Правило трёх секунд
Алексей Строганов

© Алексей Строганов, 2022

ISBN 978-5-0056-2676-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Москва – Петербург – Москва, март 2007 года

Звонок застал Матвея на площади трёх вокзалов, на полпути к парковке, где ждал служебный автомобиль. Он остановился напротив входа в Ленинградский, остерёг взглядом нацелившегося поклянчить копеечку маргинального человека в шляпе-котелке, трижды проговорил в телефон двоюродной сестре успокаивающую мантру, но всё было напрасно: «он её держит», «избил», «полицию страшно вызывать», «спаси». Слова умирающей женщины столпились в голове, загудели тоской, на виске забила тревогу тонкая, как нить, жилка.

– Я перезвоню. Через пять минут, – Матвей сбросил разговор и достал сигарету.

С армейским другом Веретенниковым, который лет пятнадцать назад осел в Питере и имел там кое-какой вес, телефон не соединил, сослался на недоступность абонента. Матвей откусил у сигареты фильтр, не глядя выплюнул его в кучу малорослых иностранных туристов, галдящих неподалёку. Девушка-гид с красным флажком на длинной палке прикрыла узкой спиной своих подопечных, заторопила мяукающими командами к вокзальным дверям. Матвей закрутил, разминая, сигарету между большим и указательным пальцами, снова набрал номер Веретенникова и снова получил отказ.

Маргинал оттянул кожу на висках, скривил вслед туристам гримасу, быстро переключился, ударил по тротуарной плитке лихим степом перед приезжим в норковой шапке. Молния на сальной куртке маргинала расслабилась, отпустила отвороты, на груди сверкнул красно-жёлтым шёлком женский платок. Матвей в прошлом году купил такой же в «Биркинд». Купил в качестве приманки, и, что интересно, платок быстро нашёл себе нежную женскую шею, лёг необычным узлом, но вскоре исчез. «Забыла в кафе или не помню где», – мило прошептали на ухо самые сладкие губы этого мира, а карие глаза усмехнулись, не ища оправдания. Занятно.

Телефон завибрировал, уколол в ладонь. Щелчок пальцев отправил полностью готовую для употребления сигарету в ближайшую урну.

– Матвей, ты уверен, что там что-то серьёзное? Просто сейчас в Хельсинки с семьёй. Планировал вернуться через неделю. Ты разберись. Если это не женская истерика…

Конечно это женская истерика. Эта хрипящая лента слов двоюродной сестры, летящая из больничной палаты в родной Самаре. Её дочь, Ирина, сейчас в Питере. Дочь прислала матери эсэмэску с предмогильным текстом и перестала выходить на связь. Если бы точно знать, что это только женская истерика… Занятно, что платок у маргинала повязан тем самым необычным узлом… Матвей перезвонил сестре, попросил перекинуть последнее фото Ирины – не видел племянницу с выпускного. Неспешно прошёл девяносто четыре шага до парковки. Потоптался вдоль селенитового бока служебного авто, доводя счёт шагам до ста. Забросил портфель на заднее сиденье, велел водителю ехать домой. Пошёл назад, в сторону вокзала, на ходу проверяя паспорт, бумажник, перекладывая ключи во внутренний карман под надёжную молнию. Как нож масло, прорезал толпу перед дверью с надписью «Вход разрешён», в ВИП-зале оформил билет в бизнес-класс. На перроне прижал полы пальто руками, хорошо зная резкий нрав здешнего ветра: «Помню, помню тебя, приятель, соскучиться не успел».

Стройная Дама Вагона прочитала настроение, устроила в пышном кресле, сложила из брусничных губ улыбку:

– Меня прислали железнодорожные боги. Любое желание из списка.

– Крепкий сон, дрожание ресниц без открытия глаз (даже на минутной стоянке в Твери) … Ах да. Ещё тапочки.

– Исполнено, – Дама Вагона укутала ноги Матвея пледом и приказала поезду: – Лети.

***

Перронный ветер выдул отельный уют вагона, тронул холодом щёки, пролез под воротник. Голова запаниковала, завела свою любимую зануду про менингитные сквозняки. Матвей прогнал всю эту чепуху, вдохом впустил питерское настроение, сменил московскую походку на нормальную, но четверть часа потратил в торговом центре: на третьем этаже купил хулиганку-восьмиклинку и только потом вызвал такси. Адрес дал неправильный, с тем расчётом, чтобы пройти пешком полный квартал до дома, в котором Ирина снимала квартиру. Зачем?

«Привычка. Привычка», – мысленно пробубнил себе, забивая в голове назойливые голоса, твердившие, что зря приехал и всё это глупость глупейшая.

– Что, простите?

Оказывается, бубнил вслух. Повторил водителю адрес, уткнулся в окно сидел молча до безликого бульвара на севере северной столицы.

***

Племянница приехала в Питер год назад, училась, работала, снимала студию в многоэтажном пентагоне. Матвей поразился сверхплотной парковке автомобилей и отсутствию котов во дворе. В подъезд проник с молодой парой, на лифте не поехал – шестой этаж.

«Бред полный. Даже коты на этот край мира ещё не дошли, а я припёрся из Первопрестольной. Третий этаж, идиот. Сейчас зайду, как дурак, а они обнимаются, целуются. Если выйдет парень по пояс голый, потный, даже заходить не буду, извинюсь, скажу, что ошибся квартирой. Четвёртый этаж. Шесть квартир на этаже. В правой секции готовят рыбу. Рыбу речную… Вернусь в центр. Поужинаю у Лагидзе, уеду любимым ночным поездом. Закажу ещё один сон, но на этот раз после водки. Тридцать грамм на тридцать томатного сока, лимон, перец… Перец крупного помола. Это принципиально. Приготовлю сам, и никаких дурацких вустеров и сельдереев. Сразу сделаю три, выпью с интервалом в пятнадцать минут. Пятая, максимум шестая страница превратится в желтоватую нечитаемую массу (в книжном киоске на вокзале видел Сэлинджера в переводе Немцова – потрёпанная редкость в мягкой обложке, обязательно купить в дорогу!), рука забудет щёлкнуть выключателем ночника, и верный труженик прогорит до утра. До утра. Проснусь за час до прибытия. На завтрак съем королевскую кашу. До Москвы буду лениться, потому что всё глупость. Абсолютная. Пятый этаж. Если коты пойдут сюда пешком из центра, то придут через десять тысяч лет, и не факт, что это будут те самые коты, которые выступили в поход. Смешно. Если откроет Ирина, с идиотской улыбкой спою: „Сюр-при-и-из“, и Лагидзе обломится… С чего ты решил, что рыба речная? Просто. Мои хотелки…»

***

Звонок промолчал. Матвей наклонил голову, облизал губы, отбил костяшками пальцев по крашеному железу: «Пал, пал, Ва-ви-лон».

– Кто там?

– Сосед снизу. Вы меня залили.

За дверью началась тихая возня, и в щель просочились слова:

– У нас сухо.

– Открывай, а то разнесу тут всё. Понаехали и ещё заливают… Пятно на потолке – метр!

Дверь приоткрылась внутрь. Колючие глаза, тонкая переносица и светлые усики показались в ладонной щели, бледные губы дёрнулись, выдохнули корректно:

– У нас сухо. Вы из какой квартиры?

– Сухо. Всё сухо, – эхом повторил Матвей.

– Что, простите? – усики приподнялись, распушились.

Апперкот в горло у Матвея получился, наверное, впервые в жизни. Боковым добавил в сонную артерию, не дал полностью осесть на пол, ударом ноги в живот втолкнул усатого в комнату и этой же ногой закрыл дверь. В комнате драться не пришлось – усатый дал уложить себя на пол, вдоль дивана, лицом в пол. Матвей сел на него верхом, завёл вялые руки за спину и скрутил их мягким кожаным ремнём – валялся на полу.

Теперь Ирина. Она лежала на диване голая, колени вместе, глаза блестели, двигались, просили освободить. Матвей набрал воздуха, приказал пальцам, ставшим вмиг корявыми, снять с головы девушки кожаную маску, освободить рот от кораллового шарика с дырочками, расстегнуть ошейник. Швырнул всё это хозяйство в угол. Глаза побежали в поиске ключа от наручников по кривому подоконнику, жирной кухонной столешнице, на тумбочке нашли розовую канцелярскую скрепку и пальцы вновь боролись с неловкостью, разгибали-сгибали проволоку. Простой замок открылся щелчком, дал Ирине свободу.

Матвей замахнулся ударить усатого – передумал. Нагнулся поднять с пола одеяло, но и этого не сделал – руки, перемазанные липкой смесью слюней и волос брезгливо заныли, к горлу подкатил комок. Пошёл в ванную, ногой открыл дверь, истратил флакон жидкого мыла, в зеркале себя не увидел и вежливо попросил воду стать льдом. Лил на затылок из двух горстей, но лучше не стало. Спас телефон.

– Привет. Интуиция мне подсказывает, что ты уже в Питере.

– Так и есть, Веретено.

– Дров ещё не наломал?

– В процессе.

– Давай адрес, лесорубы подъедут, помогут.

Матвей назвал адрес.

– Они будут у тебя через пятнадцать минут. Максимум через двадцать. Разговаривать будешь с Сергеем, остальные безголосые.

– Принял.

– Удачи, брат.

Ирина успела надеть свитер и, лёжа на диване, натягивала джинсы. Она оперлась на локти, ноги поставила усатому на спину, тянула скинни на бёдра. Матвею показалось, что на щеках у племянницы выступил румянец, но это вряд ли – просто свет от торшера падал неравномерно.

– Его вещи здесь есть?

Ирина замотала головой, показала на разбросанные по комнате предметы восемнадцать плюс. Матвей взял с кухонной полки стакан, сполоснул под краном, но наполнить его водой не успел – в дверь уже стучали.

– Кто?

– Сергей. От Веретенникова.

Матвей сразу открыл. На пороге стояли трое парней. Как и предупредил Веретено, разговаривать можно было только с Сергеем – остальные были обычные кожаные куртки.

– Заходи один.

В студии Сергей осмотрелся. Кривой усмешкой оценил августинский нос Ирины, непонимающим взглядом прошёлся по Матвею:

– А в чём проблема?

– Рукава подними, – попросил Матвей племянницу.

Ирина резко дёрнула головой, пряди волос закрыли лицо. Матвей повторил просьбу и, видя, что девушка не реагирует, сам осторожно оголил ей руки до локтя. Тонкие красные кольца кровоподтёков на запястьях и синяки третьего дня смутили торшер. Его абажур потускнел, из углов комнаты выползли стыдливые тени, но Сергей уже удовлетворённо хмыкнул. Он цапнул усатого пятернёй за волосы и рывком поставил на колени.

– Она сама меня пригласила… Это игра… По сюжету…

– Маме расскажешь.

Сергей посмотрел на Матвея:

– Пожелания есть?

– Уверен, он любит купаться за городом. Голышом. Потом надевает мокрую одежду и долго в ней гуляет.

Сергей кивнул головой – оценил юмор московского гостя на твёрдую тройку и вытолкнул усатого из квартиры, бросил в объятия чёрных курток. Матвей поспешил закрыть дверь, дважды повернул замок, навесил цепочку, но опоздал – нос втянул с лестничной клетки смесь резких близнецов-одеколонов с жареной рыбой, поймал хлорную нотку стеновых панелей, сморщился в оздоровительном чихе. Пришлось опять лить воду в ванной, сморкаться, полоскать рот, чтобы предстать перед племянницей в более-менее строгом виде.

– Собирайся, Ирина, ты едешь со мной.

***

– Пожалуйста, не переживай. Я везу её к себе, в Москву. Не-сте-снит. Через три часа мы уже приедем. Да она хоть завтра может к тебе выехать, но будет лучше, если я поеду с ней… С ней всё нормально. Перенервничала, спит. Сейчас договорим, пришлю тебе видео… Всё. С ней. Нормально. Я улажу кое-какие свои дела и через два дня её привезу… Поверь, так будет лучше… И тебя проведаю. Она точно рядом со мной… Договорились. Не переживай, лечись, выздоравливай… Видео лови, – Матвей прервал разговор, накрыл Ирину пледом, велел закрыть глаза, записал видео на полминуты, отправил сестре. – Ну, довольна? Спит твоя доченька без задних ног.

– Моя кровиночка… Мой милый носик…

– Прекрати плакать… Завтра она тебе позвонит… Как проснётся, сразу позвонит. Пока-пока.

Ирина отбросила плед, сдула волосы с лица, долго, безуспешно высматривала цвет глаз своего дяди. Отвернулась к окну, стал собирать пальчиками холод со стекла, прикладывала его к вискам, горящему лбу и молчала.

Заговорит она завтра, после обеда, выдавит матери несколько путаных фраз в телефон и бросит трубку. Матвей выскочит на лоджию, перезвонит сестре, будет врать, спасать, говорить, что ей послышалось, что никто это не воет, не кричит. Соврёт ещё раз, но уже правдоподобно, что билеты на поезд купил, то есть на самолёт («зарапортовался, сестрёнка»), завтра вечером они прилетят, если будет лётная погода, и сразу к ней, в больницу…

Как-то так всё произойдёт завтра, в Москве, в квартире Матвея. Нормально Ирина заговорит уже в Самаре, через шесть дней, на седьмой. На третий день после похорон мамы.

Москва, апрель – июнь 2008

Шарф, Шериф, или Шер, этой весной перешёл работать со своей бригадой с площади трёх вокзалов на площадь К-ского.

Шер имел талант. Он всегда угадывал в толпе клиента, бил для него чечётку, смотрел в глаза, бормотал белиберду. Зачарованный танцем прохожий хлопал себя по карманам в поиске мелочи, невольно светил бумажник, и вскоре коллеги Шера, люди без имени, облегчали его карманы. От этой техники не было защиты.

Работа Шера устраивала: рядом с домом и взгляду было просторно. Одна беда – у трёх вокзалов всегда было мало порядка и много конкурентов. Люди Шера брали прикуп чисто, не в пример другим бригадам, которые прокалывались через раз, отчего всем был убыток и ненужное внимание полиции.

Шарфа, Шерифа, или Шера, давно приглашали перейти на К-ский вокзал, делали заход за заходом, обещали высокий процент. Он отнекивался, выжидал, и в апреле приехал Сам, объявил окончательное предложение:

– Будешь присылать треть. Метро и подземный переход у двадцать седьмого дома – твои.

Стекло задней боковой двери низкого седана бесшумно поползло вверх, скрывая Самого от склонившегося в полупоклоне Шера, на середине притормозило, выпустило из салона столб сигарного дыма и довесок:

– Там ещё будет работать человечек. По своей теме. Найдёшь с ним общий язык.

Шер поправил шёлковый шарф на худой шее, едва успел впихнуть согласие в исчезающую щель автомобильной двери – отказать было неправильно в плане здоровья и денег.

В два дня он перевёл своих безымянных спецов на новую точку. Себе определил место у входа в подземный переход, где сидел или лежал на парапете. Подельники рассредоточились по тротуару до Садового кольца, держались в тени сталинского дома. Бригадиром Шер поставил свою давнюю знакомую и когда-то любимую Марфиньку. Располневшая натуральная блондинка, родом то ли с Волги, то ли с Камы, она ходила медленно из-за болезненных шишек на ногах, вела учёт деньгам, метила клиентов по указке Шера, в особых случаях лично закачивала снотворное в стаканчик с кофе успешному менеджеру в синем костюме (шприцем через отверстие в крышке) или исполняла истошный бабий крик. Вместе с Шером в бригаде было шесть человек, и всё было ладушки, но как-то вечером объявился парнишка – высокий, худощавый, с бородкой-якорем.

– Привет, Шериф. Я – Монкада.

Шер присвистнул, щекой почувствовал, как Марфинька (подлетела на медок старушка!) задрожала под взглядом парнишки, задышала грудью, как в молодые годы.

– Говорили за тебя. Чем промышлять будешь, Испанец?

– Эквалайзеры, геликоптеры, марвелон, – парнишка сузил глаза в линию.

– Ишь ты…

– Весь алюрный товар* (девушки, красотки) – мой. Вопросы?

***

Шарф, Шериф, или Шер, протолкнул взгляд сквозь стайку голоногих девчонок, подкованных чёрными платформами-блоками, кивком пометил клиента.

– Какая кепка идёт, – Шер зевнул, перевернулся на бок. – Устали мои ноженьки. Сходи сама, милая.

Марфинька переварила приказ, раскачалась и медленно пошла в сторону входа в метро, размахивая старой коленкоровой сумкой.

Когда с ней поравнялся приезжий мужчина в кожаной кепке-жириновке с большим чемоданом, она задела его сумкой по ноге, зашумела:

– Кыш, кыш… Понавезли-понаехали, голубям гулять негде.

Мужчина отшатнулся от ненормальной, машинально коснулся свободной рукой правой стороны куртки и заспешил в сторону Садового кольца. Тут же безымянный в сером пальто бросил грызть семечки и последовал за приезжим, на ходу разминая пальцы рук. Марфинька покружилась на одной ноге, помахивая сумкой, вернулась к Шеру, который перевернулся, лежал на спине, закинув ногу на ногу. Она почмокала губами, собралась напомнить про обед, но получила сигнал «внимание», послушно затопала по кругу, разворачивая тяжёлое тело в направлении нового клиента.

– Летит птичка в клетку, – лицо Шера стало серым, а улыбчивые морщины пропали, уступили место вертикальной складке на лбу. – Успей, отвлеки Испанца.

По взгляду Шера Марфинька дошла до худой красотки в рваных джинсах, поднимавшейся со стороны вокзала, покорно замахала хозяйственной сумкой, доворачивая себя в направлении лотка с фруктами, за которым обычно сидел на мусорном мешке симпатичный парень с бородкой-якорем, но мешок был пуст. Марфинька продолжила поворот, стараясь меньше давить на левую ногу, где шишка была больше, сделав полный круг, увидела, как сзади-сбоку к худышке пристроился Испанец.

– Прощай, алю-люра, – напел негромко Шер, пересыпал мелочь из шляпы в карманы. – Пошли, Марфинька, обедать.

***

Стеклянный нос Атриума вдохнул аромат Ирины, интимно шмыгнул:

– Модная провинциалочка, в парфюмерке новая коллекция. Могу организовать скидку семьдесят процентов. Не интересует? Ну, хотя бы почеши тогда.

– Что почесать? – переспросила Ирина.

– Меня.

– Нашёл дурочку, – Ирина показала буратинскому носу язык, поговорила с городскими обезьянами, в нарисованный на стене 3D-портал прыгнуть не рискнула (хотя подмывало), пошла в сторону метро. Поток людей оттеснил её к краю тротуара, довёл до входа в подземный переход, где на габбровом граните парапета лежал в позе эмбриона маргинальный человек.

– Водка пить – земля валяться, – пропела Ирина себе под нос.

Маргинал моментально приклеился к ней взглядом. Змея красно-жёлтой окраски, оплетавшая его шею, подняла голову и сделала стойку в сторону Ирины.

– Москва – хлеб-соль.

Маргинальный человек встал на ноги в одно движение, выбил по парапету полминуты чечётки, поклоном указал на шляпу с мелочью и снова улёгся на спину, колени подтянул к груди, правую руку приложил тыльной стороной к подбородку – принял опрокинутую роденовскую позу, если знать, кто такой Роден. Ирина резко наклонилась вперёд, выполнила высокий мах левой ногой в сторону-назад, метнула пятирублёвик в шляпу, и морок отпустил наполовину: позволил опознать в змее платок с фирменным узором «Биркинд». Ирина обрадовалась точности своего броска, на автобус идти передумала, пошла по ступеням вниз, в холодное апрельское подземелье. Следом за ней устремился симпатичный худой парнишка с бородкой, на ходу подтягивая похотливым движением просторные брюки.

– Один вопрос. Один вопрос, – нараспев начал парнишка, пристраиваясь к Ирине слева, параллельным курсом. – Красавица, дай ручку. Всю правду скажу, жениха богатого нагадаю и счастья с три короба.

– Врут.

– Что врут?

– С три короба врут, – Ирина приклеилась взглядом снизу вверх к глазам парнишки.

Они пошли медленнее и вскоре замерли на ступенях внутри людской толпы. Потоки их мыслей столкнулись, сплелись, начали плести гордиев узел нервов и чувств, разрубить который бывает не под силу самым острым мечам. Весёлые искры заметались в глазах парнишки, хлынули на кончик носа Ирины, с носа на щёки, защекотали, рассмешили, заставили девушку чихнуть.

– Монкада, – представился парень. – Это прозвище. Так меня Витя зовут.

– Монкада лучше, чем Витя, – Ирина обняла парня за шею двумя руками, потёрлась носом о чёрную щетину испанской бородки и выдохнула вверх что было силы: – Я буду звать тебя Мон-Када.

Её крик отрикошетил от низкого потолка подземного перехода, прошёлся по головам снующих вокруг людей и ушёл вверх, раздвигая каменные глыбы зданий. Голуби на вокзальной площади взлетели все разом, сделали круг и спрятались на балконе шестого этажа двадцать седьмого дома в ожидании дождя, который обязательно следует за громом.

– Скажи мне своё самое заветное желание, о прекрасная незнакомка!

– Чего же хочет одинокая девочка в мегаполисе? – Ирина встала на цыпочки и прошептала едва слышно, одними губами, на ухо Монкаде: – Хочу любви. Бес-ко-неч-ной.

– Будет исполнено.

Монкада схватил Ирину за руку, и они побежали по лестнице вниз, в метро. Тротуар вокруг подземного перехода опустел, над площадью ударил дождевой гром, скрепил печатью договор двоих. Маргинал на габбровом парапете покачал головой и ушёл обедать вслед за Марфинькой.

***

Пасмурным майским вечером телефон уколол эсэмэской с заглавными буквами: «Держат на даче в Мал-ке крайний дом Спаси меня Ирина». Матвей был за рулём, возвращался в свою холостяцкую квартиру от старой знакомой, был пропитан модным цветочным ароматом и меньше всего ожидал получить сообщение с номера племянницы, про которую слегка подзабыл за год. Голова советовала подождать, не спешить, подумать, в крайнем случае перезвонить.

– Да. Да. Только так. Сначала подумать и не спешить, потому что это банальный телефонный развод: когда гибнут, заглавные буквы не пишут. Они бы ещё точки с запятыми поставили…

Матвей даже усмехнулся очередному человеческому идиотизму, а руки уже вывернули руль, нога придавила педаль, и седан наглой обсидиановой мордой пугнул встречные машины, двинул с кабаньим упорством через Таганку на восток.

Крайний дом нашёлся с третьей попытки. Матвей долго стоял, высматривал через дырку в металлическом заборе любое, самое слабое движение во дворе, ждал теней за занавесками, мерцания света, и с первыми каплями дождя удача улыбнулась ему. На веранду вышел худой высокий парень с бородкой-якорем, тихо поговорил по сотовому и вернулся в дом. Дождь застучал по металлическим крышам, забулькал по мелким вчерашним лужам, моментально перешёл в ливень, но это было уже неважно. Матвей бежал к авто, оставленному метрах в ста от дома, доставал из сейфа-бардачка пистолет, бейсбольную биту из багажника, надевал перчатки: до того как дождь припустил, захватил власть над звуками, в оставленную худым открытую дверь выскользнул женский стон или крик – точно было не разобрать.

– Мне и не надо точно, – огрызнулся Матвей.

– А если это не она кричала?

– Два дома проверил – там её нет, теперь третий, последний, – Матвей облизал губы, засунул пистолет за пояс. – Разрешение на ствол у меня в машине или нет? Ладно… Потом вспомню… Перчатки надел… Главное, что нет собак. Это просто за-ме-ча-тель-но.

***

– Слава богам, пистолет нашему Матвеюшке сегодня не понадобился – двоих насильников отделал битой в кровь, а худому, с бородкой, изуродовал ногу, переломал пальцы на руке…

– Не на правой, надеюсь?

– Я с вас смеюсь. Вы переживаете из-за такой мелочи. Ха-ха…

– Хи-хи-хи…

– Тихо. Скоро мост, – Матвей попросил голоса в голове замолчать, но не тут-то было.

– Мост. Мост. Мост… Дождик, милый друг, лей, лей, не жалей. Гром-приятель – громыхай-хай-хай…

Голоса раздухарились, запели дуэтом, пришлось прикрикнуть:

– Хай. Хай. Тихо, парни…

Матвей не сразу поехал в Москву. Сделал крюк на север, прошёл старый, непопулярный в плохую погоду мост, запарковался на обочине. В темноте салона перетянул эластичным бинтом повреждённое в драке запястье, сердцу вернул спокойный ритм. Грохот ливня распался на голоса: глухой крышный, баритон лобового стекла и парящий капотный. Матвей открыл дверь, осмотрелся и побежал назад, к мосту. Стена ливня стала абсолютной, авто, которое он только что покинул, за два шага превратилось в размытый силуэт с красными точками. Матвей поскользнулся, опёрся коленом о землю, восстановил равновесие, пошёл боком, выставив вперёд руку, вскоре нащупал перила. Плотный мусорный пакет с бейсбольной битой, перчатками и половинкой кирпича полетел в воду. Ожидание всплеска (как будто пакет летел не с двадцати метров, а со смотровой площадки Останкинской башни), бомбардировка затылка ледяными каплями-пулями, бег на негнущихся ногах к авто, трусливое стирание ржавчины с ладоней перед матовой аристократичностью обсидиана – и водительское кресло чмокнуло от избытка воды, горячий кофе из термоса протёк через мятый стаканчик, обжёг кожу. Матвей обернулся, поправил плед на спящей на заднем сиденье Ирине. Она замурлыкала, потянулась на крепкий аромат, словно кофейная кошка, закинула руки за голову, ткнула голым коленом в водительское кресло, покинуть сон не захотела.

– Надо ехать, – Матвей опередил возвращение голосов, включил зажигание и осторожно, на ближнем свете фар, поставил авто на полосу, пошёл на максимуме, который позволил дождь.

***

Милое майское московское утро отвергло запреты. Тело пело распаренную персиковую песню под белым махровым халатом. Пояс Ирина затянула слегка, чтобы ткань двигалась, играла с кожей (можно похулиганить, пока дядя лицом к плите, навис над керамической туркой, считает кофейные пузырьки). Волосы на голове пожелали остаться мокрыми, дали фену полную отставку и летали над кухонным столом в такт утреннему джазу.

– Ждал тебя до двух часов.

– Я писала, что задержусь. Я предупредила тебя десять тысяч миллионов раз.

– Писала. Это верно, – Матвей разлил кофе по чашкам, турку поставил на деревянную подставку, сел за стол напротив Ирины. – Сегодня я уезжаю. Меня не будет шесть дней. Если дашь честное слово, что не станешь приводить гостей, можешь жить в этой квартире. Если выбираешь свободу, поезжай в однушку, в Люблино.

– А что в Люблино? Мёдом намазано? – Ирина поднесла носик к чашке, прикрыла глаза, подмешала в голову кофейного аромата.

– Ты вроде современная девушка, а выдаёшь такие неожиданные фразы. У тебя какое образование?

– Педагогический институт. Русский и литература. Диплом по Набокову, но это не то, что ты подумал.

– А что я подумал?

– Ты подумал про это самое, про маленькую Ло, а надо было про другое, но я тебе не скажу про что. Если сам догадаешься, докумекаешь, дойдёшь своим умом, смекнёшь – получишь приз. По-родственному.

– Ирина…

– Я согласна.

– На что?

– Харчи и тряпка.

Матвей прикрыл глаза, приложил пальцы к вискам и замотал головой, как будто это могло помочь.

– Дя-я-ядь… Я не хочу в Люблино. Оставь меня здесь. Здесь пахнет тобой.

– А что такое тряпка?

– Буду прибираться, готовить и пыр, и пыр.

– Хорошо. Я в Шереметьево. Если передумаешь, в верхнем ящике гардероба лежат ключи. Вот адрес квартиры в Люблино.

Матвей встал из-за стола, по привычке собрался вымыть чашку, но хмыкнул и оставил её на столе.

– Ага. Ты уже начал ощущать волшебство моих чар…

– Что ты сделала с самарской квартирой?

У Матвея получилось осадить Ирину на подъёме, перед самым верхом, когда она взлетела, когда грань между ними стала хрупким стеклом и могла рассыпаться от любого случайного прикосновения, а пояс на халате девушки возомнил себя абсолютно свободным. Ира замерла, заиграла на стуле струной, медленно разгладила на груди, слева, белизну халата и запахнула сверху другой, похоронив руку под толстой махрой.

– Я вступила в наследство. Я продала квартиру. Я поставила маме на могилу гранитный камушек. Я купила себе одежду. Я купила йорка. Остаток денег сберегла в банке. Йорка не сберегла, его украли, – морщинки-смешинки покинули уголки рта Ирины, взгляд ушёл в сторону и остановился.

– Это всё? – стул коротко скрипнул под Матвеем.

– Нет. Есть ещё кое-что.

Ирина выбежала из кухни, хлопнула дверью в свою спальню. Шкаф-купе взвизгнул роликами, сдвинул триптих зеркал в одно полотно, ахнул сонными ящиками. Зашуршал обидой падающий на пол халат, а голые пятки уже стучали обратно, представили на суд Матвея идеальные круглые колени, бёдра, горчичный свитер крупной вязки, длинную шею-шарнир.

– Вот на этот свитер я потратила остальное.

– Полмиллиона?

– Такой аристократический, такой приятный, – Ирина широко расставила ноги, наклонилась с прямой спиной, пристроила на дядино плечо ладони, сверху положила подбородок и пропела: – Па-тро-га-а-а-ай…

Матвей сделал глоток с нарочным, невыносимым, втягивающим прихлёбом. Ирина отстранилась, нахмурилась и тут же поставила руки на пояс, крутанула на носочках два балетных оборота, упав на колени, подкатилась к столу, выгнула тело в такт дубовой ножке, сложила губы детским бантиком.

– Просто в магазине была акция. Купи один, и второй получишь бесплатно-атно-атно. Ты бы что, не купил? А хочешь, я подарю тебе второй? Он тёмно-синий, такой унисекс-секс-секс. Или возьми этот, горчичный.

Руки Ирины перехлестнулись на коленях и медленно поползли по бёдрам вверх, к краю свитера, тело изогнулось змеиным вопросом. Матвей вскочил, ударил стулом об пол, отошёл к плите, топнул ногой.

– Я приеду через шесть дней. Будь готова ответить мне на вопрос, чем я могу быть тебе полезен. Если сейчас назовёшь меня занудой, ты будешь не права, не права и… Ты меня разочаруешь.

Ирка подошла к дядюшке вплотную, повернулась спиной, прижалась напряжёнными лопатками:

– Дядя, ты не зануда… Как жить? Все нормальные мужчины уже глубоко женаты.

– Перестань.

– Чего перестать? Мне двадцать три, и я всё ещё хочу счастья.

Матвей не стал поворачивать её к себе, не стал обнимать, искать разумные слова. Он ничего не стал делать, просто заполнил паузу немотой, и не было той немоте конца и края.

Наверное, зная своё будущее или в другой, параллельной жизни Ирина обязательно сама разбила бы их молчание, призналась в чём-то важном, рассмеялась, топнула ногой, но в жизни этой, которую её покойная мама называла реальной, домолчала до его не сказанного вслух вопроса, ответила:

– Ребёнок. Муж. Любовь.

– Если это твоё счастье, девочка, устроить его несложно.

– Знаешь волшебное заклинание?

– Знаю волшебное правило. Я приеду через шесть дней, на седьмой расскажу. Дождись меня целой и невредимой. Пока можешь лопать блинчики.

– Блинчики, билинчики, бобалинчики. Они такие замечательные. Скажешь рецепт?

– Ни за что. Это же блинчики, а не какое-нибудь счастье.

– Скажи, скажи, скажи! – Ира запрыгала на носочках вокруг Матвея, и край благородного свитера опасно пополз вверх.

– Хорошо. Но запомни, за эту информацию я потребую от тебя множества мелких услуг. Шутка.

– Я читала эту книгу. Итак?

– Попробуй отгадать.

– Лимонное варенье, самое обычное. Блинная трубочка посыпана сахаром. Имбирь и корица. Коньяк?

– Умница.

– Ты правда сделаешь меня счастливой через шесть дней, на седьмой?

Матвей вспомнил старую шутку, но произнести не успел – неудачно опёрся рукой, поморщился от боли. Глаза Ирины стали влажными. Она отвернула рукав дядиного халата, увидела тугую повязку на запястье.

– Что с рукой? Тебе больно. Не спорь.

– Было больно. Сейчас всё прошло.

– Откуда? Где?

– Уже прошло.

– Твоя командировка не опасна?

– Нет. Просто надо съездить, уладить дела.

Треугольный разговор

Коллекторский бизнес начинался как придворный бизнес крупных банков. Быстро пережил дикие времена, выдвинул успешных управленцев, укрупнился. Компания, где работал Матвей, была монстром на рынке долгов, штаб-квартира занимала восемь этажей в стеклянной башне столичного небоскрёба, число сотрудников по стране превысило десять тысяч человек, аффективная лояльность – уровень в девяносто процентов (когда руководство посчитало корпоративный лозунг слишком агрессивным и распорядилось убрать его с фасада небоскрёба, девять из десяти сотрудников заказали себе круглые значки с опальной надписью «Вы заплатите нам, потому что должны» и носили их с удовольствием).

Матвей поднялся на лифте из корпоративного гаража на восьмой этаж. Отметился электронным пропуском на двух рубежах охраны. В полумраке второго холла открыл стеклянную дверь, зашёл в переговорную.

– Добрый день.

– Присаживайтесь, Матвей Николаевич, – мужчина с генеральской челюстью во главе стола сидел боком, положив ногу на ногу. Носок его лакового ботинка, задранный выше столешницы, слегка дрожал, рукав клетчатого пиджака копировал рельеф массивного плеча, белый манжет, полностью вольный, был безупречен. Указательный палец, познавший прелесть маникюра в зрелом возрасте, прекратил барабанить по подлокотнику, ткнул в одного из двух молодых очкариков, расположившихся с ноутами за длинной стороной стола. – Докладывайте.

Очкарик шмыгнул носом, застучал по клавишам. Экран на стене показал фото мужчины лет сорока, спортивного телосложения, правый рукав тёмно-зелёного джемпера был закатан, демонстрировал часы с мальтийским крестом на тонком запястье.

– Наш объект – Смолин А. Н. На основе заявления бывшей жены обвиняется в похищении несовершеннолетнего общего ребёнка (сына). Находится за границей, где именно – неизвестно. Бизнесмен. Три года назад получил на свою фирму грант от профильного министерства на разработку программного обеспечения в области искусственного интеллекта. Деньги освоил, работу сдал, но есть вопросы…

– У жены? – Матвей любил третировать ботаников из отдела аналитики, но сегодня шеф был не склонен поддержать его шутливый тон.

Эс Фэ развернул кресло на сто восемьдесят градусов, опёрся локтем на стол, метнул запонкой острую искру.

– Матвей Николаевич, вы начальник разыскной группы при отделе аналитики. Спрашивайте по существу.

– Есть, по существу. Специальные навыки объекта?

– В прошлом чемпион города по стрельбе. Спортивен. Владеет английским, испанским и португальским языками. Уточнение: владеет бразильским вариантом португальского. Призёр конкурса кулинаров, – очкарик застучал по клавишам, меняя фотографии на экране.

– Есть план поиска?

– Конечно, у нас есть план поиска Смолина А. Н. Иначе мы бы вас не пригласили на совещание.

– Не надо дуться, Муся… Мы делаем одно дело… – Матвей показал зубы в голливудской улыбке, и Эс Фэ хлопнул ладонью по столу.

Докладчик закашлялся, передал слово своему коллеге, аналитику с диоптрией минус шесть или даже минус семь. Тот изложил план поимки беглого бизнесмена:

– У Смолина в Москве осталась женщина. Пратчетова Анна. Преподаватель иностранных языков в гимназии. Пратчетова беременна. Анализ психологического профиля Смолина позволяет предположить, что, узнав об этом факте, он вернётся в Россию с целью вывезти Пратчетову за границу…

– Что за бред? – лицо Матвея изобразило крайнюю степень скепсиса.

– Я продолжу, – аналитик промокнул платочком пот на лбу. – Пратчетовой выдвинуто обвинение в пособничестве в похищении несовершеннолетнего. Ей грозит заключение под стражу. Психологический портрет Смолина позволяет сделать однозначный вывод…

Очкарик углубился в анализ, раздевал объект с разных сторон, копал до дедушек и бабушек. Матвей слушал, вновь и вновь возвращая взгляд к экрану: на левой половине бизнесмен в тёмно-зелёном джемпере был заснят в движении, взгляд направлен в сторону и вверх, мимо сидящих в переговорной, фото справа – глаза его Анны в обрамлении коротких непослушных волос, мягкий пушок над верхней губой, сами губы, зовущие и насмешливые одновременно. Дело в том, что аналитический отдел никогда не ошибался в части психологии. Как это им удавалось, было загадкой, но факт оставался фактом. «Неужели и в этот раз окажутся правы?» – с непривычным возбуждением Матвей смотрел на экран, перемещал взгляд слева направо, возвращал назад, наслаждаясь возможностью выбора. Очкарики громко заспорили между собой, вторглись учёной болтовнёй, и Матвей с досадой оборвал:

– Ребёнок, которого ждёт Пратчетова, чей?

Очкарики потупили глаза, объяснили, что это точно установить не удалось, но психологический портрет с высокой степенью вероятности говорит в пользу того, что…

– То есть свечку никто из вас не держал… А я думал…

Совещание закончилось. Эс Фэ отпустил аналитиков, потрепав отеческим жестом по красным щекам. В кресло не вернулся, подошёл вплотную к Матвею, заложил руки за спину.

– Хватит детей шугать. Они редкие умники. Тебе уже никогда до их высот не подняться.

– Так я для дела. Устрашение стимулирует умственный процесс.

– Что скажешь по Смолину?

– Слабые шансы.

– Согласен, – Эс Фэ выдержал паузу, ухмыльнулся. – Мы наши шансы усилим. Вытолкнем Пратчетову к нему поближе. Пусть поверит в реальность её спасения. Вопросы?

– Амеры были на Луне?

– Всё дурачишься… Ты в военном институте в самодеятельности участвовал?

– Так точно.

– Кого играл?

– На первом курсе Каа, потом – Офелию.

– Чего так, девиц не хватало?

– У меня талант.

– Жаль, что не такой, как у него, – Эс Фэ кивнул в сторону картины, висевшей на стене, вышел в коридор, неспешным шагом двинулся в сторону своего кабинета.

Уродливый шут с ослиными ушами в центре роскошной позолоченной рамы приложил палец к пухлым губам, наморщил приплюснутый лоб, выразил согласие с начальством.

– Матвей Николаевич, вы к нам зайдёте ознакомиться с приказом о командировке? – фигуристая секретарша неслышно подошла сзади.

Матвей вздрогнул от пряного аромата, отступил на шаг.

– Наденька, здравствуйте. Вы не знаете, это копия или оригинал?

– Копии висят на первых семи этажах.

– Обязательно зайду подпишу, – Матвей установил взгляд в ямочке на подбородке Наденьки, провёл вертикаль по треугольному вырезу платья до линии талии и ещё раз пообещал зайти, всё подписать, пропечатать, проштамповать.

Секретарша провернулась вокруг проведённой вертикали. Тонкий шнурок, слегка стянувший буквой «z» треугольный вырез на спине, напомнил, что бантик развяжется быстрее, если дёрнуть за короткий хвостик. Бёдра дрогнули, показали удобные места для приложения рук, поворот шеи обозначил лимит времени – двадцать минут.

– Я зайду подписать приказ после обеда.

Красный пьянчужный нос на портрете хрюкнул, шутовские глаза-щёлки выразили Матвею своё презрение.

Командировка

Девяносто девять и девять десятых процента проблем в компании решалось при помощи телефонных разговоров и отлаженных судебных процедур. Для остальных случаев при аналитическом отделе была создана разыскная группа: Матвей, седой ветеран трёх африканских войн и два парня-контрактника.

Сбежавшие банкиры, владельцы финансово-цифровых пирамид, скрывшиеся в виртуальном пространстве мужья-алиментщики с личным состоянием от девяти нулей – все они были клиентами. Очкарики-аналитики находили бегунков на тропических островах, швейцарских курортах, в пентхаусах Дубая, и Эс Фэ посылал разыскников убеждать расплатиться по долгам. Вопрос о возвращении на родину Матвей и его коллеги перед клиентами тактично не поднимали: в компании был культ денег, а всё личное считалась детской забавой.

В рамках комбинации против А. Н. Смолина его беременную подругу Анну превратили в приманку, вытолкнули из Москвы в соседнее союзное государство, где работалось вольнее. Матвей со своей группой последовал за ней, но был настроен скептически, считал, что наживка слабая.

– Зачем этому Смолину возвращаться? Кто она ему? Никто. Не факт, что ребёнок его. Да и кто в наше время будет так рисковать… Ладно. Не клюнет так не клюнет. Всё равно достанем, – кривя лицо, объявил коллегам Матвей и приказал взять дачу, где поселилась подруга беглеца, под круглосуточное наблюдение.

Разыскники согласно закивали головами, предвидя пустую трату времени.

Дни сдружились с ночами, копируя друг у друга часы ожидания. Анна вела себя смирно: занавески на окнах не закрывала, день проводила в саду, читала лёжа в шезлонге, плела венки, за калитку не выходила. Пропала подопечная Матвея на рассвете третьего дня. Вопреки всем законам логики Смолин выдернул подругу у них из-под носа и растворился с ней в болотных землях на юге союзного государства. Погоня привела на Балканы. Группа Матвея дышала парочке в затылок, но Смолин подставил «пустышку» – заманил в частную квартиру в Белграде и сдал местной полиции. Пришлось избавиться от оружия, отсидеть сутки в каталажке и вернуться в Москву без результата.

В «Шереметьево» разыскников встретили, отвели в мрачный кабинет, приказали ждать. Эс Фэ появился через четверть часа. Положил на стол тугой портфель, сел боком, закинул ногу на ногу, высоко задрал острый носок лакированного ботинка.

– Можете ехать по домам отдыхать…

Матвей и его товарищи молчали, ждали, когда откроется портфель и последует продолжение. Эс Фэ сморщил нос, покачал ногой, действительно достал из портфеля прозрачные папки, швырнул веером на стол.

– …Или идёте в зону транзита. Рейс в Ираклион через полтора часа. Ввиду крайнего цейтнота спецсредствами обеспечить не смогу, придётся импровизировать на месте.

Пауза, повисшая в полумраке кабинета, напомнила о профессиональной чести и прочей лабуде. Эс Фэ не торопил, развернулся за столом на сто восемьдесят градусов, ногой не качал, барабанил указательным пальцем по подлокотнику. Через положенное количество секунд группа ответила «да», а Матвей почувствовал, что впервые за время работы в компании для него наступил личный момент.

***

На Крите они поразительно легко выследили объект. Смолин со своей подругой…

– Анна, её звали Анна, – просверлил мозг Матвея голос.

– Я помню.

– Стыдно произнести вслух?

– Чего мне стыдиться?

Действительно, чего? Выходя из мехового магазина в Ираклионе с большим белым пакетом в руке, Анна прижалась к своему мужчине и поцеловала в губы. Смолин забрал у неё пакет. Они поели на террасе модного ресторана. Купили два стаканчика кофе в уличном ларьке; она (Анна, Анна) опять полезла целоваться; кофе смешался, пролился, обжёг обоим ноги. Матвей улыбнулся их весёлым прыжкам, загадал, что кофе будет куплен вновь, и выиграл. Потом угадал про новый поцелуй и ещё один; одобрительно хмыкнул, когда у дверей церкви Анна закрутила на голове платок из ткани (тысяча метров, скрученная в тугой рулон едва бы дала слабый фиолетовый тон); отметил надёжный изгиб руки Смолина, на которую оперлась Анна, садясь в авто, а жест двоих – быстрое, ладонь на ладонь, прикосновение к её животу – высушил горло.

Матвей и трое его коллег, следуя за красной точкой на экране планшета – маячком на машине Смолина, – пересекли остров с севера на юг. Проехали вдоль берега Ливийского моря на запад, по серпантину поднялись в горы и вскоре нашли широкий, на два внедорожника, проезд в скалах. Долгий плавный поворот вывел на громадную, засыпанную мелким гравием площадку, у края которой стоял белый дом. Магазины помповых ружей проглотили по шесть патронов, и четвёрка разомкнулась цепью, заскрипела по гравию.

Это был замечательный Дом у стометрового обрыва. Его невидимая стена, полностью стеклянная, была продолжением скалы. Стена видимая, сложенная из крупного камня, шутя держала черепичную крышу. Ставни и входная дверь (приоткрытая, щель в ладонь) были выкрашены в яркий сливовый цвет. Горшки с красно-синими цветами на крыльце; пустое стойло для гостевых электровелосипедов; полосатая маркиза над столом из толстых, вытравленных до черноты досок; раскладные деревянные стулья в тон стола с подушками.

Ветеран кивком указал Матвею на две миски с водой. На одной было написано «Reggae», на другой – «Twist», и, судя по размеру, пили из них не йорки.

– Не хочешь пропустить эту часть истории, Матвеюшка?

– Не вижу причин. Всего лишь собаки… Можно помнить.

– Вы их убили.

– Потери. Боевые потери…

Ротвейлеры вышли из-за ближнего угла Дома. Молчаливая парочка вернулась с прогулки, увидев чужаков, застыла на долгую секунду и бросилась в атаку. Опережая, прикрывая свою подругу, вперёд вылетел кобель с шипастым ошейником, вцепился в пах контрактнику, свалил на камни. Возня тел; сдавленный стон человека сквозь прокушенную до крови губу; неожиданно плотное облако серой пыли. Второй контрактник двинулся приставным шагом, меняя позицию, и сам рухнул – сука с бледно-розовой застиранной ленточкой на шее выпрыгнула из пыльной завесы.

– Это были неправильные ротвейлеры.

– В каком смысле?

– Не из породы тугодумов. То, что немецкая овчарка сделает «на раз», обычный ротвейлер – «на три». Так эти были быстрее звука, поэтому неправильные.

– А вот я слышал в ЮАР разработали систему дрессировки…

– Чего ты там слышал?

– Слышал, слышал, – потушил голоса Матвей.

Псы положили на гравий двора двух непрошеных гостей и сосредоточенно рвали. Возня, шум, сжатые челюсти истекающих кровью людей заставили ветерана действовать – он ножом убил кобеля, двинулся к суке, вздрогнул от лишнего, непрофессионального звука, с удивлением посмотрел на Матвея, опускающего ружьё после выстрела.

Ветер-ветер-ветерок, верный дружок, запыхавшись вылетел из-за угла Дома, прогнал пыль. По кругу пробежал, ласковые приветы гостям раздал, не разобравшись. Припал к земле, погладил жёсткую шерсть: «Чего разлеглись? Рэгги, Твист, побежали играть». Залез в кожаный носик подружке, забеспокоился: «Регги, ты не заболела? Нос-то сухой». Толкнул приятеля: «Твист, ты чего?» Ответов не дождался, оскорблённый запутался в красно-синих цветах, узнал правду, за ставню Дом дёрнул: «Так бывает?» Молчание как сорванная с тайного письма печать – ветерок закрутился винтом, хотел людям в лицо камней больших нашвырять, да от крови помутнел, сил на вихрь не хватило, смог только маленький камушек пошевелить. Еле-еле. От печали тяжёлым стал, собрался в две солёные капли: одну Твисту на кожаный нос, вторую – любимой Рэгги в ушко с шёпотом признания, которое при жизни произнести не успел.

Контрактники, беззвучно матерясь на два чёрных трупа, солнце и пыль, вскрыли перевязочные пакеты, занялись своими ранами. Дом впустил оставшихся невредимыми Матвея и ветерана трёх африканских войн, предупредительно заскрипел паркетом, в итоге оказался пуст. Стена гостиной, составленная из стеклянных панелей, не имела ни окон, ни дверей, охраняла плывущие над пропастью облака. Буква «п» из кожаных диванов; слой пыли на комоде у противоположной стены; проектор под потолком; бледные абажуры светильников…

Собаки всегда сопровождают человека. В Доме кто-то должен быть. Матвей приложил ладонь к стеклу, накрыл чёрную на синем точку, но она пролезла между большим и указательным пальцами, увеличилась, обернулась прогулочным вертолётом. Ладонь переместилась, накрыла точку вновь и дёрнулась, стыдливо отлипла от груди Анны. Девушка зябко повела голыми плечами, подставила под взгляд Матвея изгиб позвоночника, две ямочки поясницы, бургундский затылок с дрожащими иглами волос. Анна отплыла от стеклянной стены в сторону облаков, зависла над пропастью. Матвей подумал, что облака не лучшая опора для девушки.

– Вертолёт тоже ненадёжен. При падении не спастись. Был случай в восемьдесят втором или восемьдесят третьем, с Воротниковым*. (В. И. Воротников (1926 – 2012), советский партийный и государственный деятель. На посту первого секретаря Краснодарского крайкома КПСС попал в вертолётную аварию. Выжил благодаря самоотверженным действиям личной охраны.)

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.