Роман Романов
Все нормальные люди

© Р. Романов, 2020

© ИК «Крылов», 2020

* * *

Светлане, Софье, Евгении и Анастасии посвящается (смайлик улыбочка)

Всё написанное ниже – бездоказательные истории, а значит, выдумка. Узнавание кого то или чего то – результат сугубо личного жизненного опыта читателя (смайлик задумчивый)

Харон и мэр

Ах, какая пошлость – умирать, лёжа в постели, от какой-нибудь долгой болезни, измучив близких и соседей затянувшимся прощанием со всеми сопутствующими кормлениями с ложечки, выносом утки и капризами всё никак не умирающего. То ли дело смерть быстрая, яркая, такая, чтобы разговоров потом на месяц и отдельная строчка в биографии на все времена!

Примерно так размышлял глава города N, просматривая новости о себе в местной городской и даже областной прессе. Платон Ефимович, а именно так звали всенародно избранного мэра славного, с богатой историей города, относился к той редкой породе людей, которые уже при жизни без всякого стеснения считают себя личностями незаурядными, знаменитыми и даже, чего уж там стесняться, по-своему великими и даже историческими. Его комната отдыха, что находилась аккурат за массивным начальственным столом в просторном кабинете, была сверху донизу увешана грамотами, благодарственными письмами и фотографиями хозяина в рамках – весь этот антураж словно подчеркивал его исторический масштаб и величие.

Проглядев публикации, в каждой из которых на главу города также смотрела его родная физиономия во всех ракурсах и трудовых эмоциях, Платон Ефимович откинулся всем своим начальственным телом на спинку кожаного дивана и снова задумался о смерти. Не сказать, что он чувствовал что-то этакое тревожное, или был уже стар, или неизлечимо болен, но очень ему хотелось новых ощущений. Тщеславие пресытилось лестью подчиненных, восторгами и завистью граждан. Сказать о всенародной любви к мэру, пожалуй, было бы преувеличением, но Платон Ефимович давно уже привык не замечать недовольных и списывать всё на человеческую глупость и пошлость тех представителей общества, что периодически пытались его критиковать и ругать в Интернете.

За два своих мэрских срока он давно победил политических врагов, его позиции в области и в Москве казались незыблемыми, да и сама Москва уже маячила на горизонте сквозь призму депутатского кресла или значка сенатора. Но это всё было уже скучно и лишено той радости, гордости и душевного удовольствия, что он ощущал, например, на своих первых выборах, или на второй инаугурации, или, скажем, после переезда в шикарный особняк в Сосновом Бору и покупки первой, маленькой речной яхты.

«„Я, Платон Ефимович, всего в этой жизни добился сам! Помнится, сидя у маменьки на руках, я в полтора года от роду абсолютно самостоятельно расстегнул её блузку, достал своими маленькими и слабыми ручонками тяжёлую грудь и насосался материнского молока…” – Именно так я начну свои мемуары, которые буду подписывать собственноручно во время аншлага на презентации, – думал после обеда разомлевший на диване градоначальник. – И всё-таки историческая личность не может умереть, как умирает простонародье! Вот возьмёт мои мемуары, например, пытливый студент, может быть, даже иностранный, желающий понять историческую личность из славного города N, а там в предисловии к новому изданию – что? Умер от инфаркта? После продолжительной болезни от нас ушел? Последние годы жизни был парализован и диктовал воспоминания близким? Не-е-е-е-т! Вот люди умирают красиво, на войне, например, совершая подвиг! Или спасая кого-то на пожаре! Или вот прямо во время выступления перед депутатами города с участием депутатов Государственной Думы и губернатора! Или после нападения подлых врагов народа, или из-за отравления иностранными шпионами… – Платон Ефимович представил себе текст из будущий книги серии „Жизнь замечательных людей”: – „Масштаб исторической личности Платона Ефимовича, его способности стратегически мыслить подчёркивает его смерть, подобная смерти великого…”» – Здесь мысль словно запнулась, а Платон Ефимович судорожно начал перебирать имена великих мыслителей, потом великих правителей, которые были одновременно и мыслителями, потом мыслителей, правителей и писателей – таких же многогранных, как он сам.

За этим занятием мэр города не заметил, как дверь его комнаты отворилась и кто-то вошёл. Только на расстоянии вытянутой руки от своего блаженно разомлевшего послеобеденного лица мэр увидел нечто, и тут же с криком страшно испугавшегося человека на удивление высоко подскочил – так, что вжался спиной в стену с почётными грамотами, стоя ногами на диване.

Онемев и прижав моментально вспотевшую ладонь к груди, Платон Ефимович рассматривал существо, похожее на старика со всклокоченной бородой и с нечеловеческими горящими глазами, в плаще до пят. Старик тоже молчал, пронизывая градоначальника взглядом насквозь, словно рентгеновскими лучами. И вдруг, раскрыв свой безобразный, обрамлённый клочковатой бородой рот, прорычал:

– Было бы кого тут консультировать! Гоняют меня к таким уродам!

– Я-а-а-а не урод, вообще то… – не своим голосом промычал мэр в ответ. – Как вы сюда попали? Почему не доложили? Вы кто?

– Конь в пальто! – Огрызнулся старик. – Хароном меня зовут, паромщик я для умерших! Слушаю тебя!

– К-к-к-каких умерших? Я ж-ж-ж-живой, меня не надо никуда перевозить!.. – сползая по стене и сбивая своей массивной, заплывшей жиром тушей рамки с грамотами и фотографиями со стены, проблеяла несостоявшаяся историческая личность. – Что вам нужно?

– Велено показать тебе, кого перевозил, чтобы ты выбрал, – всё так же нетерпеливо и будто уже насмешливо, без всякого уважения к должности собеседника проворчал старик. – Но имей в виду, кого бы из великих ты ни выбрал, твоя собственная смерть должна хоть как-то соответствовать твоему характеру или привычкам. Совсем постороннюю смерть просить не положено! А я инструкции не нарушаю!

– К-к-к-каких умерших? Я ж-ж-ж-живой, меня не надо никуда перевозить!.. – сползая по стене и сбивая своей массивной, заплывшей жиром тушей рамки с грамотами и фотографиями со стены, проблеяла несостоявшаяся историческая личность. – Что вам нужно?

Сидя на спинке дивана среди попадавших рамок и по-прежнему прижимая потные ладони к груди, Платон Ефимович вдруг понял, что всё происходящее сейчас он нажелал себе сам и желание его исполняется! В то же время мэр города N, слегка оправившись от испуга, подумал о том, что это уникальный шанс и очередная удача, которая выпала не кому попало, а только исключительной, исторической личности, то есть ему. Эта мысль, несмотря на страх, наполнила душу градоначальника таким сладким, уже подзабытым чувством собственного величия, какого он не испытывал со дня второй своей инаугурации, после зачитывания со сцены поздравительной телеграммы от премьер-министра. Глава города подсобрался, взял себя в руки и, как бы прощупывая ситуацию, точно на переговорах по созданию депутатских фракций в городской думе, произнёс:

– То есть я могу выбрать кого угодно из великих представителей человечества, но вы меня пока никуда не перевозите, та-а-ак, да?

– Та-а-ак, да, – словно подражая осторожному вопросу и пародируя интонацию мэра, ответил Харон. – Только выбор должен быть обоснован твоим характером или биографией! Скажи мне, в чём ты велик, и я помогу тебе выбрать Великого. Ваши смерти будут похожи, как две капли воды!

Мэр окончательно перестал бояться, приосанился и начал думать, поглядывая на рамки с фотографиями себя любимого на противоположной стене. Думать о себе было привычно и приятно. На лице Платона Ефимовича даже образовалось нечто похожее на улыбку, и нос невольно задрался вверх.

– Уважаемый Харон, вы из античного греческого мира, а меня не зря родители назвали Платоном! Может быть, я умру, как кто-то из великих мыслителей античности, которых человечество помнит и читает уже полторы тысячи лет? А?

– А сам ты что написал? – спросил Харон, почёсывая узловатыми, задубевшими скрюченными пальцами всклокоченную бороду.

Вопрос застал мэра врасплох.

– Э-э-э… М-м-м… А! Я… я был в нашем городском театре на встрече с труппой и сделал целый ряд очень правильных и точных замечаний по одной пьесе! После моей критики – режиссер мне сам рассказывал – в постановку сразу же были внесены изменения!

На лице Харона впервые отразилось что-то похожее на удивление. Он взмахнул рукой, и мэр увидел статного грека в длинной тунике. Харон торжественно провозгласил:

– Отец трагедии, великий Эсхил. Лично я обожаю его «Орестею»! Когда я перевозил его в царство мёртвых, я остановил лодку посреди реки и заставил его прочитать мне свою трагедию! Слёзы умиления выступили даже на моём лице!

– О да! Я выберу этого величайшего грека! – воскликнул Платон Ефимович, мысленно уже читая предисловие к своей биографии из серии «Жизнь замечательных людей» и посмертному переизданию своих мемуаров. – Как умер сей великий муж?

– Орёл нёс пойманную черепаху и увидел внизу лысину Эсхила. Он подумал, что это камень, – и вот, чтобы разбить черепаший панцирь и склевать нежное мясо, сбросил её прямо ему на голову. От удара Эсхил мгновенно умер!

– М-м-м, а можно другого великого грека? – резко передумал градоначальник, представив себя в гробу с разбитым черепахой черепом. – Может, философа какого?.. Вот одно моё интервью назвали самым философским интервью политика!

– Про что там? – тут же поинтересовался Харон.

– Ну, я сказал тогда перед третьими своими выборами, что не держусь за свое место, привилегии, зарплату мэра, что не надо переживать о том, что зависит не от тебя, а от народа!

– Хм, да ты стоик, человек! Признаться, стоицизм и мне симпатичен. Погоди, дай вспомнить… – Харон задрал голову к потолку. – Точно! Хрисипп! Великий Хрисипп для тебя подходит!

– Не слышал, но звучит прекрасно! – воскликнул увлечённый процессом Платон Ефимович и осторожно уточнил: – А как он умер?

– Осёл съел его смокву, и Хрисипп попросил для него вина, чтобы осёл промочил горло. От этой прекрасной шутки он так хохотал, что тут же и умер от смеха!

– Нет, нет, нет! Пойми Харон, я всё-таки политик! Это как на войне пробыть всю жизнь – вокруг заговоры, предательство… А выборы – они как постоянная война… Понимаешь? В этом-то я без всякого преувеличения – прекрасный профессионал!

– Да? Хм, есть! Есть у меня для тебя Великий Митридат Евпатор! Вечный Рим неделю праздновал его смерть. Сам Цицерон славил смерть этого правителя! Сорок лет он сражался с римскими легионами. Пантикопей был при нём чуть не столицей всего мира. Его родной сын Фарнак предал отца и поднял мятеж. Митридат был настолько мудр, что обезопасил себя от врагов тем, что с юности приучил свой организм к ядам, и никто не мог его отравить!

– А он как умер? – настороженно спросил очарованный величием понтийского царя Платон Ефимович.

– Он снял со своего пояса страшный яд, дал его своим дочерям, а потом выпил сам, чтобы не попасть в руки врагов. Дочери тотчас упали замертво, а он даже не потерял сознание, и тогда…

– Нет, нет, не надо Митридата, пусть даже и Цецерон про него говорил… Не надо! Вообще-то политикой не только в античности занимались – в истории масса других замечательных правителей! Король какой-нибудь, или там император…

– Хорошо, неблагодарный! Возьми тогда Карла Второго Наварру по прозвищу Злой! Вот кто воистину был великий политик! А как он умер! Как умер в 1378 году в своем замке Сан-Педро! Служанка обернула его, простудившегося короля, с ног до головы в холстину, пропитанную бренди… Ты любишь бренди, кстати? Вот! И нечаянно, отрывая нитку и держа в руках свечку, подожгла холст. Пропитанный бренди холст вспыхнул, и Карл Наварра мгновенно сгорел заживо!

– Не-ет! Нельзя ли что-то поспокойнее и величественнее! – выйдя из себя, закричал на Харона мэр города N.

– Не вопрос! Я вот вижу, что ты большой гурман! – нисколько не смущаясь, продолжал Харон. – А пробовал ли ты великолепный шведский десерт «семла»? О-о-о, это божественные булочки! Я их пробовал, когда переправлял на тот свет славного скандинавского короля Адольфа Фредерика, который умер, съев после обеда сразу четырнадцать булочек «семла»!

Разговор мэра с Хароном тянулся и тянулся, а решения всё не было. Платон Ефимович вспоминал и вспоминал свои замечательные качества и особенности характера, но никак не мог выбрать, на кого из великих ему походить в своей смерти. Вспомнили императора Священной Римской империи Фридриха Барбароссу – Рыжая Борода, но он во время Крестового похода просто упал с коня в ручей и утонул из-за тяжёлых доспехов, что совершенно не устраивало мэра. Отказался он и от умницы Хамаюна, падишаха Империи Великих Моголов, потому что тот поскользнулся в своей библиотеке со стопкой книг и разбился насмерть. В этой смерти Платону Ефимовичу не понравился намёк на его не написанные пока мемуары. На Мартина Первого, короля Арагона, упал собственный шут, и мэр с негодованием вспомнил о своём заместителе. Услышав о смерти Карла Восьмого, который, проходя через дверь, ударился головой об косяк и умер, Платон Ефимович даже обвинил Харона в коварстве.

Конца разговору не было видно, как вдруг раздался грохот, и мэр города открыл глаза. Он лежал на полу в собственной комнате отдыха, свалившись во сне с дивана. «Бред какой! Приснится же!» – подумал глава города, как вдруг увидел разбросанные рамки с благодарственными письмами и фотографиями. Что-то странно заскребло на душе Платона Ефимовича. Он встал, вышел из комнаты и набрал в поисковике рабочего компьютера: «Смерть Эсхила»…

К вечеру в психиатрической лечебнице раздался звонок из мэрии. А еще через полгода в её стенах скончался знаменитый на весь город N пациент.

Виконт и Васька

Жил-был кот Виконт в городской квартире. Серый, сытый, с плотным блестящим мехом породистый британец. Детей хозяйских к себе близко не подпускал, ходил по квартире вальяжно, словно показывая всем своим видом, кто тут хозяин. На самом деле он себя и считал хозяином, на этот счёт имел даже собственную убедительную теорию. Суть её сводилось к тому, что весь мир был устроен специально для него, Повелителя. Все окружающие живые существа в квартире были слугами, распределившими между собой обязанности по отношению к нему, великолепному Виконту, кошачьим Богом избранному Сверхкоту. Хозяйка должна была его кормить и мыть миску, младший сын обязан был его веселить ленточкой, старший должен был включать ему каждый день Интернет, а в должностные обязанности хозяина входило выносить за ним туалет и почёсывать Виконта за ухом, когда тот решал посмотреть телевизор.

Квартира, естественно, воспринималась как личная собственность, в которую именно он, Виконт, пустил свою прислугу на проживание исключительно по доброте и милости. Как требовательный и справедливый властелин Виконт периодически ругал нерадивых слуг, когда те лентяйничали и слишком долго спали, вместо того, чтобы встать и накормить хозяина. Или когда дармоеды не вовремя выносили его туалет. Тогда Виконт демонстративно делал свои дела в неположенном месте, а потом распекал тунеядцев, наблюдая за экстренной уборкой с дивана.

Только один неприятный факт не вписывался в его теорию, а именно – поездки в деревню. Кота, если тот не успевал надежно спрятаться, насильно, нарушая все его права, запихивали в тесную клетку, целый час трясли по кочкам, затем высаживали в деревянном доме, где было много неприятных запахов, звуков и насекомых, которых Виконт терпеть не мог. Так и сидел он под столом со свисающей до пола кружевной скатертью в деревенском доме недовольный все выходные, рассуждая о том, что даже монахам в Средневековье несколько раз в году прощалось хулиганство и бражничество на маскарадах – что же говорить о его нерадивой домашней прислуге?

И вот однажды – не иначе, какой-то кошачий чёрт дёрнул его за хвост – решил Виконт выйти на крыльцо дома, поглядеть на деревню. Конечно же, как это и бывает по «закону подлости», в ограде дома именно в этот момент бродил деревенский ничейный кот Васька. Хозяйка, которая жутко боялась мышей, всегда подкармливала местных кошек. Из всех кошачьих в деревне Васька был самый-самый, вроде как за командира или, скорее, за главаря. Это был поджарый рыжий котяра, с порванным ухом, свёрнутым набок, каким-то словно пожёванным носом, от которого в разные стороны торчали редкие усы различной длины, с облезлым боком и неправильно сросшейся когда-то перебитой левой задней лапой. Никакой своей теории у Васьки не было, но с понятиями у кота было всё железно. Он чётко знал свою территорию, на которой не то что птицы и грызуны его уважали, но даже собаки всех размеров и змеи предпочитали огибать то место, где находился рыжий. Добычу Васька среди кошачьей общины распределял по справедливости, дома дачников обходил первый, во дворах местных жителей ночевал строго поочерёдно, людей уважал и опасался одновременно. Уважал за искусство добывать еду и делиться с ним, Васькой, а опасался из-за риска получить сапогом под хвост, если Васька чего не того стащит вкусненького. Из-за этого опасения и соображений некой привязанности к деревенским землякам Васька принципиально запретил сам себе таскать молодых куриц и цыплят, отчего домашняя птица была единственной живностью, которая наравне с людьми чувствовала себя в присутствии рыжего разбойника в полной безопасности. А цыплята так даже наоборот, совершенно не боясь, дёргали своими маленькими клювиками за шерсть и усы отдыхавшего посреди двора Ваську, точно зная, что ни один ворон или кречет близко не подлетит к ним в присутствии рыжего.

И вот, ещё не доев хозяйкину сосиску, Васька увидел толстое, серое, лощёное существо на крыльце дома. Своими габаритами и слегка сплюснутой, как у боксёра, жирной мордой, британец произвёл на Ваську впечатление опасного, даже грозного соперника. Рыжая шерсть бродячего кота встала дыбом, голова пригнулась к земле, и облезлый нечёсаный хвост закрутился, как лопасти у вертолета. Ленивый Виконт, не замечая опасности, время от времени отмахивался от жужжащих мух и с грустью вспоминал свою городскую квартиру. Васька повернул голову к сидящей на почтительном расстоянии и ожидавшей своей очереди к сосиске кошке Мурке и отрывисто мяукнул ей: мол, исчезни, женщина, сейчас тут мужской разговор будет. Мурка понятливо и даже как будто кивнув своей чёрно-белой с длинными острыми ушами головой, засеменила к забору, оглядываясь иногда на недоеденную сосиску.

Наконец Виконт заметил существование Васьки, и ощетинившийся рыжий кот не произвел на британца благостного впечатления. Шерсть Виконта тоже слегка вздыбилась, но не от боевого настроя, а от какого-то неосознанного страха и неприятного ноющего предчувствия. Виконт хотел было податься назад, в дом, но упёрся спиной в закрытую ветром дверь. Нет, не то чтобы Виконт решил сбежать, но и общаться с этим облезлым нечёсаным рыжим шибздиком ему тоже не хотелось.

Тем временем Васька сделал еще два шага к крыльцу и издал протяжный боевой клич: «Мя-а-а-а-у-ш-ш-щ-щ!..». На что Виконт вполголоса мявкнул что-то неразборчивое. Дальше, по мере каждого шага, уменьшающего расстояние между ними, у котов разворачивался такой разговор, какого у Васьки отродясь не было ни с кем. В ответ на прямой вопрос Васьки: «Ты кто такой, хрендель тупорылый?» – Виконт, после непродолжительной настороженной паузы ответил:

– А вот не подходите ко мне, бомж нечёсаный, натрясёте мне тут своих блох. Не подходите, говорю вам ещё раз, а то прикажу своему слуге, чтобы вас посадил клетку и отвез куда-нибудь в лес.

Васька обалдел от такой наглости. «Ладно блохи, за блох он сейчас ответит, – думал Васька. – Но как он хозяина прислугой называет – это что-то новенькое. Как это кот может командовать людьми?!» У Васьки даже шерсть на какое-то время перестала дыбиться.

– Ты чего, кабан усатый, совсем зажрался? Совсем берега попутал, какая тебе прислуга? Я тебе сейчас и за своих блох, и за хозяев твоих так надеру одно место…

И Васька сделал еще два угрожающих шага к Виконту. У того с приближением Васьки настроение портилось всё больше. В кошачьей голове бешено крутились мысли в поисках аргументов для успокоения рыжего.

– Да чего бы ты понимал, деревня! Кошки давно уже правят миром! Весь мир живёт для кошек, никогда ещё в мире кошки не были главными, как сейчас, на всей планете! Кошек хвалят, ими любуются, в Интернете котики – первое дело. Мы – боги! Вернее некоторые из нас… Я таких миллионеров знаю, которые только за съёмки в рекламе до конца жизни и себя, и своих котят, и пракотят «Вискасом» обеспечили!

Шерсть Виконта тоже слегка вздыбилась, но не от боевого настроя, а от какого то неосознанного страха и неприятного ноющего пред чувствия. Виконт хотел было податься назад, в дом, но упёрся спиной в закрытую ветром дверь.

– В какой рекламе? – ошеломлённо спросил Васька, снова теряя от удивления свой воинственный вид. – Да я тоже пробовал «Вискас», та ещё отрава, караси вкуснее…

– Да в обычной рекламе! Колхо-о-оз! Да взять хоть бы и меня, например! У меня с котёночных времён уже 784 фотографии и 49 видео во всемирной сети, понял? – Виконт приосанился и победно взглянул на Ваську. – Тринадцать тысяч лайков всего, включая лайки из Европы, Америки, Австралии! Даже из Японии лайки есть! А ты мне тут чушь какую-то несёшь! Будешь так со мной разговаривать – опозорю тебя на всю планету, даже лапы о тебя марать не стану!

Последние слова были явно лишние, и Васька вновь мгновенно ощетинился и зашипел:

– Ах ты, морда импортная! Ты кого лайками пугаешь, да я с немецкой овчаркой полчаса бился, терьера лично гонял! Ну, держись, гад!

– Тихо-тихо-тихо! Сундук ты необразованный, я про другие лайки! И между прочим, у меня полный интернет-курс боевых искусств! Ты хоть один финал боёв без правил видел? А я, я все чемпионаты лично пересмотрел, понял? Имей в виду, у нас тебе не какой-то там бокс, лежачих мы тоже добиваем, так что не советую! Ки-я-а-мяу!

Виконт тяжело подпрыгнул на месте, изображая двойной удар ногами, просмотренный им совсем недавно в Интернете, с умыслом напугать рыжего, и продолжал:

– Тебя как, бомжара, завалить-то? Лоукиком или апперкотом? Может, ты хочешь испытать на себе «двойной удушающий»?

– Какой «лукик»? – В очередной раз растерялся Васька – Какой еще «апрекот»?

– Какой-какой… Хосе Мартинеса, чемпиона мира, между прочим!.. С какими мамонтами приходится разговаривать… – Виконт презрительно отвернул голову, заодно убедившись, что дверь в дом по-прежнему закрыта.

Васька совсем запутался, кто Мартинос, кто Лоукик с Лайком и почему коты самые главные на свете. Сел уже буквально перед самым крыльцом и мяукнул:

– Ничего не понимаю. Ты чего сюда припёрся вообще, хмырь? Это моя территория…

– Не хмырь, а бог для тебя, понял? У тебя прислуга есть человеческая? А? Нет? В Интернете сидел хоть раз? И кто ты тогда передо мной? Чмо блохастое…

Дальше Виконт красноречиво, но умалчивая о дачных нарушениях его прав, рассказал Ваське свою теорию с конкретными примерами того, как он наказывает и воспитывает людей-лентяев. Рыжий аж пасть открыл, даже про сосиску и Мурку забыл. Неслыханное дело – телевизор ему включают, компьютер, кормят до отвала и – можно ли такое вообразить честному коту! – какашки за ним выносят! Виконт почувствовал, что впечатление произведено глубокое и опасность драки миновала. Он приосанился, мысленно уже прикинул, что можно будет ему взять с Васьки, и как он сам тут обживёт новую территорию. И вошедший в раж Виконт высокомерно и цинично закончил:

– Так что, рыжий, слушай меня и помалкивай, ясно? Давай-ка вот, для начала, приведи ко мне ту, чёрно-белую, длинноухую, и чтобы вела она себя правильно. А потом сгоняй куда-нибудь и достань мне свежей рыбки, а то давно чего-то не ел натуральной пищи… Давай-давай, щегол, быстренько только!..

Не докрутил Виконт свою тему, поторопился с колонизацией нового пространства. Абориген Васька вскипел от такого приказа и, наплевав на все интернеты, прислугу и Хосе Мартинеса, одним прыжком долетел до британца и с трёх ударов в кровь разодрал его приплюснутую морду. И дальше бы драл, если бы не удар сапога неизвестно откуда взявшегося хозяина.

Виконт в состоянии шока скрёб лапами по доскам крыльца, вжимаясь спиной в дверной косяк. Васька, отлетевший от удара на два метра, недовольно мяукая, победной походкой медленно удалялся к забору.

«Нормальный вроде мужик, – думал рыжий на ходу. – И сапог нормальным мужиком воняет… И чего он этому хлюсту в прислугу записался? Надо будет британцу этому еще завтра за Мурку навалять, мя-а-а-у!..».

А следующее утро в деревне началось с женского визга. Хозяйка, выйдя на крыльцо, увидела перед собой придушенную, но еще живую крупную мышь. А чуть в сторонке сидел довольный Васька, нежно мурлыкал и пытался улыбаться: «Прими, хозяйка! Извини за вчерашнее, с тобой-то не хотел ругаться! И мужику своему скажи: мол, не в обиде Васька, проставу принёс, дружить хочет! Бери, бери, не стесняйся, от твоего-то, тупомордого, не то что свежатинки, косточки, поди, не дождёшься! Здоровая пища тебе, хозяюшка!».

Экзистенциальный выбор

Опять приснилась общага, облезлая, вонючая, тесная, но такая манящая и весёлая, как само детство. Илья Петрович встал со своей шикарной итальянской кровати, сунул ноги в мохнатые тапки и, оглянувшись на мирно посапывающую жену, Алевтину, отправился на кухню.

Пока он проходил по своей просторной трёхкомнатной, изысканно и богато обставленной квартире, в голову пришла мысль, вернее, вопрос: а собственно, почему бы ему, солидному и давно состоявшемуся мужчине, не купить комнату и не переехать хоть на месяцочек в ту самую общагу при электромеханическом заводе «Ударник», в которой он родился и рос до самого своего шестнадцатилетия, с родителями и братом на восемнадцати квадратных метрах? «Ну, раз она мне снится чуть не каждую ночь, может, клин клином?.. И главное, снится так непонятно, ни хорошо, ни плохо, будто вспомнить чего-то нужно и никак не получается…» – размышлял мужчина в расцвете сил, почти примерный семьянин, точно примерный отец, в целом удачливый бизнесмен и неплохой рыболов-спиннингист.

Илья Петрович поглядел на часы, вздохнул и достал из холодильника не допитую ещё с Нового года бутылку коньяку. Налил в стопку холодную и пахучую янтарную жидкость, замер, глядя на игру электрических бликов в наполненной хрустальной стопке, и залпом выпил без закуски.

«Бли-и-и-ин! Какая общага?! Мне же предложили депутатом стать, на выборы выдвигаться!» – вдруг, вместе с разливающимся коньячным теплом, откуда-то из груди вспыхнула мысль. Мысль эта была хоть и сладкая для тщеславия Ильи Петровича, но и слегка пугающая, и требовала от него однозначного решения: да – да, нет – нет. С одной стороны, депутаты в их миллионном городе – люди не последние, и в глазах народа почти небожители. Полезные связи, опять же… А с другой стороны – это его решение совершенно точно навсегда меняло всю жизнь и привычный уклад самого Ильи Петровича, Алевтины, родителей, тёщи и даже, наверное, детей, хотя они пока ходят в самую обычную общеобразовательную школу с английским уклоном и плаванием. Это ж представить только: декларации, журналисты, жалобы, встречи с людьми – и всё как под микроскопом на виду у всех!

Он, Илья Петрович, как и миллионы его сверстников, в своей жизни всякого повидал, пощупал, так сказать, своими руками, и, несмотря на удивительные по теплоте и радости сны из советского общажного детства, вовсе не хотел ни романтики, ни приключений, ни всяческих рисков в целом. Одно дело – за столом посидеть, повспоминать былое до щекочущей тоски в груди, сына старшего повоспитывать отцовскими воспоминаниями, молча жену обнять после душещипательных разговоров о советском справедливом устройстве, а другое дело – на самом деле, здесь и сейчас, окунуться во все эти прелести и, главное, в опасную непредсказуемость завтрашнего дня. Именно эта непредсказуемость во всём страшила Илью Петровича больше всего. Во всём – в буквальном смысле: от того, что будет стоять на столе на ужин после марафонов по магазинам и очередям, вплоть до итогов вечерней прогулки в рабочем «неблагополучном» квартале.

Родители его получили отдельную квартиру аккурат перед бесславным концом горбачёвской перестройки, и жизнь круто поменялась – до такой степени, что из общажной прожжённой шпаны, с понятными для всех обитателей района перспективами, стал Илья Петрович студентом института.

«Так это же мой будущий избирательный округ, общага родная!» – вдруг открыл для себя глава семейства. В один миг словно объединились прошлое и настояще, – две самых навязчивых и болезненных темы его, Ильи Петровича, существования.

После этого удивительного открытия он решительно достал коньяк, налил себе еще одну полную стопку и залпом выпил, пообещав себе сегодня же доехать до общежития электромеханического завода «Ударник», пройтись по коридорам своего детства и, может быть, успокоить свою душу и окончательно для себя всё решить.

* * *

Машина громко пискнула сигналкой и, погасив огни, осталась дожидаться хозяина на площадке перед старой, вечно облезлой, несмотря на все ремонты за долгие десятилетия, общагой. Илья Петрович вдруг остановился, резко повернулся и уставился на своё авто. «Рефлекс! – сказал он вслух. – Сейчас же точно никто не будет бензин сливать, да ведь и не сольёшь с моего бумера, даже если захочешь!». Он словно наяву увидел, во всех красках, с теми же самыми запахами и ощущениями, как ловко они сливали бензин с каждой машины на площадке в девяностые, потом убегали на стройку неподалёку и разливали ворованный бензин по пластиковым бутылкам. Юный Илья Петрович стоял тогда на шухере как раз на въезде во двор; его «точка» ни капли не изменилась за прошедшие годы.

Гость с трепетом открыл тяжелую, на пружине, дверь в общагу и вошёл, как библейский блудный сын к отцу после долгих странствий. Всё было как в детстве: коричневая маслянная краска на стенах, мерцающая лампа дневного света, дешёвая, много раз перекрашенная, со щербинами, плитка на полу. Грубо сваренная из арматуры проходная с турникетом и заборчиком в голубой облезшей краске, будка вахтёра, обросшая забором в те же девяностые, когда приходилось держать оборону до приезда милиции то от наркоманов, то от хулиганистой гопоты, то от подозрительных собутыльников особо подозрительных жильцов. Запахи – те же: жареная картошка, соленья, едва уловимый перегар, краска, грязное бельё, бытовая химия, какая-то велосипедная резина или кожа и – не поверите – запах мандаринов, который не растворялся во всём многообразии ароматов, но словно подчеркивал его: мол, здравствуй, Илья Петрович, я – твоё детство, никуда не делось, поджидаю тебя тут лет тридцать…

«Так это же мой будущий избирательный округ, общага родная!» – вдруг открыл для себя глава семейства. В один миг словно объединились прошлое и на стояще, – две самых навязчивых и болезненных темы его, Ильи Петровича, существования.

Илья Петрович спокойно, не то, что раньше, прошёл мимо полностью седого, сморщенного как грецкий орех и прокуренного вахтёра, который, к тому же, почти сразу узнал «петькиного щегла». Поднялся на родной третий этаж и в смятении зашагал по коридору. Возле дверей, всё так же, как тогда, стояли велосипеды, коляски, кое-где – рабочие замызганные кирзачи и пустые вёдра – в общем, всё то, чем не хочется захламлять и без того небольшие восемнадцать квадратных метров и на что вряд ли кто из чужих позарится.

Вдруг он увидел открытую дверь, и что-то защемило внутри. Это была общая кухня, где стирали, варили, смеялись, плакали, хвастались, жалели и, самое главное, обсуждали жизнь во всех её проявлениях. В отличие от курилки и красного уголка с большим портретами Ленина и Горбачёва, общая кухня была исключительно территорией общажных женщин, и только дети лет до десяти имели право находиться здесь и впитывать все бабские разговоры, в окружении вкусных запахов и эротических прелестей полуголых женщин, без мужиков и посторонних расхристанных до полной откровенности. Илья Петрович вспомнил, как тётя Тоня, нисколько не стесняясь шмыгающих под ногами пацанов, вытаскивала из лифчика свою большую красивую с коричневым соском грудь и набивала бюстгальтер ватой, чтобы уберечь от текущего молока. Как тётя Лариса, не смущаясь и задрав подол халата до самых трусов, хвастала перед соседками добытыми чулками в сеточку, привезёнными то ли из Польши, то ли уже из Турции. Как однажды на Новый год Илья, посланный матерью на кухню за самодельным и вкуснейшим, не чета нынешним магазинным, компотом, увидел то, что обычно показывают в фильмах «до шестнадцати», если не позже, – как раскрасневшаяся соседка Нина судорожно поправляла халат, прикрывая собой очередного хахаля, и злобно смотрела на пацана с трехлитровой банкой компота…

– Ты кто такой? Выпить есть чего, или в соску отхватишь? – перед Ильей Петровичем стоял злобного вида похмельный мужик в драной футболке, бесформенных штанах с пузырями на коленях и тапках на босу ногу. За ним хмуро курил другой, сразу видно, что родной брат первого, но ещё более угрюмый, словно с натянутым на глаза лбом мужик лет тридцати пяти-сорока в татуировках. «Здравствуй, электорат!» – подумал Илья Петрович, машинально, как пружина, собираясь в одну концентрированную точку мускулы и волю, ровно как лет двадцать пять назад за углом местной дискотеки. – «Опять рефлекс, однако, только мускулы не те уже».

– Чё, язык проглотил? – угрожающе пробасил курящий. – Тут посторонним козлам шляться заказано. В торец, или проставу подгонишь?

Илья Петрович присмотрелся, подбирая слова и готовясь, как раньше, во времена так ненавидимой им опасной неизвестности будущего, привычно рубануть правой снизу и добавить левой в висок, как вдруг узнал обоих:

– «Голуби летят над нашей зоной, голубям нигде преграды не-е-е-ет», – вдруг тихонько запел Илья Петрович песенку из тех, что горланили с этими гоблинами в начале девяностых, калеча гитару и выпендриваясь перед общажными малолетками. – А где старший ваш? Васька вроде, забыл…

– Илюха-а-а-а!!!

И вдруг он всё-всё вспомнил. Пока сидели в комнате у «гоблинов» с их хлопочущей вокруг стола постаревшей и располневшей матерью, пока обнимались и вспоминали, как взрывали карбид под окнами учительницы со второго этажа, Илья Петрович прокручивал одно и то же воспоминание, которое вдруг явилось ему и никак не выходило теперь из головы.

* * *

Мать «гоблинов» звонко треснула всей пятерней по заднице старшего, лет восьми, сына и почти выкинула его за шкирку из общей кухни. «Я тебе, сучонок, счас ремень отцовский возьму! Ну-ка марш, гадёныш, в комнату, и не дай бог я услышу, что Пашка с Генкой орут!».

Маленький Илья сидел в углу за столом и уплетал клубничное варенье, не привлекая внимания со стороны толкущихся в тесной кухне женщин. Проглотив очередную порцию, он поднимал голову и любовался своей матерью – белокурой, тонкой, нежной, с красивыми руками женщиной, которая словно вибрировала всякий раз, как начинала крутить мясорубку, готовя пельменный фарш на две недели вперёд.

Болтали женщины обо всём на свете, непонятном и далёком, и даже Илья, доедая варенье, всё чаще смотрел не на мать, а на крупные хлопья снега, танцующие, словно в хороводе, за стеклом общажного окна.

Общий смысл бабских пересудов был вполне себе мещанский: что-то про шмотки, дефицит, продукты и, конечно же, про отдельные квартиры – главную заботу и мечту всех обитателей рабочего общежития завода «Ударник». И вдруг Илья дословно, до каждой горделивой интонации, до безжалостно рубящих жестов вспомнил яркую речь матери «гоблинов». Она тогда сияла здоровьем, какой-то женской пышущей правотой, подкреплённой роскошными формами и огнём в глазах:

– Я ж этому профоргу и говорю: сучий ты потрох! Сколько мне по социалистическому закону комнат положено с тремя детьми, а? Что ж ты молчишь – говорю – гнида канцелярская? А он, душа гнилая, мне: бери трёхкомнатную, пока дают, нету у нас в фондах четырёхкомнатных! Вот же сука!

– Счастливая какая! – прижав руку к сердцу, сказала Лариска, которая здесь же всем чулки в сеточку до трусов показывала. – Да я за трёшку жизнь отдала бы, половину точно!

– Ага, потому что ты фасовщица с третьим разрядом, а нормальные люди на подачки не ведутся! – гордо ответила мать троих детей. – Я им не какая-то там сучка крашеная, как Меньшова из контороуправления! Я тут в очереди вообще узнала, что членам Союза писателей положены квартиры с отдельной комнатой под кабинет! Надо же! Этим писакам квартиры с отдельным кабинетом, а мне, рабочему классу, с тремя детьми – трёшку вместо положенного! На, говорю, кукиш выкуси, а ещё партийный человек! Мой Васенька передовик производства, этот, как там его, рационализатор и кандидат в партию, кадровый резерв, опять же! Будьте добры – ключи от четырёхкомнатной на стол, или в газету «Красное знамя» жалобу писать буду, потому как советский закон на моей стороне всецело!

Женщина так стукнула ладонью по столу, что Илья подпрыгнул на месте со своим вареньем и жалостливо поглядел на мать. Мать мудро помалкивала и улыбалась себе, вспотев и раскрасневшись от прокручивания жилистого мяса в ручной мясорубке, – Так может, взять пока трёшку, а потом им истерику на четырёхкомнатную закатить?

– завистливо и неуверенно сказала соседская жиличка, облокотившись на ту самую тумбу, за которой Илья и застал её случайно с хахалем.

– Счас! Потом устанешь правду доказывать! Что я, первый день на свете живу? Лучше я на восемнадцати метрах еще годик-другой покандыбаю, а потом всю жизнь как королева! Эх, не понять это отдельным курицам третьего разряда… – Молодая и ещё по-своему красивая мать «гоблинов» подхватила, обернув полотенцем, свою кастрюлю и, как линкор из бухты, вышла, покачивая всеми своими убедительными достоинствами и высоко задрав голову перед соседками.

А дальше всё было известно Илье Петровичу, только этого памятного эпизода и не хватало! Через несколько лет активной перестройки развалился Союз, в независимой от всех советских республик новой России бывший передовик производства и кандидат в члены партии Васенька остался без должности и отправился торговать китайскими кроссовками на рынок. И всю жизнь они прожили в общаге, на тех самых восемнадцати метрах, так и не накопив на отдельную квартиру.

«Всю жизнь! Всю жизнь в общаге! – думал Илья Петрович, усаживаясь за руль. – От одного решения – вся жизнь определилась, и у матери, и у «гоблинов», и у Васеньки, передовика производства…

– Алло! Да, это я. Подумал! Согласен, решено, да-да! Как раз выезжаю, до встречи… – Илья Петрович нажал на педаль газа и, не оглянувшись, отъехал от общежития бывшего завода «Ударник» в своё неизвестное предвыборное будущее.

Как все нормальные люди

Учитель физкультуры краевого сельскохозяйственного техникума Александр Александрович Щепа, точнее Сан Саныч, как называли его абсолютно все, кто знал, вечером, после работы, пил пиво перед телевизором и смотрел свой любимый спортивный канал. Настроение у него было паршивее некуда, поэтому смотрел он в телевизор невидящими глазами, без эмоций, не реагируя на периодический рёв болельщиков и вкусный запах жареного мяса с кухни, где колдовала его жена, тоже, между прочим, выпускница спортфака.

Из-за чего же настроение у Сан Саныча было настолько плохим, что даже футбол не мог отвлечь его от раздумий? Из-за разочарования! Горького, неожиданного, как гром среди ясного неба, осознания себя, почти профессионального спортсмена, опытного уже тренера, учителя первой категории, каким-то терпилой и даже, стыдно сказать, лохом.

«Это что же такое! – думал Сан Саныч, анализируя свое открытие и поигрывая желваками мощной челюсти. – Меня дурят, оказывается, все дурят, на каждом шагу, я теряю, а они получают!».

Вообще, надо сказать, Сан Саныч не страдал жаждой материального благополучия. У него была единственная мещанская слабость – не менее двух раз в год покупать новый спортивный костюм и кроссовки, коих у него уже скопилось больше, чем пиджаков у депутата Государственной Думы. Еда в столовой техникума была питательной, весьма и весьма доступной, а на соревнованиях, в спортзале и на стадионе денег вообще не надо было тратить. Даже рождение двух пацанов, ныне детсадовского возраста, положа руку на сердце, с учётом бабушек и дедушек, не внесло в жизнь Сан Саныча особых материальных трудностей. Кроме зарплаты, у него был постоянный доход с дополнительных платных секций. Плюс всегда приплачивали за судейство на соревнованиях, которых с каждым годом становилось всё больше. Плюс директор техникума дважды в год выплачивал ему премию из внебюджетного фонда за победы студенческих команд в битвах с командами других техникумов. Плюс выпускные курсы техникума каждый год скидывались ему на хороший подарок на долгую память. Плюс за регулярные вывозы студенческих групп на платные экскурсии фирма всегда платила сопровождающему небольшую маржу за доставку клиентов, а в этом деле во всём техникуме у Сан Саныча не было конкурентов, поскольку никто не мог лучше физрука управляться с вырывающимися на свободу экскурсантами пубертатного возраста.

Всё дело в том, что именно сегодняшний день стал для Сан Саныча каким-то откровением. Открытием, которое предстало ему благодаря череде неприятных удивлений, свалившихся сразу в один день, словно в отместку за все годы его социального равнодушия и невнимательности…

С самого утра, к 9.00 он спешил на заседание оргкомитета областной студенческой спартакиады. Сел в такси, доехал, но вместо сдачи со своих кровных двухсот рублей услышал: «Честное слово, командир, нету сдачи! Только вышел на линию, на последние полбака залил!». На предложение доехать до ближайшего магазина (поблизости от областного спорткомитета не было ни одного) и разменять сотку услышал: «Да поехали, конечно, командир, счетчик-то работает!». Отдал Сан Саныч две сотки и вышел.

На заседании оргкомитета в 9.45 он с удивлением узнал, что теперь, в рамках борьбы с травматизмом, чтобы иметь право судить на соревнованиях областного уровня, необходимо подтвердить свою судейскую квалификацию и получить соответствующую официальную справку.

Поскольку никто из собравшихся спортивных чиновников, конечно же, в компетенции нашего краевого судейского корпуса не сомневается, можно прямо сейчас оплатить казённую бумагу в размере 1500 рублей и выйти с официальным допуском к судейству по всем дисциплинам краевой спартакиады студентов.

В 10.15 Сан Саныч, с ценной бумагой в кармане вместо кровных полутора тысяч рублей, уже неспешно прогуливался пешком в направлении техникума, поскольку до обеда все его часы были отменены по причине участия в оргкомитете спартакиады.

В 10.55 он остановился у памятника революционному деятелю лейтенанту Шмидту. Около памятника происходила какая-то театральная, то есть с пафосом и надрывом, шумная неразбериха, напоминавшая митинг.

Остановившись в сторонке поглазеть на то, как прямо на улице народ ругает власть, Сан Саныч тут же попал под натиск парочки приличных граждан с красивым прозрачным аквариумом, в который были беспорядочно набросаны мятые мелкие купюры. «Примите посильное участие на помощь садоводам – ветеранам Великой Отечественной войны и узникам фашистских концлагерей!» – обратилась к нему парочка, близко-близко и требовательно заглядывая в глаза, словно выискивая в Сан Саныче скрытое неуважение к садоводам-ветеранам.

– А что, такие садоводы еще есть, что ли?.. Не, мы-то завсегда за ветеранов, ясное дело! – ответил, несколько смутившись, физрук, и полез в карман поискать мелочь. «Конечно, есть! – жарко ответили возрастные волонтёры, подсовывая свой аквариум чуть не под нос Сан Санычу. – А власть вон что творит, налоги повышает, обдираловка! Но отстоим, как в сорок первом!». Сан Саныч очень захотел в этот момент оказаться в своём спортзале и как следует рявкнуть на какого-нибудь оболтуса со второго курса.

Он резко тронулся с места, обогнул аквариум с купюрами и, набирая скорость, прошёл своей спортивной пружинистой походкой мимо красивой круглолицей и грудастой женщины в красном плаще, громко кричавшей что-то в мегафон в направлении толпы садоводов.

Тем более, что он узнал эту женщину. Она была председателем ближайшего к городу садоводческого товарищества «Окунёк», в котором они с женой хотели взять десять соток под дачку. Сделка тогда сорвалась, потому что вступить в садоводство, конечно, можно было, но все свободные участки были решением правления давно оформлены на эту самую председательшу, которая уже от себя лично продавала их по космическим ценам.

В 11.30, уже недалеко от места работы, Сан Саныч встретил своего давнего приятеля Юрку Семихвостова, с которым познакомился ещё в студенческие времена на соревнованиях по волейболу. Прилично одетый – в костюме-тройке, при галстуке, с перекинутым через руку лёгким плащом, – он шёл навстречу Сан Санычу, как раз почему-то из его техникума. Обнялись, поздоровались, решили вечером встретиться в пивной, как в старые добрые времена. Однако Юрка, похоже, не хотел отпускать приятеля.

Узнав, что Саныч работает физруком именно в сельскохозяйственном техникуме, он настоял, чтобы на пятнадцать минут они зашли к нему в контору, буквально в пяти минутах ходьбы отсюда. Сан Саныч был растроган хорошей памятью и дружескими чувствами человека, которого не видел столько лет, и согласился выпить чаю, поскольку кофе не употреблял по причине здорового образа жизни.

Фасад здания юркиной конторы был невыразителен, облуплен до безобразия, с облезлой входной дверью, с какими-то кустарными арматурными решетками на окнах и со старой вывеской, на которой золотыми буквами на чёрном фоне было написано: «КультОхранНадзор. Муниципальное отделение г. N».

«Совсем бедненько! Бюджетники…» – подумал Сан Саныч, проходя мимо распахнувшего дверь и расплывшегося в гостеприимной улыбке Юрки Семихвостова.

Но вскоре Сан Саныч испытал настоящий шок от разительного контраста внутреннего убранства и наружной физиономии конторы. Новенькие интерьеры, паркет, хрустальные люстры и мягкий встроенный свет со всех сторон, кожаная мебель и длинноногая секретарша около огромной кофе-машины в приёмной. Заметив отвисшую челюсть физрука, нелепо смотревшегося в своём спортивном костюме и кроссовках в этом почти дворце, Юрка пояснил, подмигивая левым глазом: «Так а зачем внимание привлекать-то? Бедные и бедные, нам эта бедность с фасада только в плюс, опять же, не бросаемся в глаза криминальным и государственным элементам, посторонние-то сюда не ходят!».

В 12.1 °Cан Саныч вышел из КультОхранНадзора уже совсем раздражённым. Суть юркиного интереса заключалась в том, что он попросил заслуженного физрука переговорить со своим директором на предмет соблюдения обязательств по сохранению архитектурного памятника краевого значения, в котором с пятидесятых годов прошлого века располагался сельскохозяйственный техникум. Его директор, со слов Юрки, отказывается делиться внебюджетными средствами на составление охранной документации. При этом директор, шельмец, понимает, что в случае шумихи в прессе никакого «внебюджета» техникума и даже краевого бюджета ему не хватит, чтобы оплатить консервацию или реставрацию памятника архитектурного искусства.

В этот момент в голову Сан Саныча впервые начали закрадываться странные подозрения и какие-то смутные недовольные мысли, которые он никак не мог сформулировать.

В 12.50 он изо всех сил дул в свисток и громовым голосом кричал: «Сидоренко! Сидоренко! Ты мужик или колбаса ливерная? Кто так подтягивается на перекладине! Упор лёжа принять! Хмырёва, что это за подача, что за подача! Это же мяч волейбольный, кожаный, а не колобок с печки! Жёстче кисть!». Настроение в спортзале, как на приёме у хороших психотерапевтов, быстро приходило в норму. Как вдруг, сразу после звонка, в 13.40 на большой перемене в столовой Сан Саныч увидел, как без пяти минут выпускники собирали по двадцать рублей за вход в столовую со всех младших курсов. Когда он тяжёлой спортивной рукой тащил за ухо к директору самого здорового из детин-вымогателей, между прочим, главного нападающего сборной техникума, он вновь оказался не в своей тарелке. Дело в том, что главный нападающий Вовка Петров кричал, воя от боли, что деньги они собирали не для себя, а на подарок, в частности ему, Сан Санычу. И костюм спортивный они уже заказали через Интернет такой, какого ни у кого в городе нету, и что скинулись бы сами, но им ещё своими деньгами на стол скидываться и на шампанское, на выпускной вечер.

Сан Саныч остановился, отпустил ухо нападающего сборной, постоял, подумал и пошёл.

Начиная с 14.3 °Cан Саныч, кого бы ни встретил на своем пути, уже совершенно чётко с ужасом угадывал истинный смысл и предназначение всего происходящего вокруг. Зайдя в кабинет к директору, он увидел выходящего навстречу довольного пожарного инспектора с тугим и позвякивающим пакетом, и почувствовал, что как будто уже давно знал, что там, в пакете, и за что. Завернув по тропинке за угол церкви по пути на остановку, он увидел батюшку, которого сам лично за свой счёт приглашал на радостях освятить спортзал после долгожданного ремонта, и который сейчас садился в шикарный новенький джип, тихонько что-то мурлыкая по сотовому телефону.

Как вдруг, сразу после звонка, в 13.40 на большой перемене в столовой Сан Саныч увидел, как без пяти минут выпускники собирали по двадцать рублей за вход в столовую со всех младших курсов.

По дороге домой, в рейсовом автобусе номер восемь, вдруг закончился бензин, и Сан Саныч, в ужасе, но абсолютно как наяву, увидел, как вот этот усатый водитель за углом у техникума на конечной остановке каждый день сливает бензин в свою личную канистру. «Может, я всё это уже видел, но не обращал внимания? – растерянно думал физрук. – «Может, это просто день такой?». И уже в следующий момент почти наверняка знал, что вот эта юная девица, сидящая у окна в автобусе, свой крутой телефон забрала у матери после трехдневной истерики о том, что она, последняя «лохушка» в классе, осталась без нормального смартфона и 4G.

– Девушка, извините! У вас теперь, как у всего класса, нормальный смартфон, да? Мамин, да? А ей папа подарил на юбилей, да? – вежливо спросил Сан Саныч, наклоняясь к юной особе, уставившейся в экран телефона. Девочка отпрянула от странного мужика в спортивном костюме, испуганно распахнув синие глаза, в которых Сан Саныч сразу прочитал, что он прав на сто процентов. Он развернулся и быстро вышел на первой же остановке.

В 18.00, весь в раздумьях, забыв о вечерней тренировке и оставленных в спортзале классных журналах, Сан Саныч зашёл в магазин, чтобы купить еды любимому коту, о чём жена весь день напоминала ему эсэмэсками. Вдруг он догадался ни с того ни с сего, почему его кот орёт по утрам раньше обычного и будит всё семейство. Он быстро подошёл к стеллажу с пакетиками кошачьего корма. На ценнике висела свежая бирка, извещающая о скидке, но цена была точно такой же, как две недели назад, когда он сам последний раз покупал эту продукцию. Сан Саныч вчитался в мелкий шрифт и… нашел! Вес нетто – на двадцать грамм меньше, а цена та же! Бросив пакеты на витрину, Сан Саныч угрюмо пошёл к полкам с пивом…

Утром физрук был весел и бодр. «Милая! Я все придумал! – говорил он уверенно любимой жене за завтраком:

– Всем студентам, кто ни туда ни сюда в нашем физкультурном деле, я теперь буду без жалости занижать оценки до неуда! А что? Стандарты, нормативы ГТО, понимаешь, возрождение физических кондиций молодежи! Конечно, я готов найти время дополнительно позаниматься, но только через дополнительные платные услуги. Или напрямую с них брать? Всяко-разно около сотни таких разгильдяев со всех курсов легко наберётся! Пусть время дополнительное, зато выгодно. И я тоже теперь буду, как все нормальные люди!

Общее имущество

Жил-был третий подъезд многоэтажного дома с лифтом и всеми жильцами мирно, спокойно и вполне, по современным меркам, дружелюбно. Лет шесть прошло, как новостройку заселили жильцы. Дом был вполне себе чистым, с регулярно приходившей уборщицей, хотя и без консьержки. Соседи чинно здоровались, встречаясь на лестничных клетках и в лифте, а по праздникам даже поздравляли друг друга, опять-таки, если сталкивались в своем чудном, выкрашенном в мягкий жёлтый цвет подъезде. Дети жильцов подрастали с каждым годом, но никакого особого вреда от них не наблюдалось, поскольку дети давно уже не собираются шумными компаниями на лестничных площадках, а торчат все вместе исключительно в Интернете. Сидеть в Интернете удобнее, конечно же, на диване, чем на твёрдых ступенях подъезда, а значит, наш подъезд, наверное, впервые с самого изобретения многоквартирных домов, использовался исключительно по своему прямому назначению.

И вот однажды, обычной, ничем не примечательной осенью, жильцы увидели на стене своего общего имущества, а именно лифта, крупно и глубоко процарапанную гвоздем надпись: «Козёл, пешком ходи!». Для третьего подъезда это было невиданное свинство, или козлинство, которое сразу же вызвало пересуды жильцов. Пересуды, как правило, происходили на детской площадке, где мамочки и бабушки из числа соседей гуляли с детьми и внуками. Затем пересуды перетекали на кухни квартир, и даже в супружеские спальни. Вопросов было два: кто написал и про кого написал?

– Юрка из сорок восьмой квартиры! – убедительно доказывала жиличка Антонина Петровна, цепко держа за руку скучающего от взрослых разговоров внука. – Он уже в восьмом классе, самый старший среди всех детей нашего подъезда. К тому же я лично слышала в розетку из своей спальни, как за стеной на него ругалась мать Галя по поводу ужасного почерка!

Молодая продвинутая мамочка Наташа, менеджер компьютерной фирмы из пятьдесят четвёртой квартиры, усомнилась:

– Да вы что! Он такой тихоня, да к тому же в своём телефоне в Интернете сидит, даже когда по улице ходит! Куда родители только смотрят, ведь так под машину попасть можно! Позавчера чуть ребёнка мне не сбил! Уставится вечно в свой телефон и идёт наощупь! И вообще, тихий ребенок!..

– Здравствуйте, Фёдор Николаевич! – почти хором поздоровались жилички с соседом из шестьдесят третьей квартиры, солидным мужчиной из коллегии судей, вышедшим прогулять своего французского бульдога. Полный, седой, солидный мужчина лет пятидесяти величественно кивнул головой в сторону соседок.

– Вот именно, что в Интернете! – не сдавалась Антонина Петровна и с победным выражением лица продолжила: – Именно! А в лифте, девочки, Интернет не ловит! Так-то! Потому и написал Юрка как раз в лифте, а не где-то ещё!

Общее осуждающее подростка мнение жильцов через кухни и супружеские спальни было сформировано к утру следующего дня по всем этажам. Но, поскольку народ в доме проживал городской и в основном интеллигентный, самому Юрке и его родителям ничего не сказали. Где ж найдёшь дурака, чтобы сам в таком вандализме признался! Лишь тонко посоветовали матери сводить Юрку к психологу по поводу интернет-зависимости.

Однако через два дня местный Пинкертон – Антонина Петровна была посрамлена, поскольку в лифте рядом с предыдущей надписью появилась другая: «Сам, сука, козёл! Сам пешком ходи!».

Очевидно, что почерк принадлежал другому человеку, а представить жильцов, своей рукой царапающих слово «сука», было совершенно невозможно.

«Это не наши жильцы! – доказывала Наташа. – Это какие-то форменные хулиганы, а у нас все люди интеллигентные!». Тема порчи общего имущества получила второе дыхание, версии сыпались одна за другой, но внятных ответов не было. К тому же переписка загадочных вандалов продолжилась с новой интенсивностью. Появилась надпись маркером: «Прибью собаку!», затем: «Трусливое дерьмо!». Потом: «Убери за собой!». Потом: «Скунс, заткнись!»…

Соседская община, включая жильцов первых этажей, которые сроду и лифтом-то не пользовались и на этом основании всегда требовали уменьшить плату за общедомовое имущество, спешили в лифт, как к телевизору за новой порцией сериала отечественного производства.

Наконец на исцарапанной стене с пятнами от чернил, которые тщетно пыталась отмыть уборщица, появился аккуратно приклеенный пластырем альбомный лист, исписанный мелким каллиграфическим почерком. Одинокая пенсионерка Марья Филипповна с седьмого этажа вспомнила, что она заслуженный педагог. Она написала корректное, но очень пафосное, аргументированное, взывающее к чувству прекрасного воззвание к вандалам. Чувство прекрасного, выходило по мнению ветерана учительского труда, конечно же, есть даже у хулиганов и вредителей, хотя в скрытом виде. В конце обращения была выведена аккуратная разборчивая подпись и указан номер квартиры автора, которые как бы подчёркивали, в противовес анонимности хулиганов, мужество пенсионерки. Она раз пять в этот день выходила на улицу и поднималась обратно с высоко поднятой головой и поджатыми губами, как бы демонстрируя всем свой моральный авторитет и гражданскую смелость.

Соседская община, включая жильцов первых этажей, которые сроду и лифтом то не пользовались и на этом основании всегда требовали уменьшить плату за общедомовое имущество, спешили в лифт, как к телевизору за новой порцией сериала отечественного производства.

К сожалению, обращение было настолько длинным, а предложения настолько сложно-подчиненными и кружевными, что ни один сосед, даже с самого верхнего этажа, по ходу движения лифта не успевал прочесть воззвание даже до середины. Поэтому обратной связи не было, и мести со стороны хулиганов, наподобие порчи двери квартиры или чего еще похуже (на что тайно надеялась автор, как на сенсационные последствия своего гражданского мужества) – тоже не было. А соседские пересуды тем временем продолжались.

– Истинно говорю вам, девочки, это такая диверсия, флэшмоб называется по-модному! – вещала на детской площадке Пинкертон третьего подъезда. – В Интернете договариваются, где нагадить, чтобы не поймали, и потом все следят, кто больше нагадит и кого дольше не поймают!

– Добрый вечер, Александр Семёнович! – Мамочки дружно поздоровались с соседом с седьмого этажа, известным владельцем сети чебуречных. Он был душой всего подъезда, потому что накрывал стол для соседей дважды в год во время общественных субботников, им же и придуманных. Он с удовольствием общался с соседями на детской площадке, всячески подчеркивая свой материальный достаток даже тем, что всегда старался поставить свой шикарный джип аккурат перед детской площадкой на самом заметном для соседей месте.

– Что за шум, а драки нет, девочки? – спросил традиционно весёлый сосед. Но как только понял предмет разговора, вдруг плюнул, чертыхнулся, развернулся и пошел к подъезду.

– Переживает, бедненький! – жалостливо сказала бабушка бойкой девчушки лет пяти, висящей вверх ногами на турнике, из пятьдесят девятой квартиры. – Такой чистоплотный человек, такой воспитанный, добрый, каково ему с детками в таком лифте ездить-то!

Пересуды о «лифтовых бандитах» в течение всего последующего месяца то утихали, то вспыхивали с новой силой на детской площадке, на кухнях и в супружеских спальнях. По мере продолжения переписки тональность посланий становилась все более эксцентричной и пошлой, а реакция жильцов – всё более равнодушной и обыденной. Нет, конечно, иногда добавлялось поводов к разговорам, поскольку к переписке в лифте потихонечку, с разными, так сказать, мотивами и расчётами присоединялось всё большее количество жильцов.

Так, хозяин шестьдесят третьей квартиры, владелец автомастерской в скоплении частных гаражей за домом, приклеил напоминание соседям о скором зимнем сезоне и, промежду прочим, о скидке на переобувание железных коней в зимнюю резину. На этой наклейке через два дня появилась аккуратно выведенная с красивыми завитушками надпись гелевой ручкой: «Я вас люблю, а вы не оглянётесь…». Рядом на скотч было приклеено объявление о бесплатном обмене книгами с длиннющим списком классических авторов и постскриптумом для книголюбов о том, что звонок в сорок девятой квартире не работает, поэтому стучите громче в любое время.

Появились эмоциональные выплески синим маркером известной одинокой модницы осеннего возраста с десятого этажа, от которой в лифте обычно на целый час оставался труднопереносимый запах какого-то диковинного парфюма: «Госпожа уборщица! Когда начнёте работать?». Я уж не говорю про всякие писаные мелочи, которые с головой выдавали авторов анонимных записей на всех уже без исключения стенах лифта, включая зеркало. На зеркале же каждый день появлялся отпечаток губ, причём, как говорила Пинкертон третьего подъезда, цвет помады никогда не повторялся два дня подряд.

Всё закончилось неожиданно. Однажды вечером все жильцы были вынуждены выглянуть в окна и выйти на балконы, поскольку у подъезда разыгралась натуральная драка с криками и хрипами. Дрались уважаемые и узнаваемые даже с десятого этажа люди: сосед Фёдор Николаевич, хозяин французского бульдога, и сосед Александр Семёнович, владелец джипа. Естественно, вызывать полицию для вразумления уважаемых людей соседи не спешили, а между тем драка с хватанием за волосы, одежду, падениями на мокрый асфальт, размашистыми ударами и корявыми попытками попасть ногой между ног противника – продолжалась. Разносились крики и хрипы дерущихся в вечерней тишине микрорайона, а французский бульдог, почему-то совершенно молча, бегал вокруг дерущихся, периодически поднимая заднюю лапу на бордюр. Так и бегал, не внося дополнительных звуков в разборки, обежит дерущихся – поднимет лапу, снова обежит – поднимет лапу. Очевидный стресс у культурного европейского животного.

А жильцы с балконов в вечерней тишине слушали: «Сам коз-з-ззёл!.. – хлоп удар. – Ты кого сукой назвал? – шмяк на асфальт в чистом плаще. – Убью за суку… – хрясь ботинком в бедро. – А ты кого скунсом обзываешь, мразь? – Хр-рр – хр-рр… – хрипит придушенный. – Выкинь свою шавку!

– хлоп по уху пятернёй. – Это ты своё корыто на площадку детскую ставишь, а мой Жак за сто метров от подъезда не нассыт…».

Всем всё вдруг стало понятно. Действительно, сосед когда-то давным-давно вежливо сказал соседу: «Если ваш милый пёсик, пардоньте, ссыт в лифте – вы его пешком водите, а то, знаете ли, форменная вонизма стоит целый день в лифте, который, между прочим, – имущество общее, по-другому и сказать нельзя! Я деньги за лифтовую услугу плачу, а не за вонизму собачью, знаете ли!». На такое дружелюбное замечание уважаемого человека другой уважаемый сосед, не рискуя поссориться, но сдерживая крайнее негодование, ответил, как нашёлся: «У меня в суде давеча врач с иском была, приятная дама, скажу я вам, носы лечит, чтобы обоняние всяческой ерунды человеку не внушало. Могу визиточку подарить, чтобы прочистили свои каналы и отличали запах урины от мокрой шерсти после дождя! И чесноку, кстати, поменьше кушайте перед выходом на лестничную клетку!».

После такого обмена претензиями, состоявшегося два месяца назад, два уважаемых человека, не рискнувших глаза в глаза продолжить спор об этом важном с точки зрения общего имущества деле, разошлись, поджав губы…

А соседи, надо сказать, расстроились в итоге. Скучная жизнь опять наступила в третьем подъезде.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.