Светлана Леонтьева
Соцгород – 2 против секты

Что есть лучше, нежели разговоры возле костра на берегу реки. Когда люди собрались вокруг завораживающего танцующего действа? Искры взлетают вверх, мои золотые, такие огромные. Потому что детство. Затем сразу старость. Но детство, детство всегда в нас. С нами. Чистое, как пламя. Огненное, как уголёк. И обязательно сбор хвороста перед тем, как зажечь костёр…

Алька, ты меня слышишь? Рыбка моя, окунёк мой сероглазый?

Нестор мой! Летописец, скрипит, скрипит твоё пёрышко. Ты пишешь повесть «О счастье».

Саныч! Марсовый. Неизбежный. Улетающий, исчезающий. Но всё равно, как без тебя?

Арсений, рождённый в муках, в корчах, в крови царской.

Дочь – Алина, Алёшка, девонька моя, только бы счастье было на самом деле, как в книге у Нестора. В летописи.

СОЦГОРОД – 2. ВОЗВРАЩЁННОЕ ГОСУДАРСТВО

Сестра Алька попала в секту. В начале нулевых их расплодилось уйма. Заманивали одиноких домохозяек, заманивали мамочек, чьи сыны заходились в наркоманских ломках, заманивали мужчин, обещая вечное блаженство.

Как правило, оболваненный человек отдавал всё своё нажитое имущество, уходил от семьи, становился отшельником на работе. Лапы секты сильны. Клыки остры. Взгляды пристальны. Всем, кто покидал секту, грозили неминуемой гибелью, страшным судом и прочими карами.

Алька моя лучшая сестра. Старшая. Родная. Любимая.

Теперь она – Катрика. Ходит обвязанная простынею. Причитает какие-то бессвязные напевчики. Убеждает всех не есть мясо. Иначе, говорит, тараканом станешь. Когда Альке было одиннадцать лет, а мне пять, мы придумали игру в сарафанчики. Надо было угадывать слова с трёх букв, если не отгадаешь, то щелбан. Затем мы постоянно брали конфеты, которые родители припасали на Новый год, мы их находили и съедали. Алька говорила, что виновата я, да-да – все конфеты слопала Поти. Мама удивлялась: «Но там был целый килограмм шоколадных, в яркой золотистой обёртке вафельных с орехами пастилок!» «И что? Поти любит такие яркие в обёртке!» – Алька притворно вздыхала. Щуплая, горбоносая, красивая моя Алька всегда меня подставляла. А тут взяла и развела на деньги. На полторы тысячи долларов. А ведь у меня двое детей. Я эти деньги откладывала на «чёрный день», ну на учёбу, на старость, на мало ли чего!

Алька позвонила по домашнему телефону (тогда ещё не было сотовых) и пообещала меня вылечить от всего. Она привезла упаковки неизвестных порошков и начала их нахваливать. И мужа от пьянства избавишь, и у самой все болячки рассосутся. Болячек у меня было немного: гастрит, колено после ушиба, словом, ничего серьёзного. Но Алька так горячо навязывала этот натур-продукт, что я сдалась. Деньги как-то быстро исчезли, но у Альки появилось новое шикарное пальто с каракулевым воротником и новые боты. Когда я сказала, что забери порошки обратно, то Алька сморщила носик и спросила: почему?

– Мне не подходит. У меня болит голова. Да я и не пользовалась ничем. Просто распечатала одну упаковку самую крошечную, попробовала…

Попыталась я слабо оправдаться.

– Ты возьми с меня деньги только за то, что распечатано, остальное я тебе вышлю по почте!

– Нет! Товар возврату не подлежит! – сказала, как отрезала Алька.

– Ну, ты же моя сестра…так не честно! Верни деньги! У меня скоро за дочку платить в институте надо…

– Поработай и скопишь, Поти!

Мне пришлось устроиться уборщицей…

До сих пор в моей трудовой книжке есть запись – ответственная за экологию на фирме «Бриз».

Секта на семейном уровне – это неприятно, странно и малопонятно, как с этим бороться. А вот секта на уровне государства: это страшно! Если говорить в общем и целом, то ситуация, произошедшая в 20 веке – это ряд ошибок, неточностей, неверных ходов по Украине, оплошностей руководства. Вообще, Украина – это некая широта души русского человека, ибо её земли дарили цари, генсек, отщипывая по кусочку, а то и целому кусищу от земель России. Это случилось также, как подарить Аляску. Подарок за подарком – земля. Участки её, Богом данные, исконные территории, приобретённые нашими предками в борьбе с недругами.

Но Украина не могла быть без России.

Как Россия без Украины.

Ибо земля-то русская!

Одесса – русский город.

Крым – всегда русский, это Крымская Республика.

Донбасс – Малороссия.

Мариуполь, Харьков, Донецк – это Русь.

А ещё Галицкая Русь и русины.

Смесь польского и русского языка – это язык украинский. Именно, как смесь. Поверьте мне, я – лингвист.

Бандеровцы – это сектанты во имя фашиста и изверга Бандеры.

Сектантское движение – это и есть суть раскола, уход от истины, извращение, боль, кровь.

Сама страшная секта – это ИГИЛ и Бандеронацисты. Таких сект в мире доселе не было. Для создания секты нужны деньги, идеология, литература, адепты и руководители. Вспомним секты Марии Деви, харикришна, адвентистов седьмого дня, движение Перуна, баптистов. Их много. Есть секты страшные, кровавые, дикие. Есть более мягкие. Но всё равно – это секты. Они образуются там, где зияют пустоты. Там, где безверие, беззаконие, опустошение. Секта – это плод ошибок государства, попустительство, недогляд, не доработка. На земле – люди, у людей – души, сердца. Эти души надо наполнять, обогащать, подкармливать вечным, добрым, божественным. В Античной Греции это – философы, поэты, математики, стоики, Олимпийские игры во благо богов.

В Соцгороде – это советская культура! Полномасштабно.

Алька и секта – как мне казалось, несовместимые понятия.

Но с Алькой дело было хуже: из православных она подалась к кришнаитам.

Налицо: полное отрицание всего русского. Ибо русские находятся на низшей ступени веры. Они не понимают этот радужный свет, льющийся на преданных и подлинных. До них дотягиваются лишь слабые лучи серой взвеси…

Я жалела её…

Альку мне очень хотелось обнять. Просто обнять.

АЛЬКА

Мы лепили птиц из глины на берегу реки. Но получались черепашки, собаки и козы. Мы лепили на спор. Мне на день рождения подарили куклу. Это была непростая кукла в розовом платье с оборками, как нынешняя Барби с глупыми глазами, моя кукла говорила не одно, а два слова – мама и папа. Слово «мама» кукла говорила чаще. Но и слово «папа» она произносила тоже. Надо было только дёрнуть за ниточку, которая находилась в аккуратной прорези на кукольной спине.

– Если слепишь птицу, то кукла твоя! Если слеплю я, то куклу отдашь мне! – настаивала Алька. У нас уже руки были все в цыпках, красные от холода, но мы не унимались. Мне не хотелось отдавать куклу Альке не потому, что я жадная, а потому, что у Альки кукла твердила только одно слово – мама, мама, мама.

Вода в реке была ещё прохладная, глина, которую мы откапывали детскими лопаточками, была красная. Она быстро сохла и деревенела на солнце. Волны то набегали, то отчаливали от берега.

Птица должна была быть необычная, красного цвета, клювастая, на толстых глиняных лапах-ногах как у колоса. Алька была постарше и половчее, но у меня руки были более приспособлены к лепке. На уроках труда я получала хорошие отметки, меня учитель хвалил. Птица у Альки была уже почти слеплена, осталось только найти щепки для клюва. Моя птичка – хохлатая, с золотистыми крыльями от песка, тоненькая, с короткими крыльями, то и дело рассыпалась, сколько я её не смачивала из ведёрка водой.

– Ну, всё! – произнесла Алька, исхитрившись, она вставила щепку в толстошеею голову птицы.

– Это курица! – усмехнулась я. – А значит, не птица!

У меня руки совершенно околели. Но моя птичка так и сидела, комком глины на песке, так и не хотела рождаться, хохлилась, жалась к берегу.

– Сама ты курица! – обиделась Алька. – Потя Галушкина – ты курь недоделанная!

В этот момент налетела волна и смыла Алькину курицу в речку. Откуда набежала эта волнища, было не понятно, видимо, ветер усилился. Алька сжала кулаки и бросилась на меня. Но ударить не посмела. Эх, Алька, Алька! Сеструха ты моя!

– Ты проиграла. Кукла моя! – медленно, растягивая слова, отступая от злобной Альки, сказала я. Слова мои прозвучали твёрдо.

– Кукла…кукла…ты даже не можешь её назвать хорошим именем! Если бы она досталась мне, то я бы её назвала Дорбидонда Таврическая! – в глазах у Альки появились слёзы обиды.

– Дурацкое имя! – усмехнулась я. – Хорошо, что кукла останется у меня. Дорбидонда, ха-ха!

Тут Алька не выдержала и всё-таки набросилась на меня. Я во время отпрыгнула.

– Не дерись! Мама заругает! И вообще, что за привычка старшей бить младшую?

– Дура ты, дура!

Алька никак не могла успокоиться. Обида душила её.

– Ой, смотри! – воскликнула я.

Это было необычное событие: птичка, вылепленная мною, подхваченная усилившимся ветром, неожиданно снялась с места и вспорхнула над землёй. Выше, выше! Вслед за ней метнулись сухие былинки, прошлогодние листья, какие-то щепки, песчинки. Птичка поднималась всё быстрее, но не к небу, а над водой, над волнами. Она бесстрашно долетела до половины реки, как та, редкая птица до середины Днепра, как у Гоголя, затем взмахнула своими сиреневыми крылышками и растаяла в воздухе.

– Ух ты! – выдохнула Алька.

У нас обеих подкосились ноги от удивления, мы обнялись, прижались друг к другу и уселись на прибрежную траву. Мы вдруг обе расплакались, затем стали утирать слёзы друг другу, клясться в сестринской любви. Алька достала грязный платок из кармана пальто, стала мне вытирать лицо, причитая:

– Ой, сестричка, сестричка…

– Бери себе эту Дорбидонду! Бери! Мне не жалко! – произнесла я. – Бери, если надо!

Когда мы пришли домой, то оказалось – что куклу мама отнесла на рынок для продажи. После смерти папы у нас было мало денег. И мама выменяла Дорбидонду на хлеб, масло и яйца.

– Ладно, ладно, мамочка, – согласилась я, хотя Дорбидонду было жалко до спазм в горле. У неё были голубые глаза, пушистые ресницы и лисий взгляд.

Когда мы выросли, я уехала в Москву. Алька в Якутию, тогда она была уже Альбиной Рязановой, замужней дамой с двумя детьми.

Однажды я зашла в какой-то комиссионный магазин, там, на средней полке сидела Дорбидонда в таком же платье, в белых носочках и туфлях. Я купила её. Хотя продавец, кладя куклу в коробку, требовал какую-то странную сумму. Дома я распечатала коробку. Нащупала тонкую прорезь на спине. И Дорбидонда послушно повторяла – мама, папа, мама, папа.

Но уже ни мамы, ни папы не было в живых.

Алька всегда одевалась модно: унты, песцовая шапка, шуба.

Мне для неё ничего не было жалко. Но только бы не секта. Оттуда выковырять живую душу трудно. Сколько таких сект в мире? Тысячи.

Думая об Альке, я всегда видела свет синий, синий. Просто свет. Просто небо. Запах травы. Полёт глиняной птички. Птичка летела и посвистывала всеми своими речными лёгкими, она пела глиняные песенки. И не умолкала.

Замуж Алька вышла рано. Муж её бросил с двумя детьми одну в Якутии посреди снежного ослепительно поля. Он ей изменил. Мужа звали Серж. Внешность у него богатая, актёрская, глаза с паволокой. Но птичка глиняная, речная, поющая, всё-таки улелела. Вспорхнул в тёплые края и сам Серж.

О, эти мужские измены! Предательства! Отречения! Бр-р…

Я тоже прошла нечто подобное. И я всегда думала: за что? Отчего? Однажды незнакомец, с которым я разговорилась случайно, пояснил мне, что изменяют мужчины для разнообразия, когда надоедают пельмени и хочется хешбраун, брускетту, консоме. Что? – переспросила я. Мужчина пояснил – хешбраун – это драники, брускетта – бутерброд, а консоме – бульон из курицы.

Я приготовила мужу драники с картофелем, сделала бутерброд с селёдкой и сварила курицу. Он сказал: лучше бы пельмени! И лёг в кровать. Вот тебе и – разнообразие!

И всё бы хорошо, но однажды Серж заявился к нам. Я тогда кормила старшую шестимесячную дочь грудью, мне было не до гостей. Но я сварганила бульончик, нарезала селёдку и пожарила картошку:

– Ешь! Это хешбраун, брускетту, консоме!

Серж улыбнулся, распахнул свои брусничные актёрские глаза и приступил к еде.

– А не сварить ли пельменей? Жена? – спросил мой муж Саныч. – То ли дело: наше, родное?

– Хорошо! – я достала пачку их холодильника. Это были простые советские пельмени. Уже тогда дефицитные.

А сама подумала – ну, вам мужчинам, нужно разнообразие! Или поев хешбраун, брускетту, консоме, вы снова налегаете на пельмени?

Увлечение кришнаитством пришло внезапно. Алька очень любила танцы, она пришла к ним через музыку, пение. Обаяние танца велико: люди передавали через танец свои мысли, любовь, надежду, они могли станцевать своё рождение, смерть, станцевать свою жизнь. Обаяние сказки танца велико. Мы с Алькой вместе ходили в танцевальный кружок. Как-то с сестрой возвращаясь обратно, я запнулась о кочку, ударилась животом, больно было, я орала. Потом всю жизнь мучилась от болей в желудке.

Алька осталась предана танцам. И кришнаитство на неё обвалилось всем своим пространством. Считается, что это самая древняя вера, до языческая, до христианская, значит, самая верная. Ибо солнечная энергия, много праздника, много радости. Еда пряная, сладкая, перечная. Мантры – спасение, читай и спасёшься.

Но как в православную голову Альки влетел весь этот бред?

Она меня повела на собрание в секту. Сначала ели и пили, затем пели, танцевали, обнимали, рассказывали притчи о том, что два с половиной лет тому назад воспарил Вишну, шесть миллионов лет тому назад всех благословил Кришна.

Затем стало необыкновенно весело. Я сидела и радовались, мои дети радовались. Мы пили чай из тонких, жёлтого цвета пиал, чем больше мы пили, тем больше нас обволакивало веселье. проповедник сказал – Христианство слишком молодая религия, сам Христос лишь один из учеников Кришна. Когда я услышала пренебрежительную фразу о православии, я насторожилась, засобиралась домой. Алька хваталась за мою блузку и не отпускала меня: «Зачем? Нам же так хорошо!»

Затем пришла тёмная ночь. Сын Арсений всю ночь вскакивал в испуге. Дочь рвало чуть ли не до утра. И я приняла решение: нас опоили дурманом. Жрать эти листья мы более не станем и ходить на сборища тем более. Алька немного отступила. Через некоторое время я, отпросившись с работы, повела детей в обычную церковь. Я надела им крестики, поставила их возле икон и мы стояли, взявшись за руки. Перед моими глазами плыли круги, рассыпаясь, как джаба, как чётки, как бусины индийского древа. Пелена очарования спала, сплыла. Но как Альку достать из плена? Что делать?

Через пару лет Алька эмигрировала в Индию. Она ходила босой по белым пескам океана, завернувшись в простынку, вовлекая индусов в секту. Втягивая их, как пылесосом в бредовую идею познаний, заволокнутых заслонками.

Секта – это всегда голая вера на ремешках сердца. Это обнажённый нерв обиженного человека. Серж, ты виноват, что захотел вместо пельменей жареной оленины. Вместо своей жены жену чужую. Вместо добра ты захотел соблазна.

Помню, как Серж входил в квартиру широко, нараспашку. Родители тогда уехали с младшей сестрой на юг. А мы с Алькой остались. Мне всегда доставалась самая мрачная работа по дому: мытьё полов, внос мусора, вытряхивание пыли. Коврики были цветастые, самотканые, с диковинными рыжими цветами, с какими-то павлинами и зелёными попугаями. Разве так в жизни бывает? Пошло и скучно? Нет. На самом деле за окнами лес, густой, еловый, маленькая старая лиственница, роняющая иголки каждую осень, собака Жучка, кусачая и злая. Друзья. Противная, предавшая меня подруга. И другая серенькая, щуплая, но не предавшая, умеющая хранить секреты, почему-то я её звала Мнишей, хотя она была Аишей, черноглазой, с тугой косой и цветным деревенским бантом. Мальчишки её подкарауливали в сквере, в самом его тёмном заулке, они вырывали из косы бант, Мниша бежала за мальчишками, пыталась вырвать из рук одного из них, самого увёртливого свой бант, словно испуганную птицу. Нет! Нет! Просила Мниша, видя, как её бант привязывают к ветке дерева, которая упруго поднимается вверх, взмывает, как цветная птица детская лента и прощай, как звали. Я бегу за мальчишками, Мнишей, за птицей. Ору – я вас! Я вам! Догоняю одного из худых, щуплых малорослых – кидаюсь на него, валю на землю и луплю кулаками до тех пор, пока одноклассник не взвоет: «Потя, прошу, не надо! Отпусти!» «Какая я тебе Потя? Я своей сестре – Потя, а тебе Полина! Запомнил?» «Да, да, запомнил, Потя!» Я бью ему ладошкой по щеке. Это Вася Фантомас! Из его носа струйкой летит сопля.

Вспомнила песню. Всю. До слова.

Вот она:

«Был похож на Фантомаса

одноклассник мальчик Вася,

он писал у нас в подъезде плохо про девчат из класса.

Вася рано стал ширяться, нюхать, плюхать, пить вино.

Он сказал в подъезде:

– Здрасте.

И позвал меня в кино.

«Фантомас разбушевался», «Фантомас разбушевался»,

все любили Фантомаса. Это было так давно!

Наш любимый фильм простецкий. Он и детский. И не детский.

Он скорей всего, советский,

пахнул розовой травой

и селёдкою под шубой.

Помню снег: из ниоткуда.

Но не с неба. Снег – живой!

Вот дворец с кинотеатром, очередь, что неохватна

глазу, словно в Мавзолей. «Фантомас разбушевался»,

я стою, но где же Вася? Ни в проходе, ни на кассе…

Десять радужных копеек, чтоб усесться. Ряд скамеек,

окрик, эй, подвинься, брат!

Во сидит соседка Оля, Вера, Ваня, Петя, Толя,

нас потом в церквях отмолят

наши бабушки. А в поле

снег! Он шёл – такой большой!

«Фантомас разбушевался»… в спину больно, мальчик Вася –

вдруг толкнул меня ногой.

Не на камень я упала, в кровь разбившись вусмерть, ало,

не упала – воссияла,

не разбилась – ввысь попала,

в золотое, голубое, пестрядинное рядно!

«Фантомас разбушевался» – распрекрасное кино…

Холод. Площадь. Ленин с нами, как пойти домой мне к маме,

вся в ушибах, с синяками?

Мне обидно. Мне темно.

Но!

Но я тоже не из глупых.

Я из смелых. Я из дерзких.

Нет, ни чай горячий, суп ли

Васе вылила я в туфли.

Нет. Коль мстить – так фантомасно:

мстить не стала, боль угасла.

Фантомас. Крылечко. Вася.

Но был снег. Огромный снег.

Вася умер раньше всех…

Обкурился. Обкололся.

Помню: шло большое солнце.

Солнце – тоже человек!»

– Пой! – приказала я.

– Я слов не знаю!

– Это старинная песня. Завтра, чтобы выучил! Понял?

Вася кивнул, вытирая сопливое лицо ладонью.

Я была отчаянная. Я всегда дралась с мальчишками. И побеждала.

Мниша стояла в растерянности. Цветная птица была накрепко привязана к дереву. Не отвяжешь. Внизу стояла полусгнившая скамейка, с выломанными перекладинами.

– Помоги! – приказала я Мнише. – Просто поддержи меня.

– Потя, не надо. Пусть.

– Мама ругать будет! Давай попробуем достать твой бант!

Мниша села на скамейку. У неё были худенькие в синих прожилках руки. Она всегда говорила – мои ладошки, мои ручки, мои ножки.

Ручки – это авторучки. Нельзя применять уменьшительно-ласкательный суффикс в слове руки! Запомни, если ты поэт.

Мниша постелила мне свой ранец. Я крепко вцепилась в ствол дерева. Ногами упёрлась в жидкую гнилую доску. Затем шагнула выше на перекладину, на подстеленный мне ранец. Левой рукой дотянулась до бантика. Рванула его на себя. Птица опустила крылья, расползлась на нити. Но я успела сорвать её с ветки. Вся шаткая конструкция закачалась, я, обдирая ладони до крови, скатилась на землю, рваный бант был зажат в моём кулаке.

– Больно? тебе больно? – трясясь от ужаса, спросила Мниша.

Я лежала на траве и не шевелилась: было и больно, и страшно, но радостно.

Мниша наклонила ко мне своё лицо. Оно было веснушчатое, розовощёкое.

Я подогнула ноги, села на землю:

– До свадьбы заживёт!

Свадьба у Альки была пышная. И поэтому тёплая и домашняя. Секта появилась позже – с очарования. С музыки. И танцев.

Сегодня мне приснился сон: бывший мой знакомый, он словно ушёл от жены и лёг рядом со мной. Моя рука плавно скользила под одеялом. Но вбежала его жена и начала плакать. Я обхватила её седую голову и стала её утешать.

– Я не отберу твоего мужа, Мира! У меня есть свой. Саныч.

Но женщина плакала и плакала. Поэтому я проснулась. И сладко зевнула. Как-то полгода тому назад по пути на дачу меня остановил гаишник на повороте. Он заглянул в окно моей «Лады-калины» и сказал:

– Нарушаете, гражданочка.

– Никак нет, начальник! – подобострастно ответила я.

– Вы наехали колесом на линию разграничения!

У гаишника были розовые щёки и смешные коричневатые веснушки во всё лицо. Уши были оттопырены. На вид гаишнику лет тридцать-тридцать пять.

– Придётся выписать штраф.

– Пишите…

Согласилась я. Хотя понимала – стоят тут всем отрядом, деньги сшибают. То камеры в лесу понаставят, то сами дежурят.

– Я вам напишу, что нет детского кресла. Так безопаснее. Потому что выезд навстречку – это лишение прав, – пояснил гаишник. Имя у него было старинное Нестор.

– Пиши, летописец, – усмехнулась я.

Нестор долго жеманился. Глядел на меня.

– Вы замужем? – зачем-то спросил он. Хотя понимал, что вопрос лишний. И не по уставу.

– Конечно! Дети, внуки, всё, как положено!

– Внуки? – переспросил Нестор. – Быть такого не может: вы слишком молодо выглядите!

– Как штрафовать за отсутствие детского кресла: так самый раз.

Нестор как-то натужно покраснел. Веснушки поблёкли.

– Такая красивая, молодая бабушка…

– Тогда не штрафуйте. Отпустите с миром…

И тут я вспомнила повторяющийся часто, утренний сон. Точнее его продолжение: после того, как я утешила Миру – жену моего бывшего знакомого, я как будто встретила молодого человека. Он оказался страстно в меня влюблённым. И ещё вспомнила разговор про пельмени. В мои планы не входила измена Санычу, хотя он это заслужил, я прищурила глаза и повторила:

– Странный какой-то день…глядите, как нарисована разметка: крутой поворот влево, специально, чтобы любая машина не смогла вписаться в свою полосу…

Нестор прямо-таки заливался краской: щёки, лоб, краснели даже ладони:

– Я давно мечтал о такой, как вы! Не понимаю, что со мной…колдовство какое-то…словно русалка из леса…

– Верните документы русалке! – настойчиво попросила я. – Ну, давайте…

Не дожидаясь ответа, я сама выхватила свои права из потных, дрожащих ладоней Нестора.

Спасибо!

Я по-деловому закрыла окно и быстренько нажала на педаль газа.

Обратно я ехала в объезд, чтобы не столкнуться с неожиданно влюбившимся в меня на полдороге на дачу Нестора.

Когда я доехала до Федяково, мне настойчиво стала названивать Алька. «Ещё не хватало сегодня в аварию угодить!» – подумала я и свернула на обочину. Разговор был долгий и нудный про Хари Кришну, Вишну и розовых слонов! Нашла время! Лучше бы тебя, Алька, не бросал твой Серж. Было бы всем спокойнее жить.

Я вообще-то православная!

– Скажи, Потя, хари Кришна! – попросила Алька. Я в ответ промолчала. Потому что потом придётся долго рот отмывать от чуждых слов.

– Скажи! – настаивала Алька из далёкой Индии. – Тебе трудно, что ли?

Но я так устала, наработавшись на огороде. В корзине прела от жары сочная красная клубника. Дома меня ждал Саныч. Он ослеп последнее время и много пил. Да ещё это злополучное происшествие на дороге. Я знала, если скажу, то потом буду маяться. И буду всю ночь слышать слабое всхлипывание ангела: о, где ж дела твои, труды твои? Не напрасны ли они? Ибо град побьёт урожай. Глазоньки водой талой зальёт. И побредет душа твоя по пустыни без поводыря, без опоры, без батожка. И небо, наполненное зрением, исполненное дождями онемеет и высохнет. Вот где ж ты возьмёшь одесную, чтобы пропети: «Прости мя за то, что смалодушничала…прости мя…» Что у тебя, Полинушка, разве вражин мало? Завистниц свистоголовых? Ибо грудь у тебя спелая, колени белые, щёки розовые. Да, есть морщины на лбу, есть лапки куриные возле век. Но это же от переживаний за сестру-сектантку, за мир напутанный, что клубок не прибранный. За глухие времена девяностых. За талоны на крупу, чай, мёд, колбасу. За длинные очереди за продуктами в магазине. За то, что от отчаяния в сельмаге селёдку крала. За то, что могла прожить свою жизнь по-иному, на тонких перепонках утиных, на крыльях стрекозьих, но нет же, сама себя стреножила. Никуда не пробилась, не проросла, лишь книги читала. И вот впереди – старость, хилый Саныч, дочь, которую тоже муж бросил, изменив на Рублёвке с какой-то девицей. Сын – одна надежда, да и он что-то несчастлив в браке. Жена попалась строптивая, чревоугодливая, сребролюбивая, расчётливая, аки бухгалтер стареющий от цифр и расчётов.

– Ну, скажи! Скажи!

Смеркалось. Навалились тучи. Вот-вот гроза взовьётся жгутами овсяных молний. Клубника протухнет от духоты в багажнике «Лады-калины».

– Аля, у меня и так день тяжёлый был! Тебе-то там хорошо – розовые фламинго, белые вороны, птицы хвостатые…а я от усталости еле сижу. Да ещё на обочине дороги у леса. Успокойся уже…

Видимо, Нестор молился отчаянно, так ему снова хотелось увидеть меня. Эх, ты дурачок молоденький…

Не суждено! Ищи себе ровню. По возрасту. Образованию. Мыслям и чаяниям. И нашёл Нестор подобную. Имя сказочное – Елена. Полноватая. Широколицая. Замуж хочет. Всё, как надо. Переспали. Понравилось.

– Возьми кредит на свадьбу! – приказала Елена. – Мне рожать пора. Но я беременеть буду только тогда, когда поженимся.

– Хорошо! – согласился Нестор и поехал в банк на Московское шоссе.

Но что-то не заладилось в этот день. Очередь была приличная. Пришлось ждать. Несколько раз Нестор выходил на крыльцо, покурить. И вдруг видит: на кольце машина нарушает. Прямо-таки прёт не по правилам. Ей все гудят, шумят, она едет себе. Нахалка!

Нестор взял свой жезл, оставленный на время в служебном авто. Встал на обочину и остановил гражданку.

«Прёт, словно жить надоело…»

И прямо-таки растерялся. Женщина разговаривала по сотовому телефону, ехала наобум, правда скорость была маленькая.

– Нарушаете? – привычно заглядывая в салон, спросил Нестор.

– Да сестра-сектантка звонит из Индии. Не могу не ответить.

– Так нельзя…

Это была она – та, о которой он мечтал. Грезил. Сходил с ума. Не спал. Не ел почти месяц. Пытался забыть. Чуть не женился на другой.

– О! – воскликнул Нестор, опешив.

– Ах, это опять вы! – усмехнулась я. По телефону продолжала вещать Алька, как всегда про пеликанов, тучных коров, сады розовые, плоды наливные. «Скажи, хари Кришна». «Алька, меня гаишник остановил. Всё, покудова!

Нестор смотрел на меня: кулончик на шее с аметистом, стриженные ногти, накрашенные ярким лаком, обтягивающие джинсы и кофточка с глубоким декольте. Там плавно колыхались груди.

– Вы меня извините, я сейчас! Я…хотите немного денег? Ой, что я говорю, взятка – это уголовщина.

– Поехали! – Нестор сел в мою машину. Жезл нахально торчал из его потных рук. Лицо опять залил яркий румянец – заря на восходе… Было смешно! И неожиданно.

– Куда? – удивилась я.

– На дачу. У вас она, кажется, тут недалеко?

– Зачем? – удивилась я.

– Картошку сажать! Грядки полоть! Вы соображаете, что творите? А? – Нестор вскипел. – То там нарушаете, то тут! Правил не учили? Права куплены?

– Да, куплены, – согласилась я. – И правила плохо знаю. И знаки путаю. Думала, обойдётся. Так нет же, вы всё время меня ловите! Нестор! Поймите, у меня беда: сестра в секте состоит! Всё время названивает из Индии с чужого номера. Если я не беру трубку, она начинает звонить соседям, детям, внукам моим. И мужу! Позорище! Ходит в какую-то простынь обвязанная. Всех в свою секту зовёт. Посреди площади танцует…не знаю, что делать! Вот в церковь ездила молиться к батюшке Сергию.

– А он что? – Нестор вытянул ноги, устроившись на переднем сидении. Жезл ему явно мешал. Он переложил его на заднее сидение.

– Сказал: надо сорок дней на коленях пред иконами стоять. Молить, чтобы одумалась сестричка…

– Я хотел видеть вас. И поговорить. И мне много надо сказать!

– Например?

– Выходите за меня замуж!

– Только этого мне не хватало! – я прямо-таки подпрыгнула на переднем сидении. – Мне сорок дней молиться надо! И дети у меня. И муж. И старость не за горами!

Я от страха перекрестилась…

Лицо у Нестора было краснощёкое. Выражение глаз детское. И мне стало жалко его.

– Пожалуйста…– прошептал Нестор.

– Нет! – строго сказала я. – Штраф. Лишение прав. Отстранение от вождения. Тюрьма. Всё, что положено. Но только не это! Вы что, с ума сошли? Я вам незнакомая женщина. Мне уже ой, сколько много лет. У меня своя жизнь! У меня чтение! Доклады! Симпозиумы! Конференции! И дача. И семья! И сестра! И муж!

– Я проверял – вы в разводе! – покачал головой Нестор. Он взял мою ладонь в свой тяжёлый кулак, затем прислонился к моей руке и зарыдал.

Ужас! Как неловко! Как странно!

Замуж за Саныча я вышла по указке Альки. Всё время была верна ему. Терпела измены, скандалы, запои.

– Вы проверяли? Зачем? Какое вам дело? Развод – это формальность. Из-за споров о недвижимости. У нас совместный быт и хозяйство.

– Но на дачу вы ездите одна. И сами клубнику собираете…

– Ну и что? Саныч ослеп. Оглох. И много пьёт. Но это не ваше дело!

Нестор вздохнул. Только слёзы текли по его румяным, как булочки, щекам:

– Полина…простите…я…да, это звучит нахально из моих уст…простите…

Он как-то неловко отодвинулся. Обмяк. Спина его ссутулилась.

– Вы, правда, никогда мужу не изменяли?

Я отрицательно покачала головой. Нестор открыл дверь и вышел из машины. Его жезл предательски темнел на заднем сидении моей машины. У меня отчего-то закружилась голова…этот запах одеколона, терпкого табака, орехов и чего-то домашнего…ужас! Надо закрыть платком нос, чтобы не вдыхать, не думать, не очаровываться.

– Ладно. Садитесь! – приказала я Нестору. – Поедем. Всё-таки надо поговорить…

Как-то всё пошло странным образом. Мы вошли в дом. Сели на диван. Он снова поцеловал мою ладонь. Затем затылок. Глаза. Плечи. Живот. Грудь. Сама не знаю, но я оказалась в кровати, укрытая одеялом, разнеженная, без чулок, без бюстгальтера, без кружевного белья. Нестор гладил меня по затылку. Как будто бы я маленькая девочка. Говорил какие-то сладко-уменьшительные слова. Но я никак не могла расслабиться. Забыться. Нестор ждал терпеливо. Он сказал:

– День. Ночь. Утро. Всё твоё. Не волнуйся. Получится.

Он задремал. Я легла под него. Раздвинула ноги. И поняла: вот она музыка любви. Я долго и мучительно трепыхалась, как рыба-карась, мне было так сладко и так нестыдно за себя. Так уютно.

Но надо было ехать. Везти продукты Снычу.

– Я сдаю свою дачу на лето, – предупредила я Нестора, – продолжения не будет…

– Какова цена аренды? – розовые щёки слегка побледнели. Нестор надела брюки, застегнул рубашку.

Я назвала завышенную цифру. Я понимала, что у Нестора нет денег. Он сам сказал, что ездил в банк, хотел взять кредит, а тут я на дороге криво еду…

– Сейчас переведу тебе на карточку. За все три месяца! – чеканно ответил Нестор.

– Договор тоже подпиши!

– Хорошо! И деньги, и кольцо, и договор! Всё для тебя, любимая!

Я пропустила слово «кольцо» мимо ушей. Хотя хотела переспросить: зачем мне, старухе, украшения? Лучше бы серьги…или кулончик, или цепочку…

Нестор поцеловал меня. Поцелуй, как музыка. Как танец. Как маленькая жизнь посреди смертей. Ибо люди смертны. Живучи. И тщеславны.

Телефон пикнул: это Нестор перевёл деньги.

– Как ты быстро! Встретил, увидел, заплатил! – улыбнулась я.

– Не ершись! Пусть будет так, как будет…тем более у меня как раз сегодня была зарплата, премия и дежурство в две смены.

Я не знала, что у Нестора есть невеста. Что они встретятся вечером. Нестор скажет Елене, что кредит не дали. Елена повернётся спиной к нему, вздохнёт и ответит: тогда сегодня секса не будет. У меня овуляция. Боюсь забеременеть. А без печати в паспорте – для меня не приемлемо. Сначала – свадьба. «Свадьбы не будет!» – ответит Нестор. «Почему? Из-за кредита?» Елена скажет: я тебе позвоню позже! Обязательно…Не звони! У тебя – овуляция. Везде овуляция. Всегда овуляция. Весь твой мир овуляция.

И все эти полгода – коту под хвост. А Елене уже тридцать шесть! И пухленькая она. И лицо круглое. И талия заросшая жирком. Тьфу…как обидно!

– На кого ты меня променял? На старуху?

– Ага! Больше было не на кого!

– А чё так?

– Я мир спасал от аварии. И сам попал в неё – всё сердце изломалось…О, эти пухлые ляжки, вожделенные груди, розовая жилка на виске…

Лена ушла. И унесла свою овуляцию в дали дальние.

Нестор постоянно думал обо мне. Каждую минуту. Он был из разряда тех мужчин, которые уходят в любовь с головой. Нестор постоянно думал о том, как я сижу, хожу, лежу. Как я рулю, как пересекаю перекрёстки. И он представлял, что у меня в это время происходит под юбкой: как расправляются и сжимаются складки кожи, как округляется пупок, как двигается живот, какое тёплое у меня тело. Это его сводило с ума. Он постоянно говорил о том, как жаждет меня, как сходит с ума. Это было похоже на наваждение. Я ему отвечала: что занимаюсь более глобальными проблемами. То есть Соцгородом. И сектой. Меня просто распирало от того, что многие мои друзья перешли на сторону врага. Что они жили, как водомерки, скользя по поверхности. Их интересовали только личные заслуги: престижи, деньги, получение грамот. И их семьи.

– А кто будет спасть весь мир?

– Полина, милая Потя, дорогая моя…что тебе до всего мира? Ты лучше определись с маленькой его толикой: со мной, семьёй, мужем. Скоро лето закончится. Моего отца выпишут из больницы, где мы будем встречаться?

– Нестор, мест полно. Гостиница, съём квартиры на пару часов, уютные кафе. Просто улицы, чтобы погулять, площади, чтобы потанцевать, река, чтобы смотреть на звёзды…мне сейчас надо закончить пару докладов, к конференции готовиться надо! И как-то надо спасать Альку.

– Это бесполезно…секты кровожадные существа…

– Ещё скажи, что у них когти, клыки!

– Сядь ко мне на колени, Потя! Просто прижмись ко мне. Я всё время думаю о том, что у тебя внутри: в сердце, душе…

– По-моему, ты думаешь только о том, что у меня под юбкой, какого цвета трусики. И что под ними…

Я послушно взобралась на колени к Нестору. Обняла его.

Он запрокинул мой затылок. Крепко стиснул шею, впился губами в губы. Он не верил, когда я Нестору говорила, что чувствую себя женщиной в возрасте. Что у меня не такая стремительная походка, что я плохо сплю, что мне снятся глупые сны. Что боюсь много не успеть. Не достичь. Не догнать.

И всё-таки, кто будет спасть весь мир?

Ночью мне опять снились плачущие женщины – Мира и Елена. Я у них отбивала их мужчин. Гладила их тела под одеялом, под шёлковой простынкой так, что тела вздыбивались, вожделенно взмывали. И я ощущала сладкую истому. Пахло клевером, каким-то дурманом. И более ничего.

Секта – не от Бога, она всегда от анти-бога. Секты бывают ново-языческие, пост модерновые, ультра передовые. Они бывают кровожадными и более-менее спокойными. Но все адепты стремятся как можно больше вовлечь в секту людей. Иногда целые государства, материки уходят с головой в секту…

Соцгород против секты!

Он един.

Он равенство, братство, любовь к ближнему, в нём – не убий, не укради, не измени, не поддайся искушению…

АЛЬКА-ГАЛКА

Явь или сон? Иду, запинаясь о кочки. Несу ребёнка. Чужое дитя. Шепчу, молю, заклинаю: «Спаси и сохрани его!»

Всё произошло внезапно. Нестор, ревнивый, скучный, вдруг ожил и предложил мне поехать, чтобы отвезти гумманитарку. Я не успела спросить, куда? Он коротко добавил: «Мне нужна твоя помощь. Собирайся. Завтра утром заеду».

Какая помощь? Чем я могу помочь?

Собираться, но как? Что взять с собой.

И завтра – это во сколько?

Словом, я согласилась. Это была пора, когда шёл сбор денег для Донбасса, продуктов, вещей. Мы все понимали: надо делать, идти и помогать.

Это звучало, как негласный девиз – иди и помогай. Чем можешь. Как можешь! Иди и не спрашивай. И это было романтично. Ревнивый Нестор стал обычным – весёлым, подвижным, всё прощающим, не обращающим внимания на взгляды мужчин в мою сторону. И это правильно! Мелкое отступило, пришло что-то большое, вселенское. Там люди: старики, женщины, дети. Ты нужен не только для сидения на диване перед телевизором. Ты – важен, ты востребован.

Я взяла неделю отпуска. Приготовила Санычу еды – полный холодильник. С собой взяла всё необходимое. Даже соль и спички. Много лапши Доширак, печенья, лекарства, бинтов, разных порошков для кишечника, анальгина запихала в рюкзак больше десяти пачек.

Я плохо разбиралась в географии, никуда не выезжала кроме Турции, Туниса, Кипра. И один раз летала на симпатичном Ил-е в Сочи. Нестор ехал целеустремлённо: это была его командировка по службе. Или точнее, от службы потому, что волонтёрно и добровольно. Он останавливался на заправках и покупал много еды, пил кофе, поэтому Воронеж мы минули на вторые сутки. Пограничник спросил шепеляво:

– Шо же вас побудило?

Нестор ответил:

– Душевный порыв…

– Шо же так? Усе в Россию, а вы наоборот?

– Так мы вернёмся обратно: отвезём необходимое – и назад.

– Все так говорят, да немногие делают! Тоже мне романтики…

– Людям нужно помогать…

– Ежжайте!

Произнёс работник на границе. И долго чесал затылок, глядя нам во след. Дорога была пыльной. И чем ближе мы подъезжали к Мариуполю, тем пыли было больше.

– Нестор, ты знаешь, куда ехать? Мы не заблудились?

Я начала тревожится. Мне показалось, что Нестор повернул куда-то правее. Тянуло гарью. Опустился туман.

– Хорошо. Давай передохнём. Косточки разомнём.

Нестор остановился у обочины. Я решила спуститься в лес.

– Ты, Полина, аккуратнее там: могут быть мины или снаряды. Их тут тоннами валяется…

– Хорошо! – я сознавала: что помогать людям надо, но Нестор, мне казалось, поступил не обдуманно. Скоропалительно. Мне было неуютно и тревожно. Но я молчала. Лишь вздыхала украдкой. Но в лесу было хорошо, птицы пели, кузнечики скворчали. Солнце едва пробивалось из-за туч. Сизые дымы обволакивали пространство. Но я шла и шла. Словно хотела отдалиться подальше от реальности.

И вдруг позади, на дороге, где остался Нестор, раздались голоса. Затем что-то рвануло. И я подумала: война! Вот она. У меня заколотилось сердце. Я присела за деревом. Бедный, бедный Нестор – романтик хренов, неосторожный! Ну, точно, не туда свернул. Наверняка здесь нацики! Я плотнее прижалась к стволу дерева: что это вяз, дуб? Всё равно. Снова рвануло на дороге, но уже более осмысленно. Мне показалось, что остановилось что-то тяжелое, нет, не машина, а автобус или тягач. Раздались оглушительные крики. Треск. Вой. Машина Нестора подпрыгнула и загорелась. Рядом перевернулся автобус с беженцами. «Видимо, нарвались на врагов!» – подумала я.

Беженцы стали заложниками…а раненые остались на дороге.

– Но что же с Нестором? Где он?

Я острожно начала возвращаться к дороге. Приседая и прячась. Но выйти не решилась, легла в ямину, в сухую траву, накрылась веткой, обстрелянного дерева и так пролежала до вечера.

Машина Нестора вся выгорела вместе с нашими вещами и документами. На земле лежали тела убитых. Их вещи. Сумки, авоськи, корзины, чемоданы. Нацики уехали. Живых не было никого, кроме мальчика, которому было лет пять. Он тяжело дышал. Но не плакал. А лишь скулил. Я подошла к нему, лежащему возле рва. И сразу поняла: ребёнок не ранен, а просто ушиблен сильно. И напуган. Я осмотрела его, ощупала, перевернув на бок. На затылке шишка, скорее всего, сотрясение мозга. Руки, ноги целы.

– Нестор! – выкрикнула я. – Ты где?

И поняла: звать глупо. Скорее всего, его вместе с живыми захватили в плен.

– Где твоя мама? – спросила я ребёнка. Он не ответил, а лишь заскулили ещё тревожнее.

– Тихо! Тихо! – приказала я, оттаскивая ребёнка подальше от края рва.

Я открыла сумочку мёртвой женщины: там были документы, паспорт, какие-то салфетки и прочие мелочи. Затем подтащила к себе валяющийся рюкзак: в нём были тёплые вещи ребёнка, свитера, термос с чаем. Пакет с бутербродами. И таблетки, таблетки. Марля. Тряпки.

Ребёнка пришлось нести на руках. Он прильнул ко мне, трясясь и воя. Маленький, беззащитный. На его ладошке было написано: Костров Коля. Видимо, мать его опасаясь смерти, сделал надпись фломастером синего цвета. «Очень приятно, а я тётя Потя!» – усмехнулась я, неся Коленьку через лес. Темнело. Становилось непроглядно. И я поняла: надо заночевать где-нибудь в частном секторе, в крайнем домике. Потому, что на наше счастье показалась окраина города. Или деревня. Или село. Мне было всё равно…

До ограды было метров двести.

Двести…

Груз двести.

Шагов двести.

Травинок двести.

Меня качало от усталости. Коленька крепко заснул… И тут я увидела, что в плетёной люльке, на дереве сидит снайпер спиной ко мне и целится из автомата. Или ружья. Я не разбиралась в оружии.

– Ага, гад, по людям стреляет! Не даёт им выйти!

Я живенько присела на корточки. Подстелила куртку и положила на неё ребёнка. Стала наблюдать. Прошло минут двадцать или больше, а может меньше и вообще не двадцать, но снайпер вылез из люльки. Потянулся. Автомат прислонил к дереву и пошёл вперёд. Не знаю, может по нужде или так прогуляться перед сном. Но я, как ненормальная вскочила на ноги, рванулась вперёд, схватила автомат и нажала на курок. Точнее, всё было медленнее: я присмотрелась, куда пошёл снайпер, посчитала, сколько он сделал шагов. Подумала: сейчас иди никогда. Точнее высчитала свою скорость бега, и поняла – успею схватить в руки автомат. И успею выстрелить. Либо мы с Коленкой – либо он, это гад!

Вообще, я всего два раза стреляла в тире. И один раз в техникуме при сдаче норм ГТО, раньше были такие сказочные соревнования! Стреляла я хреново. Но помнила, как надо нажимать на курок, что бывает сила отдачи и синяки на плече. И ещё помнила странное выражение: калашом от живота. Мне такие противные вещи писал на фейсбуке русофоб сбежавший в Иллинойс.

– На, сука! Получай! За маму Коленьки! За похищенного Нестора. За русских! И против твоей жалкой гнусной русофобии хрен эмигрантский!

Я услышала вскрик снайпера, укокошившего тысячи русских. Его гневное: откiда ты, дура, взялась! И увидела, как снайпер рухнул, обливаясь кровью! Ужас. Ужас! Пальцы сами нажимали на курок. И я кричала: калашом от живота! Тра-та-та!

Я лупила до тех пор, пока не кончились патроны. Ты сам пришёл убивать меня! Моими руками убивать меня! Я тебя не звала!

Коленька даже не проснулся. Может, я не орала, как оглашенная? И, может, пули летели неслышно? Может, я вообще не стреляла? И никакого снайпера не было в сетчатой люльке на дереве? И разве в люльке удобно? Внизу под деревом стояла алюминиевая кружка с чаем. И валялись галеты. Немецкие со вкусом сосисок. Я их съела. И даже чай выпила. Механически. Словно я робот. Словно я «руси партизанш»!

Коленьку я тащила с трудом. У меня руки онемели. Ноги были, как ватные, не мои, а чьи-то чужие деревянные, дубовые…

Крайний дом оказался не тронутым, даже стёкла не разбиты. И двери легко открывались. И кровать с одеялом, с простынями и подушками. Можно было раздеться до белья. Помыться в ванной, точнее ополоснуться из ведра: лицо, шею, руки. Двери в ванную красивые с цветными стёклышками… Война ушла далеко. Её не стало. Видимо, на этой окраине был последний снайпер, который держал в страхе окраину. А теперь он валятся в земляничной траве и его скоро раздерут голодные псы города.

Нацизм – это кровавая секта.

Жуткая, страшная.

Люди, оболваненные призывами секты, одурманенные её парами, её лекарствами, борщевичной похлебкой амфетамина, вы же такие же русские. Малороссы, окраинные русины, вы же наши братья, обманутые, объегоренные, обмайданенные, еврофильные, уставшие от мизерных зарплат, от правительств, от горя…

За что воевали? За еду? За деньги?

Где жизни ваши, ибо тела ваши врыты в тугую и плакучую землю великой Руси.

Наравне с Коленкой я вывезла ещё несколько детей, пару котов и даже попугайчика в клетке. На утро нас с Коленькой нашли чеченцы и позвали на эвакуацию. При мне были чужие документы, вещи, чужой ребёнок. Но никто ничего не спрашивал, люди были подавлены свалившимся на них горем, они были молчаливы. Чужое горе не давало мне раскрыть рта. Я только слышала: Мамаша с дитём езжайте, мамаша с дитём садитесь. Уймите своих кошек в клетке, держите попугая. Пейте чай. Он с малиной. Дети были все испуганные.

Коленька меня тоже называл мамашей.

Нам – налево, мамаша!

Дай попить, мамаша!

Ну, мамаша, так мамаша. Приедем на место, разберёмся. Со мной было ещё четверо деток, две девочки и два мальчика. Один совсем грудной. Я его прижимала к себе, кормила смесью молочной и обтирала салфеткой его розовые складочки, перепелёнывая на заднем сидении машины.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.