# И это всё – наша жизнь

Мария Метлицкая

Новый сборник о «негромких людях» – персонажах, которых так любит Мария Метлицкая и истории о которых давно полюбились ее читателям.

Все произведения, вошедшие в эту книгу – о нас с вами. О нашей такой непростой жизни, в которой есть место и острому счастью, и внезапной трагедии, и любви, и измене.

Ни к радости, ни к несчастью невозможно заранее подготовиться, считает автор. Можно лишь учиться принимать благосклонно удачи и смиренно – разочарования.

Герои этой книги Марии Метлицкой так и живут, прекрасно понимая, что и нежданная любовь, и подлое предательство, и теплые воспоминания, и воспоминания, от которых хочется навсегда скрыться, – это жизнь. Такая обычная жизнь обычных людей.

В сборник входят ранее опубликованные произведения:

После измены

Три женщины в городском пейзаже

Стоянка поезда всего минута

Черная курточка

© Метлицкая М., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

> Измену можно простить, а обиду нельзя.

> Неверность прощают, но не забывают.

> Анна Ахматова


## После измены

Жизнь не кончается, жизнь продолжается. Никто не умер, и даже никто не болеет. Все через это прошли, все пережили. У кого-то бывало и похуже. А чем ты лучше других? Почему тебя это не должно было коснуться? И так прожила как сыр в масле почти до пятидесяти. И что, наивная, думала, что эта история не про тебя? Ничего. Проглотишь.

Скажи еще спасибо, что так. Что не ушел, не оставил на улице. Не завел ребенка. В ногах ведь валяется! Не знает, как тебе угодить. Как прощение вымолить. Смотри, не увлекайся! Ума-то не хватает вовремя остановиться! Чем больше он перед тобой стелется, тем больше ты кривишься. Меру-то знать надо! Ведь и ему надоест! Терпение-то границу знает! Подберут – не заметишь, и еще в ножки поклонятся, не сомневайся. Он обеспеченный пятидесятилетний мужик, не толстый, не лысый. Здоровый, между прочим. Волосы с сединой, глаза голубые. Спортом занимается. Не пьет и не курит. Остроумный, кстати. Джаз обожает. Книжки читает. Ты сама любуешься, когда он из своего высоченного джипа выскакивает, легко, как мальчишка. Ну, не любуешься – любовалась.

А ты? Посмотри в зеркало! Посмотри! Только не так, как ты любишь, – в спальне, с приглушенным и теплым светом, да еще и к вечерку. А по-честному посмотри! С утречка! Отдерни тяжелые шторки! И без крема французского, без румян! Лучше – если солнышко в окне. Вот и посмотри, поразглядывай. А то – все мы умные. В зеркало – только после масочки японской и тонального крема.

Да! На весы еще встань! Достань их из кладовки, достань! А то далеко припрятала! Умная какая! Правду никто не любит. Зачем она, эта правда? Какой в ней смысл?

Еще отмени всех своих косметичек, массажисток, парикмахеров. Всех, на кого он так щедро денежки дает, не жалеет. Тряпки свои отмени – солидные, недешевые. Сплошные бренды. Туда же туфельки и сумочки. А сверху, на эту кучку, шубки брось. Три? Или четыре? Ключи от машинки своей шустрой, японской на тумбочку рядом положи. И в метро, матушка. В метро. На рынок оптовый – там дешевле. Там и кофточку подберешь, и колбаски прихватишь. И с сумкой на колесиках к дому. Тебе ведь тяжелое нельзя таскать? У тебя ведь спинка слабая?

И про курорты свои забудь, и про теплые моря. И про отели – не ниже пяти звезд, ни-ни.

На дачу, к маме. Станция Дорохово. А что? Прекрасные места. Лес, пруд. Шесть соток и щитовой домик. Туалет, правда, на улице… Но зато – печка. И воздух, воздух! Да, электричкой почти два часа. А ты как думала? Это не твоя дача – двенадцать километров от Окружной, газ, два туалета – все, как положено.

Не хочешь? И кстати, это не потому, что он подлец и всего тебя лишил. Нет. Он не подлец. Это ты у нас – гордая. В смысле – ничего от него, предателя, не надо. Ничего-ничего. Совсем.

Хорошо подумала? Крепко?

Ну и как? Нравится? Не очень, правда? Но ты не признаешься. Никому и никогда. Даже – себе. Себе в первую очередь!


Ладно. Все. Хватит. Умные все. Рассудительные. Советчики. Чужую беду рукой… Что проще?

Это для вас – рукой. А для меня… А для меня – вся жизнь, вся жизнь… Вкось и вкривь, на триста шестьдесят градусов. С ног сбил. Так сбил, что на карачках ползу.

У всех, говорите, бывает? Все через это прошли? Все продолжают жить и даже радоваться жизни? А что вы про их личный ад знаете? Про черную пропасть, яму без дна? Когда хочется только одного – утром не проснуться. Исчезнуть с лица земли. Нет тебя – и славно. Всем легче. Ничего не надо решать, не надо вести долгих и тягостных разговоров. Не надо ничего объяснять, не надо оправдываться и просить прощения. Ничего не надо. Даже делить квартиру.

Тебя нет. Тебя нет, а жизнь-то есть, никуда не делась. И все так же хотят есть, пить, спать, покупать хорошую обувь и ездить в далекие страны. Только хотят они всего этого без тебя. Ты – только помеха, докучливая, лишняя, утомительная. С тобой надо еще разобраться. Что-то решить.

Нет! Не надо со мной разбираться! Пожалуйста, не надо! У меня только одна просьба – оставьте меня в покое! Ну пожалуйста! Я отсижусь в своей норе. Как мне там будет – не заботьтесь. Только не надо мне звонить! Ни в дверь, ни на домашний, ни на мобильный! ПОЖАЛУЙСТА! Я вам клятвенно обещаю – я буду жива и здорова. Ну или почти здорова и почти жива. Рук на себя не наложу и из окна не выскочу. Не дождетесь. Подобных неприятностей вам не доставлю. Я не люблю, когда обо мне много говорят, тем более в таком, прямо скажем, малоприятном контексте. Ну и потом – есть мама. Разве я могу сделать ей такое? И Анюте, дочери, зачем лишние слезы, в ее-то положении! Не приведи господи! Или я не мать?

Я понимаю – вы все очень переживаете. Очень. Я для вас не чужой человек – дочь, мать, подруга, сестра. Вы все очень искренни в своих желаниях – помочь, ободрить, утешить. Еще раз все перемолоть. С подробностями.

Вы не понимаете только одного. Мне всего этого не надо. Ведь все люди разные, правда? Ну не могу я часами перетирать все это по телефону или сидя на кухне за сто пятой чашкой кофе!

Мне больно! Вы просто поймите это и избавьте меня от своего участия! Всё, всё. Ни советов, ни ваших впечатлений.

Все. Закрываю дверь. Дальше – я сама.

* * *

И правда, если подумать, жизнь прошла без особых потрясений. Нет, всякое, конечно, было, но если в целом… Если сравнивать с другими…

Семья родителей – вполне благопристойная: папа – инженер, мама – зубной врач. Достаток средний. Нет, все же выше среднего, потому что хороший дантист – это редкость. А мама была отличным врачом, терпеливым и тщательным, даже при карательной совковой стоматологии. Лечила всегда с уколом, к ней стояла очередь, толпы желающих. Ну и соответственно подарки и связи – в аптеке, гастрономе и билетной кассе. Все хотели ей угодить. Нет, денег не брала, тогда мало кто брал. К тому же поликлиника ведомственная, стукнут в пять минут.

Папа тихо сидел в своем КБ. Зарплата так себе, но хватало на все: и на курорты, и на театры, и на красивые платьица нам с сестрой Галкой. Сестра – подружка, три года разницы. По полночи шептались. Конечно, иногда цапались – не без того, но все же жили дружно, никаких скандалов. Квартира кооперативная, машина «Жигули», дача. Мы с Галиной занимались музыкой и учились в английской школе. Одним словом, все как у людей.

Потом институт. Первая любовь – не совсем удачная, не без слез. А какая первая любовь без слез и страданий? Без выдумок и глупых ночных стишков? Прошла, слава богу. А потом, через полгода, очень быстро – стремительный, яркий и взрослый роман и – замужество. И все опять, как положено: свадьба в ресторане, белая «Волга» с пупсом на капоте, платье с кружевом в пол, фата. Родители молодых довольны – один круг, одни интересы. Никакого мезальянса, ни-ни. Детки-то разумные, не зря столько вложено, не огорчили. А что студенты – так это ничего, чем могли, помогали – родные ведь детки! Купили кооператив сообща, ремонт, обстановка. Живите в любви и согласии!

Так и жили. Окончили институт, пошли работать, родили дочку. Свекровь – золотая женщина – взяла внучку на себя. Какой там садик! Мы приходили с работы – дома чисто, ужин на плите, дочка обстирана, накормлена и выгулена. Свекровь чмокала деток и выскальзывала за дверь. Отдыхайте! Наслаждайтесь друг другом!

Отдыхали и наслаждались. Денег хватало не всегда, но родители подбрасывали. Мама привозила дефицитные продукты, доставала шмотки. Все друг друга любили и уважали.

А мне завидовали. Таких гладких и благополучных было немного. У всех кипели страсти, перед всеми стояли неразрешимые проблемы, от личных до материальных. Стерва свекровь, совместное проживание с родителями, садовский, вечно болеющий ребенок, драные сапоги, битва за кусок колбасы и шматок черного мяса.

А еще – пьющие и неверные мужья, заслуживающие только одного: от них можно и нужно гулять и гулять. Брать, хватать от жизни все, пока молода и хороша собой. Нет, были, разумеется, и истинные страсти, настоящие, пылкие романы. У подруг, у коллег. Я видела их безумные воспаленные глаза, тревожные взгляды на телефонную трубку, бесконечное вранье – мужу, любовнику, детям, маме, себе. Смотрела и думала: «Спасибо, господи! Спасибо, что все это происходит не со мной! Что я избавлена от этого кошмара и ужаса. Я бы так не прожила и недели. Свихнулась. Чокнулась. Помешалась. Какая там радость, какое счастье? Череда проблем, лжи и самообмана».

А потом? Когда все кончалось? Слезы, истерики, клиника неврозов. Безнадежно испорченные отношения в семье, сложности с ребенком. А если и благополучный исход, в смысле – развод и последующий брак с любимым, то через год или два – все то же: козел, дурак, зарплату зажимает, пьет пиво у телевизора, торчит в выходные в гараже. «С моим сыном отношения не сложились – конечно, ребенок-то не родной! А к своей дочурке бегает каждую субботу. Подарки таскает, – жаловалась сослуживица. – А еще и обедает у бывшей и борщок ее нахваливает. Я ему: «Ну и вали, блин!» А он крутит пальцем у виска и говорит: «Ну ты и дура!» Оскорбляет! А я – в ответ. Что я, таких слов не знаю? И пошло-поехало. Трепет, страсть, нежность – где вы, ау? Все то же самое. А может, и хуже. Там хоть папаша был родной, дитя не гнобил».

Я иногда думала: «Я что, счастливая? Удачливая? Или мне все это по заслугам? Ну, должны же быть на свете благополучные люди? Не всем же быть несчастными? Значит, я попала в их число. По заслугам, не по заслугам – какая разница. Просто у меня такая судьба. Такая планида. Уж извините. Да и живу я чисто – не ворую, не вру, чужих интересов не заедаю».

А подружки продолжали пылать в огне страстей.

Вон Людка, школьная подружка. Вышла замуж в восемнадцать, через три месяца родила дочку, через шесть ушла от мужа. Сказала – ошибка юности. Потом еще одна ошибка. Уже молодости. Второй брак, второй развод. Далее – ошибка зрелости. Увела мужика от троих детей. Жена его резала вены. Спасли, слава богу. Родила от этого многодетного еще дочку. Пожили-пожили – разбежались. Он вернулся к прежней жене. Теперь вены вскрыла Людка. Хорошо, что неумело – опыта мало. Выжила. Оклемалась и закрутила с мальчиком двадцати лет. Мальчик этот у нее ремонт делал, спал на раскладушке в коридоре. Дом далеко, в Белоруссии, в глухом бору.

Потом перебрался в Людкину спальню – просторнее и воздуха больше. Людка говорит, что она счастлива – пользует его по назначению. В любовь больше не верит, только потерянное в боях здоровье восстанавливает. Белорус для этого в самый раз.

Врет, потому что ревнует, даже к дочке. Скандалы устраивает, грозится, что на улицу его выгонит. А он отвечает, что не боится. Дерзит. Говорит, мол, баб одиноких полно – и богаче, и моложе, чем Людка. Людка язык и прикусывает.

Или Анька Сайкина, подружка с институтской скамьи. Умница, богатая и успешная, собственная фирма по производству рыбных деликатесов. Спит со своим водителем, законченным дебилом. Говорит, что с коммерсантами завязала. Почему – не объясняет. Просто все они – замороченные, ушлые и хитрые. Себе на уме. Могут подставить. А водитель Витя радуется новым кроссовкам и обожает Аньку. Считает, что ему крупно повезло. Впрочем, так оно и есть. Только вот отдыхать Анька ездит одна или с подружкой. И в гости тоже ходит одна – с Витей ходить стесняется.

Есть еще Сафронова, красотка, каких мало. Замуж не вышла – всю жизнь, со студенчества, караулит своего Бориса Сергеевича, Борюсика. Борюсик был старшим преподом. Зароманились. Он обещал, что уйдет из семьи. Прошло двадцать семь лет. Борюсик в семье, Сафронова на прежнем месте. Раз в год, правда, Борюсик вывозит Сафронову на курорт, в Карловы Вары. У него проблемы с печенью, и он пьет водичку, совмещая приятное с полезным. Сафронова томится у источников и тихо ненавидит эти Вары – у нее-то с печенкой все в порядке. Ей хочется на Мальдивы, в Париж и в Рим. Но по тому маршруту Борюсик ездит с женой, дочерью и внуками, большой и дружной семьей. Сафронова периодически Борюсику изменяет. Говорит, что от злости. А потом рыдает и заявляет, что лучше Борюсика нет. Свой, родной. И любимый.

Ленка, соседка по старой квартире. Выгнала своего пьяницу и гуляку, его быстренько подобрали, отмыли, приодели – и… Вася стал приличным человеком. Ленка даже его не узнала, повстречав на улице. Теперь жалеет и льет слезы. Говорит, что сама виновата – терпения не хватило. Жалеет такое «добро», потому что жизнь свою так и не устроила. Одна кукует. Сейчас ей кажется, что Вася и не пил, и не изменял с каждой встречной. В общем, был хороший. А она осталась в дураках и полном одиночестве. Забыла свои слезы, обиды и унижения.

Вот вам примеры. Удачные – как на подбор. Получается, счастливых немного? Или – вовсе нет?

Ну давайте, давайте. В каждом дому по кому, под каждой крышей свои мыши, у каждого в шкафу свой скелет.

У меня не было ни кома, ни мышей, ни скелетов. У меня было все по-честному. Без вранья и притворства. Что это – нонсенс? Огромное, так сказать, невиданное исключение? Что люди просто любят друг друга, верят друг другу и им хорошо вместе?

Да, вы правы – так не бывает. Или проще – не может быть долго. Не бывает в жизни чудес, не бывает.

Кстати, про подруг – их у меня не было, имелись приятельницы. А все потому что в подругах я не нуждалась. Не нуждалась ни в посиделках на кухне часами, ни в долгих, откровенных телефонных разговорах, когда выворачиваются наизнанку все подробности, все нутро, после чего становится легче.

Мне все это было не нужно, потому, что муж Леня заменил мне всех. С ним можно было говорить о чем угодно. Все было интересно. Да и что перемалывать с подругами? Я на их фоне такая удачливая, такая счастливая… Просто даже неловко как-то. Мне и поругать-то было некого – ни мужа, ни дочь…

Да нет, случались, конечно, проблемы. Анюта болела все детство, и по математике не успевала, и книг мало читала, и тряпками не в меру интересовалась. И у мужа было всякое: и неудачи в бизнесе, и предательство партнера, ближайшего школьного друга, кстати. И отец его болел тяжело и долго. Конечно, всякое было.

Но все же я всегда знала – судьба дала мне значительно больше, чем другим, была ко мне благосклонна. Ангел-хранитель незримо кружил за спиной.

А вот сейчас… Мама говорит, что все выпивают свою чашу. Никого не минует. Вот настало и мое время выпить до дна. Осушить, так сказать.


Я примерно предполагала, какие разговоры ведутся за моей спиной. Нет, близкие, разумеется, сочувствуют, да и знакомые, те, кто в курсе, тоже, наверное, не злорадствуют. Плохого-то я никому в жизни не делала – не хвастала, не кичилась.

Но каждый, каждый из них наверняка, вздохнув, подумает: «А что, она – особенная? Почему это ей все, а нам по чуть-чуть? Самую малость? И в семье, и с детьми, и вечно с пустым кошельком…»

Леонид остался приличным человеком. Покаялся. Объяснил, что с ним случилась беда, иначе не назовешь. Со всеми может случиться. Он все понял, все осознал. Никого, кроме меня, ему не надо.

Он называл себя идиотом и молил о прощении. Есть ради чего. Просил вспомнить годы бесконечного счастья, пережитые вместе неудачи и радости. Рождение Анюты, покупку дома, поездки по свету. Сколько было хорошего! Разве можно все так просто перечеркнуть и забыть? Разве раскаявшийся грешник не имеет права на прощение? Даже преступников, даже убийц можно оправдать.

– А ты и есть убийца! – сказала я.

– Перебор, – отозвался он.

Мама говорила, что это гордыня. Непомерный грех. Наплевать, как это называется. Важно, что с тем, что произошло, я не могу жить.

– А ведь ты меня не любишь! – воскликнул он.

Я пожала плечами:

– Думай так, как тебе проще.

Он ушел из дома – я попросила. Вместе невыносимо. Опять дура! Где гарантия, что он не вернется к той? Что та не примет и не обогреет? И объяснит, какая у него стерва жена и где ему теплее и лучше.

Ну и ладно. Как будет, так будет. Да, я, видимо, не борец. Тысячи женщин на моем месте бросились бы спасать семью и раздувать очаг. Натянули бы на губы улыбку, поменяли прическу и ночью устроили мужу сказочные представления. Да, я дура. Да, у меня гордыня. Или – гордость? Где грань? Я не упиваюсь своими страданиями – мне просто больно. И еще – обидно. И еще – не могу я изображать елку в цирке. Не моя тема. Все люди разные. Предательство оглушает. Это удар по голове, сердцу, почкам. Как устоять на ногах, когда такая боль…

* * *

Он звонил, я не брала трубку. Тогда он прислал Анюту. Та, беременная, стояла под дверью и плакала. Пришлось открыть. Моя девочка обняла меня и опять заплакала. И это в ее-то положении. Сварила ей суп и буквально заставила поесть.

Мама говорит, что я не страдалица, а страшная эгоистка, не жалею никого, кроме себя. Даже беременную дочь.

Звонила Галка. Она только приходит в себя после операции, женские дела, не самые хорошие. Галка кричала в трубку, что еле доходит до туалета, что сын звонит ей раз в неделю, а невестка и вовсе ни разу не позвонила. Муж не хочет ничего понимать и требует глаженые рубашки и обед. Никто ее не жалеет и не понимает, она никого не интересует.

– Хочешь так? – с напором спросила она.

– Ну, ты сравнила, – усмехнулась я.

– Вот именно – сравнила! – зло бросила Галка и положила трубку.


Анька Сайкина выбрала другую тактику – часами рассказывает всяческие ужасы про знакомых и малознакомых людей. Онкология, авария, ДЦП у ребенка, сгоревшая квартира, свекровь с переломом шейки бедра, мать, сошедшая с ума.

– Ань, не старайся! – прошу я.

Мне хватает своего. Свой палец болит больше чужого сердца. И потом, смешно – что, мне должно стать легче от объема чужого горя?

– Да, легче, – отвечает Анька. – Все познается в сравнении. У тебя, Ирка, не горе. У тебя – неприятности!

Вот так, значит, теперь называется полнейший крах собственной жизни! Были бы силы – посмеялась.

Мама уже не утешает, кричит:

– Упиваешься? Подумай обо мне, о сестре, о беременной дочери, о нем, своем муже, наконец.

Муж приезжал к маме. Плакал, каялся. Говорил, что все на свете отдаст, только бы я согласилась выслушать, попыталась понять. Простила.

– У мужиков в его возрасте любой стресс – инфаркт, инсульт, – пугает меня мама. – Смерти его хочешь? Тогда вот порадуешься, успокоишься. Он сидит один на даче, ест пельмени и запивает водкой. А ему еще работать надо. Бизнес – только вожжи отпусти – все полетит к чертям собачьим. А на нем все мы: старики, Анюта с твоим, между прочим, будущим внуком. И сестре твоей он операцию оплатил. И еще – Анютины роды, и мою путевку в санаторий. А ты – только о себе. Страдалица. Самая несчастная из всех живущих на этом свете. И правда, беды не видела. Горя не знала. То мы с отцом до двадцати лет нянькались, потом он взялся. Эгоистка, вот ты кто. И мазохистка к тому же. Сиди, жди, пока он тебя не пошлет к чертовой матери. Королева Австрийская! Ковыряй свою болячку до кости. Тебе, видно, это нравится. А я тебя жалеть устала. Нечего тебя жалеть, есть кому посочувствовать, кроме тебя, на этом свете: твоей сестре, твоей дочери, мужу твоему. Да у меня самой от твоих фокусов давление под двести.

Оказывается, все от меня устали. Мой муж – человек благородный, кто ж спорит. Всем все устроил, всем оплатил. Чудо, а не зять. Не отец, а ангел с крыльями. Не родственник, а золото высшей пробы. А я – дура, истеричка, эгоистка и плохая дочь. Ну а сестра и мать – вообще отвратительная. Чудовище за пределами понимания. Полное отсутствие благодарности и здравого смысла. Все это – я. Ну и славно. Не общайтесь с таким монстром. Вам же проще. Я облегчаю вам жизнь.

Как жалко, что я не могу запить! Не могу – и все. Не получается. Я совершенно не переношу алкоголь. Дурею даже от тридцати капель корвалола. После бокала шампанского меня можно кантовать как угодно. Как у чукчей: нет какого-то гена, что ли.

Помню, когда была маленькая, у соседки по даче ушел муж к ее же подруге, которая жила неподалеку. Она напивалась и медленно, качаясь и падая, брела к дому соперницы. Подойдя к дачному забору, начинала колотить в него и истошно кричать. Она желала им «сдохнуть и сгнить на помойке». Потом, обессилев, засыпала прямо у калитки злодейки. Та, бывшая подружка, выходила и пинала ее ногами – расчищала путь на улицу. Как-то эта брошенка пришла к нам просить денег. Мама денег не дала, сказала: «Все равно пропьешь». Та согласилась и ответила: «А как выживать без этого? Без этого я бы давно утопилась или повесилась».

Дело кончилось тем, что эта брошенная соседка через пару месяцев завела себе любовника – местного сторожа. Теперь они выпивали на пару. Она, надев свое лучшее платье и неуместные на даче туфли на каблуках, наложив на лицо изрядный слой яркого макияжа, брала под руку пьяненького и хилого сторожа и дефилировала по улице мимо дома бывшей подружки.

На ее лице блуждала странная и дикая, страшная улыбка. А глаза были полны ужаса и тоски. А дальше – они спелись и стали пить вместе, вчетвером. Кто-то кого-то зарезал из ревности – не помню подробностей. Кто-то сел, кто-то умер. Из нашего поселка эта дружная компания исчезла. Все тогда говорили: «Слава богу! У нас в поселке люди приличные, такого сброда никогда не было».

Я помню, как мы боялись этих алкашей. Но их жизнь нам была интересна. Таких страстей никто из нас не видел. Мы подглядывали за ними, следили. Смеялись над ними, дразнили их и что-то кричали им вслед. Никого из них нам не было жалко – одно нездоровое детское любопытство.

А ведь эта тетка наверняка страдала. Была ведь когда-то непьющей, работящей, замужней. Сажала георгины и варила варенье.

Итак, вариант запить отпадает. Подружки не утешают, а раздражают. Уехать и сменить обстановку нет никакого желания. Путешествие – это радость и впечатления, а мне не хочется ни радоваться, ни впечатляться. Еще мне не хочется мыть голову, красить глаза и одеваться. Мне хочется лежать в темной комнате с плотно задернутыми шторами и закрытыми глазами.

Я никому не жалуюсь. Никого не гружу. Не скулю, не плачу и не устраиваю истерик. Я переживаю свое горе одна. Переживаю, как умею. А то, что предательство – горе, я абсолютно уверена.

В том, что мой муж раскаивается, я не вижу подвига и героизма. Просто там у него не срослось. Не получилось. А если бы получилось – видели бы мы его, как же. Просто девка оказалась дурой – начала слишком активно качать права и тянуть деньги. Он и прочухался, понял, во что влип, и вспомнил, как хорошо дома и что скоро должен народиться внучок.

Той бы дурочке сидеть тихохонько, забеременеть быстренько – глядишь, и сладилось бы. У скольких это проходило как по маслу! Сколько дураков попадалось в эти сети! Те девицы, кто поумнее, раскрывали свои зубастые щучьи пасти после свадьбы.

Его все жалеют – кается, небритый, несчастный, пьет горькую на даче в одиночестве. Бедолага. С кем не бывает, как говорится. А жена у него бездушная, простить не хочет. Гордая. Дообижается. Пошлет он ее к чертовой бабушке. Допрыгается.

Я не хочу его видеть. Не хочу смотреть ему в глаза. Мне противно. Галка спросила, не скучаю ли я по нему. Нет! Я не скучаю. И мне его не жалко! Вот такая я жестокая дрянь.

* * *

У мамы день рождения. Не ехать я не могу. Да и мама тут ни при чем, у нее юбилей. Я очень боюсь провокации. Мама клянется, что Лени там не будет. Как-то неубедительно звучит ее клятва. Я ее пытаю. В конце концов она говорит, что он пока еще ее зять и ничего плохого ей не сделал. Подчеркивает, что лично ей.

Я задыхаюсь от обиды и возмущения. Ору как резаная:

– А твоей дочери? Или это не в счет?!

Мама соглашается, что она погорячилась, но на прощание заявляет, что я истеричка и мне необходим врач – невропатолог, а еще лучше психиатр.

Наверно, с этим можно поспорить, а можно и согласиться. Я и сама понимаю, что я далеко не в порядке. Нервы на нуле, без снотворного не засыпаю. Но разве это так удивительно? Разве любая другая женщина на моем месте плясала бы и веселилась? Сомневаюсь.

Нет. К психологу рано. Я вполне могу справиться сама. Нужно время, чтобы пережить обиду и привыкнуть к своей боли. Интересно, а к предательству можно привыкнуть?

Да, да, я уверена, что это предательство. Как ни крути и что ни говори. Статистика и жизненный опыт, увещевания и примеры не работают, потому что у всех разные ситуации. Одни живут во лжи всю жизнь, другие и ложью это не считают, третьим важно сохранить материальный статус, они ни за что не откажутся от привычки к хорошей жизни. Некоторые держатся из-за детей, хотя мне это кажется неубедительным. Есть такие, кто на измену отвечает тем же – что ж, успехов им! А у кого-то и вовсе не случилось любви, им и нечего вспоминать: хорошего было немного.

А мне есть что помнить, потому что хорошего было очень много. Очень. И потому, что была любовь. И страсть. И общая молодость. И общие проблемы и трудности, которые никогда не делились на «твои» и «мои».

Вот поэтому это и есть предательство. И никакое другое слово тут не подойдет. Никакой это не банальный поход налево. Человек все сломал и все разрушил, лишил меня веры. А это страшно. Страшно жить и не верить. Страшно ждать ножа в спину.

Я так не хочу!

Накануне маминого юбилея я раздернула шторы и села у зеркала. Виски седые. Глаза как у больной собаки. Под глазами… Руки и те скукожились и постарели. Вместе с душой.

Так, хватит! Умирать нам рановато, есть еще у нас в жизни дела! В конце концов, через несколько месяцев у меня родится внук или внучка. Разве ради этого не стоит жить?

Я отменяю свои страдания и попытаюсь жить.

Звоню своему парикмахеру Веруне. Веруня не в курсе моих перемен, говорит, что приедет вечером, часов в шесть. Верунино в шесть – это и в восемь, и в девять, и даже – в одиннадцать. Она – человек, не понимающий времени. Оно для нее бесконечно растянуто в пространстве и границ не имеет. Но приходится мириться, Верунино мастерство того стоит.

Маникюр делаю сама. Потом открываю шкаф и перебираю свои наряды. Ищу – бессознательно – что-нибудь потемнее. Ловлю себя на этой мысли и выдергиваю – резко и с силой – платье с алыми маками. Когда-то я его обожала. Говорили, что оно меня очень освежает и молодит. Потом оно стало тесновато, и я полюбила более строгие вещи. Платье с маками отличного качества и фасона, как говорится, на все времена. Вот они, эти времена, и настали – нужно срочно освежиться и омолодиться. С опаской я влезаю в любимое платье. Опа! Болтается мешком. Значит, килограммов пять я точно потеряла. Вот вам и первый плюс в этой истории. Можно начинать радоваться.

Я снимаю платье и бухаюсь в постель. Ничего не хочу – ни платья, ни Веруни, ни встречи с родней. Ничего! Все мои попытки взять себя в руки тщетны. Я слабый и безвольный человек. Мне наплевать на всех, и на себя в первую очередь.

* * *

Веруня проявилась к девяти, такой прыти я от нее не ожидала. Плюхнулась в кресло и потребовала большую чашку крепкого кофе. И еще «что-нибудь пожрать» – у нас давно дружеские отношения. Я растерялась: кофе, да, пожалуйста. А пожрать… Холодильник почти пустой: сыр, молоко и два яйца.

Веруня не смогла скрыть удивления и даже осуждения.

– Ир, ты и не готовишь? У тебя нет котлет, супа и парочки салатиков? Что с тобой, матушка? А, твой в командировке! – сообразила она. – Решила отдохнуть от мартена!

Я киваю, соглашаясь. Веруня съедает два сиротливых яйца и тарелку макарон с подсохшим сыром. Потом я сажусь на стул, и она начинает работать.

– Ну, мать, запустила ты себя! Вся башка белая. И похудела, что ли?

Веруня весит под центнер и не признает худых женщин. Говорит, что те, кто стремится похудеть, просто комплексуют: кроме стройной фигуры, им нечего предложить мужчине. А у Веруни богатая фактура и богатый внутренний мир. И от отсутствия кавалеров она никогда не страдала. Это правда.

Она смотрит на меня пытливо и подозрительно. И я начинаю реветь.

– Говори! – приказывает Веруня и, забыв о своих прямых обязанностях, плюхается в кресло.

Я начинаю говорить. Реву, захлебываюсь и, простите, икаю.

Веруня, сдвинув брови, сурово кивает.

– Все? – спрашивает она, когда я замолкаю, и с чувством выдыхает: – Гад!

– Конечно, гад. Предатель. – Я опять начинаю реветь.

– Да хватит! – сердится Веруня. – Не стоит он твоих слез! – Потом долго смотрит в одну точку и тихо говорит: – А я думала, что так не бывает. Ну, когда на вас смотрела. Никогда такого не видела, чтобы так, душа в душу. Честно и чисто. А вон как оказалось… Как у всех. Ничего необычного.

Веруня расстроена. Мы ее сильно разочаровали. Лишили последних иллюзий. Прости, Веруня!

Она решительно встает и молча и ожесточенно продолжает меня красить и стричь.

Потом угрожающе произносит:

– Вот счас сделаю из тебя такую куколку! Все охренеют!

Я закрываю глаза и чувствую, что очень устала. Веруня заканчивает и говорит:

– Ну, смотри!

Я подхожу к зеркалу. И правда – помолодела и стала похожа на себя прежнюю. Мне хочется, чтобы Веруня поскорее ушла, но не тут-то было. Она считает своим прямым долгом все обсудить и обдумать стратегию.

Стратегия такова – проучить его, гада. По полной. Чтобы все понял и прочувствовал. Промучить, выжать все соки. Напугать, чтобы больше неповадно было и чтобы на всю жизнь запомнил, сволочь!

– Ну а потом, – тяжело вздыхает Веруня, – потом, конечно, простить! А куда деваться, Ириш? – Она пугается моего взгляда. – Куда деваться-то? Вся жизнь за плечами – не вымараешь. Да и внучок на подходе. Короче, чего мудрить? Проучить и простить. А куда ты с подводной лодки? На пятом десятке жизнь не устроишь.

– А мне и не надо! – уверенно говорю я.

– Это тебе сейчас так кажется, – грустно усмехается Веруня. – Одиночество бабье – господи не приведи! Да и потом – с кем не бывает! Ну, сорвался мужик один раз в жизни и тут же влип по неопытности. Бог велел прощать. А не простишь – высохнешь и умрешь от тоски или – от страшной болезни. Обиды – они душу до дна выжигают.

И эта туда же! Философ доморощенный. Все про все знают. А я – опять в дураках.

К вечеру Веруня напилась и осталась у меня ночевать. Обычная история.

* * *

Я еду к маме, с прической и на каблуках, и, разумеется, с цветами и подарком. Открывает дверь Галина. Выглядит ужасно – болезненно худая, с серым цветом лица. Держится рукой за грудь – говорит, что болит шов. Мне становится стыдно. Выходит мама и долгим взглядом изучает меня.

– Нормально? – интересуюсь я.

Мама вздыхает и качает головой. Опять осуждает. За что на сей раз? Ведь я так старалась! Анюта сидит в комнате на диване и морщит брови. Что-то болит? Нет. Все нормально. По-моему, она сейчас разревется. Зять Эдик смотрит на меня с нездоровым любопытством. Или мне кажется?

Муж сестры жмет мне руку – так он выказывает сочувствие. Я руку выдираю. Дело в том, что я его очень не люблю. В нашей семье считается, что он сломал сестре жизнь. Объясняю – всю жизнь скаредничал, считал каждый рубль, не так давно сестра узнала, что у него есть любовница, а у любовницы дочурка, которую он, оказывается, страстно любит, потому что почти растил. В смысле – принимал жаркое участие.

Как сестра узнала? Нашла завещание, в котором четко прописывалось, что его квартирная доля принадлежит этой девице. И машина тоже. Их машина. Участок земли – тоже. Землю, кстати, получала еще наша мама, а потом отдала сестре. После этого сестра и заболела, но продолжала с ним жить. Мы с мамой ее мужа с трудом выносим. Конечно, на этом фоне мой Леня – ангел во плоти.

Эдик кружит вокруг стола, как всегда голодный, причем это становится похоже на какую-то болезнь. Анюта говорит, что скоро он съест ее. Мой зять всегда молчит, и непонятно, что у него на уме. Мне он совершенно чужой человек.

Среди гостей – мамина сестра Тонечка, старая дева, всю жизнь мечтавшая подцепить хоть какого-нибудь мужичка, пусть самого плохонького. Но даже самые плохонькие от нее сбегали через неделю. Мама говорила, что они задыхались от Тонечкиной заботы и запаха духов «Каменный цветок».

Еще один гость, вернее гостья, – мамина подруга Соня Дизель. Дизель – это фамилия и образ жизни одновременно. Соня, как дизельный трактор, прет по жизни, не разбирая пути. У нее есть оправдание – она старается для семьи. Во все кабинеты она заходит грудью вперед. А грудь – восьмого размера, всех впечатляет. Она сначала увещевает, потом обольщает, а под конец требует. Последнее получается лучше всего. С ней предпочитают не связываться – себе дороже.

Так Соня выбивала лекарства, сапоги, мебельные гарнитуры, квартиры и машины. Ее домашние – сын Семик, сорокалетний пугливый холостяк, дочка Туся, тоже пугливая и болезненная, и муж Аркадий, по-домашнему Кадик. Все дети похожи на папашу – тощие, болезненные очкарики, трепещущие перед своей неслабой мамашей. Сонин дом – полная чаша во все времена, даже в голодные и дефицитные советские. Соня – замечательная хозяйка и чистюля. Но! Есть одно мнение, и это мнение Сони. Все остальные лишены права голоса по факту рождения. Все принимают Сонины заботы и хлопоты, и все, как мне кажется, бесконечно несчастны. Устроить личную жизнь она не позволила ни сыну, ни дочке. Все кандидаты были недостойны, разумеется. А ведь неплохая тетка, остроумная, заботливая. Никого в беде не оставит, всем поможет. А на фига, спрашивается?

Соня заводит меня в угол, дымит мне в лицо и заговорщически шепчет, что может мне дать пару дельных советов. Ни минуты не сомневаюсь! Мама, видя эту картину, орет, чтобы Соня оставила меня в покое. Соня мне подмигивает и шепчет:

– Позвони!

На кухне маме помогает дядя Федя – сосед и друг. С мамой они дружат лет тридцать. Дядя Федя десять лет вдовствует – его жена Милочка, мамина подружка, умерла от аппендицита. Постеснялась ночью будить мужа и вызывать «Скорую». Года через три после Милочкиной смерти дядя Федя предлагал маме сойтись. Говорил, что старость проще коротать вдвоем. Мама ответила, что прибьет его на второй день, как только услышит, как он шаркает тапочками. И добавила, что привыкать к совместной жизни надо смолоду, когда не так обострены нервы и не так на все реагируешь.

Отношения выяснили и продолжают дружить. По очереди ходят в аптеку и в магазин, вместе квасят капусту и моют окна. Вместе гуляют в парке и ходят в кино.

Дядя Федя мне кивает и, проходя мимо, говорит, что все будет хорошо. В жизни все бывает. И не такое люди переживают.

Да знаю я! И про беды людские, и про войны, и про голод. Все знаю. Все понимаю: на фоне всех этих проблем – мое горе – не горе, а так, неприятность. Но у меня от этих знаний и пониманий душа болит не меньше. Просто мне нужно время. И еще – немного сил, чтобы все это пережить и переварить. А пока их нет.

Все сели за стол. Было вкусно, очень вкусно. Мама – замечательная кулинарка. Я тоже ела – в первый раз за много дней. И даже с аппетитом. Пили за мамино здоровье и желали ей, желали… Мама смахнула слезу и сказала, что просит у Бога одного – чтобы у ее девочек все было нормально. Она оглядела сестру, внучку и меня.

Раздался звонок в дверь. Я сжалась, как пружина. Мама пошла открывать, и я услышала ее радостные вскрики. Все высыпали в коридор, я осталась за столом. Услышала голос Анюты:

– Папочка!

Соня Дизель громко уговаривала нежданного гостя раздеться и зайти. Я вышла в коридор. Все замолчали и как-то незаметно рассосались – кто на кухню, кто в комнату. У Леонида в руках был огромный букет кремовых роз, любимых маминых цветов.

У меня закружилась голова, показалось, что я сейчас упаду. Я молча кивнула. Он тоже. Я развернулась и ушла. Но, прежде чем уйти, увидела его глаза. И еще – поняла, как я по нему соскучилась.

Он, конечно, уехал. Все потихоньку вползали в комнату и с опаской смотрели на меня. Дочка тихо хлюпала носом. Эдик принялся за остывшую утку. Дядя Федя начал рассказывать рецепт засолки огурцов. Соня его перебила и рассказала анекдот. Галка выпила рюмку водки – махом. Всем было неловко. А мне… Мне почему-то стало… Не легче, нет. Как-то трудно это объяснить… Вот. Я поняла. У меня из сердца ушла ненависть. Боль, обида, горечь – все осталось. А ненависть ушла.

Главное, чтобы не появилась жалость. Жалеть и прощать я еще не готова. Совершенно не готова. И не надейтесь!

Зять предложил подвезти меня до дома, но я отказалась, пожалела Анюту – нечего катать беременную жену по сумасшедшему городу. Дочь обняла меня и зашептала в ухо, громко всхлипывая:

– Мамочка, ну пожалуйста!

– Все будет хорошо! – уверила я ее.

Она посмотрела на меня и спросила:

– Правда? А когда?

Я отвела глаза:

– Когда-нибудь – точно.

Анюта отвернулась.

Мама собрала мне непомерный пакет еды. Я сопротивлялась, как могла. Не сработало.

Ночью я спала без снотворного – объелась, наверное, а еще – устала. Очень устала.

* * *

После этой мимолетной встречи мне, как ни странно, стало легче. Даже сама не поняла почему, я ведь так боялась его увидеть! Но – отпустила сверлящая сердце ненависть и злость. Наверно, все-таки появилась жалость. «Глупые мы, бабы, чудные! – думала я. – Нате вам, жалко стало. Бледный, худющий, щеки ввалились, глаза собачьи. А у меня? Не собачьи? Я не выскакиваю из всех юбок и брюк? У меня не лезут пучками волосы и не появляются новые морщины? Да ладно, жалости на всех хватит. Сердце русской женщины безмерно. А еще надо жалеть дочку, маму, сестру».

В общем, берем себя в руки. Веруня предложила куда-нибудь смотаться, например, к теплому морю. Сменить обстановку и погреться на солнышке. Я отказалась: с Веруней – это слишком. На Верунину активность и темперамент мне сил явно не хватит. Поехать с мамой? Например, в Прибалтику, такую любимую. Нет. Все равно все разговоры прикатятся понятно к чему. Неохота. Анюта? Ну, какие ей сейчас путешествия?

На три дня поехала на дачу к школьной подружке Арине. Там – суета, трое внуков, бесконечные шашлыки, гости. Живут люди шумно, весело, безалаберно. Не парятся – как сейчас говорят. Один день – отлично. А на второй хочется уползти к себе в нору и не высовываться. Не созрела я для веселья и тусовок, да, впрочем, никогда их и не любила. Всегда было лучше в тишине и покое, вдвоем с мужем. Даже Анюта – стыдно признаться – нам иногда мешала, потому что больше никто был не нужен. Когда захотели – поговорили, когда захотели – замолчали. Просто надо было находиться вместе, недалеко друг от друга. В одном пространстве. Пусть даже в разных комнатах и на разных этажах.


С Арининой дачи вернулась домой с радостью. Зашла в квартиру и вдохнула родной запах. Села на стул в прихожей и просидела – сколько?

Назавтра занялась домашними делами, которые найдутся всегда у любой хозяйки. Привела в порядок всякую мелочь в комодах и шкафах, убрала зимние вещи, достала летние. Нашла корзинку с вязаньем, заброшенную в кладовку лет десять, а то и больше, назад, и почему-то страшно обрадовалась. Устроилась с ногами в кресле и стала разбирать клубки, мотки и спицы. Решила связать будущему малышу пинетки. Смешно, конечно, при нынешнем-то изобилии!

В воскресенье поехала с Анютой в Сокольники. Долго ходили по парку и вспоминали, как гуляли здесь в ее детстве. Потом обедали в кафе. Дочь смотрела на меня с тревогой, а я шутила, с удовольствием съела два пирожных и все подставляла лицо солнцу.

Прощаясь, Анюта обняла меня и сказала:

– Ну вот, мамочка! Все возвращается на круги своя!

Я взяла ее за руку.

– Конечно, доченька. Куда деваться? Жизнь-то идет!

Анютка – трогательная девочка – смахнула слезу и счастливо улыбнулась.

Мы расстались, я обернулась ей вслед. Моя девочка шла тяжело, медленно и осторожно – смешной и трогательной походкой всех беременных женщин. «А жизнь-то пролетела! – подумала я. – Проскочила, как трамвайный воришка с чужим кошельком. Миг – и его нет».

Я шла к метро, тоже медленно и устало, только причины у моей усталости другие – возраст и состояние души.

* * *

Хорошо мне было только дома, выползать из своей норы по-прежнему не хотелось. Леонид всегда называл меня улиткой. Чуть высунулась – и опять спряталась. И опять – хорошо.

Нет, я, конечно, работала над собой. Изо всех сил. Вернее – из последних. Ездила к маме, заезжала к Галине. Поехала к своему дантисту – поправить пломбу. Дантист, старый ловелас и дамский угодник, наговорил кучу комплиментов – и как мне идет худоба, и какие у меня глаза в пол-лица, и какой загадочный в этих самых глазах появился блеск. Я махала рукой: «Да ладно вам, ей-богу!» А потом подумала: «А что, приятно, между прочим!» Хотя насчет ничего не стоящих комплиментов сладкоголосого эскулапа нисколько не обольщалась.

Анюта попросила съездить с ней в детский магазин.

– Выгуливаешь меня? – усмехнулась я.

Она обиделась:

– Кто кого еще должен выгуливать? А потом, что, тебе совсем не интересно посмотреть на вещички для малыша и всякие там причиндалы?

Интересно, наверное. Но я суеверна. Считаю, что покупать заранее ничего не нужно! Дефицита сейчас, слава богу, нет.

Анюта возразила, что все это глупости и предрассудки. Все всё заранее спокойненько прикупают.

Ладно, поехали. Магазин для мам и малышей – просто рай земной! Голова начинает кружиться от разнообразия и красоты! Хочется смести с прилавков просто все подряд – и ползуночки, и распашонки, и джинсики, и платьица. Глаза разбегаются! А всякие прибамбасики для кормления, купания, ухода! Чудеса! Я еще помню, как доставала маленькой дочке одежду – с рук, у перекупщиков. Рада была и тому, что, поносив, отдавали. Как я плакала, когда порвались очень красивые и удобные польские сандалики! А когда Анюта выросла из зимнего комбинезона, пришлось подвязывать рукава и штанины толстыми красными шерстяными нитками.

Конечно, мы не удержались – купили кофточки и ботиночки. Я вспомнила про свои вязаные пинетки и усмехнулась. После магазина поехали ко мне, выпили чаю, и усталая Анюта легла поспать.

Я смотрела на нее – совсем маленькая девочка. С юным и нежным лицом. Спит спокойно, как дитя. Безмятежно спит. Разгладилась складка между бровями.

Как же мне стало стыдно и тоскливо. Плевать на себя, свои обиды и амбиции! Плевать на свою жизнь! Главное, что у меня есть эта юная женщина и ее будущее дитя! А своя жизнь… Была – и спасибо! Не самая, надо сказать, плохая, в общем счастливая – что кривить душой! Как сказала мама, не у каждой женщины бывает и год такого счастья.

А у меня было почти двадцать пять лет! Целых двадцать пять лет! Полгода не дотянули до серебряной свадьбы, чуть-чуть всего!


Анюта уже у двери сказала:

– Хорошо у вас. – И, смутившись, поправилась: – У тебя. Только без папы пусто как-то. – Лицо ее скривилось – вот сейчас расплачется.

Проводив дочь, я зашла в квартиру и села на стул.

Что делать? Простить его, пустить в дом? Сделать вид, что ничего не произошло? Хотя бы – попытаться? Варить ему суп и кисель, гладить рубашки. Ощущать запах его одеколона, его кожи. Слушать его голос. Вечерами сидеть перед телевизором на одном диване. Спать с ним в одной постели. Господи!

Нет. Нет. Нет. Я так не могу. Я сойду с ума от того, что он близко, рядом. От его голоса, запаха и привычек. Я не смогу смотреть ему в глаза. Не смогу взять его за руку. Не смогу пить с ним по утрам кофе и обсуждать бытовые проблемы.

Я – не смогу! Потому что не смогу ему больше поверить! А без доверия и веры жизнь бессмысленна. По крайней мере – для меня.

Ничего не поделаешь – так вот я устроена. Гордыня, говорите? Да пожалуйста, как угодно! Не хватает ума? Ради бога! Нет элементарного расчета и самозащиты? На здоровье! Короче, дура, эгоистка, идиотка. Думайте, как вам больше нравится.

Я – такая! И жизнь мне нужна только та, прежняя. Где все было чисто и ясно. Где было честно!

По-другому мне не надо.

По вечерам было тоскливо. Да что там тоскливо! Просто невыносимо. Так невыносимо, что начинало болеть сердце. Я слонялась по квартире и тихо подвывала – как брошенная у сгоревшего дома собака. Не могла найти себе места. Домашние мелочи я давно переделала, в шкафах и комодах царил идеальный порядок. Кафель на кухне, плита – вымыты до блеска. Окна сверкают. Занавески перестираны. Даже борщ в холодильнике. Правда, стоит уже три дня – есть неохота. Вязанье тоже осточертело – нитки и спицы снова закинула в шкаф. По телевизору одна мура – почему-то все время на глаза попадаются истории о брошенных и обманутых женщинах. Или это мне так «везет», или имя этим бедным теткам – легион. Если так, то уже легче – не я одна. Я пополнила ваши нестройные ряды. Получила, так сказать, членство в клубе. Ха-ха. Очень смешно.

Читать тоже неохота. Подруги советуют: «Почитай что-нибудь легонькое, расслабь башку». Какое! От этого «легонького» оставшиеся мозги отсохнут и придут в полную негодность. Впрочем, и сейчас за их сохранность я не очень отвечаю… А если чтиво неплохое, качественное, то непременно наткнешься на историю об очередной обманутой и несчастной жене. Да там куда и похлеще – у героя, например, параллельная семья в течение последних двадцати лет. С тайными и вполне взрослыми отпрысками. Или – так: у героя в любовницах лучшая подруга или родная сестра страдалицы. Или вот сюжетец. Из новенького и очень популярного: муж – латентный гомосексуалист, успешный владелец серьезного журнала. Живет, бедолага, всю жизнь с семьей и всю эту жизнь мучается. Тайно влюблен в своего молодого коллегу. К нему и уходит.

Получается, что мне крупно повезло! Просто фантастически повезло, нереально! Мой муж не спал ни с моей подругой, ни с сестрой, не алкал молодого мужчину, не потел при виде подруги дочери и не сгорал в ночных ярких эротических фантазиях о страстном сексе с продавщицей помидоров в лавке на рынке – сочной дамой шестидесяти лет и шестьдесят восьмого размера. Не извращенец, стало быть, и не геронтофил.

У меня, оказывается, все крайне благопристойно! Просто сказочно, оказывается, все. Ну гульнул, слевачил, родимый, разочек. Недолго так, пару-тройку месяцев, с молодой и красивой бабенкой – кто ж откажется, кто устоит? Какой дурак? Покажите!

В первый раз в жизни, кстати. Можно с уверенностью утверждать. Гульнул и влип. Спалился, как сейчас говорят. Опять же – по неопытности. Опять плюс. Другие врут годами, и все с рук сходит. С кем не бывает? Кто ж проживает без этого жизнь? Тем более когда вместе смолоду, со студенческой скамьи. Когда мужик и не нагулялся-то досыта – учился, работал, бизнес развивал, дочь воспитывал, дом строил, семью по миру возил. Старался. Изо всех сил – старался. А тут…


Надо же ценить, матушка. Помнить хорошее. Вычленять главное. Зерна, так сказать, от плевел…

Не получается, говоришь? Ну, что ж, дело личное. Ты у нас за справедливость? Вот и живи одна. Оставайся со своим гонором и непримиримостью. Со своими идиотскими и совершенно нежизненными принципами. Со своей отжившей и устаревшей моралью. Своим категорическим непониманием жизненных реалий. Со своим параноидальным бредом: ах, только честно, и никак иначе!

Иначе, говоришь, как? А так: по-умному. Если ты – женщина, позови, встреть при полном параде, накорми изысканно. Тело – кремом, духами и – в койку. А там, уж извини, – постарайся. От души постарайся. Про лень забудь. Покажи ему все то, на что способна умная, чувственная и зрелая женщина. А то как бывало: то книжка интересная, то устала, то завтра.

А от чего ты, позволь уточнить, устала? У станка стояла в две смены? Лопатой снег разгребала? Обед на десять человек сварила?

Не от чего тебе уставать! Не от чего! И ты прекрасно об этом знаешь. И он, кстати, тоже. Он же не идиот. Просто тебе – неохота. Банально неохота.

А ему, как бы ты ни удивлялась, охота. И той соплюхе тоже вполне охота! И еще – тысячам и тысячам подобных соплюх и просто одиноким и заброшенным, тоскующим бабам.