороший хореограф, – как бы между делом роняет Алинка, – и они готовы хорошо платить.

– Ты с ума сошла, – я залпом допиваю чай из чашки и отставляю её в сторону, – я пять лет не танцую вообще. Какой из меня хореограф?

– Охеренный, – емко отрезает Алинка, – и охеренно закомплексованный. Слушай, а можно я хоть сейчас пошлю Акура дать Дэнчику по морде? Оно, конечно, понятно, что это мой мужик, но за подругу навалять – я, так и быть, его тебе одолжу для этой цели.

– Не надо, – слабо улыбаюсь я, радуясь, что мы съехали с зыбкой танцевальной темы, – Алин, а ты почем квартиру хотела сдать?

Подружка смотрит на меня испытующе, кажется, уже поняв, с каким предложением я хочу к ней подкатить.

Нет, конечно, говорят, что друзей и денежные дела нужно разводить в стороны, но с Алинкой мы съели куда больше, чем пуд соли.

Да и идти мне сейчас некуда. Жить в нашей с Дэном квартире, пока нас не разведут? Может, еще и на “брачном ложе” спать? На том самом, на котором он Людочку так старательно наяривал!

– Ну, можем и договориться, – хмыкает Алинка задумчиво, и я понимаю, что мне таки есть где кинуть кости, – ты уверена? Точно к Дэнчику обратно не убежишь?

– Ты издеваешься, да? – хмуро интересуюсь я.

Конечно, да, она издевается.

А потом вытягивает из кармана джинс ключи и подталкивает ко мне.

– Живи, киса, только счета по коммуналке оплачивай, – фыркает она, – и Мандарин остается на тебе, я пока боюсь его перевозить. А вдруг передумаю? Чего коту стресс устраивать? Только вискасом его кормить не вздумай. Он у меня на холистиках сидит.

– Берешь аренду за квартиру кошачьим кормом? – я фыркаю, но потом поддаюсь скребущейся под дверью совести. – Алин, я так не могу, давай лучше ты нормальную цену назначишь. Я ведь не нищеброд, и…

– Вот когда я решу остаться у Акура насовсем – мы с тобой и поговорим за цену, – вздыхает моя чрезмерно щедрая подружка, – а пока… Я говорила – я боюсь. Если мне приспичит возвращаться, лучше будет, если это будет все-таки не в сданную квартиру. С тобой-то мы разберемся если что.

Ну, если так…

Совесть моя по-прежнему поскребывается, но уже не так настырно.

В конце концов, я знаю Алинку, навязать ей что-то, противоречащее ее капризу, нереально.

– Только учти, – Алинка щелкает по ручке своей чашки длинным ноготком, – неделю назад и сверху, и снизу сняли квартиры. Понятия не имею, кто там, гастролеры какие-то. Но они очень шумят по вечерам. По-очереди. То снизу, то сверху. Баб водят. За неделю ни разу не повторились. Так что, честно скажем – тихими соседями я похвастать не могу.

– Я переживу, – я устало пожимаю плечами.

Главное чтоб соседями не были Людочка и мой дорогой пока еще не бывший муж!

3. Эмиль. Заманчивый приз

– Смотри, смотри, Эмиль, там та девчонка!

Острый локоть Эрика тыкается Эмилю между ребер, и ему приходится бросить скучающий взгляд вниз. Иначе итальянец попросту не отвяжется.

Там, у ярко-синей, стильной, но такой бабьей тачки действительно обнимаются две девицы. По-дружески и весьма невинно. И чего в этом такого уж особенного, что нужно мешать друзьям курить?

Эмиль молчит, выдыхая из груди горьковатый дым сигареты. Паршивой сигареты, но на то, чтобы приглушить досаду от очередного облома, она Эмилю сгодилась.

– Зачетная же попка у нашей феи, – возмущенный такой сухой реакцией, продолжает Эрик.

Кажется, у русских есть поговорка «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало». Эмиль её адаптировал под себя – пусть себе Змей пускает слюни на баб, лишь бы мой мозг до конца не выклевывал.

Девчонки и вправду были очень даже. Обе – стройные, одна – уже знакомая Эмилю соседка снизу, приходила ругаться на слишком громкие громыхания гантелей об пол.

Полы в этих русских квартирках будто из бумаги склеивали. Один вопрос – как не проваливались.

Брюнеточка, та самая, на которую перевозбудился побратим Эмиля, стоит спиной к их балкону. И по спине по этой живописно рассыпались темно-русые волосы.

Нужно сказать, задница у этой девчонки и вправду была шикарная. Правда, чтобы разглядеть её под тем мешком, что она на себя напялила, Эмилю еще в лифте пришлось поднапрячь собственное зрение.

И кто позволил женщине с настолько красивой задницей выйти из дома, нацепив на бедра эту половую тряпку?

Мешковатая, из темно-синей джинсы юбка, способная испортить даже такую шикарную пятую точку.

Нет, Эмиль в курсе, что не все дамочки носят мини – и это они зря, тем более – жарким летом, но то, что надела эта мышка, было жесточайшим надругательством над женской одеждой.

– Давай, отдай должное моему хорошему вкусу, – теребит Эмиля за локоть неугомонный Змей, – скажи же, эта попка создана для постели.

– Ничего такая, – лениво роняет Эмиль, тем более что итальянец знает – большего одобрения от Эмиля он не получит. У шведа было с чем сравнивать, он для себя эталон избрал.

А Эрик… Этот вообще, по мнению Эмиля, страдал особой формой близорукости, затаскивая в постель буквально каждую смазливую бабу, что попадалась ему по пути.

Самый главный критерий пригодности для секса – чтоб были совершеннолетние. Уже это по меркам Эрико Лусито является поводом рассмотреть их как объекты для траха. Ему многого не надо было. Ему надо было многих. И желательно – при минимальном перерыве. Трехдневный недотрах для итальяшки всегда оказывается нестерпимой пыткой.

– Ничего? – Эрику, кажется, по-настоящему скучно, потому что в любой другой ситуации он в бутылку бы не полез, а сейчас вроде как вошел в раж. – Да ты просто надеешься сам её первый поиметь, вот и строишь из себя. Я бы засадил между этих булочек хоть сейчас.

– Ты еще погромче поори, чтобы она ничего не услышала, – ухмыляется Эмиль, сбрасывая окурок в консервную банку на углу балкона.

Предупреждает он, конечно, зря – весь разговор велся на итальянском, благо Эмиль его учил еще в школе. Не сказать, что хорошо знал, но для общения со старым другом ему хватало.

Эрик наблюдает за девчонками, вслушиваясь в их треп. Пристально. Придирчиво щурясь на брюнеточку, такую сейчас далекую.

– Она же не живет здесь, – резонно напоминает Эмиль, – вот сейчас она наобнимается с подружкой, сядет в машинку и свалит. И когда она здесь в следующий раз появится – у тебя уже член отсохнет от ожидания.

– Ну и за кого же ты меня держишь, Эмиль? За идиота? – покачивает головой итальянец. – И к твоему сведению, уедет сейчас она, – палец моего друга тыкает в блондинку, – а сеньорита Горячая Попка останется в её квартире, будет кормить кота и поливать кактусы. Так что я её отжарю. Не позднее, чем завтра.

Нет, дело не в том, что разговорный русский у Змея лучше, чем у Эмиля. А в том, что у него длиннее уши. Эмиль же был в глубокой прострации, не подслушивал болтовню баб у подъезда.

В списке осталось двенадцать фамилий. И если он не найдет лису этим летом – то придется признать – он совсем её потерял. И нет ни малейшего шанса её разыскать!

– Делать тебе нечего, да, Змей? – Эмиль покачивает головой, тяжело опираясь на балконные перила. – Мы ведь сюда не только на твои блядки приехали. Помнишь?

– Спасибо, что напомнил, – хохочет Эрик в ответ, – о, рыцарь печального образа, гоняющийся за светлым образом безымянной девчонки, которую “ты хотел как никого в жизни”?

– Паскуда ты, Змей, – кисло роняет Эмиль. Если бы этот мерзопакостейший персонаж не был его другом несколько лет кряду, он сейчас получил бы по зубам. Но он не получил, и точно знал, что не получит, потому и зубоскалил.

Та Самая. Лисица с рыжей гривой, в блестящем платье. Вертлявая девчонка из клуба в Берлине, которой хватило дерзости и запала целый танец разделить с Эриком и Эмилем. Он совершенно не помнил её лица, и это была самая большая проблема его поисков. Ему было плевать, впрочем. Её он был согласен искать хоть до старости. Её он не променяет ни на кого. Даже на эту, чрезвычайно горячую тихую мышку.

Обижаться на друзей было тупо. Потому Эмиль и не обижался.

И все же выпады в сторону его Лисы неизменно выводили из себя. Он и так помнил слишком мало о том вечере. Даже имени её не звал, прозвав про себя Лисой только за цвет волос, который еще и не сам вспомнил.

Хотя даже если бы Лиса тогда выбрала Змея… Эмиль бы добрался до неё позже. Или все-таки сломал итальянцу что-нибудь, обеспечив ему техническое поражение.

Только она предпочла сбежать.

– И кстати, в постели твоя Та Самая может быть тем же бревном, что и Фрида, – язвительно добавляет Змей, все-таки приближаясь к критичной границе непозволительно близко.

– Не бывает женщин, что плохи в постели, – философски пожимает плечами Эмиль, – бывают неискушенные и необученные. Я люблю… учить.

Не говоря уже о том, что одно из немногого, что сохранилось в памяти Эмиля о том вечере – это чувственность той дерзкой и такой хрупкой нахальной девчонки.

Хотя, было и кое что еще, куда более годное для того, чтобы считаться “особой приметой”

– Ну-ну, – Змей скалится во всю свою наглую белозубую пасть, – ты хоть помнишь, что именно скрывается у сеньорит под юбкой? Сколько лет ты носишься за своим миражом? Да, девчонка была незабываемая, но она уже наверняка второй раз замуж вышла, третьего ребенка под сердцем носит, ни о тебе, ни обо мне и не думает. Какой смысл в том, что до остальных женщин ты снисходишь раз в месяц, и то по острой нужде? Какие уж тут умения, или ты до сих пор предполагаешь, что женщина – как велосипед, с одной научился – с другими проблем не будет?

Нет, итальянец так старательно нарывался, что игнорировать это становилось все сложнее. Раз в год и Эмиля Эрику удавалось доконать.

– Знаешь что, ты уже охренел до крайности, – раздраженно бросает Эмиль, разворачиваясь к этому наглому ублюдку, который каким-то образом затесался в его друзья, – так что я тебя, пожалуй, хочу наказать. Поимею эту твою Горячую Попку раньше, чем ты. И можешь валить в монастырь, оплакивать весь свой нахрен никому не нужный опыт.

– А как же твоя Та Самая, кроме которой ты никого не хочешь? – язвительно ухмыляется Эрик, явно уже прикидывающий, какие именно методы совращения применить к той брюнеточке.

– Она мне точно не предъявит за то, о чем не узнает, – отрезает Эмиль, – хотя, если ты не отвечаешь за свой базар, Змей, я, так и быть, тебя пожалею. Только сразу признай весь свой треп петушиным кукареканьем и ничем другим.

– Иди ты в задницу, – огрызается раздосадованный Эрик и тянет Эмилю руку, чтобы скрепить пари.

Девчонки там внизу наконец расклеиваются и расцеловываются.

Эмиль же пристально смотрю на фигурку ежащейся брюнеточки в темно-синем свитерочке, провожающей взглядом отъезжающую тачку. Ничего, мышонок, скоро отогреешься. В постели Эмиля Бруха, разумеется.

4. Настя и Эрик. Этот наглый Змей.

Нет, ну какие же наглецы!

Слов никаких не хватает.

Они стоят не выше третьего этажа и во весь голос обсуждают меня, мою пятую точку, и то, как быстро они меня поделят пополам. Да еще так страстно, громко, не приглушая голосов – аж эхо раскатывается по небольшому дворику Алинки.

Так и хочется развернуться, чтобы вслух, на русском разговорном послать их к чертовой бабушке, да как-нибудь с подвыподвертом, чтоб не простая бабушка, а пятиюродная. Чтоб подальше идти пришлось!

Поспорили они на меня, ага.

Еще расписание, небось, составят, когда ко мне заходить, мозг выносить. И прибили бы его на дверь подъезда, чтобы все соседи смогли с ним ознакомиться, так же как и с их гнусными планами на мою пятую точку.

Мне приходится себе напомнить, что делают это два наглых типа хоть и вслух, но все-таки на итальянском. Его довольно сложно понять вот так, слету. Да что там, даже я, три года потратившая на изучение этого языка, понимаю его не так хорошо, как хотела бы, особенно когда мой собеседник говорит с настоящей итальянской экспрессией. Половину слов этих мудаков с балкона я не разбираю, но ключевое все-таки выхватываю.

Моя попа – класс. Меня надо срочно трахать. И они не могут договориться, кто из них это будет делать первым, поэтому готовы поспорить! Волшебно, не так ли?

Язык я учила в рамках саморазвития, чтобы не выслушивать возмущенное ворчание Дэна. Его ведь не устраивало, такого крутого блогера, известного повара и «мечты любой женщины» такая посредственная жена, без нормального хобби и стремления к этому самому саморазвитию.

Танцы за хобби не считались. Тем более – за нормальное. Да и не было их в моей жизни к тому времени, как Дэн озаботился моим саморазвитием. Не было и не светило вернуться обратно. А вот изучение языка Дэн одобрил и даже разыскал мне учителя – древнего старичка, к которому ему, видимо, не получилось приревновать. Не так далеко от дома, но все равно, полчаса на автобусе туда, полчаса обратно, и два часа занятия.

Почему я выбрала для изучения именно итальянский? Ну… Потому что. Так захотелось. Просто так! А я говорю, просто так!

Дэн находил, что испанский перспективнее, но в общем и целом, и итальянский его тоже устроил. Жена саморазвивается – уже спасибо. Что еще надо?

Интересно. Получается, по три часа три раза в неделю меня по вечерам дома не было. И если так припомнить – он иногда в такие дни менял постельное белье, ругаясь на мою нерачительность. Мог ли он уже тогда?..

Мог! Так утверждает внутренняя ревнивая гадина, которая готова видеть измену в каждом случайном лайке какой-нибудь крашеной сучке из инсты. А уж три часа вне дома, да еще и сам муж спровадил. Да что же это, как не залет?

Это же только догадка!

Но зато какая!

Спрошу на досуге. У Людочки. Она-то, поди, не соврет побежденной сопернице. Главное, чтоб не приукрасила.

Я забываю о двух наглецах с балкона. Я даже не смотрю на них, мне не интересно, как они выглядят. Оба пойдут в самом нецензурном направлении, если вздумают ко мне подойти.

Вот им будет облом-то, в их споре.

Никому не дам выиграть. Пошлю всех. И пусть мальчики обломятся и за себя, и за Дэна.

Именно такие мысли меня и занимают, когда я, с ненавистью вытаптывая ступеньки своего нового пристанища, так отчетливо представляя вместо бетона под своими ногами лицо сучки-Людочки, что аж шумит в ушах, поднимаюсь в Алинкину квартиру. Вперед, конечно, не смотрю. Зачем? Я этот подъезд еще со школы дотошно знаю, даже сколько ступенек в каждом лестничном пролете…

Ох-х…

Впилиться с размаху в твердую мужскую грудь своей… своим… недоразумением едва-едва второго размера – оказывается не столько больно, сколько внезапно.

Нашла коса на камень, и все такое. Он сбегал вниз и тоже не подумал притормозить.

Я отшатываюсь от неожиданности, чуть не оступаюсь на ступеньке, и…

Крепкие, сильные руки в лучших традициях жанра ловят меня за талию.

– Фея, моя фея, не стоит так буквально падать к моим ногам, мне будет достаточно, если ты аккуратненько встанешь на коленочки, – нахально заявляет итальянец, второй раз за эти сутки прижимая меня к себе.

Ох-х…

Ох-х, как много я хочу ему сказать – этому озабоченному, что так скабрезно отзывался о моих тылах! О моих! Скромных! Тылах! О которых вообще не полагается говорить таких пошлостей!

Ух, я ему сейчас как скажу! Все скажу! И куда ему запихнуть эти свои бицепсы… Красивые, кстати. Рельефные абсолютно естественно, как…

Как у танцора, который просто живет в спортивном ритме, и подбрасывает свою партнершу в воздух над собой, и крутит её в своих руках всеми возможными способами по четыре часа из восьми ежедневных тренировочных.

Коим собственно Эрик Лусито и является…

Горбатого могила исправит – а у меня тут же перед глазами пронеслись все те поддержки и танцевальные связки, что мог проделать этот парень с девушкой. И это неожиданно прокатывается по крови горячим шумом…

Дэнчик тоже держал себя в форме – больше половины подписчиц его канала приходили посмотреть на мужика на кухне, который еще и готовит в майке с отличным видом на рельефные плечи…

Да что там, я тоже любила на него пускать слюну. Он с девятого класса был самый горячий парень в школе, которого хотели даже до того, как это одобрялось законом.

Только… Дэн был не танцор. Это было другое.

– Сеньорита?

– А?

Я понимаю, что самым безнадежным образом зависла, таращась в одну точку.

Так, долой из головы Назарова!

И чертова итальянца тоже… К черту! Сейчас только в глаза его посмотрю, и как пошлю…

Ага, сейчас. Ступор продолжается, и моя оторопь продолжается.

Он так близко! Он же не может меня не узнать!

– Ты ведь узнала меня в лифте, так, фея? – тем временем итальянец вдруг решает припомнить детали нашей первой встречи и рокового щипка и начать атаку. – Возможно, мы знакомы?

На него я смотрю долгим и испытующим взором.

Нет, ну, конечно, чего я ожидала? Что он будет помнить всякую пьяненькую танцовщицу, с которой когда-то зажигал? Шесть лет – слишком долгий срок, чтобы держать случайные интрижки в памяти. Тем более, секса не было, помнить нечего. Надо принять как факт – забыли. Бывает.

Эх. Хотелось бы, чтобы хоть один из них запомнил меня так же сильно, как их обоих запомнила я.

Честно говоря, мне становится настолько обидно, что я даже не желаю договаривать. Просто молча разворачиваюсь и шагаю к синей двери Алинкиной квартиры, которая теперь перешла в мое пользование.

Ужасно грустно ощущать себя такой дурочкой. Кто бы мне сказал, зачем я-то их помню? Еще бы не помнить – так часто мне снились. Да еще и заходя дальше, чем у нас зашло тогда.

Поди потом объясни дорогому мужу, чего это я проснулась среди ночи такая возбужденная и хочу прямо сейчас, и можно без прелюдий…

Ну и…

Ну и плевать на них на всех. И на этого чертового Змея особенно. Не узнал – так не узнал, тоже мне горе. И что бы я ему сказала, если бы узнал? А сколько скабрезных шуточек он смог бы отпустить по этому поводу? Вот то-то и оно!

Я вожусь с ключами – основной замок очень тугой и категорически не желает проворачиваться. И все это время, пытаясь не пыхтеть при проворачивании ключа, я искренне надеюсь услышать за спиной шаги убирающегося итальянца. И я их слышу. Только не удаляющимися, а наоборот.

– Ах, какая невоспитанная сеньорита, – насмешливо цокает за моим плечом, чтоб ему провалиться в свою родную Катанию, чертов Змей, – ни поздороваться, ни представиться, ни даже поблагодарить спасителя. Дай угадаю, крошка, помощи просить ты тоже не умеешь?

Я высокомерно его игнорирую, но мою ладонь накрывают жесткие пальцы.

Да, в отличии от меня Змей с танцами не завязывал. Это ощущается в плавности и жесткой непоколебимости его движений. Ох, я знаю этот тип партнеров – диктаторы, парализующие одним только взглядом.

Он всегда держит тебя жестко, высасывая душу впившимися в твое лицо глазами, всегда диктует тебе свои условия. Да, он подаст тебя. Продаст по самой дорогой цене, которую только можно взять за тебя. Да, все будут тебе рукоплескать. Но только если все будет так, как захочет он…

Его пальцы крепко сжимают мои, а потом надавливают сильнее и… Ключ проворачивается, и замок предательски щелкает – не мог открыться парой минут раньше, да? Теперь придется оборачиваться и хотя бы говорить дурацкое спасибо.

Или не придется…

Змей остается за моей спиной, склоняется ближе к самому уху, переходя на горячий шепот.

– Ну вот, я снова тебе помог, сеньорита, – сладко шипит мне этот аспид, – и ты даже не скажешь, кто ты такая и откуда меня знаешь? Позволишь мне самому тебя вспомнить?

Нет. О нет, я бы все-таки этого не хотела!

– Ты любишь танцы, да, крошка? – это он даже не спрашивает, он это утверждает. – Любишь, конечно, откуда еще ты можешь меня знать. А может, ты моя фанатка? Из тех, что бросают мне трусики на паркет после окончания выступления? Знаешь, я оставляю на память самые красивые. Какие были твои? Я уверен, мы с тобой их вместе разыщем в моей коллекции. И даже договоримся о цене за их возвращение. Ну же, признавайся. Хотя можешь просто кивнуть. Я понимаю, ты стесняешься такой страсти…

Его вкрадчивый шепот как яд, пробирается в кожу, проникает в кровь, заставляет мои щеки не просто краснеть, а пылать, с таким жаром, что можно обжечься.

Боже, какой же он извращенец… И те дурынды, что расстаются с нижним бельем таким эксцентричным способом.

Но…

Он думает, что и я такая?

Я резко разворачиваюсь на каблуках, чтобы высказать этому наглецу все, что я о нем думаю, но сразу нужные слова не находятся, а пока я возмущенно хватаю ртом воздух – Эрик все понимает и сам.

– Нет? Ты не из плохих девчонок, крошка? – он ловит длинными, такими чувственными пальцами мой подбородок и задумчиво заглядывает мне в лицо. – Знаешь, так сразу и не скажешь, что ты из хороших. В тебе есть потенциал. Очень большой потенциал.

Можно ли считать за проявление потенциала тот танец в Берлине? Или я слишком прямо все трактую?

– Уберите от меня руки, – я топаю ногой и с огромным удовольствием приземляю туфлю на носок итальянца. Наступить танцору на ногу – это все равно, что дать в поддых, даже, возможно, эффективнее. Наши стопы гибче, пластичнее, и как следствие – и чувствительней.

– Мы даже не познакомились, крошка, – Эрик укоризненно морщится, игнорируя боль и продолжает задумчиво вглядываться в мое лицо, – скажи мне имя, будет проще вспомнить, где же я с тобой пересекался раньше. Я ведь не мог забыть тебя с прошлого лета. У тебя слишком красивые глаза, чтобы я их взял и забыл.

Ну, забыл же.

Он был здесь прошлым летом?

Интересно, чем же он тут занимается второй год подряд?

Выступает? Но разве в этом случае не гудела бы вся танцевальная тусовка? Эрик Лусито, Катанийский Змей – чемпион последних двух лет во всех танцевальных турнирах Европы и Америки. Он снимался в нескольких клипах самых горячих американских певичек, отыгрывая их партнера. Говорят, кто-то из голливудских режиссеров очень хочет опробовать его и как актера. И о его приезде в Москву молчат?

– У меня обычные глаза, – сухо отрезаю я, пытаясь увернуться от прикосновений его пальцев, – оставьте меня в покое, пожалуйста, я не собираюсь с вами…

Я не успеваю договорить свое «Даже знакомиться», потому что Эрик меня самым вопиющим образом перебивает. Причем так убежденно, что даже вклиниться в его речь не представляется возможным.

– У твоих глаз, крошка, редкий оттенок, как у моря в Кала-Лунго. В них виден твой характер и хорошо читается чувственная сущность. Когда ты вот так щуришься – видно, что ты чрезвычайно упрямая и терпеть не можешь проигрывать. У тебя длинные ресницы, и я вижу, ты не пользуешься этой косметической дрянью, чтобы их подкрасить, так что эти реснички – твое естественное богатство. Крошка, если я говорю, что у женщины красивые глаза…

– Значит, ничего другого красивого ей не досталось? – перебиваю я, пытаясь хоть на секунду перехватить руль в этой беседе, но Эрик укоризненно покачивает головой.

– Неправильный ответ, сеньорита, – мягко отзывается он, – это значит, что глаза у этой женщины по-настоящему бесподобны. А все остальное… – Змей опускает глаза и нагло ухмыляется, – я еще просто не оценивал.

– Эй, – я снова краснею и торопливо скрещиваю руки на груди, – лучше смотрите в глаза!

– Стесняешься? – мужчина склоняет голову набок и милостиво переводит свой взгляд обратно. – Хочешь, расскажу тебе, чем хороша твоя грудь, сеньорита? И что бы я с ней сделал прямо сейчас? Или…

Теплый большой палец его ладони, касается моих губ и у них же замирает. Будто в ожидании моего разрешения.

– Может, мне лучше тебе все это сразу и показать, а, крошка? – снова склоняясь к моему уху, шепчет этот наглец.

Боже, сколько мурашек бежит по коже.

И…

Нет, не пошел бы он?

Я впиваюсь зубами в мужской палец, тот самый, что остался у моих губ, с одной только целью их раздразнить. И прикусываю его достаточно сильно, чтобы мужчина от неожиданности все-таки отшатнулся.

– Vaffanculo, Serpente²! – рычу я, надеясь, что этого итальянского посыла достаточно, чтобы он все понял. А потом все-таки нажимаю на ручку, бросаюсь в прохладу спасительной квартиры и со всей кипящей в моей крови злостью хлопаю дверью.

Покажет он мне, ага. Он меня даже не помнит!

5. Эрик. Бежать некуда, крошка

Ладонь Эрика врезается в косяк, но поздно – дверь захлопывается перед самым его носом. Триумфально щелкает замок, пряча девчонку за надежной преградой.

Ускользнула!

Тяпнула за палец как маленькая кусачая собачонка и нырнула в свое убежище быстрее ящерицы с оторванным хвостом.

И чего она этим добьется, если ближайшие три недели Эрик все равно будет тут, этажом ниже, и никуда-то она от него за это время не денется? А может, малышка таким образом пытается набить себе цену? Ну, конечно. Известное женское убеждение утверждает, что если откажешь мужчине раза три – он будет исходить на слюни и виться у её ног послушной веревкой. Две из трех рассчитывают, что уж они-то окрутят Эрика Лусито насовсем, заставят остепениться. И эта туда же.

Столько баб Змей в своей постели сменил, а этой вдруг внезапно должен проникнуться?

Ну-ну, крошка, мечтай и дальше, это не вредно.

Сколько бы она ни строила из себя невесть что, а места дальше постели в жизни Эрика Лусито ей не полагалось.

Сейчас она сбежала, но времени у Эрика будет предостаточно. И ох, как она поплатится за этот свой укус, Змей будет не Змей, если не вытрахает из этой дерзкой бамбины последние звуки, на которые она только будет способна.

Чтобы неделю не смогла разговаривать.

Только это обещание, данное самому себе, и помогает пережить сам факт того, что с сегодняшним стояком Эрика разбираться придется не губкам упрямой девчонки. Вот ведь…

Нашло же, как только увидел её гибкую спину, и плавный абрис шикарных ягодиц. Такую женщину только на кровати выгибать, да любоваться её шикарной фигурой при всяком толчке в жаркое тело. Под мягкую симфонию её развратных стонов.

Нашло и никак не может отхлынуть.

Увы, увы.

Симфонический концерт для местных соседей сегодня давать никто не будет. Господа слушатели могут выдохнуть, они сегодня выспятся.

За спиной Эрика в драматичной тишине и величавой поступью спускается его светлость, первейший мерзавец города Гетеборга. Разумеется – он все это время стоял на своей площадке, двумя пролетами выше и слушал, к чему же придет его соперник по пари с их секси-закладом. Еще и курил – по крайней мере спускается он с сигаретой.

Нет. Он не смеется. Он выше этого. Но, мадонна, какая же у него сияющая морда. Как он доволен поражению Эрика! Лучший друг, ни больше не меньше.

– Если ты только хмыкнешь, я дам тебе по морде, – предупреждает Эрик, все еще ошалело растирая прокушенный девчонкой палец. Один смешок Эмиля стоит долгого хохота за спиной у многих других.

– Ну что ты, друг, – скалится Эмиль, приостанавливаясь посередине пролета и сминая в пальцах остаток своей дотлевающей сигареты, – как можно радоваться твоей беде? Я всего лишь восхищаюсь этой отважной мышкой. Я бы твои пальцы кусать не стал. Сначала бы спросил справочку от врача, вдруг ты заразный?

Нет, все-таки так лучше, стократ. Так Эмиль хоть походил на живого человека, а не на мертвеца, которого забыли закопать, и он так и бродит неупокоенным среди людей. В последнее время он все сильнее становился именно таким. Как и всегда, когда мы возвращались в Россию и он снова брался за свои поиски. Но в этот раз как-то острее.

Эрик надеялся, что со временем его друга отпустит эта навязчивая мысль, одержимость той девчонкой. В конце концов, Эмиль и Эрик были друзьями слишком долго, и Эмиль Брух мог выбрать себе любую, ни одна бы не отказала, и забыться мог с любой.

Но в его списке оставалось все меньше фамилий, все больше кандидаток оказывались не теми, а сам Эмиль мрачнел день ото дня, будто та девчонка на самом деле оказалась какой-то сиреной, приворожившей шведа этим танцем и высасывающей из него душу на расстоянии.

Это пари и затевалось только для развлечения, ни для чего больше. Если бы Эрик натурально просто хотел эту конкретную малышку – он бы Эмилю её даже не показывал. А тут девчонка попалась сочная, интересная, непростая, было бы хорошо, если бы Эмиля она смогла развлечь. Может, тогда он сможет уже принять как факт – если не судьба ему найти ту свою Лисицу, то и черт бы с ней. Свет клином не сошелся.

– Ну, что скажешь? – Эмиль усаживается на ступеньку, покручивая в пальцах зажигалку. – Успел что-то понять о нашей цели?

– Тебе нужны мой подсказки, друг? – язвительно хмыкает Змей, опираясь локтем на перила. – Все-таки хочешь сдаться?

– Что-то принципиальное, – Эмиль ухмыляется, в своей выразительной манере одной только игрой бровей договаривая, куда Эрику стоит запихнуть все свои подсказки. В плане обольщения женщин методы друзей разнились в корне.

– Ну, она замужем, – неторопливо пожимает плечами Эрик, – кольцо на правой руке я успел заметить.

Возможно, для кого-то иного это был бы повод отказаться от пари, проявить чудеса моральных принципов. Но Эмиль, как и Эрик, подобной гадостью особо обременен не был. Не говоря уже об его жестком убеждении, что если у его огненной лисички – той самой, что он еще не нашел, но она уже была его, по непоколебимому убеждению Эмиля – вдруг найдется муж, любовник, жених, или любой другой мужчина, занимающий место в её постели – то он и подвинется?

И подвинется, и из жизни девушки вылетит, как пробка от шампанского.

Так же дела обстояли и с новой целью Эрика. Ему было плевать на обнаруженную на пальце девушки обручалку. Её мужу придется потерпеть. Все, что Эрик мог ему предложить, – пару мастер-классов на тему, как эффективнее ублажать его женушку. Но пока сам Змей с ней не наиграется, этот лузер обойдется и собственной рукой. Да хоть обеими – сам тупица, раз выпустил женщину с такой шикарной попкой из дома.

– Ах, да, девчонка – моя фанатка, – добавляет Эрик, пихая Эмиля кулаком в плечо, – она знает меня в лицо, знает мое прозвище, знает мой язык. Сдавайся, друг, я все равно её выиграю…

– А еще она знает о нашем с тобой споре, баран, – язвительным эхом откликается Эмиль, – и, судя по всему обиделась. Я же тебе говорил – ори потише. Смотри, какая умница нам попалась. С любовью к языкам.

– Надеюсь, её язык окажется таким же любвеобильным, – с ухмылкой откликается Эрик, а потом косится на друга, – ты ведь не предлагаешь мне отменить наш с тобой спор, раз девчонка в курсе?

– Не-е-ет, – швед неторопливо покачивает головой, – так даже интереснее. И потом – я с ней еще даже не познакомился.

В глазах Эмиля горят предвкушающие огоньки…

6. Настя и Эмиль. Завтрак для мышки

Утро.

Мерзопакостное, серое, промозглое. Отвратительное, как мое настроение.

Работа.

Нужно идти на работу. Делать хорошую мину, и хотя бы не швыряться в Назарова всеми вещами, что мне попадаются под руку. Жаль. На моем рабочем столе есть такой крутой дырокол!

Зубы я чищу с таким остервенением, будто пытаюсь через рот вычистить всю пакость, происходящую в моей голове.

У нас столько всего было! Мы через столько вместе прошли. Я думала…

А, к черту. Не буду я думать, что я о нас думала.

Нас нет.

Денис Викторович изволили нас угробить.

И бла-бла-бла, в любом конфликте виноваты оба, но не было у нас такого конфликта, после которого было бы нормой пойти и с кем-нибудь просто потрахаться.

Когда я выхожу из ванной, до кухни дойти не успеваю – что-то стукает в оконное стекло со стороны балкона в спальне. Что там? Птица в стекло врезалась?

Мандарин, перепутав себя со сторожевой собакой истошно вопит у балконной двери, мне мерещится какое-то мельтешение, но пока я вожусь с раздергиванием тяжелых штор – птица ли, гаргулья ли – кто бы это ни был успевают с балкона свалить.

Я выхожу наружу, в промозглое утреннее лето, зябко кутаясь поглубже в свою длинную полосатую пижаму. Что это все-таки было? И что за запах? Выпечка? На третьем этаже? Не припоминаю в такой близости от Алинкиного дома никакой пекарни.

Алинка ремонтировала свой балкон так, чтобы теплым летом на нем можно было встречать рассвет и провожать закат. Тут милые кованные перильца, плитка под моими босыми ногами напоминает о том, что мои любимые меховые тапочки остались в «семейной» квартире, и столик есть в углу, со стульчиком. Чтоб почитать, или в ноут потупить. Только сейчас на столике…

Откуда? Аист принес?

Я недоверчиво шагаю ближе к столику. Белая чашка с брутальным черепом дымится и соблазняет меня свежим кофе – то ли с молоком, то ли со сливками, а на белом блюдечке рядом лежат три аккуратных розочки из сдобного теста, на весь балкон источающих запах корицы. Я трогаю пальчиком осторожно – теплые. Еще теплые? Серьезно?

Под чашкой лежит аккуратная визиточка. Точнее – просто кусок белого картона, и на ней красиво и от руки выведено «Emil» и десять цифр под ним.

Так странно знать , что я ни за что не признаюсь ему, откуда именно я знаю и его, и Змея. Ну, как вы себе это представляете?

Эй, привет, помнишь меня, мы в Берлине чуть прямо на танцполе тройничок не устроили? Да-да, та самая, что крутила задом и перед тобой, и перед тем итальяшкой.

Уф-ф, не! Алинка бы так сказала. Она еще бы и расхохоталась в довесок, и локтем собеседника пихнула, мол, у нас есть общее прошлое, давай скрепим его еще и общей попойкой. Алинке было не сложно махнуть автостопом в другой город, и пусть папа по возвращении полдня гоняет непутевую едва-едва справившую совершеннолетие доченьку ремнем по двору. И со мной на соревнования она ездила всегда. Всегда! Без исключения. До самого последнего моего конкурса, за три недели до моей свадьбы. Того, из-за которого и свадьбу-то чуть не отменили. Только в последний момент Дэн у меня вымолил прощения за тот скандал, когда разнес мою комнату в хлам, за размитый попутно привезенный мной с этого соревнования хрустальный кубок.

Упрашивал не рушить то, что мы столько времени строили.

Почему я повелась? Почему все-таки отказалась от того, что делало меня мной?

От того кубка осталась только золотистая крышечка с танцующей парочкой. Её я оставила у мамы. От греха подальше. Тем более, что скандалы о моем “непристойном прошлом” повторялись с завидной регулярностью.

Булочки пахнут просто изумительно. И кофе…

По уму, надо все это вернуть этому мерзавцу, он ведь тоже на меня поспорил, но…

Но в холодильнике повесилась мышь. Вчера я весь вечер провалялась, слепо таращась во включенный телевизор. Было какое-то шоу, но я не помню ни слова, что они там говорили. Когда вспомнила про еду – ближайший супермаркет был уже закрыт.

Ну, если не вернуть – можно сказать спасибо. А заодно узнать, как он это провернул.

Я возвращаюсь в квартиру, быстренько переодеваюсь – если уж мне накрыли стол на балконе, там я и буду завтракать, и беру с собой телефон. Немножко замираю перед тем, как набрать номер.

Кстати наш, русский. Нет, оно правильно, зачем тратить деньги на международный роуминг если можно достать местную симкарту?

– С добрым утром, мышонок, – мягко перекатывается у моего уха густой мужской голос. С акцентом, но все равно такой глубокий, аж до пяточек пробирает.

– Мне казалось, Карлсон должен съедать все мое варенье, а не забывать свои булочки на моем балконе.

В трубке раздается тихий смешок.

– Карлсон может и повзрослеть, и в этом случае ему уже нужно будет исхитриться, чтобы заполучить номер девушки, а варенье – варенье он и сам может сварить. По бабушкиному рецепту. Да и булочки испечь – это не землю спасти от метеорита. Так, только пораньше встать.

Но ведь встал же. Наверное, именно поэтому я и не отнесла его кофе с этими коричными завитушками ему под дверь.

За пять лет супружеской жизни Дэн не заморачивался даже яичницей на завтрак. Максимум – бутерброд намажет. А тут булочки. Теплые. На халяву. А добавки можно?

– Ну что ж, с миссией достать мой номер ты справился. Какой пункт по соблазнению дальше в твоем плане? – интересуюсь я деловито, украдкой отщипывая самый краешек коричного теста. Маленький, чтобы не чавкать в трубку. Нет все-таки у меня слипнется. И попа этого не переживет и от обиды разбухнет. Но как же вкусно…

– Начать с извинений, например? – спокойно откликается мой собеседник. – Ты ведь наверняка дуешься, мышонок.

– Настя, – по инерции поправляю я и тут же прикусываю кончик языка. Ах, ты ж, прощелыга! И ведь я четко уловила еще один смешок с той стороны трубки. Значит, все идет по его плану. И в отличии от своего бесстыжего приятеля, у шведа, что идет в обход, есть уже и мой номер, и мое имя.

– Значит, прими мои извинения, Настя, – мягко и слегка снисходительно продолжает Эмиль, – меня и моего друга вчера занесло, ты ведь не хочешь быть никаким призом ни в каких играх, не так ли?

Все-таки этот голос ему дали тролли. Или фэйри. Или кто там очаровывает несчастных смертных в Швеции и уводит их в Страну за радугой?

– Сейчас ты пригласишь меня на ужин? – булочка под моими пальцами тает ужасающе быстро. – Разумеется, чтобы компенсировать мне непоправимый моральный ущерб, нанесенный тобой и твоим другом.

– М-м-м, – я ставлю себе галочку, по скольку Эмиль все-таки теряется. В этой части диалога, видимо, девушка начинала набивать себе цену и отчаянно изображать страдающую, – вообще-то хотел пригласить тебя на мастер-класс. Кулинарный. Научу тебя печь эти самые булочки.

– Тоже по рецепту твоей дорогой бабушки? – хихикаю я. – Только на этот раз с папиной стороны?

– Бабушка у меня одна, – серьезно ответствует швед, – с папиной стороны меня застала только младенчиком. Ох…

Я снова фыркаю и ставлю себе еще одну галочку. Я умудрилась снова вывести этого самоуверенного нахала за рамки его планов.

– Так что на счет мастер-класса, Настя? – возвращается к своему вопросу Эмиль. – Позволишь мне извиниться перед тобой подобным образом? Исключительно в целях установления дружбы между нами.

Я чуть прикрываю глаза, представляя. Это не так уж и сложно. Вечер на его кухне, где будет полно случайных прикосновений, переглядок…

И его извинения ведь не означают, что мальчики взяли и отказались от своего пари. Но прикинуться виноватыми – выгодно, как ни крути.

И потом…

А если он меня все-таки узнает? Я же не смогу дальше жить в этой квартире, хоть сбегай. А мне пока и бежать-то некуда.

Нет, конечно, с чего бы ему меня узнавать, вряд ли он чем-то отличается от Эрика, но все-таки…

– Спасибо за завтрак, Эмиль, было очень вкусно, – чуть облизывая сладкий палец произношу я, – я думаю, в больших извинениях никакой необходимости нет. И не надо больше лазить на мой балкон. Больше рисковать свернуть шею тебе не обязательно.

Вешая трубку, я снова позволяю тишине меня окутать, захлестнуть.

Это было мило. Чертовски мило и чертовски не к месту, но это дало мне хотя бы пять минут хорошего настроения этим утром.

Лишь выйдя из квартиры я торопливым шагом взлетаю на этаж выше и оставляю чашку с блюдечком на тумбочке у двери квартиры, расположенной над квартирой Алинки. И тут же бегом пускаюсь обратно – вдруг хозяин караулит меня под дверью? Да, бред, а вдруг?

Выбегаю из дома и только тогда выдыхаю. Вот теперь мне точно пора на работу. И в ЗАГС, разумеется. Развод сам на себя не подаст.

7. Настя. Пути назад не будет

– Вот делать ей нечего, семью свою под нож пустить решила, – ворчит хмурая тетка, разбираясь в моих документах. В ЗАГСе мне оказываются не рады. Я же изо всех сил стараюсь удержать лицо.

– Вы заявление примете или нет?

– Развод в одностороннем порядке оформляется через суд, – мрачно откликается тетка.

А сразу сказать нельзя было?

– И где у нас суд, который занимается этими вопросами, адрес не подскажете? – терпеливо спрашиваю я.

Можно было бы, конечно, пойти к Назарову, сесть за мирный стол переговоров, обсудить нашу ситуацию, принять это решение обоюдно, но…

У меня к горлу подкатывает ком, когда я начинаю об этом думать.

Нет, мне придется с ним поговорить, разумеется. Когда сегодня я подам ему заявление на увольнение. Но я очень хочу, чтобы разговора при этом было минимум. Иначе я сорвусь на унизительное «Почему?», и ничем хорошим для моей самооценки это не закончится.

Естественно, что с этой волокитой и судом на работу я опаздываю. Угрызения совести по этому поводу я ценой немаленьких усилий заталкиваю в самый дальний угол моего сознания. Я, конечно, должна была предупредить своего начальника об опоздании, но так и быть – прощаю себе эту "задолженность". Плевать.

Когда я выгребаюсь из метро – вижу на мобильнике четыре пропущенных от Назарова. Пятый в процессе сбрасываю уже своей рукой. Потерпит десять минут.

У дома, в котором Назаров арендует студию, я встречаю Наташку, нашего сменного гримера, мать-одиночку, не очень-то замороченную своим статусом. Стоит, курит.

– А ты чего здесь делаешь? – я припоминаю её расписание, и вообще-то у Натальи еще отпуск должен быть, три дня, до среды…

– Да так… – Наталья лукаво улыбается, – говорят, Назаров бомбического мужика себе для пятничного эфира подцепил. Должен сегодня приехать, обсудить детали. Вот я и приперлась посмотреть. Аленка в школе, могу себе позволить.

Дэн редко приводит гостей в обход меня, обычно именно я занимаюсь обзвоном и уламыванием интересных для Дэна личностей, которых он хотел бы заполучить для еженедельных пятничных эфиров "со знаменитостью", но все-таки я была у мамы, и мне было не до дел, так что новых гостей я воспринимаю как должное.

Новость о крутизне нового гостя я воспринимаю скептически. Мне лично все эти «бомбические мужики» до лампочки. К нам даже Маликов как-то приходил. А мужики… У меня теперь двое "бомбических" есть по соседству, бегай от них теперь, бойся, что выплывет наружу в их памяти та безумная дискотека. И все-таки права была Алинка: цвет волос очень меняет восприятие тех, кто на тебя смотрит. Вот сейчас, с моим родным цветом, есть шанс, что меня все-таки не узнают. А земля под моими ногами все равно слегка дымится.

– Нат, – я останавливаюсь у тяжелой подъездной двери, – а тебе разводиться не страшно было?

– Страшно, – пожимает плечами Наташка, – только терпеть закидоны Ермакова и дальше я была не согласна. Я у себя одна. И у Аленки тоже. А ты чего спрашиваешь-то, Насть?

Я сбегаю от этого вопроса, притворившись, что нырнула в подъезд раньше, чем расслышала.

Место для студии Дэна когда-то нашла я. Я же уломала хозяина той квартиры сдать её именно нам, у него были и более спокойные варианты квартирантов, чем какие-то там "видеоблоггеры". И место для студии было самым подходящим – не так далеко от центра, очень удобно для приглашения каких-нибудь гостей эфиров. Да и места в шикарной четырехкомнатной квартире нашлось буквально для всего. Просторная кухня, естественно, отдана во властвование Дэну, это его царство, в котором без него и вилку подвинуть нельзя.

В соседствующей с кухней комнате, с убранной для удобства съемок стеной, устроены оператор, монтажер и звуковик со всем их огромным количеством оборудования. Остальные комнаты распределены "по потребностям", среднюю – отдали бухгалтерии в лице приходящей Людочки и Олечки, занимающейся какими-то ежедневными мелочами, еще одну поменьше выделили под гримерную, и самую маленькую и дальнюю по расположению от входной двери – пожертвовали секретарю. То есть мне.

Дверь в бухгалтерию закрыта, и оттуда доносится хихиканье – Людочка сегодня на месте и явно рассказывает своей подружке что-то интересное. Очень интересно – что именно? Когда я прохожу мимо – меня снова начинает тошнить. Если бы я не дорожила памятью о вкусных коричных булочках Эмиля Бруха – я бы поддалась этому порыву. Но вот еще, расставаться с этой вкуснятиной из-за какой-то гадюки!

Я слышу шум и ругань в гримерной, Назаров готовится к эфиру, и треплет нервы своими бесконечными придирками гримерщице Маше. Терпит она его только из-за того, что он хорошо платит. Ну, что ж, его внимание занято, поэтому я могу без особых трепетаний пройти мимо раскрытой двери гримерки.

Увы, не все так проходит, как мне хочется.

– Настя! – голос Дэна настигает меня уже у самой двери. Приходится остановиться. Нацепить на губы самую стеклянную из моих улыбок. Развернуться.

Ради меня его величество даже вышел из гримерки. Белый фартук на голом торсе – по понедельникам у нас эфиры топлесс. Фартук сидит отлично. Плечи – тоже, что надо, спасибо антифитнесу, кроссфиту, и всему остальному, чем Дэн занимается, чтобы оставаться в форме. Жаль, что я не могу спустить кожу с этого мерзавца.

Господи, как же больно…

Я даже не понимаю, как мне сейчас дышать.

– Ты опоздала, – прохладно и невозмутимо сообщает мне Дэн. Будто бы это он на меня сердится и дает мне повод одуматься. И маленькая виноватая девочка, живущая в моей груди, начинает тихонько хныкать. Только черта с два я на это еще поведусь. В этот раз ему не удастся сделать вид, что у нас все хорошо, это я сама себе проблемы придумала.

– Я подавала на развод, Денис Викторович, – я скрещиваю руки на груди, игнорируя его тон, – а в метро не слышала звонка. Можете меня оштрафовать за опоздание.

Я почти по-армейски четко разворачиваюсь и ухожу в свой кабинет. Опускаюсь на свой стул, включаю компьютер, прикрывая глаза.

Заявление. Нужно написать заявление на увольнение и выбить себе право уйти сейчас.

– Где ты ночевала? С кем? – дверь за моей спиной сердито стукается об косяк второй раз.

И развернувшись, я наблюдаю его светлость Дениса Викторовича багровым от гнева.

– У тебя сейчас тоналка потечет, – холодно замечаю я и отворачиваюсь к прогружающемуся ноутбуку.

И пусть в том, что я ночевала у Алинки и даже договорилась с ней на временное использование её жилплощади как своей – нет ничего криминального, отчитываться Назарову я точно сейчас не буду.

– Где! Ты! Ночевала? – Назаров резко дергает мой стул за подлокотник, заставляя его развернуться вместе со мной. – Ты моя жена, Настя, не забыла?

А ты, ты не забыл? Видимо, Людочку трахал, чтобы память прояснить?

– Твоя жена я не до конца жизни, – парирую я, снова скрещивая руки на груди. От злости Дэна хочется защититься хоть чем-то. Он натурально кажется мне неадекватным.

Пальцы Назарова стискивают мой подбородок. Он буквально заставляет меня встретить его взгляд напрямую.

– Я спрашиваю в последний раз, – тихо рычит он, – где?

Угрожающе. Аж мороз по коже идет.

Нет, он не поднимал на меня руку, ни разу за пять лет нашей совместной жизни. Но…

Я могу припомнить несколько случаев, когда до этого почти доходило. Не доходило, потому что я отступала, и он спохватывался. Извинений я не дожидалась в этом случае, разумеется. Потому что предполагалось, что я виновата и сама его до такого довела.

– Спрашивай с Людмилы, – устало отрезаю я, выдерживая яростный взгляд Дэна, – ведь именно с ней тебе приятней исполнять супружеский долг, не так ли?

Вот он – тот самый момент, когда колет в кончиках пальцев, когда ощущаешь, что до самого паршивого исхода остается совсем немного, всего лишь какая-то паршивая горстка секунд.

Только сегодня я отступать не хочу. И если он только поднимет на меня руку – прокатится до ментовки, возьмет себе отпуск суток на четырнадцать. Вот его подписчицы-то опечалятся.

Пальцы Назарова разжимаются, я буквально слышу, как он поскрипывает зубами, заталкивая свой гнев поглубже.

– Извини, – хрипловато и даже с попыткой звучать виновато выдает Дэн, – ты так резко вчера убежала. Выключила телефон. Пропала.

– Только не ври, что ты волновался, – я снова поворачиваюсь к компу, касаюсь мышки и ощущаю, как на самом деле у меня вспотели ладони. Я терпеть не могу, когда Назаров вот так расходится, даже без последствий – он выглядит всегда жутковато в такие минуты, – неужели Людмиле не понравилось, что вы вскрыли карты? Или уже не так остренько без ощущения, что вас вот-вот застукают?

– Насть, ну прекрати, – Назаров выбирает другую стратегию, на этот раз пытается казаться милым и даже подлизывающимся, – у нас с ней ничего серьезного.

– Ну, точно, ничего серьезного кроме секса, – киваю я меланхолично, – Денис Викторович, вы мешаете мне работать. У вас, между прочим, эфир через полчаса, а грим теперь надо править. Опаздываете сегодня?

Опаздывать Дэн терпеть не может, это я прекрасно знаю.

– Мы еще поговорим, после эфира, – клятвенно обещает мне он, и это снова смахивает на угрозу, – только зря ты даже думаешь о разводе. Я его тебе не дам.

У меня внутри что-то боязливо подрагивает. А вдруг и вправду не даст?

Да нет, бред это все. Двадцать первый век на дворе, и для развода согласие мужа не обязательно.

Только вот, кажется, зря я даже рассчитываю на то, что мне удастся уйти с этой работы раньше оговоренного срока.

С ума сойти, сколько у нас, оказывается, персонала. Нет, я и до этого знала, разумеется, но за две недели моего отпуска я как-то отвыкла от этого постоянного зудежа, хлопков дверей, шепотков за спиной.

Да-да, за спиной.

Весь день отсиживаться у себя – идея не очень, особенно когда на тебе висит масса мелких организаторских задач, я хожу и до гримерки, и до студии, все по рабочим вопросам, хотя – если честно, от любопытных взглядов с удовольствием бы спряталась в самый дальний уголок.

Это я оставила напоследок – после обеда засяду за общение с подписчиками и обновление блога на сайте Дэна. Хоть так спрячусь.

Не знаю, что они знают, сколько успела растрепать Людочка, но такое ощущение, что знают все. И всем, мать его, интересно!

Действительно, это ж такое зрелище – Настя, у которой в груди вырубили дыру. Настя, которая понятия не имеет, как шагает по земле, потому что глаза вперед вообще не смотрят. Настя, которая с большим удовольствием сейчас вышла бы вон, хлопнув дверью так, чтобы точно запороть Назарову всю звуковую дорожку.

Где ж еще такое увидишь, не так ли?

О прибытии «того самого гостя» я узнаю по участившимся хлопкам дверей, и воплям звуковика, которому мешают чистить зуковую дорожку видео.

Ну, и Дэн по мою душу не является, хоть и обещал «продолжить наш разговор после эфира». Не явился – значит, занят. Значит, охмуряет своего гостя, оставив мои нервы на сладкое. Ну, если припрется ко мне во время моего зависания в его комментариях – эти комментарии станут его проблемой.

Сама я никуда не тороплюсь. Имя гостя я все равно узнаю, да и во время эфира наверняка смогу посмотреть.

Заявления на увольнение я распечатываю два. Одно подам Назарову лично, другое, если вздумает закозлить и встать в позу – отправлю по почте. Увы, мне уже не семнадцать, и давление такого рода уже несколько лет вызывает у меня только нервный тик.

Когда булькает рабочий мессенджер – я реагирую не сразу. Не люблю эту дурацкую программу, она ужасно неудобная. И поставлена по инициативе наших драгоценных бухгалтерш, которым она ужасно нужна для контроля выполнения рабочих задач. Много они на себя берут, ей богу.

Я замираю, когда вижу, от кого именно мне пришло сообщение.

Земцова Людмила.

И как много сообщений – аж полторы сотни сразу в счетчике. Это…

Это очень долгая переписка.

Её и Назарова. Самому первому сообщению больше года. Его сообщению, помеченного скромными инициалами.

Он это начал…

Д.В.: Милочка, а какой вы больше любите кофе?»

Д.В.: Я умею готовить кофе четырнадцатью способами, сомневаюсь, что не смогу вам угодить».

Д.В.: Сегодняшняя юбка – это суперсекс. Милочка, вас полиция нравов не останавливала по дороге на работу?»

Их много. Настолько много, что буквы смазываются в одно сплошное слово, и в нем нет ни единого цензурного звука.

Зачем я продолжаю читать это?

Наверное, потому, что просто не могу оторвать глаз от монитора. В какой момент они перешли на ты? Я это уже пропустила.

Д.В.: Я пятнадцать минут не в тебе, а уже снова тебя хочу. Чертовски рад, что мы перешли на этот уровень.

Не знаю, как я зацепилась за дату глазами. Наверное, просто потому, что просто невозможно было это проигнорировать. Семнадцатое декабря. Мой день рожденья.

Их первый раз случился в мой день рожденья.

И я помню этот день, я тогда столько сил потратила на гребаный праздничный ужин, на прическу, на макияж, на выбор платья, а Дэн приехал поздно вечером, посетовал, что выключение электричества запороло ему съемки, и пришлось переснимать.

Господи, какая ж я дура, а…

От прочитанного хочется только выть, желательно – выцарапав себе глаза попутно. Лишь бы не видеть. Лишь бы не продолжать читать.

Там есть и обо мне…

Л.М.: Котик, нам же так хорошо вдвоем, почему ты не разведешься?

Д.В.: Ты видела мою жену? Она же влюблена в меня с пятого класса, смотрит буквально в рот. У неё же ничего кроме меня нет, ни увлечений, ни профессии, ни жизни. Если я её брошу – она натурально покончит с собой. Я пока не готов к такому. Вот если бы…

Если бы…

Я проглядываю дальнейшие сообщения с одним только желанием – узнать, может ли быть хуже.

Может…

Жалобы на то, какая я утомительная, какая я бесполезная в семейной жизни, какая я унылая – «она даже не думает, что моим подписчикам странно видеть меня с ней», «где я и где она»

Самое поганое – Людочка поддакивает. Да-да, милый, я не понимаю, как ты с ней сошелся? Ах, первая любовь? Ну, она бывает зла, конечно!

Желание тушить об рожу Назарова сигареты становится все навязчивей. Никогда не курила, но ради этого процесса – начала бы, пожалуй.

«Зачем?»

Это короткое слово я просто набиваю в конце марафона сообщений от Людмилы. Не дочитывая все, что там осталось. Это сложно, но дальше травиться – выше моих сил. Я и так уже задыхаюсь.

«Чтоб ты знала о себе правду, Настенька».

Еще один острый спазм ненависти выкручивает мои внутренности. Так и хочется встать, преодолеть те несколько метров, что отделяют меня от бухгалтерии, и вцепиться этой сучке в её нарощенные, сухие от бесконечных высветлений космы.

Я тебе не Настенька, гадина!

Я встаю.

Нет, не для похода в бухгалтерию, вовсе нет. Руки марать и ногти ломать – не хочу, не буду, не желаю!

Мне просто очень нужно на воздух. И если Денис Викторович изволит попасться на моем пути… Ох! Как же я хочу сейчас, чтоб он мне попался.

Или не хочу…

Я совсем не хочу в тюрьму, а закончиться все может очень даже убийством…

На воздух, Настя, на воздух, срочно! У тебя уже в глазах кровавые мушки плывут. Прямо сейчас. Только заявление на увольнение на столе оставь…

На самом деле, нет ничего удивительного, что я в него врезалась.

Я с трудом разбираю мир вокруг себя, а он как раз выруливал из гримерки, возникнув на моем пути слишком резко, чтобы я успела как-то сориентироваься.

Оп…

И я второй раз за два дня утыкаюсь носом в крепкую мужскую грудь. На этот раз – облаченную в легкую белую рубашку. Но запах… Этот запах, кажется, отпечатался где-то у меня в подсознании.

Резкий шипр, пряный сандал, освежающее море…

– Крошка, у тебя хобби такое – постоянно в меня врезаться, или это между нами такое притяжение, что ему невозможно сопротивляться? – вкрадчиво и на своем чертовом итальянском мурлычет мне на ухо Эрик. Змей!

А он-то здесь откуда?!

8. Настя и Эрик. Игры для двоих

Я не раздумываю слишком долго над поставленным мной же вопросом. Он здесь – значит, похоже, бомбический гость, которого уболтал Назаров, он и есть. Что ж, это хороший подарок от судьбы, и почему бы мне сейчас им не воспользоваться?

– Serpente, – надеюсь, что восторг, с которым я повисаю на шее у итальянца выглядит достаточно естественным, – боже, как давно мы не виделись!

Зачем я это делаю – кто мне расскажет?

Не знаю. И тем не менее… Как отказаться от идеи напоследок двинуть Назарова по его ревнивым яйцам, да так, чтобы они зазвенели? Он сегодня психовал даже из-за того, что я ночевала где-то, где, о боже, могла предаваться разврату и содомии. Что будет, если я в его студии пообжимаюсь с симпатичным мужчиной? Я очень надеюсь, что его хватит инфаркт. Тогда он исчезнет с лица земли без моего на то участия.

– Разве вчера считается за давно? – на итальянском и с четким осознанием подвоха интересуется Змей, охотно переплетая на моей талии свои похотливые лапы. Почему похотливые? Потому что с талии они все-таки соскальзывают. Ну, хоть только соскальзывают.

Ох, лучше бы помалкивал он со своей педантичностью! В гримерке тихонько и восторженно охает Маша, а это значит, бухгалтерия тоже сегодня узнает. Мне в общем-то плевать, что они все подумают, хотя…

– Лучше подыграй мне, если хочешь, чтобы твои шансы выиграть в вашем идиотском пари поднялись выше нуля, – мурлычу я ему на ухо, и смеюсь, будто только что мы обменялись напоминаниями из «общего бурного прошлого». Все-таки как кстати я занималась именно итальянским…

Спасибо, Дэнчик, я отлично саморазвилась!

– Хорошо, чертовка, будь по-твоему, – Эрик принимает мои условия? Ну, кто бы сомневался.

– Вы знакомы? – голос Назарова, уже тоже шагнувшего к нам, просел на пару октав. И все же бить морду Эрику он не спешит, либо трусит, либо… Либо боится потерять выгодного гостя для эфира. Дэнчик на самом деле часто прогибается под своих гостей. Конечно, он же паразитирует за счет их популярности.

Я поворачиваюсь к мужу, ощутимо холодея лицом. Пара ложек его же микстуры, возвращенная по обратному адресу – это ничто, по сравнению с тем, что происходит внутри меня.

И все-таки видеть перекошенную и возмущенную морду Дэна – чуть-чуть приятно.

– Эрик – танцор, ты должен знать, – тоном, которым я разговариваю исключительно с идиотами возвещаю я, предоставляя Назарову самому сделать оставшиеся логические выкладки, – мы познакомились на одном из чемпионатов.

Судя по всему, ума Назарова хватает, чтобы все-таки сложить два и два. Не в таком он маразме, чтобы забыть это «грязное пятно на репутации» его жены.

Да-да, Дэнчик, помнишь, я вертела задом перед сотнями других мужиков, так ты это называл? И я была в этом одной из лучших!

Кто ты и кто я, да?

Нет, это не напоминание – по крайней мере, не для моего дорогого муженька, ему мне доказывать нечего. Для меня – о да. Мне не помешает вспомнить, кто я такая.

– Я не могу до тебя дозвониться вторую неделю, – уже на русском и с укоризной роняет Эрик, начиная творить какую-то непонятную мне пока что дичь, – но теперь ты просто обязана со мной пообедать, ciliegina³. Не отвертишься.

Ох-х, спасибо, Змей, ты просто волшебник.

Морда Назарова перекашивается еще сильнее.

Ну просто картина маслом, век бы любовалась. Или нет…

– Ты угощаешь? – мило улыбаюсь я, поворачиваясь и любуясь куда более приятным лицом Эрика. – Разумеется, как я могу тебе отказать.

Прощелыга-Змей оттопыривает локоть.

– Показывай, где тут у вас прилично кормят, ciliegina, – фыркает он удовлетворенно, – только не вздумай вести меня в пиццерию, ты знаешь, я их терпеть не могу.

Предложенный локоть я цапаю с большой охоткой.

– Настя! – Назаров преодолевает свой ступор, уже когда я почти прикоснулась к ручке входной двери. – У тебя рабочий день, вообще-то.

Вспомнил? Надо же, а я думала, так и простоит с окаменевшей мордой до вечера.

– У меня плавающий обеденный перерыв, Денис Викторович, – я даже не поворачиваюсь к нему лицом, – и если вы вдруг решили, что вправе его для меня запретить, повнимательнее почитайте Трудовой Кодекс, пожалуйста.

Дверь я закрываю спокойненько, воздержавшись от того, чтобы ею хлопнуть со всей дури, как хотелось десять минут назад.

Все вышло гораздо лучше, чем я ожидала.

– Спасибо, что подыграл, – это я произношу уже в лифте, на всякий случай – когда съехались створки, – импровизация это и вправду твой конек.

– Обращайся, крошка, – Эрик сверкает ослепительно-белой яркой улыбкой, а потом двигается ко мне, буквально зажимая меня между стеной и своим телом, – а теперь давай обсудим обещанный мне приз. Сегодня вечером, у меня. С меня ужин, с тебя вино, хотя… Нет, у вас паршивое вино, это я тоже возьму на себя. Просто надень стринги на свою шикарную попку. Вряд ли они есть у тебя в запасе, ты же играешь в скромницу. Так что купи их ради меня, договорились? Или мне все-таки помочь тебе выбрать?

На самом деле это не мужчина, это какой-то инкуб во плоти. Демон похоти и разврата. Никем другим ему просто не полагается быть. Потому что – даже с учетом того, что мои мысли заняты совсем не тем, и внутри меня происходит целое цунами из невырвавшихся наружу эмоций, даже так – у меня начинают пылать щеки и в животе начинает что-то шебуршиться. Уж очень вкрадчивый и эротичный Змей выбрал тон. Вот только не надо лезть к женщине в трусы, когда она не в настроении.

– Но-но, – фыркаю я, слушая, как медленно притихает горечь в моей груди, – я обещала тебе шанс на выигрыш. А не прыгнуть в твою постель прямо сегодня. Я, так и быть, рассмотрю твою кандидатуру поближе. Вот сейчас рассматриваю. Нет, ты не в моем вкусе. Все, мы в расчете. Arrivederci!

Я не дожидаюсь, пока итальянец поймет, что именно я сказала – ныряю под его рукой и выскакиваю из лифта, так кстати распахнувшего свои двери.

– Ах, ты, маленькая бестия, – судя по возмущенному возгласу Эрика за моей спиной – он уже настроился на быструю победу и не ожидал от меня такой изворотливости.

А если судить по быстрым шагам за моей спиной – лучше бы мне прибавить скорости, а то меня догонят. И, кажется – еще и покарают!

Я пролетаю двор на одном адреналине. Всему виной джинсы, которые я сегодня надела – маленький бунт против вечного назаровского «моя жена не будет ходить в штанах, она должна быть похожей на женщину». Вот только…

Ой, какая я все-таки оптимистка – надеялась от него убежать.

Змей настигает меня уже за аркой, ловит за руку и дергает к себе так резко, что мне было проще расстаться с кистью, чем оказать внятное сопротивление.

Будь я на каблуках и не будь я в прошлом танцовщицей – я бы потеряла равновесие и упала бы на него. В его длинные руки да на широкую грудь, разумеется. Идеальный расчет с точки зрения Эрика.

Только ноги бывшей чемпионки – никогда не забывают как стоять. Даже дома, у раковины я мыла посуду в первой позиции. Устояла я и сейчас. Четко развернув под нужным углом стопы, выгнув спину назад, чтобы не дай бог не смазать расстояния между мной и Змеем.

Близости между нами не случается.

Только глаза у Змея вспыхивают ярче. Он понял.

– Танцовщица, – хищно улыбается он так, будто только что поймал меня с поличным, – что ж ты сразу не сказала, ciliegina, что ты танцуешь? Ведь у нас получается гораздо больше общего, чем мне казалось раньше.

Мое сердце колотится где-то в горле – от быстрого забега, от этой слишком быстро прокрутившейся ситуации, да и от разоблачения тоже, да. Понял-то он понял. Только все равно не узнал.

Что у нас может быть общего, Змей, если у тебя на уме кроме секса и нет ничего? И все это – лишь бы побыстрее меня уломать, ни для чего больше.

– Я танцевала, – я хотела всего лишь его поправить, прояснить ситуацию, но голос почему-то вдруг начинает дрожать, – давно… Бросила…

Я не плакала тогда, когда читала переписку Назарова и Земцовой.

Я не плакала, осознав, что в мой день рождения мой муж подарил мне свой первый левак, хоть мне при этом открытии и хотелось ослепнуть.

А сказав эти четыре слова, я вдруг понимаю, что мир попросту тонет за водопадом моих раскаленных, совершенно неостановимых слез.

Я бросила.

Бросила танцевать.

Бро-си-ла!!!

Интересно, кто-нибудь раньше рыдал с такой отдачей в рубашку Эрика Лусито? Да? Нет? Впрочем, какая разница. Он ведь сам виноват – сам подставляет мне свое плечо сейчас…

9. Эрик и Настя. Светлая сторона Змея

– Вот дьявол…

Рыдающие женщины давно не были для Эрика Лусито слабостью. Слезы вообще были универсальным женским методом решения проблем, а уж каким удобным средством манипуляции…

Он был бы идиотом, если бы не научился их игнорировать.

Только вот в чем была принципиальная разница? Женщина, что рыдает и говорит, что ты разбил ей сердце, указав на дверь утром – понятна, как конфетный фантик. И ты видишь все: и излишний драматизм, и всю постановочность этой сцены, и мозжечком чувствуешь, в какие именно места тебе пытаются надавить.

А что делать с женщиной, которая плачет из-за чего-то своего, да так глубоко, так надрывно, будто ей сообщили о смерти любимого брата, не меньше.

Это выбивает из колеи и делает землю под ногами какой-то зыбкой.

А еще – это сбивает даже самый железобетонный настрой, заставляет притухнуть кипящий в крови азарт охотника.

Ну и хорошо, а то уж очень однозначно реагировала на эту девушку физиология Катанийского Змея.

– Ну что ты, ciliegina? —тихонько шепчет Эрик, осторожно проводя ладонью по подрагивающим лопаткам девушки. – Не плачь, ничего страшного ведь. Многие бросают. Не всем это дано и об этом печалиться не стоит.

Что уж говорить, некоторые – просто исчезают, даже если дано. И держись за этот мираж после этого всеми когтями собственных воспоминаний, убеждай себя, что она – была. По-настоящему была. Не привиделась. Хотя в какой-то момент начинаешь сомневаться и в этом.

Просто таких как она не бывает. Не было. И не будет, видимо. Кем же она может быть кроме как сном?

Настя нервно всхлипывает, хотя это больше похоже на похороненный в слезах язвительный смешок. Чему она смеется – она не поясняет. Как и прекращать плакать, уже глуше, тише, но все так же горько…

Эрик оглядывается. Он не так хорошо представлял, где находится, но… Есть! Взгляд все-таки цепляется за нужную вывеску. Не так уж он ошибся с местной географией. Ну, или этих кофеен в этом квартале две, что в принципе, тоже сейчас вполне устроит.

– Идем-ка, – Эрик тверже приобнимает девушку за плечи, заставляя её сдвинуться с места.

Первые шаги даются ей так непросто, будто её ноги вдруг стали деревянными, но в кофейню она заходит уже вполне ровно.

– Два яблочных пирога и чайник чая побольше, – бросает Эрик первой попавшейся официантке, и девушка, замечая Настю, по щекам которой все еще бегут беззвучные слезы, торопливо кивает.

– Ну и? – усаживать эту упрямую козу пришлось силком. – Что это было? Что с тобой происходит? Чтобы девушка в моем присутствии рыдала не из-за меня – детка, я начинаю сомневаться в своей славе последнего мерзавца. А я не люблю в себе сомневаться!

– Пф-ф-ф, – Настя болезненно фыркает, стирая слезы с лица бумажной салфеткой, – ты прости, я близко тебя не знаю…

– Погоди, погоди, мы это еще с тобой наверстаем, – вклинивается Эрик, снова заставляя Настю насмешливо закатить глаза. Но так она хотя бы не плачет и потихоньку начинает походить на человека. В чем, собственно, и была цель.

– Ты прости, – снова повторяет Настя, – но место первого мерзавца в моем личном топе тебе уже не светит, Змей. Оно занято. И поверь, тебе не выиграть у моего мужа, даже не старайся.

– Ну нет, – Эрик покачивает головой, – никогда не говори никогда, ciliegina. Моей славе уже не один год и я с ней уже сроднился. Чтобы я уступил её кому-то еще? Да ни в жизнь. Я тебя еще обязательно разочарую. Дай мне только время.

Девушка чуть покачивает головой, отводя взгляд в сторону. Она снова уходила в себя, снова втягивала все чувствительные места под колючий панцирь, и вот этого допускать нельзя было ни в коем случае.

Она была такая бледная, такая хрупкая, но так отчаянно пыталась выглядеть сильной.

И дикое желание взять её прямо сейчас, затолкав хоть куда – хоть в первый попавшийся туалет, чтобы стереть с этого нежного личика всю эту боль, всю горечь, шевельнулось внутри снова, снова прибавив тесноты в брюках.

Женщинам не шла усталость и печаль. А вот наслаждение красило любую из них. Эта же малышка в удовольствии должна быть подлинным произведением искусства.

– Твой муж – хозяин студии? – Эрик двинулся ближе к девушке, задевая её коленом. Близость лишней не бывает. И он припоминал, как тот поваришка смотрел на эту девушку, когда она обнималась с Эриком. Как на свою собственность. На стул, который внезапно взбрыкнул и пошел танцевать канкан, высоко задирая ножки. И в тот момент кулак Змея очень захотел познакомиться с челюстью этого типа.

– Ты плакала из-за него? – на этот вопрос девушка еле заметно качнула головой. – Значит, из-за того, что… бросила?

Эта догадка оказалась верной – губы Насти снова задрожали, но она справилась и постаралась равнодушно дернуть плечами. Мол, может, и из-за этого, но чего уж тут…

Нет, дорогая, так просто тебя никто отпускать не собирается.

Так не расстраиваются девочки, для которых танцы – способ пофлиртовать с парнем или просто “более приятный вид спорта”. Так расстраиваются те, для кого танец был жизнью, от которой внезапно пришлось отказаться.

Она смеялась, когда он сказал, что если ей не было дано – так не о чем и плакать. Значит…

– Ты сказала ему, что мы познакомились на чемпионате, – медленно проговаривает Эрик, – и мой разряд твоему поваренку тоже известен. Значит, ты выступала как профи? От страны?

– Я упрощу тебе задачу, Эрик, – Настя упрямо смотрит только в окно, и об её напряженные губы наверняка можно порезаться, – до того, как вышла замуж, я носила фамилию Варлей. Анастасия Варлей. Возможно, ты меня помнишь на паркете.

Возможно?!

Он бы сказал это вслух, он бы повторил это ей десяток-другой раз, чтобы она лишний раз поняла, насколько дурную вещь сейчас сморозила.

Жаль только дыхание перехватило напрочь. Именно этого имени он от этой смешной русской девчонки не ожидал.

10. Эрик и Эмиль. Та сторона Берлина

И снова Берлин, и снова "пять лет тому назад".

– Ты и сама знаешь, что это я тебя вытащил. Оступиться в полуфинале! Кто еще мог так облажаться?

– А ты у нас святой, Лусито?! Я чуть лодыжку не свернула, а тебе и плевать, всех и разговоров о том, как тяжко тебе быть на третьей строчке турнирной таблицы. Франческа мне говорила, предупреждала, что ты двинутый на победе, а я не поверила, но вот теперь…

Нужно отдать Кьяре должное – она умеет быть эффектной и хорошо врезаться в память. Ну, она почти в любой момент с этим справляется, когда не открывает свой ротик и не начинает орать. Орет же Кьяра всегда, когда задевают её самолюбие.

А как тут было не задеть, если она фактически слила ему всю финальную битву? Он ведь хотел выйти на паркет именно при минимуме соперников!

– За победу надо драться, Кьяра, – сухо роняет Эрик, останавливаясь в дверях и скрещивая руки на груди, – и не всей этой вашей идиотской дурью с воровством туфель и стеклом в пудре. За победу сражаются с самим собой. Выжимают из себя все соки. Ты даже не попробовала.

– Ты больной, Лусито! – раздосадованная выволочкой Кьяра размахивается и швыряет в Эрика содранной с ноги туфлей.

– У тебя беда с координацией, – раздраженно роняет он, даже не пригибаясь, чтобы увернуться. Не от чего уворачиваться – видно же, что туфля пролетит в добром дюйме от его головы, – и это не единственная твоя проблема, Кьяра. До тех пор, пока ты их игнорируешь – так и будешь получать третьи места и бронзовые медали. Хотя ты и их-то не заслуживаешь.

– Ты! – Кьяра подскакивает к Эрику вплотную и тыкает его пальцем в грудь, будто надеясь, что он от этого лопнет. – Ты – моя единственная проблема, Лусито. Тебе вообще плевать на своих партнерш.

– Мне не плевать, что ты облажалась, – Эрик ловит наглую девку за запястье – она, размахивающая руками у его лица, жутко раздражает, – если бы ты хорошо танцевала…

– Я танцую лучше всех в нашей стране, – взрывается Кьяра, – я третий год побеждаю во внутренних чемпионатах. И только тебе этого внезапно недостаточно, Лусито. Ты хоть сам понимаешь, что тебе нужно?

– Что ж, – равнодушно пожимает Эрик плечами, – тогда договоримся, что наше сотрудничество подошло к концу.

Кьяра бледнеет. На подобный исход своей истерики она не рассчитывала.

– Эрик, подожди, – девушка хватает его за рукав рубашки, – может, не будем принимать настолько поспешных решений? Я готова выслушать твои замечания. Но не требуй от меня невозможного.

– Будем, Кьяра, – он выдирает свой рукав из её пальцев, – и это решение не поспешное, ты ведь знала, что мои партнерши долго со мной не выдерживают?

Она, разумеется, знала. Но, как и все прочие, предполагала, что именно она, да-да, она, будет особенной. Ведь она, о боже, три года подряд считалась лучшей!

Ну, она и задержалась у него дольше, чем все прочие.

Насчет потери партнерши Эрик не переживал. Место Кьяры не будет долго пустовать, и на следующем чемпионате ему будет с кем выступать. В конце концов, это он был Катанийским Змеем. Он выжимал из своих партнерш все, заставляя работать до темноты в глазах, буквально ломая их через колено, заставляя преодолевать установленные границы.

Из его рук они выходили профессионалками. И Кьяра тоже получила от него все, что могла получить.

Только все равно даже близко не стала стоять к тому, что было нужно самому Эрику.

Кьяра трагично кривит свои пухлые губы, закрывает лицо ладонями – прячет то, что слез на нем еще нет. Они будут, конечно, Кьяра – прекрасная актриса, вот только Эрик давно уже видит подобных стервочек насквозь.

Да и нет у него сейчас времени любоваться на фальшивый спектакль – он может упустить куда более завлекательное для глаз зрелище.

Обидно было слететь на этапе полуфинала. Он все-таки хотел выйти на паркет и в финале, но… Кьяра сбилась с шага.

Кому-то стоило меньше трепаться с подружками перед началом тура и больше концентрироваться на выступлении.

Эмиль встречается Эрика уже почти у кулис. Кивает и приветственно протягивает ему маленькую серебристую фляжку.

Шведская парочка тоже срезалась в полуфинале, хоть и дышала Эрику в затылок. Что похоронило их и вытянуло Эрика на место выше, он еще не знал, предполагал после увидеть на видеоразборе.

На тот момент они с Эмилем дружат уже три года, имея за плечами десятка четыре общих косяков.

– Да упокоятся надежды твои на призовое место, друг мой, – роняет Эрик и делает символический глоток. Вино. Красное, насквозь пропахшее какими-то специями.

– Глег⁴? С каких пор ты пьешь этот компот?

– Фрида угостила, – коротко бросает Эмиль, – не хотел её обижать на пустом месте.

С этим вином не все чисто, но это они уже понимают потом. Позже. Утром. Когда один едва вспомнит цвет волос девушки, с которой они танцевали, а второй – и того меньше. Правда, что конкретно запомнил Эмиль – он не сознается, но Эрику это было и не особо принципиально.

Что она намешала в этот глег, Фрида не признается, будет только рыдать и говорить, что не рассчитывала, что Эмиль будет этим вином с кем-то делиться.

Но это выяснится все-таки потом. После того как они выпьют фляжку до конца и заглянут к щедрой Фриде за добавкой, а после рванут со всеми остальными освободившимися танцорами в ближайший к гостинице клуб. И там встретят её – ту самую лисицу, что прихватит Эмиля за яйца настолько крепко, что и пять лет спустя он будет тратить по месяцу два раза в год на розыски. Розыски девчонки, которую толком и не помнит. В чужой стране. Имея на руках только список пассажиров самолета, достанный через третьи руки и совершенно незаконным методом, да пару почти бесполезных, врезавшихся в память примет.

Сейчас же Эрик себе позволяет только этот глоток. Не хочется даже на капельку затуманивать восприятие и смазывать впечатление от финала.

В финале участвуют две пары, и весь этот финал – формальность, ничего более. Кто победит, всем ясно, разве что случится какая-то космическая ошибка, и парочка, что так упорно держится в первой строчке турнирной таблицы, вдруг сдастся без боя. Или облажаются в духе Кьяры.

– Выходят! – Эмиль вздыхает, а Эрик – напротив, напрягается, подаваясь вперед, чтобы не потерять ни секунды.

Нет, его не интересует смазливая британка – а вот её соперница, очень даже. И дело не в симпатичном личике, отнюдь.

Она могла высекать каблуками искры, и танцевать лично для Юпитера – тот и то бы оценил всю степень её таланта. Потрясающе пластичная, энергичная, в танце – всегда яркая, будто звезда, и не допустившая ни единой ошибки на памяти Эрика, а он все видео с её выступлениями засмотрел до дыр, рассмотрев каждое отточенное движение.

– И чего ты в ней нашел? – фыркает над ухом швед, без особого интереса наблюдающий за происходящим на паркете. Он жил соревнованием, пока находился в нем, сейчас его не волновало, кто именно из его соперников победит.

– Болван ты все-таки, – вздохнул Эрик, пытаясь переключиться с изящных, будто над паркетом летающих ножек русской девчонки, – она же круче всех здесь, понимаешь?

А еще – её не нужно тянуть. К ней нужно только тянуться. Сделать все, чтобы подать её как можно лучше, и уж она-то точно не подведет.

Он хотел её – нет, не в банальном, сугубо постельном смысле. Он хотел её на паркете, и в своих руках. Это было для него куда больше, чем просто сбросить напряжение с какой-нибудь первой попавшейся девчонкой. И что бы ни говорила Кьяра, но Эрик Лусито танцором был на большую часть собственной души. Таким, что паралич и отсутствие движения были для него страшнейшим кошмаром.

– Ты и сам не знаешь, чего хочешь, Змей, – некстати всплывает в памяти, и на губах Эрика ползет улыбка.

Он знал.

В том-то и была проблема, что он знал. Знание это было вполне конкретное, и никакая Кьяра не могла соревноваться с этой конкретикой.

Жаль только, что эта русская держалась особняком настолько, что не встречалась ни на одной общей тусовке танцоров. Не было даже возможности с ней пересечься вне паркета.

А на паркете – особо и не поболтаешь.

– Ничего, малышка, мы с тобой обязательно потанцуем, – это Змей обещает исключительно про себя, переводя взгляд на ослепительно улыбающуюся русскую чемпионку, на плечо которой глава судейского комитета только что прикрепила розовую розетку с цифрой один.

Рано или поздно, так или иначе – он найдет способ завязать с ней знакомство. И уболтать хотя бы на один танец. А потом… Потом можно будет подумать и о дальнейшем сотрудничестве. Но её стоит ждать, однозначно.

Он тогда еще не знал, что в следующем году Анастасия Варлей на чемпионат не приедет. И позже – тоже.

11. Настя и Эрик. Уроки практической дипломатии

Ну, давай, Змей, больше, чем я вскрылась – вскрыться уже просто невозможно.

Ты же не можешь упустить этот шанс и не застебать меня тем вечером в Берлине, так ведь? Такой компромат! И ты многое мне можешь тогда припомнить.

Вот только выражение лица итальянца настолько сложное, что я никак не могу в нем прочитать ожидаемую насмешку.

– Тебя сложно… – Эрик вглядывается в меня пристальнее, будто меня от него отгораживало мутное стекло, и он пытался разглядеть что-то сквозь него, – узнать. На паркете ты была… Другая…

На паркете я была живая. В этом вся и разница.

Было две части живой меня, одна – танцевала с пеленок, не мыслила без этого жизнь, вторая…

Вторая принадлежала Денису Назарову. Первой любви, некогда – лучшему другу, мужчине, без которого пять лет назад я не представляла своей жизни. Тоже!

И когда от меня потребовали выбирать…

От еще одного заплыва по океану слез меня спасает завибрировавший в сумке телефон. Только вот вытащив его на свет божий – я на секунду снова давлюсь спазмом выкипающей ярости – до того больно видеть улыбающуюся рожу Назарова на экране смартфона. Первый порыв буквально требует у меня швырнуть эту мерзость на пол кофейни, а лучше – еще и наступить на экран, чтобы он точно вышел из строя и больше никогда мне этого мудака не показывал…

Чья-то теплая широкая ладонь накрывает мои пальцы, сжимающие телефон, не давая осуществить задуманное. Земля призывает Настю…

– Ответь ему, – негромко произносит Эрик, глядя мне в глаза.

– Зачем? – я болезненно кривлюсь, потому что я примерно представляю, что именно Назаров мне может сказать. – Он ничего не может мне сказать, что его оправдает. И шалаву в нашей постели никакие его слова не отменят. Вот ей пусть сцены ревности и закатывает, а я на этот спектакль и за доплату билет не возьму.

– Ответь, – повторяет Змей, – если будет выносить тебе мозг, повесишь трубку и выключишь. Мне кажется – его мотив иной.

– Поспорим? – у меня нет сил хоть как-то обосновывать Змею, что за пять лет я как никто другой изучила манеры Назарова. И разумеется, он не может сейчас смириться, что я, о боже, ушла куда-то с мужчиной. Пусть даже с этим конкретным мужчиной у меня и ничего не может быть, да и для секса я его интересую так, на спор – одного раза ему хватит, чтобы умаслить эго.

– Твои условия? – Змей ухмыляется, и это выражение лица становится похоже на то, к которому я уже чуть-чуть привыкла. Самоувереное и нахальное, до неприличия.

– Ставлю на громкую связь, и если он начинает скандалить – ты признаешь себя проигравшим в вашем идиотском пари.

Кто скажет мне, что с условиями я загнула – так не я такая, а жизнь моя восхитительная, что чуть что норовит ударить меня по лицу.

– А если нет, – Змей делает многозначительную паузу, – ты съедаешь пирог, который сейчас принесут. И обед, пожалуй, тоже.

– И все? – удивленно переспрашиваю я. Я-то ожидала от него чего-то вроде «сегодня ты ночуешь у меня, крошка», и тут такой… облом…

Нет, я бы послала его, разумеется!

– Все, – судя по бесстыжей улыбке итальянца – он очень даже догадывается о векторе моих мыслей, – ты думала, я попрошу чего-то другого, вишенка? Я тебя разочаровал?

– Нет! – торопливо вру я, но… Не похоже, что мне удаётся его обмануть…

Пока мы болтали – телефон на столе успел затихнуть и завибрировать снова. Назаров явно намеревался дозвониться до меня во что бы то ни стало.

Над подрагивающим телефоном мы со Змеем жмем друг другу руки, и я наконец принимаю звонок, сразу переключая на громкую связь.

– И чего же вы хотели, Денис Викторович? – вопрошаю я задумчиво, стараясь заткнуть боль, что тихонько побулькивает в груди.

Что ж, сейчас он начнет говорить, и я получу повод сбросить вызов.

– Настя… – тон Назарова неожиданно подрагивающий и напряженный, – ты сейчас… с ним? С Лусито?

Я кошусь на Змея, который невозмутимо постукивает пальцами по столешнице и улыбается самыми уголками губ. Самоуверенно так. Что знает этот итальянский свинтус, чего не знаю я?

– Да, я с ним, Назаров. Обедаю. Дальше что? – стараясь удерживать себя в самых бесстрастных интонациях отвечаю я.

Я не вру. Именно в этот момент официантка приносит нам белый фарфоровый чайник, чашки, и две тарелочки с яблочным пирогом. От запаха яблок с корицей у меня даже сводит желудок.

– Насть, – тон Назарова становится каким-то подобострастным, – скажи, а тебе не сложно будет уболтать его на пятничный эфир?

Оп-па…

Усмешка Змея становится шире. Он будто бы даже получает подтверждение своим догадкам и с победоносным выражением лица двигает ко мне тарелочку с пирогом. Кушайте, мол, Настасья Михайловна, не подавитесь.

Вот упырь!

– Я думала, ты его уже уговорил, – растерянно произношу я, отковыривая чайной ложечкой кусочек, и отправляю его в рот. М-м-м, волшебно! Так и тает на языке. Как я хотела есть, оказывается…

– Да если бы, – нервно бурчит Назаров, – он отказался. Сказал, что у нас не тот масштаб, чтобы он тратил на нас свое время. Представляешь?

Выражение лица у Эрика – ну не дать ни взять принц крови, чья коронации состоится завтра, а ему предложили почистить конюшню своими белыми холеными руками.

Черт, и ведь я даже не бешусь на это. Я любуюсь!

– Вот ведь как бывает? – с фальшивым сочувствием замечаю я. – Ну, а что, ты об этом не догадывался?

Как ни крути, но наши, местные звезды, куда более коммуникабельны, нежели иностранные. И самомнение Змея вполне соответствует его распиаренности.

– У нас эфир с ним анонсирован уже, – никогда не думала, что паникующий Дэнчик будет доставлять мне столько садистского удовольствия, – и рейтинг ожидания по опросам гораздо выше среднего. Насть, мы не можем обмануть ожиданий зрителей.

– Ты не можешь, – хладнокровно парирую я, – это ведь твой канал, твои зрители, Назаров. Кто я такая, чтобы к ним примазываться?

– Ты – мегера! – на пределе слышимости комментирует Змей, и я показываю ему кончик языка. Я пока еще прикидываю, что можно выжать из этой ситуации, а значит Назаров должен помучиться.

– Настя, мы ведь не чужие люди! – умоляюще скулит Дэнчик, а я с трудом не закусываю губу от плеснувшейся внутри меня кислотой горечи.

Мы были не чужие люди. Были.

Сколько жертв было принесено в угоду тому, что мы были «не чужими»?

Моих, между прочим, жертв! Я-то не ставила Дэну никаких условий. Я просто его любила.

Эрик постукивает по столешнице, будто работая для меня напоминальником о реальности. И смотрит на меня выжидающе – судя по всему, ему и самому интересно, что я буду делать.

А что я буду делать, кстати?

– Хорошо, Назаров, я попробую его уговорить, – медленно произношу я, откидываясь на спинку стула и глядя в лицо Эрику, – но в этом случае ты подпишешь мое заявление на увольнение сегодня же. И я больше не буду на тебя работать ни дня.

Ох, какая многообещающая улыбка выступает у итальянца на губах. Боже, я уже представляю тот счет, что он мне выставит. Впрочем, об этом рано говорить. Назаров еще не дал своего ответа…

– Настя, – после короткой паузы Дэн все-таки прокашливается и подает голос, – мы с тобой так и не поговорили толком. Ты слишком торопишься.

Такой укоризненный тон, будто я подала на развод из-за носков, брошенных мимо корзины с грязным бельем. Судя по всему – Назаров не ожидал от меня ультиматума.

По всей видимости, в его мире я должна была рыдать и наматывать сопли на кулак, попутно раскаиваясь в своём непослушании и ожидая высочайшего разрешения вернуться домой. Ну, что ж, без рыданий, конечно, не обошлось. Но и все на этом. Складывать на груди лапки я не хочу. И ждать каких-то "объяснений" Назарова тоже. Слова в нашей ситуации бессмысленны.

– Это мои условия, – сухо отрезаю я, – не согласен – я даже словечка за тебя не замолвлю.

– Настя…

– Не обсуждается, – перебиваю я раздраженно, – прессуй Людочку. Ты согласен?

Назаров отмалчивается еще несколько минут, явно прикидывая. Но в этой ситуации ему нет смысла упрямиться – я так или иначе все равно уволюсь, а Змея он уже упустит, ровно как и время, когда фанаты будут ждать итальянского танцора в качестве звезды эфира. Будет ли он менять краткую выгоду на сомнительный шанс возвращения меня, в который кроме него никто и не верит толком.

– Хорошо, Настя, я согласен, – деловитый тон Назарова – лишь повод с горечью скривить губы. Конечно, милый, я в тебе не сомневалась. Понты понтами, а свою выгоду ты не упустишь.

– Только до пятницы ты все-таки доработаешь, – вселенная решает, что хорошего с меня хватит и бухает-таки ложку дегтя в мое капуччино, – после его эфира можешь быть свободна. Я не смогу найти никого на твое место так быстро. А блог простаивать не должен, мы потеряем много трафика на таком перерыве.

Эрик сидящий напротив меня покачивает головой, намекая что тут можно и поторговаться.

А глаза-то у него красивые… Хоть и ехидные.

– Нет, уволь, я не собираюсь смотреть, как ты обжимаешься с Людмилой по всем углам, – холодно парирую я, – я оформлю договор на съемки для Эрика, и с меня хватит. А блог могу вести дистанционно, скинешь мне материалы. Но только до пятницы, Назаров, потом мне будет абсолютно плевать, сколько убытков ты потерпишь.

– Хорошо, – капитулирует мой муж, – только договор с Лусито должен быть у меня сегодня, до конца твоего рабочего дня. Не уговоришь его – можешь даже не надеяться, что я дам тебе взять и уйти.

– Мудила, – выдыхаю я, сбрасывая звонок. Без понятия, услышал он последний мой “комплимент” или нет. Даже если да – мне не стыдно.

Дышать, Настя, надо дышать. Раз за разом, толчок воздуха из груди за толчком. Все закончилось.

Совершенно все…

– Ну давай, – насмешливо покашливает Змей, подаваясь вперед и переплетая пальцы опущенных на светлую скатерть рук, – уговаривай меня. Я жду. С нетерпением.

Поганец какой.

Что в анфас, что в профиль! А какой у нас тут бицепс – м-м-м! Слюной бы изошла, если бы была в форме.

– Как ты догадался, что он попытается…

– Достать меня через тебя? – заканчивает Эрик и пожимает плечами. – Любой бы попробовал. А твой муж не любит проигрывать, это очевидно. Он поэтому заставил тебя бросить танцевать?

Как быстро Змей меня раскусил все-таки. Неужели причины моей “завязки” настолько очевидны.

– Я просто бросила, – упрямо отвечаю я, стискивая зубы, – сменила жизненные приоритеты.

– Не ври, – емко перебивает Эрик, – потому что я тебя на чемпионате помню. Ты жила на паркете. Ты дышала ради того, чтобы танцевать и побеждать. Ты не могла завязать сама. Никакие иные приоритеты тебя бы не заставили это сделать. Он сам тебя не тянул как партнёр? Сложно было жить в тени вечной победительницы? Или боялся конкуренции с другими мужчинами?

– Ты много на себя берешь, – тихо произношу я, ощущая только сухость в горле, потому что… Змей опять угадал. Во всем.

Назаров… Он не тянул, да. И не стремился. Он отвалился как мой партнер на раннем этапе, просто потому, что парни из его компании решили, что танцы – это сугубо бабье увлечение. Партнера ему на замену найти оказалось не сложно.

А вот примирить с его существованием моего тогда еще просто парня – куда сложнее.

Я надеялась, что Дэн все-таки поймет, что для меня есть только он, что в любом танце я обращаюсь именно к нему, но…

Нет. Ему оказалось проще поставить меня перед выбором – он или "твои дурацкие танцульки".

– Так ты начнешь меня уговаривать или нет? – Эрик насмешливо задирает бровь, глядя на меня. – Я настаиваю на том, чтобы ты начинала. Потому что если я соглашусь на эфир с ним – сейчас это будет куда большее одолжение, чем стало бы час назад.

– Это еще почему? – удивленно уточняю я, тем временем прикидывая, с чего мне начать уговоры.

– С того, что этот ублюдок тебя украл у всего мира, – в мимике Змея проскальзывает что-то брезгливое, – и помогать ему зарабатывать деньги, паразитируя на моей известности – мне теперь еще больше не хочется, чем раньше.

Заливать этот красавчик мастер, конечно.

Но, категоричного отказа я не получила, значит, итальянец уже примерно представляет, какую выгоду поимеет со своего соглашения.

– И что же ты хочешь? – поинтересовалась я, потихоньку доедая пирог. Еда неплохо отвлекала от неприятных мыслей. – Чем предложишь мне заплатить за свободу?

Очередная похабная улыбочка на физиономии Эрика говорит сама за себя.

Вот же…

Неужели все-таки предложит… поспособствовать его победе?

– Через три недели у меня у самого съемки клипа с одним из ваших местных музыкантов, – перебивая мои мысли спокойно произносит Змей, – я ставлю там хореографию и участвую в номере сам. Но мне нужна партнерша. И ей будешь ты.

Вот так номер!

12. Настя и Эрик. Цена ее свободы

Воздух между мной и Эриком можно нарезать и подавать к десерту – он густой, словно крепко заваренное желе.

– Я пять лет не танцую, – проговариваю я, обхватывая отчаянно мерзнущими от внутреннего озноба пальцами чашку с капучино, – я совершенно не в форме. Тебе настолько нужна партнерша, что ты готов взять ту, кто тебе все запорет?

– Не ври, – второй раз за десять минут Змей резко дергает подбородком, будто отказываясь даже слышать то, что я говорю.

– Я не…

– Завяжи ты совсем, дорогая, твоя очаровательная culo⁵ была бы отнюдь не в такой форме, чтобы запасть мне… – Змей нагло улыбается во все свои выбеленные тридцать два зуба, – в душу.

В душу, ага. Да-да, именно туда, а не кой-куда пониже. Так я и поверила!

Вот же свин! А я-то думала, он вдруг просветлился и завязал со своими пошлыми намеками! Куда там…

– Ты занимаешься, я вижу, – невозмутимо продолжает Эрик, откидываясь на спинку своего стула, – возможно – не танцуешь. Но поддерживаешь форму. Бегаешь? Да, наверняка, от меня ты убегала как молния. Растяжка? Да, бесспорно. Ты не можешь дать своим связкам стать менее пластичными. Готов поспорить, что провожая муженька на работу, ты делала полный комплекс упражнений на гибкость. И шпагат наверняка сохранила. А чувство ритма не потеряешь и за десять лет.

Мои пальцы комкают первую попавшуюся салфетку, хотя с большим удовольствием я бы швырнула ею в Эрика. Такое ощущение, что он не просто говорит это наугад, а самолично подглядывал за моими тренировками.

– Ну, давай, соври, что я не угадал, – Эрик хмыкает, – а я сделаю вид, что тебе поверил, ciliegina.

– У меня все это на лбу написано? – саркастично огрызаюсь я, даже не пытаясь отрицать сказанное. Он настолько самоуверен, он даже не сомневается, что он прав. Обмануть его все равно не удастся. И был бы смысл…

– Можно и так сказать, – невозмутимо фыркает Эрик, возмутительно эстетично прихлебывая кофе. Заставляя меня зацепиться пальцами за красивые длинные пальцы. Мой тайный фетиш, о котором я даже себе не рассказываю. Губы и пальцы.

Но как же бесит это его самомнение. И уверенность, что он знает обо мне все!

Самое обидное – он ни в чем не ошибся. И от ощущения, что этот сомнительный тип понимает меня гораздо лучше, чем хотелось бы, мне становится жарковато.

– В конце концов, – продолжает Змей, все так же пристально разглядывая меня, – это моя ответственность. Налажаешь ты или нет – рискую только я и мой гонорар постановщика. Я понимаю, ты боишься, что не успеешь восстановить форму и меня не вытянешь…

А вот это уже наглость!

Я? Я его не вытяну? Между прочим, это его пара взяла бронзу, когда моя уехала с кубком победителей. Я тянула его даже напополам с его шведским дружком! Пьяная в лохмотья, между прочим!

Сие откровение я удерживаю на языке в последний момент. Я не напоминатор Эрика Лусито. Если его память настолько переполнена воспоминаниями о девчонках, что я в неё не поместилась – тем лучше. Меньше компромата – спокойней спать.

– Хорошо, – я улыбаюсь улыбкой голодной гиены, – будь по-твоему, красавчик. Посмотрим, кто из нас кого не вытянет.

Лишь когда он крепко сжимает мои пальцы своими и коварно улыбается, я понимаю – меня просто развели. На слабо. Как последнюю соплячку. Ах ты ж, поганец!

– Но спать я с тобой не буду, – мстительно добавляю я в последнюю минуту, – я никогда не спала со своими партнерами. Абсолютно ни с кем.

– Какое удивительное совпадение, – Змей с верно приклеившейся к его губам бесстыжей улыбкой, удерживает мою ладонь в своей, наклоняется и целует самые кончики моих пальцев, все так же не отрывая от моего лица пристального взгляда своих гранитно-серых глаз, – я вот спал абсолютно со всеми своими партнершами. Как думаешь, кто из нас станет чьим исключением?

Да уж точно не я твоим!

К моему неудовольствию – в жар от откровенно-раздевающего взгляда Змея меня все-таки бросает. Да что такое-то! Он меня еще на танцполе раздражал. И в клубе тогда – тоже!

Ага, например, тем, что выбрал Фриду?

Я остро нуждаюсь в кляпе для внутреннего голоса. Кто знает, где такой достать?

– Кстати, ты должна мне обед, – буднично напоминает Эрик, выпуская мои пальцы на свободу, – и если вздумаешь сбежать – я тебя поймаю, посажу себе на колени и накормлю с ложечки. Попробуешь?

Ну вот еще!

Хотя, на краткий миг, мысль все-таки попробовать оказывается чрезвычайно искусительной…

Вот только нет. Так откровенно ему подыгрывать я не буду. Надо только после обеда вернуться с ним в студию – договор должен быть подписан сегодня. Если я хочу получить свободу от Назарова уже в конце этой недели, конечно.

А я хочу!

13. Настя и Эрик. Искусительный сообщник

– Эрик, убери руку!

– Я читаю договор, между прочим.

– Эрик, ты не слепой и читаешь глазами, а не руками. Да и написан договор не у меня на джинсах, убери руку. Я могу отойти, чтобы тебе не мешать.

Змей делает мне сердитые глазки, но его рука с моего бедра все-таки сползает. Медленно, так, неохотно. А сам Эрик двигается ко мне еще ближе. На шажок. Как пешка.

Мы находимся в студии, в моем кабинете, и мимо моей двери в кои-то веки даже прошмыгнуть боятся. Денис Викторович изволил сказать всем, что я окучиваю важного гостя, и что мне мешать не нужно.

Ну, я его окучила, но отказываться от внезапного трепета проникшихся моим значением пока еще коллег я не буду.

– Ты все проверил? Все устраивает?

– Ну да, – Эрик морщится, а потом касается пальцами тачпада, – вот сюда впиши для меня дополнительный пункт. Только давай ты, пишу на русском я куда хуже, чем разговариваю.

– Кто тебе сказал, что ты хорошо разговариваешь на русском? – ухмыляюсь я, и Эрик переводит кипучий взгляд на мою скулу. Я буквально ощущаю, как ползут по моей коже горячие мурашки.

Твой ход, Змей, мне даже уже любопытно, что ты можешь мне сделать.

– Тебе кто-нибудь говорил, что на твои губы очень хочется кончить? – переходя на итальянский и приглушив голос, интересуется Эрик.

– Н-нет, – от удивления этим заявлением я аж заикаюсь слегка, – никто и ни разу…

– Что ж, значит, я тебе это скажу, крошка, – сладко тянет Змей, – у тебя восхитительный язычок. Такой длинный, такой дерзкий. Так приятно представлять, что именно я научу тебя им работать как следует.

– Ой ли? – я задираю бровь повыше. – Смотри зубы не сломай, красавчик. Посещение таких мастер-классов в мои планы не входит. По крайней мере, с тобой.

Лишь одна тонкая улыбочка проскальзывает по губам итальянца, а потом он делает короткое, резкое движение головой, наглухо запечатывая мне рот своими губами.

Это безумие…

Я уверена – девчонки из гримерки торчат под дверью и пытаются подслушать, что у нас тут происходит.

Я знаю, что в любой момент сюда может вломиться Назаров и устроить мне скандал за разврат на рабочем месте, но…

Не пошел бы тот Назаров? И девки его тоже…

Я где-то слышала выражение “он трахнул языком мой рот”. Я слышала про “длинный язык, способный достать до гланд во время поцелуя”. Мы очень любим фантазировать на эту тему. Вот только ни в одной известной мне фантазии, ни в одном пошлом любовном романчике не было ни единого описания, которое хоть как-то бы подходило поцелуям Эрика Лусито.

Он не “трахает мой рот языком”, он им овладевает. Медленно, с чувством, с тактом, с расстановкой. Так целуют не те, кто торопятся тебя затащить в постель, но те, кто стопроцентно уверен, что в этой постели ты с ним окажешься, и все твои аргументы против этого – чушь.

И нет, у меня, кажется, вообще не было варианта отказаться от этого, это отрицалось этим языком, это отрицалось самой сутью происходящего.

Вся Вселенная бы не поняла этого отказа.

Томная сладость разливается по моим венам медленно, не торопясь, полностью в ритме этого властного поцелуя. И в моих ушах начинает шуметь жаркий прибой…

Я думала, вся прелесть поцелуев заканчивается лет в двадцать, а вот нет, оказывается, и после можно целоваться глубоко, страстно и со вкусом…

Э, нет, Настена, так ты каши не сваришь. Не собираешься же ты вот так просто проигрывать этому поганцу.

Не собираюсь.

И потому без всякой жалости я впиваюсь в губу Эрика зубами. Так, чтобы искры из глаз посыпались.

– Ах ты… – Эрик отшатывается, хватаясь за место укуса, – совсем забыл, как ты любишь это делать.

– Прости, Змейчик, больно укусила? – изображаю я фальшивое сочувствие.

Он убирает руку от губ и облизывается.

– Ты стоила того, cillegina.

– Что, сейчас начнешь мне рассказывать, какая я восхитительная на вкус?

– Ну, самое вкусное в тебе я еще не пробовал.

Он еще и подмигивает мне при этом. Я ожидала досады, возмущения, раздражения, наконец, но мои надежды тщетны, он даже в ус не дует.

– Диктуй уже свое условие, – недовольно бурчу я, поворачиваясь к экрану ноутбука, – столько слов и ни одного по делу.

– О-о-о, наконец-то мы переходим к моему райдеру, – радостно стонет Эрик так, будто только этого и ждал, – мне нужна личная массажистка. Чтоб приходила ко мне утром и вечером… Рост-вес… Сама укажи, ты свои данные лучше знаешь. Цвет глаз…

– Так, – я хлопаю ладонью по столу, – давай серьезно. Потому что массажистка считает, что ты еще ни черта не заслужил и тянешь её время.

– Предлагаешь мне заслужить, а, крошка? – губы Эрика зависают у моего уха, обжигая его горячим дыханием.

– У-сло-ви-е! – чеканю я раздосадованно. – Последний шанс, Лусито. Иначе танцуй с собой сам, связываться с тобой себе дороже, судя по всему.

Он кусает меня в шею, буквально заставляя себя заткнуться. Слабо кусает, игриво, совсем не больно, но как же… неожиданно!

Меня опять бросает в жар!

– Эй!

– Это тебе на сдачу, детка, – смеется Эрик, абсолютно не впечатленный моим возмущенным шипением и наконец созревает, – напиши про то, что я имею право вносить коррективы в сценарий ролика, имею право избегать заранее написанного сценарного текста, если сочту более удачной импровизацию, и мой голос имеет приоритетное значение.

– Дэн на это не пойдет, – и тем не менее, я записываю, стараясь придать словам Эрика официальное значение.

– Это я не пойду на других условиях, – Змей встряхивает головой, – в нашей с тобой истории, Настя, мы свои условия выполнили. Договор ты ему принесла, я его подписал. Если его не устраивает – он сам виноват, не так ли?

– Может, тогда побольше изменений внесем? – мелочная я сразу же цепляется за идею подгадить Назарову посильнее.

Мягкая, снисходительная улыбка Эрика меня почему-то радует. Он смотрит на меня будто на хорошую ученицу, но тем не менее покачивает головой.

– Не торопи события, фея, ты еще успеешь пошалить.

– Ты что-то задумал?

Он выглядит слишком подозрительно, чтобы я не задала этот вопрос. Или нет?

Я не успеваю уловить, что конкретно замечаю на лице Эрика, оно исчезает слишком быстро.

– Распечатывай и неси на подпись, – он несильно хлопает меня ладонью по бедру, чертов провокатор. Что бы он ни задумал, рассказывать мне об этом он не собирается. А может – мне показалось. И ничего-то он не имел в виду, кроме того, что мы с ним "пошалим" во время репетиций.

– Уверен, что не хочешь прибавить пару-тройку нулей к своему гонорару? – с незатухающей надеждой переспрашиваю я. Идея разорить Назарова в пыль таким вот нехитрым образом мне приходится по вкусу. Но Змей проявляет вероломную сознательность и покачивает головой.

– Более того, я прошу тебя выделить внесенную мной корректировку красным. Я хочу, чтобы твой… – Эрик задумчиво вглядывается в мое лицо, и заканчивает, – …босс был в курсе того, на что подписался, а не подмахнул не глядя.

Вот…

Вот и на что он рассчитывает, спрашивается?

Точно ничего ему не светит. Ни в какой форме.

Один нолик я ему все-таки добавляю. Не разорю, но заставлю чью-то жмотскую сущность пострадать некоторое время. Да и… Типовой гонорар у Назарова все-таки паршивый. Пущай пострадает, расставаясь с деньгами.

Договор я отправляю на печать, в тройном экземпляре. Змей ставит на каждом из шести листов свою заковыристую роспись, кивает мне, а затем косится на часы на своем сухом запястье и вздыхает.

– Очень жаль, крошка, но я должен отъехать на кастинг, я участвую в отборе танцоров, нужно посмотреть, на что они годятся. Хочешь со мной?

– Мне нужно собрать вещи здесь, – я обвожу рукой комнату.

Их немного, но все-таки есть.

Возвращаться сюда, слава богам, мне не придется.

Да и честно говоря, без Эрика на горизонте мне будет чуть-чуть поспокойнее. Не так-то просто, оказывается, от него избавиться.

Тем более особого сожаления в глазах Змея я не замечаю.

– Что ж, – он наклоняется ко мне и глубоко вдыхает воздух, практически прижавшись носом к моей щеке, – значит, увидимся завтра утром. Я зайду за тобой в десять, заберу на репетицию.

Репетиция, да.

Черт, я уже не верю, что я на это согласилась.

И все-таки сбудется пророчество Змея и я жутко налажаю, и…

– Мой номер – моя ответственность, помнишь?

Каким-то образом Эрик замечает мою тревогу. Надо думать потише.

– Помню, – у меня едва хватает дыхания для нормального ответа.

Губы Змея скользят по моей щеке. Это настолько пронзительно, настолько чувственно, что я в какой-то момент аж задыхаюсь.

Именно после этого Эрик и отстраняется с наглой ухмылочкой на губах.

– Скучай по мне, вишенка! Лично я буду, по твоей попке – так обязательно, – напоследок роняет он и испаряется.

14. Настя. Обратный отсчет до прощания

Пару секунд я смотрю на закрывшуюся за Змеем дверь и очень хочу швырнуть в неё чем-нибудь тяжелым.

Паршивец.

Можно подумать, у меня задница – единственное достоинство.

Ноутбук я складываю, наверное, чересчур громко. Он – мой, его подарил мне папа на двадцатилетие, убрав необходимость мотаться к Алинке, чтобы написать доклад для семинара.

На раннем этапе студии денег не было на лишний микрофон с алиэкспресса, поэтому свой ноут я и притащила на работу, тем более что дома Дэн крайне агрессивно реагировал на то, что я “опять пропадаю в соцсетях”.

Никаких соцсетей у меня не было. Даже инстаграмма с фотками кофе и уличных котиков. Я и вправду позволила ему сделать из себя тень.

Зачем?

Я забираю ноутбук, сумку от него, заросшую пылью, но ничуть не поменявшуюся, и подаренную Алинкой кружку-долгожительницу, которую расколоть, наверное, мог только прямой удар Мьельнира, потому что столько падений она пережила, и на память от них осталась только одна щербинка.

У меня мало вещей на самом деле. Особенно если вычеркнуть все подарки Дэна, вроде той странной абстрактной вазочки, которая не подходила ни под один нормальный цветок, ее я поставила на окно и благополучно про неё забыла.

Ну и хорошо, тащить меньше!

Назарова нет ни на кухне, ни в операторской, ни в гримерке. Методом взаимоисключения я, с трудом затирая на лице брезгливое выражение, двинулась в бухгалтерию.

Только подписать договор.

Только подписать – и всё.

Тем более, что может, они на работе и не…

Они это делали.

Сосались так старательно, что хотелось вызвать для них бригаду скорой помощи, чтобы она помогла им разлепиться.

При виде меня Денис Викторович изволили оторваться от своего супер-важного занятия и даже хлопком по бедру согнать со своих колен прям-таки сияющую Людмилу. Она чертовски рада, что я их здесь застала именно так. И глазки блестят самым победным образом.

Господи, какая она мерзкая.

Ну, выиграла ты это “счастье”, в лицо-то зачем плевать? Да, это мой муж с тобой сосется. И еще хренов месяц будет мой, хотя лично я бы уже сейчас вырвала бы страницу со штампом в паспорте. Потерпеть денечек так сложно?

– Договор с Лусито, – холодно произношу я, опуская перед Назаровым его бумаги, – подписывайте, Денис Викторович, и я поеду домой.

Он все-таки пролистывает бумаги, небрежно, будто этот договор – меньшее, что он заслуживает. Останавливается на странице с правками.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

bellezza – красотка (итал.)

Вернуться

2

Vaffanculo, Serpente – пошел ты к Дьяволу, Змей (итал.)

Вернуться

3

ciliegina – вишенка (ит.)

Вернуться

4

Глег – горячий напиток из красного вина с добавлением пряностей, распространённый в период Рождества в Финляндии, Швеции, Эстонии и Латвии.

Вернуться

5

culo – попка (ит.)

Вернуться