Хендрик Виллем ван Лун
ТЕРПИМОСТЬ

Конечная цель государства состоит не в том, чтобы доминировать над людьми, сдерживать их страхом, подчинять их воле других. Скорее, оно должно действовать так, чтобы его граждане в безопасности развивали душу и тело и свободно использовали свой разум. Истинная цель Государства – Свобода.

СПИНОЗА

Прощайте, господа, ухожу в будущее.

Я буду ждать Человечество в переломный момент, лет через триста.

ЛУИДЖИ ЛУКАТЕЛЛИ

В ПАМЯТЬ О

ДЖОНЕ У. Т. НИКОЛСЕ

1925 г.

ПРОЛОГ

СЧАСТЛИВО жило Человечество в мирной Долине Невежества.

На север, на юг, на запад и к востоку простирались хребты Вечных Холмов.

Небольшой поток Знаний медленно просачивался через глубокий изношенный овраг.

Он выходил из Гор Прошлого.

Он затерялся в Болотах Будущего.

Это было не так много, как текут реки. Но этого хватало на скромные потребности сельчан.

Вечером, когда они уже напоили свой скот и наполнили свои бочки, они были довольны тем, что садились и наслаждались жизнью.

Старцев, Которые Знали, выводили из тенистых уголков, где они провели свой день, размышляя над загадочными страницами старинной книги.

Они бормотали странные слова своим внукам, которые предпочли бы поиграть красивыми камешками, принесёнными из дальних стран.

Часто эти слова были не очень ясными. Но они были написаны тысячу лет назад забытым народом. Следовательно, они были святыми.

Ибо в Долине Невежества всё старое было почтенный. И тех, кто осмелился отрицать мудрость отцов избегали все порядочные люди.

И поэтому они сохранили свой мир.

Страх всегда был с ними. Что, если им откажут общей доли продуктов сада?

Были смутные истории, которые шептались по ночам среди узких улочек городка, расплывчатые истории мужчин и женщин, осмелившихся задавать вопросы.

Они ушли, и больше никогда их не видели.

Некоторые пытались взобраться на высокие стены скалистого хребта, который спрятал солнце.

Их побелевшие кости лежали у подножия скал.

Шли годы и годы .

Счастливо жило Человечество в мирной Долине Невежества.

* * * * * * * *

Из темноты выполз мужчина.

Ногти на его руках были вырваны.

Его ноги были покрыты тряпками, красными от крови долгих маршей.

Он доковылял до двери ближайшей хижины и постучал.

Потом он упал в обморок. При свете испуганной свечи его отнесли к раскладушке.

Утром по деревне стало известно: «Он вернулся».

Соседи встали и покачали головами. Они всегда знали, что это будет концом.

Поражение и капитуляция ожидали тех, кто осмелился отойти от подножия гор.

А в одном углу деревни Старцы качали головами и шептали жгучие слова.

Они не хотели быть жестокими, но Закон есть Закон.

Горько этот человек согрешил против воли Тех Кто Знал.

Как только его раны заживут, он должен предстать перед судом.

Они хотели быть снисходительными.

Они вспомнили странные горящие глаза его матери.

Они вспомнили трагедию его отца, заблудившегося в пустыне тридцать лет назад.

Закон, однако, есть Закон, и Закону нужно подчиняться.

Люди, которые Знали, позаботились бы об этом.

* * * * * * * *

Они отнесли странника на Рыночную Площадь, и люди стояли вокруг в почтительном молчании.

Он все еще был слаб от голода и жажды, и Старцы предложили ему сесть.

Он отказался.

Они приказали ему замолчать.

Но он заговорил.

К Старцам он повернулся спиной, и его глаза искали тех, кто совсем недавно были его товарищами.

“Послушайте меня", – взмолился он. “Слушайте меня и радуйтесь. Я вернулся из-за гор. Мои ноги ступали по свежей земле. Мои руки почувствовали прикосновение других рас. Мои глаза видели чудесные зрелища.

Когда я был ребенком, моим миром был сад моего отца.

На западе и на востоке, на юге и на севере лежали хребты от Начала Времен.

Когда я спросил, что они скрывают, последовала тишина и поспешное покачивание головами. Когда я настоял, меня отвели к скалам и показали выбеленные кости тех, кто осмелился бросить вызов Богам.

Когда я закричал и сказал: "Это ложь! Боги любят тех, кто храбр!" Люди, Которые Знали, приходили и читали мне из своих священных книг. Они объяснили, что Закон предопределил всё на Небе и на Земле. Долина была нашей, чтобы владеть ею и удерживать ее. Животные и цветы, фрукты и рыба были нашими, чтобы исполнять наши приказы. Но горы были от Богов. То, что лежит за пределами, было и остаётся неизвестным до Конца Времен.

Так они говорили и они лгали. Они лгали мне так же, как лгали вам.

На этих холмах есть пастбища. Луга тоже, такие же богатые, как и все остальные. И мужчины и женщины из нашей плоти и крови. И города, блистающие славой тысячелетнего труда.

Я нашел дорогу к лучшему дому. Я увидел обещание более счастливой жизни. Следуй за мной, и я поведу тебя туда. Ибо улыбка Богов там такая же, как здесь и везде».

* * * * * * * *

Он остановился, и раздался громкий ужасный крик.

«Богохульство!» кричали Старцы.  «Богохульство и святотатство! Он заслуживает наказания за преступление!  Он потерял рассудок. Он смеет насмехаться над Законом, как он был записан тысячу лет назад. Он заслуживает смерти!»

И они взялись за тяжелые камни.

И они его убили.

И его тело они бросили у подножия скал, чтобы оно лежало там в назидание всем, кто сомневается в мудрости предков.

* * * * * * * *

Затем, спустя короткое время, случилась сильная засуха.  Маленький Ручеек Знаний иссяк. Скот умер от жажды.  Урожай погиб на полях, и голод царил в Долине Невежества.

Однако Старцы, Которые Знали, об этом не унывали.

В конце концов все будет хорошо, пророчествовали они, ибо так было написано в их самых Святых Главах.

Кроме того, им самим требовалось совсем немного пищи.  Они были такими старыми.

* * * * * * * *

Наступила зима.

Деревня была пустынна.

Более половины населения умерло от крайней нужды.

Единственная надежда для тех, кто выжил, лежала за горами.

Но Закон говорил “Нет!”

И Закон должен быть соблюден.

* * * * * * * *

Однажды ночью произошло восстание.

Отчаяние придавало мужества тем, кого страх заставил замолчать.

Старцы слабо запротестовали.

Их оттолкнули в сторону. Они жаловались на свою участь. Они оплакивали неблагодарность своих детей, но когда последняя повозка выехала из деревни, они остановили возницу и заставили его взять их с собой.

Полет в неизвестность начался.

* * * * * * * *

Прошло много лет с тех пор, как Странник вернулся. Найти дорогу, которую он наметил, было нелегкой задачей.

Тысячи людей стали жертвами голода и жажды, прежде чем была найдена первая пирамида.

Оттуда путешествие было менее трудным.

Осторожный первопроходец проложил четкую тропу через лес и среди бесконечной пустыни скал.

Легкими этапами она вела к зеленым пастбищам новой земли.

Люди молча смотрели друг на друга.

“В конце концов, он был прав”, – сказали они. “Он был прав, а Старцы ошибались…”.

“Он говорил правду, а Старцы лгали…”.

“Его кости гниют у подножия скал, но Старцы сидят в наших повозках и поют свои древние песни…”.

“Он спас нас, и мы убили его…”.

“Мы сожалеем, что это произошло, но, конечно, если бы мы могли знать в то время. . .”.

Затем они распрягли своих лошадей и своих быков, и они погнали своих коров и коз на пастбища. Они построили себе дома, и разбили свои поля. И после этого они жили долго и счастливо.

* * * * * * * *

Несколько лет спустя была предпринята попытка похоронить отважного первопроходца в прекрасном новом здании, которое было возведено как дом для Мудрых Старцев.

Торжественная процессия вернулась в опустевшую долину, но когда они достигли места, где должно было находиться его тело, его там уже не было.

Голодный шакал притащил его в свое логово.

Затем у подножия тропы (ныне великолепное шоссе) был положен небольшой камень. В нем было названо имя человека, который первым бросил вызов темному ужасу неизвестности, чтобы его народ мог быть направлен к новой свободе.

И в нем говорилось, что он был воздвигнут благодарным потомством.

* * * * * * * *

Как это было в начале – как сейчас – и как когда-нибудь (мы надеемся) этого больше не будет.

ГЛАВА I. ТИРАНИЯ НЕВЕЖЕСТВА

В 527 году Флавий Аниций Юстиниан стал правителем восточной половины Римской Империи.

Этот крестьянин из Сербии (он приехал из Ускуба, очень спорного железнодорожного узла в конце войны) не нуждался в “книжном обучении”.  Именно по его приказу была окончательно создана древняя Афинская философская школа.  И именно он закрыл двери единственного Египетского храма, который продолжал работать спустя столетия после того, как в долину Нила вторглись монахи новой Христианской веры.

Этот храм стоял на маленьком острове под названием Филе, недалеко от первого большого водопада Нила.  С тех пор, как люди помнили, это место было посвящено поклонению Исиде, и по какой-то странной причине Богиня выжила там, где все ее африканские, греческие и римские соперники прискорбно погибли.  До тех пор, пока, наконец, в шестом веке остров не стал единственным местом, где все еще понимали древнее и самое священное искусство письма картинками и где небольшое число священников продолжало заниматься ремеслом, которое было забыто во всех других частях земли Хеопса.

И теперь по приказу неграмотного батрака, известного как Его Императорское Величество, храм и прилегающая к нему школа были объявлены государственной собственностью, статуи и изображения были отправлены в музей Константинополя, а священники и писцы были брошены в тюрьму.  И когда последние из них умерли от голода и пренебрежения, вековое ремесло создания иероглифов стало утраченным искусством.

Очень жаль что всё это произошло.

Если Юстиниан (чума на его голову!)  был бы немного менее тщательный и сохранил бы всего несколько старых экспертов по картинам в своего рода литературном Ноевом Ковчеге, он значительно облегчил бы задачу историка.  Ибо, хотя (благодаря гению Шампольона) мы можем еще раз произнести странные египетские слова, нам по-прежнему чрезвычайно трудно понять внутренний смысл их послания потомкам.

И то же самое справедливо для всех других народов древнего мира.

Что имели в виду эти странно бородатые вавилоняне, которые оставили нам целые кирпичные заводы, полные религиозных трактатов, когда они благочестиво восклицали: “Кто же сможет понять совет Богов на Небесах?”  Что они чувствовали по отношению к тем божественным духам, к которым они так постоянно взывали, чьи законы они пытались истолковать, чьи повеления они выгравировали на гранитных валах своего самого святого города? Почему они были одновременно самыми терпимыми из людей, поощряя своих священников изучать небеса и исследовать землю и море, и в то же время самыми жестокими из палачей, подвергая ужасным наказаниям тех из своих соседей, которые совершили какое-то нарушение божественного этикета, которое сегодня прошло бы незамеченным?

До недавнего времени мы этого не знали.

Мы отправляли экспедиции в Ниневию, мы рыли ямы в песке Синая и расшифровали километры клинописных табличек. И повсюду в Месопотамии и Египте мы делали все возможное, чтобы найти ключ, который должен отпереть входную дверь этого таинственного хранилища мудрости.

А потом, внезапно и почти случайно, мы обнаружили, что задняя дверь все время была широко открыта, и что мы могли входить в помещение по своему желанию.

Но эти удобные маленькие ворота находились не в окрестностях Аккада или Мемфиса.

Они стояли в самом сердце джунглей.

И они были почти скрыты деревянными столбами языческого храма.

* * * * * * * *

Наши предки в поисках легкой добычи соприкасались с тем, что они с удовольствием называли “дикими людьми” или “дикарями”.

Встреча не была приятной.

Бедные язычники, неправильно понявшие намерения белых людей приветствовали их залпом копий и стрел.

Посетители наносили ответный удар своими мушкетонами.

После этого было мало шансов на спокойный и беспристрастный обмен идеями. Дикаря неизменно изображали грязным, ленивым, хорошим-бездельником, который поклонялся крокодилам и мертвым деревьям и заслуживал всего, что ему причиталось.

Затем последовала реакция восемнадцатого века.  Жан-Жак Руссо начал созерцать мир сквозь пелену сентиментальных слез.  Его современники, сильно впечатлённые его идеями, вытащили свои носовые платки и присоединились к рыданиям.

Темноволосый язычник был одним из их самых любимых предметов.  В их руках (хотя они никогда его не видели) он стал несчастной жертвой обстоятельств и истинным представителем всех тех разнообразных добродетелей, которых человеческая раса была лишена за три тысячи лет порочной системы цивилизации.

Сегодня, по крайней мере, в этой конкретной области исследований, мы знаем лучше.

Мы изучаем первобытного человека так же, как изучаем высших домашних животных, от которых он, как правило, не так уж далек.

В большинстве случаев мы полностью вознаграждены за наши хлопоты. Дикарь, если бы не милость Божья, – это мы сами в гораздо менее благоприятных условиях. Внимательно изучив его, мы начинаем понимать раннее общество долины реки Нила и полуострова Месопотамия, и, зная его досконально, мы получаем представление о многих из тех странных скрытых инстинктов, которые лежат глубоко под тонкой коркой нравов и обычаев, которые наш собственный вид млекопитающих приобрел за последние пять тысяч лет.

Эта встреча не всегда льстит нашей гордости. С другой стороны, осознание условий, из которых мы вырвались, вместе с пониманием многих вещей, которые на самом деле были достигнуты, может только придать нам новое мужество для предстоящей работы, и, если что-то случится, это сделает нас немного более терпимыми к тем из наших дальних родственников, которые не смогли сохранить прежний темп.

Это не справочник по антропологии.

Это книга, посвящена теме толерантность.

Но толерантность – это очень широкая тема.

Искушение побродить будет велико. И как только мы сойдем с проторенной дороги, только Небеса знают, где мы приземлимся.

Поэтому я предлагаю, чтобы мне дали пол страницы, чтобы точно и конкретно изложить, что я подразумеваю под толерантностью.

Язык – одно из самых обманчивых изобретений человечества, и все определения неизбежно будут произвольными. Поэтому скромному ученику подобает обратиться к тому авторитету, который принимается как окончательный наибольшим числом тех, кто говорит на языке, на котором написана эта книга.

Я имею в виду Британскую энциклопедию.

Там на странице 1052 тома XXVI написано: «Tolerance (от лат. tolerare – терпеть): Предоставление свободы действий или суждений другим людям, терпеливое и беспристрастное отношение к несогласию со своим собственным или общепринятым курсом или взглядом».

Могут быть и другие определения, но для целей этой книги я позволю себе руководствоваться словами Британики.

И, посвятив себя (к лучшему или к худшему) определенному курсу, я вернусь к своим дикарям и расскажу вам, что я смог обнаружить о терпимости в самых ранних формах общества, о которых у нас есть какие-либо сведения.

* * * * * * * *

До сих пор принято считать, что первобытное общество было очень простым, что первобытный язык состоял из нескольких простых фраз и что первобытный человек обладал определенной степенью свободы, которая была утрачена только тогда, когда мир стал “сложным”.

Исследования последних пятидесяти лет, проведенные исследователями, миссионерами и врачами среди аборигенов Центральной Африки, Полярных регионов и Полинезии, показывают прямо противоположное. Первобытное общество было чрезвычайно сложным, первобытный язык имел больше форм, времен и склонений, чем русский или арабский, и первобытный человек был рабом не только настоящего, но и прошлого и будущего; короче говоря, жалкое и жалкое существо, которое жило в страхе и умирало в ужасе.

Это может показаться далеким от популярной картины храбрых краснокожих, весело бродящих по прериям в поисках буйволов и скальпов, но это немного ближе к истине.

Да и как могло быть иначе?

Я читал истории о многих чудесах.

Но одного из них не хватало – чуда выживания человека.

Как, каким образом и почему самое беззащитное из всех млекопитающих смогло защититься от микробов, мастодонтов, льда и жары и в конечном итоге стать хозяином всего творения. Это то, что я не буду пытаться разгадать в настоящей главе.

Одно, однако, можно сказать наверняка. Он никогда не смог бы сделать все это в одиночку.

Чтобы добиться успеха, он был вынужден утопить свою индивидуальность в сложном характере племени.

* * * * * * * *

Таким образом, в первобытном обществе доминировала единственная идея – всепоглощающее желание выжить.

Это было очень трудно.

И в результате все остальные соображения были принесены в жертву одному высшему требованию – жить.

Индивидуум ничего не значил, община в целом значила все, и племя превратилось в кочующую крепость, которая жила сама по себе, для себя и сама по себе и находила безопасность только в исключительности.

Но проблема оказалась еще сложнее, чем кажется на первый взгляд. То, что я только что сказал, справедливо только для видимого мира, а видимый мир в те ранние времена был ничтожно мал по сравнению с царством невидимого.

Чтобы полностью понять это, мы должны помнить, что первобытные люди отличаются от нас. Они не знакомы с законом причины и следствия.

Если я сажусь среди ядовитого плюща, я проклинаю свою небрежность, посылаю за доктором и говорю своему маленькому сыну, чтобы он избавился от этой дряни как можно скорее. Моя способность распознавать причину и следствие говорит мне, что сыпь вызвана ядовитым плющом, что врач сможет дать мне что-то, что остановит зуд, и что удаление лозы предотвратит повторение этого болезненного опыта.

Настоящий дикарь поступил бы совсем по-другому. Он вообще не связал бы сыпь с ядовитым плющом. Он живет в мире, в котором прошлое, настоящее и будущее неразрывно переплетены. Все его мертвые вожди выживают как Боги, а его мертвые соседи выживают как духи, и все они продолжают оставаться невидимыми членами клана, и они сопровождают каждого отдельного члена, куда бы он ни пошел. Они едят с ним, спят с ним и стоят на страже у его двери. Это его дело – держать их на расстоянии вытянутой руки или завоевать их дружбу. Если он когда-нибудь не сделает этого, он будет немедленно наказан, и поскольку он не может знать, как постоянно угождать всем этим духам, он находится в постоянном страхе перед тем несчастьем, которое приходит как месть Богов.

Поэтому он сводит каждое событие, которое вообще выходит за рамки обычного, не к первопричине, а к вмешательству со стороны невидимого духа, и когда он замечает сыпь на своих руках, он не говорит: “Черт бы побрал этот ядовитый плющ!”, но он бормочет: “Я оскорбил Бога. Бог наказал меня”, и он бежит к знахарю, однако не за примочкой, чтобы нейтрализовать яд плюща, а за “чарами”, которые окажутся сильнее чар, наложенных на него разгневанным Богом (а не плющом).

Что касается плюща, главной причины всех его страданий, он позволяет ему расти прямо там, где он всегда рос. И если вдруг белый человек придет с канистрой керосина и сожжет кустарник дотла, он проклянет его за беспокойство.

Отсюда следует, что общество, в котором все происходит в результате прямого личного вмешательства со стороны невидимого существа, должно зависеть для своего дальнейшего существования от строгого соблюдения таких законов, которые, по-видимому, смягчают гнев Богов.

Такой закон, по мнению дикаря, существовал. Его предки разработали его и даровали ему, и его самым священным долгом было сохранить этот закон в неприкосновенности и передать его в его нынешнем и совершенном виде своим собственным детям.

Это, конечно, кажется нам абсурдным. Мы твердо верим в прогресс, в рост, в постоянное и непрерывное совершенствование.

Но “прогресс” – это выражение, которое было придумано только в позапрошлом году, и для всех низших форм общества типично, что люди не видят никакой возможной причины, по которой они должны улучшать то, что (для них) является лучшим из всех возможных миров, потому что они никогда не знали другого.

* * * * * * * *

Допустим, что все это правда, тогда как можно предотвратить изменение законов и устоявшихся форм общества?

Ответ прост.

Путем немедленного наказания тех, кто отказывается рассматривать обычные полицейские правила как выражение божественной воли, или, говоря простым языком, жесткой системой нетерпимости.

* * * * * * * *

Если я заявляю, что дикарь был самым нетерпимым из людей, я не хочу оскорбить его, поскольку спешу добавить, что, учитывая обстоятельства, в которых он жил, его долгом было быть нетерпимым. Если бы он позволил кому-либо вмешаться в тысячу и одно правило, от которого зависела безопасность и спокойствие его племени, жизнь племени была бы поставлена под угрозу, и это было бы величайшим из всех возможных преступлений.

Но (и этот вопрос стоит задать) как группа людей, относительно ограниченная по численности, может защитить сложнейшую систему устных предписаний, когда нам в наши дни с миллионами солдат и тысячами полицейских трудно обеспечить соблюдение нескольких простых законов?

И снова ответ прост.

Дикарь был намного умнее нас. Он добился с помощью хитрого расчета того, чего не мог сделать силой.

Он изобрел идею “табу”.

Возможно, слово “изобретенный” – неподходящее выражение. Такие вещи редко бывают результатом внезапного вдохновения. Они являются результатом долгих лет роста и экспериментов. Как бы то ни было, дикие люди Африки и Полинезии изобрели табу и тем самым избавили себя от многих неприятностей. Слово "табу" имеет австралийское происхождение. Мы все более или менее знаем, что это значит. Наш собственный мир полон табу, вещей, которые мы просто не должны делать или говорить, например, упоминать о нашей последней операции за обеденным столом или оставлять ложку в чашке кофе. Но наши табу никогда не носят очень серьезного характера. Они являются частью руководства по этикету и редко мешают нашему личному счастью.

С другой стороны, для первобытного человека табу имело первостепенное значение.

Это означало, что определенные люди или неодушевленные предметы были “отделены” от остального мира, что они (если использовать еврейский эквивалент) были “святыми” и не должны обсуждаться или затрагиваться под страхом мгновенной смерти и вечных пыток. Довольно значительное предписание, но горе тому или той, кто осмелился ослушаться воли духов-предков.

* * * * * * * *

Было ли табу изобретением священников или жречество было создано для поддержания табу – это проблема, которая до сих пор не решена. Поскольку традиция намного старше религии, представляется более чем вероятным, что табу существовали задолго до того, как мир услышал о колдунах и знахарях. Но как только появились последние, они стали убежденными сторонниками идеи табу и использовали ее с такой большой виртуозностью, что табу стало знаком “запрещено” доисторических эпох.

Когда мы впервые слышим названия Вавилона и Египта, эти страны все еще находились в состоянии развития, в котором табу имело большое значение. Не табу в грубой и примитивной форме, как это было впоследствии найдено в Новой Зеландии, а торжественно преобразовано в негативные правила поведения, своего рода декреты “ты не должен”, с которыми мы все знакомы по шести из наших Десяти Заповедей.

Излишне добавлять, что идея терпимости была совершенно неизвестна в тех краях в то раннее время.

То, что мы иногда ошибочно принимаем за терпимость, было просто безразличием, вызванным невежеством.

Но мы не можем найти и следа какой-либо готовности (какой бы неопределенной она ни была) со стороны королей или священников позволить другим осуществлять ту “свободу действий или суждений” или ту «терпеливую и беспристрастную способность переносить несогласие с общепринятым доводом или точкой зрения», которая стала идеалом нашего современного века.

* * * * * * * *

Поэтому, за исключением очень негативного аспекта, эта книга не интересуется доисторической историей или тем, что обычно называют “древней историей”.

Борьба за терпимость началась только после открытия личности.

И заслуга в этом, величайшем из всех современных откровений, принадлежит грекам.

ГЛАВА II. ГРЕКИ

КАК случилось, что маленький скалистый полуостров в отдаленном уголке Средиземного моря смог предоставить нашему миру менее чем за два столетия полную основу для всех наших сегодняшних экспериментов в политике, литературе, драматургии, скульптуре, химии, физике и Бог знает, что еще, – это вопрос, который озадачил великое множество людей на протяжении многих веков и на который каждый философ в тот или иной момент своей карьеры пытался дать ответ.

Уважаемые историки, в отличие от своих коллег с химического, физического, астрономического и медицинского факультетов, всегда с плохо скрываемым презрением смотрели на все попытки обнаружить то, что можно было бы назвать “законами истории”.  То, что относится к полевкам, микробам и падающим звездам, похоже, не имеет никакого отношения к человеческим существам.

Возможно, я очень сильно ошибаюсь, но мне кажется, что должны быть такие законы.  Это правда, что до сих пор мы не обнаружили многих из них.  Но опять же, мы никогда не смотрели очень внимательно.  Мы были так заняты накоплением фактов, что у нас не было времени прокипятить их, расплавить, выпарить и извлечь из них те немногие крупицы мудрости, которые могли бы представлять какую-то реальную ценность для нашей конкретной разновидности млекопитающих.

С большим трепетом я подхожу к этой новой области исследований и, взяв лист из книги ученого, предлагаю следующую историческую аксиому.

Согласно лучшим знаниям современных ученых, жизнь (живое существование в отличие от неживого существования) началась, когда на этот раз все физические и химические элементы присутствовали в идеальной пропорции, необходимой для создания первой живой клетки.

Переведите это на язык истории, и вы получите следующее:

“Внезапная и, по-видимому, спонтанная вспышка очень высокой формы цивилизации возможна только тогда, когда все расовые, климатические, экономические и политические условия присутствуют в идеальных пропорциях или настолько близко к идеальным условиям и пропорциям, насколько они могут быть в этом несовершенном мире”.

Позвольте мне дополнить это утверждение несколькими негативными замечаниями.

Народ с развитием мозга на уровне пещерного человека не будет процветать даже в Раю.

Рембрандт не писал бы картин, Бах не сочинял бы фуг, Пракситель не создавал бы статуй, если бы они родились в иглу близ Упернивика и были вынуждены проводить большую часть времени бодрствования, наблюдая за норой тюленя во льдах.

Дарвин не внес бы свой вклад в биологию, если бы ему пришлось зарабатывать на жизнь на хлопчатобумажной фабрике в Ланкашире.  И Александр Грэхем Белл не изобрел бы телефон, если бы он был призванным в армию крепостным и жил в отдаленной деревне владений Романовых.

В Египте, где была обнаружена первая высокая форма цивилизации, климат был превосходным, но первоначальные жители не были очень выносливыми или предприимчивыми, а политические и экономические условия были явно плохими. То же самое можно было сказать о Вавилоне и Ассирии.  Семитские народы, которые впоследствии переселились в долину между Тигром и Евфратом, были сильными и энергичными людьми. С климатом ничего особенного не было.  Но политическая и экономическая обстановка оставалась далеко не лучшей.

В Палестине климатом похвастаться было нечем.  Сельское хозяйство было отсталым, и за пределами караванного пути, проходившего через страну из Африки в Азию и наоборот, было мало торговли.  Более того, в Палестине в политике полностью доминировали священники Иерусалимского храма, и это, конечно, не способствовало развитию какого-либо индивидуального предпринимательства.

В Финикии климат не имел большого значения. Народ был сильным, и условия торговли были хорошими.  Однако страна страдала от плохо сбалансированной экономической системы.  Небольшой класс судовладельцев смог завладеть всем богатством и установил жесткую коммерческую монополию.  Поэтому власть в Тире и Сидоне очень рано перешла в руки очень богатых людей.  Бедняки, лишенные всякого повода для разумной промышленной деятельности, стали черствыми и равнодушными, и Финикия в конце концов разделила судьбу Карфагена и разорилась  из-за близорукого эгоизма своих правителей.

Короче говоря, в каждом из ранних центров цивилизации всегда не хватало определенных необходимых элементов для успеха.

Когда чудо идеального равновесия наконец произошло в Греции в пятом веке до нашей эры, оно длилось очень недолго, и, как ни странно, даже тогда это произошло не в метрополии, а в колониях по ту сторону Эгейского моря.

В другой книге я дал описание тех знаменитых мостов-островов, которые соединяли материковую Азию с Европой и по которым торговцы из Египта, Вавилонии и Крита с незапамятных времен путешествовали в Европу.  Главный пункт отправления, как товаров, так и идей, направлявшихся из Азии в Европу, должен был находиться на западном побережье Малой Азии в полосе земли, известной как Иония.

За несколько сотен лет до Троянской войны этот узкий участок гористой территории, девяносто миль в длину и всего несколько миль в ширину, был завоеван греческими племенами с материка, которые основали там ряд колониальных городов, из которых наиболее известными были Эфес, Фокея, Эритра и Милет. именно в этих городах, наконец, условия успеха присутствовали в такой идеальной пропорции, что цивилизация достигла точки, которая иногда была сравнима, но никогда не была превзойдена.

Во-первых, эти колонии были населены наиболее активными и предприимчивыми элементами из числа дюжины различных народов.

Во-вторых, большое общее богатство было получено от транзитной торговли между старым и новым светом, между Европой и Азией.

В-третьих, форма правления, при которой жили колонисты, давала большинству свободных людей шанс максимально развить свои способности.

Если я не упоминаю климат, то причина в том, что в странах, занимающихся исключительно торговлей, климат не имеет большого значения.  Корабли можно строить, а товары можно разгружать в любую погоду.  При условии, что не будет так холодно, что гавани замерзнут, или так сыро, что города будут затоплены, жители будут проявлять очень мало интереса к ежедневным сводкам погоды.

Но помимо этого, погода Ионии была явно благоприятна для развития интеллектуального класса.  До появления книг и библиотек знания передавались из уст в уста от человека к человеку, а городской насос был самым ранним из всех социальных центров и старейшим из университетов.

В Милете можно было сидеть у городского насоса 350 дней из 365-ти.  И первые ионийские профессора так превосходно использовали свои климатические преимущества, что стали пионерами всех будущих научных разработок.

Первый, о ком у нас есть какие-либо сведения, настоящий основатель современной науки, был человеком сомнительного происхождения.  Не в том смысле, что он ограбил банк или убил свою семью и бежал в Милет из неизвестных мест.  Но никто ничего не знал о его прошлом.  Был ли он беотийцем или финикийцем, скандинавом (говоря на жаргоне наших ученых экспертов по народам) или семитом?

Это показывает, каким международным центром был в те дни этот маленький старый город в устье Меандра.  Его население (как и население современного Нью-Йорка) состояло из такого множества различных элементов, что люди принимали своих соседей за чистую монету и не слишком внимательно изучали семейное прошлое.

Поскольку это не история математики или справочник по философии, размышлениям Фалеса не место на этих страницах, за исключением того, что они демонстрируют терпимость к новым идеям, которая преобладала среди ионийцев в то время, когда Рим был маленьким торговым городом на мутной реке где-то в далеком и неизвестном регионе, когда евреи все еще были пленниками в земле Ассирии, а северная и западная Европа представляли собой не что иное, как воющую пустыню.

Чтобы мы могли понять, как такое развитие событий стало возможным, мы должны кое-что знать об изменениях, произошедших с тех пор, как греческие вожди переплыли Эгейское море, намереваясь разграбить богатую крепость Трою.  Эти прославленные герои все еще были продуктом чрезвычайно примитивной формы цивилизации.  Они были великовозрастными детьми, которые воспринимали жизнь как одну длинную, прославленную драку, полную волнений, борцовских поединков, забегов и всего того, чем мы сами  очень хотели бы заниматься, если бы нас не заставляли выполнять рутинную работу, которая обеспечивает нас хлебом и бананами.

Отношения между этими шумными паладинами и их Богами были такими же прямыми и простыми, как и их отношение к серьезным проблемам повседневного существования.  Ибо обитатели высокого Олимпа, которые правили миром эллинов в десятом веке до нашей эры, были с этой земли земными и не очень далеко ушли от обычных смертных.  Где именно, когда и как расстались человек и его Боги, оставалось более или менее туманным вопросом, который так и не был четко установлен.  Даже тогда дружба, которую те, кто жил за облаками, всегда испытывали к своим подданным, которые ползали по  земной поверхности, никоим образом не была прервана, и она оставалась приправленной теми личными и интимными штрихами, которые придавали религии греков особое очарование.

Конечно, всех хороших маленьких греческих мальчиков должным образом учили, что Зевс был очень могущественным, могущественным властелином с длинной бородой, который при случае так яростно жонглировал своими вспышками молний, молниями, что казалось, что мир приближается к концу.  Но как только они стали немного старше и смогли самостоятельно читать древние саги, они начали понимать ограниченность тех страшных персонажей, о которых они так много слышали в детском саду, и которые теперь явились в виде веселой семейной вечеринки, вечно подшучивающих друг  над другом и занимающих такую непримиримую сторону в политических разногласиях своих смертных друзей, что за каждой ссорой в Греции немедленно следовал соответствующий скандал среди обитателей эфира.

Конечно, несмотря на все эти очень человеческие недостатки, Зевс оставался очень великим Богом, самым могущественным из всех правителей и персонажем, которого было небезопасно раздражать.  Но он был “разумным” в том смысле этого слова, который так хорошо понимают лоббисты Вашингтона.  Он был разумным.  К нему можно было бы подойти, если бы кто-то знал правильный путь.  И самое главное, у него было чувство юмора, и он не воспринимал ни себя, ни свой мир слишком серьезно.

Возможно, это была не самая возвышенная концепция божественной фигуры, но она давала определенные очень явные преимущества.  Среди древних греков никогда не существовало жесткого и незыблемого правила относительно того, что люди должны считать истинным, а что они должны игнорировать как ложное.  И поскольку не существовало “вероучения” в современном смысле этого слова, с непреклонными догмами и классом профессиональных священников, готовых навязывать их с помощью светской виселицы, люди в разных частях страны смогли изменить свои религиозные идеи и этические концепции так, как это лучше всего соответствовало их интересам, их собственным индивидуальным вкусам.

Фессалийцы, жившие на расстоянии оклика от горы Олимп, выказывали, конечно, гораздо меньше уважения к своим августейшим соседям, чем асопийцы, жившие в отдаленной деревне на берегу Лаконийского залива.  Афиняне, чувствуя себя под непосредственным покровительством своей святой покровительницы Афины Паллады, чувствовали, что могут позволить себе большие вольности с отцом госпожи, в то время как аркадийцы, чьи долины были далеко удалены от основных торговых путей, упорно придерживались более простой веры и осуждали всякое легкомыслие в  серьезном вопросе религии. А что касается жителей Фокиды, которые зарабатывали на жизнь паломничеством в деревню Дельфы, они были твердо убеждены, что Аполлон (которому поклонялись в этом доходном святилище) был величайшим из всех божественных духов и заслуживал особого почитания тех, кто приходил издалека и у кого все еще была пара драхм в кармане.

Вера в единого Бога, которая вскоре должна была отделить евреев от всех других народов, никогда не была бы возможна, если бы жизнь Иудеи не была сосредоточена вокруг одного города, который был достаточно силен, чтобы уничтожить все конкурирующие места паломничества, и смог сохранить исключительную религиозную монополию в течение почти десяти столетий подряд.

В Греции такое условие не существовало. Ни Афинам, ни Спарте так и не удалось утвердиться в качестве признанной столицы единого греческого отечества. Их усилия в этом направлении привели лишь к долгим годам бесполезной гражданской войны.

Неудивительно, что народ, состоявший из таких возвышенных индивидуалистов, предлагал большие возможности для развития очень независимого мышления.

"Илиаду" и "Одиссею" иногда называют Библией греков. Они не были ничем подобным. Это были просто книги. Они никогда не были объединены в “Книгу”. Они рассказывали о приключениях неких замечательных героев, которых наивно считали прямыми предками жившего тогда поколения. Между прочим, они содержали определенное количество религиозной информации, потому что Боги, все без исключения, принимали чью-либо сторону в ссоре и пренебрегали всеми другими делами ради удовольствия наблюдать за редчайшим боем на призы, который когда-либо устраивался в их владениях.

Однако мысль о том, что произведения Гомера могли быть прямо или косвенно вдохновлены Зевсом, Минервой или Аполлоном, никогда даже не приходила в голову грекам. Это были прекрасные литературные произведения, которые можно было отлично читать долгими зимними вечерами. Более того, они заставляли детей гордиться своим собственным народом.

И это было все.

В такой атмосфере интеллектуальной и духовной свободы, в городе, наполненном острым запахом кораблей со всех семи морей, богатыми тканями Востока, веселым смехом сытого и довольного населения, родился Фалес. В таком городе он работал и преподавал, и в таком городе он умер. Если выводы, к которым он пришел, сильно отличались от мнений большинства его соседей, помните, что его идеи никогда не выходили за пределы очень ограниченного круга. Среднестатистический милетянин, возможно, воспринимал имя Фалеса, точно так же, как среднестатистический житель Нью-Йорка, вероятно, воспринимал имя Эйнштейна. Спросите его, кто такой Эйнштейн, и он ответит, что это парень с длинными волосами, который курит трубку и играет на скрипке и который написал что-то о человеке, проходящем сквозь железнодорожный поезд, о котором когда-то была статья в воскресной газете.

То, что этому странному человеку, курящему трубку и играющему на скрипке, удалось заполучить маленькую искорку истины, которая в конечном итоге может опрокинуть (или, по крайней мере, сильно изменить) научные выводы последних шестидесяти столетий, глубоко безразлично миллионам добродушных граждан, чей интерес к математике, не выходит за рамки столкновения, которое возникает, когда их любимый игрок с битой пытается нарушить закон всемирного тяготения.

Учебники древней истории обычно избавляются от трудности, печатая “Фалес Милетский (640-546 до н.э.), основатель современной науки”. И мы почти видим заголовки в “Милетской газете”, гласящие: “Местный выпускник открывает секрет истинной науки”.

Но как, где и когда Фалес сошел с проторенной дороги и начал действовать самостоятельно, я, вероятно, не смогу вам сказать. Несомненно одно: он не жил в интеллектуальном вакууме и не развивал свою мудрость из своего внутреннего сознания. В седьмом веке до Рождества Христова уже была проделана большая часть пионерской работы в области науки, и в распоряжении тех, кто был достаточно умен, чтобы использовать ее, был довольно большой объем математической, физической и астрономической информации.

Вавилонские звездочеты исследовали небеса.

Египетским архитекторам пришлось немало потрудиться, прежде чем они осмелились сбросить пару миллионов тонн гранита на крышу маленькой погребальной камеры в сердце пирамиды.

Математики долины Нила серьезно изучали поведение Солнца, чтобы предсказать влажный и сухой сезоны и дать крестьянам календарь, с помощью которого они могли бы регулировать свою работу на фермах.

Однако все эти проблемы были решены людьми, которые все еще считали силы природы прямым и личным выражением воли неких невидимых Богов, управляющих временами года, движением планет и океанскими приливами, подобно тому как члены президентского кабинета управляют министерством сельского хозяйства или на почте, или в казначействе.

Фалес отверг эту точку зрения. Но, как и большинство хорошо образованных людей своего времени, он не утруждал себя обсуждением этого на публике. Если продавцы фруктов вдоль набережной хотели падать ниц всякий раз, когда происходило солнечное затмение, и призывать имя Зевса в страхе перед этим необычным зрелищем, это было их дело, и Фалес был бы последним человеком, который попытался бы убедить их, что любой школьник с элементарными знаниями поведения небесных тел предсказал бы , что 25 мая 585 года до н.э., в такой-то час Луна окажется между Землей и Солнцем, и поэтому город Милет испытает несколько минут сравнительной темноты.

Даже когда выяснилось (а это действительно оказалось), что персы и лидийцы вступили в бой во второй половине дня этого знаменитого затмения и были вынуждены прекратить убивать друг друга из-за отсутствия достаточного освещения, он отказался верить, что лидийские божества (следуя известному прецеденту, созданному несколько лет назад ранее, во время определенной битвы в долине Аджалон) совершили чудо и внезапно выключили небесный свет, чтобы победа могла достаться тем, кому они благоволили.

Ибо Фалес достиг той точки (и в этом была его великая заслуга), когда он осмелился рассматривать всю природу как проявление одной Вечной Воли, подчиняющейся одному Вечному Закону и полностью неподвластной личному влиянию тех божественных духов, которых человек вечно создавал по своему образу и подобию. И затмение, по его мнению, все равно произошло бы, если бы в тот день не было более важного события, чем собачья драка на улицах Эфеса или свадебный пир в Галикарнасе.

Сделав логические выводы из своих собственных научных наблюдений, он установил один общий и неизбежный закон для всего творения и предположил (и в определенной степени угадал правильно), что начало всего сущего следует искать в воде, которая, по-видимому, окружала мир со всех сторон и которая, вероятно, существовала с самого начала времен.

К сожалению, у нас нет ничего из того, что написал сам Фалес. Возможно, он облек свои идеи в конкретную форму (поскольку греки уже выучили алфавит у финикийцев), но до наших дней не сохранилось ни одной страницы, которую можно было бы напрямую приписать ему. В наших знаниях о нем и его идеях мы полагаемся на скудные крупицы информации, найденные в книгах некоторых его современников. Из них, однако, мы узнали, что Фалес в частной жизни был торговцем с широкими связями во всех частях Средиземноморья. Это, кстати, было типично для большинства ранних философов. Они были “любителями мудрости”. Но они никогда не закрывали глаза на тот факт, что секрет жизни находится среди живых и что “мудрость ради мудрости” столь же опасна, как “искусство ради искусства” или обед ради еды.

Для них человек со всеми его человеческими качествами, хорошими, плохими и безразличными, был высшей мерой всех вещей. Поэтому они проводили свое свободное время, терпеливо изучая это странное существо таким, каким оно было, а не таким, каким, по их мнению, оно должно было быть.

Это позволило им оставаться в самых дружественных отношениях со своими согражданами и позволило им обладать гораздо большей властью, чем если бы они взялись показывать своим соседям короткий путь к Тысячелетнему Царству.

Они редко устанавливали твёрдые и прочные правила поведения.

Но на собственном примере им удалось показать, как истинное понимание сил природы неизбежно должно привести к тому внутреннему миру души, от которого зависит всё истинное счастье. Таким образом они завоевали добрую волю своего сообщества, им была предоставлена полная свобода изучать, рассматривать, выяснять. И им даже было разрешено рисковать в пределах тех владений, которые в народе считались исключительной собственностью Богов.  И Фалес провел долгие годы своей полезной карьеры, как один из пионеров этого нового Евангелия.

Несмотря на то, что он разрушил весь мир греков, хотя он исследовал каждый маленький кусочек отдельно и открыто ставил под сомнение всевозможные вещи, которые большинство людей с начала времен считали установленными фактами, ему было позволено спокойно умереть в своей постели, и если кто-либо когда-либо призывал его к ответу за его ереси, у нас нет записей об этом факте.

И как только он показал путь, появилось много других, готовых последовать за ним.

Был, например, Анаксагор из Клазомен, который в возрасте тридцати шести лет уехал из Малой Азии в Афины и провел последующие годы в качестве “софиста” или частного учителя в разных греческих городах. Он специализировался на астрономии и, среди прочего, учил, что Солнце – это не небесная колесница, управляемая Богом, как принято считать, а раскаленный огненный шар, в тысячи и тысячи раз больший, чем вся Греция.

Когда с ним ничего не случилось, гром с Небес не убил его за его дерзость, он пошел немного дальше в своих теориях и смело заявил, что Луна покрыта горами и долинами, и, наконец, он даже намекнул на некую “изначальную материю”, которая была началом и концом всех вещей и которая существовала с самого начала времен.

Но здесь, как обнаружили многие другие ученые после него, он вступил на опасную почву, поскольку обсуждал то, с чем люди были знакомы. Солнце и Луна были далекими светилами. Среднестатистическому греку было все равно, какими именами философ хотел их назвать. Но когда профессор начал утверждать, что все вещи постепенно выросли и развились из неопределенной субстанции, называемой “изначальной материей”, – тогда он решительно зашел слишком далеко. Такое утверждение находилось в явном противоречии с историей Девкалиона и Пирры, которые после Великого потопа вновь заселили мир, превратив куски камня в мужчин и женщин. Отрицать правдивость самой торжественной истории, которой всех маленьких греческих мальчиков и девочек учили в раннем детстве, было очень опасно для безопасности существующего общества. Это заставило бы детей усомниться в мудрости старших, а этого не хотелось бы. Таким образом, Анаксагор стал объектом серьезной атаки со стороны Афинского союза родителей.

Во времена монархии и на заре республики правители города были бы более чем в состоянии защитить преподавателя непопулярных доктрин от глупой враждебности неграмотных аттических крестьян. Но Афины к этому времени стали полноценной демократией, и свобода личности уже не была такой, какой была раньше. Более того, Перикл, который в то время был в немилости у большинства народа, сам был любимым учеником великого астронома, и судебное преследование Анаксагора приветствовалось как отличный политический ход против старого диктатора города.

Священник по имени Диофитес, который также был главой прихода в одном из самых густонаселенных пригородов, добился принятия закона, который требовал “немедленного судебного преследования всех тех, кто не верит в общепринятую религию или придерживается собственных теорий о некоторых божественных вещах”. Согласно этому закону, Анаксагор был фактически брошен в тюрьму. В конце концов, однако, лучшие элементы в городе одержали победу. После уплаты небольшого штрафа Анаксагору было разрешено выйти на свободу и переехать в Лампсак в Малой Азии, где он умер, преисполненный лет и чести, в 428 году до нашей эры.

Его случай показывает, как мало научных теорий когда-либо реализуется из-за подавления чиновников. Ибо, хотя Анаксагор был вынужден покинуть Афины, его идеи остались, и два столетия спустя они попали в поле зрения некоего Аристотеля, который, в свою очередь, использовал их в качестве основы для многих своих собственных научных умозаключений. Весело преодолев тысячелетнюю тьму, он передал их некоему Абуль-Валиду Мухаммаду ибн-Ахмаду (широко известному как Аверроэс), великому арабскому врачу, который, в свою очередь, популяризировал их среди студентов мавританских университетов южной Испании. Затем, вместе со своими собственными наблюдениями, он записал их в нескольких книгах. Их должным образом перевезли через Пиренеи, пока они не попали в университеты Парижа и Булони. Там они были переведены на латынь, французский и английский языки, и так основательно были приняты народами западной и северной Европы, что сегодня они стали неотъемлемой частью любого учебника естествознания и считаются такими же безвредными, как таблица умножения.

Но вернемся к Анаксагору. В течение почти целого поколения после суда над ним греческим ученым разрешалось преподавать доктрины, которые расходились с распространенными представлениями. А затем, в последние годы пятого века, произошел второй случай.

На этот раз жертвой стал некий Протагор, странствующий учитель, родом из деревни Абдера, ионической колонии на севере Греции. Это место уже пользовалось сомнительной репутацией как место рождения Демокрита, оригинального “смеющегося философа”, который установил закон о том, что “только то общество имеет ценность, которое предлагает наибольшему числу людей наибольшее количество счастья, которое можно получить с наименьшим количеством боли”, и который, следовательно, считался большим радикалом и парнем, который должен был находиться под постоянным полицейским надзором.

Протагор, глубоко впечатлённый этим учением, отправился в Афины и там, после многих лет изучения, провозгласил, что человек является мерой всех вещей, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить драгоценное время на исследование сомнительного существования каких-либо Богов, и что все силы должны быть использованы для достижения цели сделать существование более красивым и более приятным.

Это заявление, конечно, касалось самого корня вопроса, и оно должно было шокировать верующих больше, чем всё, что когда-либо было написано или сказано. Более того, это было сделано во время очень серьезного кризиса в войне между Афинами и Спартой, и народ, после долгой череды поражений и эпидемий, находился в состоянии полного отчаяния. Совершенно очевидно, что это был неподходящий момент для того, чтобы навлекать на себя гнев Богов, расспрашивая об их сверхъестественных способностях. Протагора обвинили в атеизме, в “безбожии”, и ему было велено представить свои доктрины в суд.

Перикл, который мог бы защитить его, был мертв, а Протагор, хотя и был ученым, не испытывал особого вкуса к мученичеству.

Он бежал.

К несчастью, по пути на Сицилию его корабль потерпел крушение, и, похоже, он утонул, потому что мы больше никогда о нем не слышали.

Что касается Диагора, еще одной жертвы афинского недоброжелательства, то на самом деле он был вовсе не философом, а молодым писателем, затаившим личную обиду на Богов за то, что они однажды не оказали ему поддержки в судебном процессе. Он так долго размышлял о своей предполагаемой обиде, что в конце концов его разум помутился, и он начал говорить всевозможные богохульные вещи о Святых Тайнах, которые как раз в то время пользовались большой популярностью среди жителей северной Эллады. За это неподобающее поведение он был приговорен к смертной казни. Но прежде чем приговор был приведен в исполнение, бедняге дали возможность сбежать. Он отправился в Коринф, продолжал поносить своих недругов с Олимпа и мирно скончался от собственного дурного характера.

И это подводит нас, наконец, к самому печально известному и самому знаменитому случаю греческой нетерпимости, о котором у нас есть какие-либо записи, – судебному убийству Сократа.

Когда иногда утверждается, что мир нисколько не изменился и что афиняне были не более либеральными, чем люди более поздних времен, имя Сократа втягивается в дискуссию как ужасный пример греческого фанатизма. Но сегодня, после очень тщательного изучения дела, мы знаем лучше, и долгая и спокойная карьера этого блестящего, но раздражающего оратора с улицы является прямой данью духу интеллектуальной свободы, который царил во всей Древней Греции в пятом веке до нашей эры.

Ибо Сократ, в то время, когда простые люди все еще твердо верили в большое количество божественных существ, сделал себя пророком единственного Бога. И хотя афиняне, возможно, не всегда понимали, что он имел в виду, когда говорил о своем “демоне” (том внутреннем голосе божественного вдохновения, который подсказывал ему, что делать и говорить), они были полностью осведомлены о его весьма неортодоксальном отношении к тем идеалам, которые большинство его соседей продолжали свято чтить и его полное неуважение к установленному порядку вещей. В конце концов, однако, политика убила старика, а теология (хотя и была втянута в это ради блага толпы) на самом деле имела очень мало общего с исходом судебного процесса.

Сократ был сыном каменотеса, у которого было много детей и мало денег. Поэтому мальчик никогда не мог заплатить за обычный курс обучения в колледже, поскольку большинство философов были практичными людьми и часто брали до двух тысяч долларов за один курс обучения. Кроме того, погоня за чистым знанием и изучение бесполезных научных фактов казались юному Сократу пустой тратой времени и энергии. При условии, что человек развивает свою совесть, так он рассуждал, он вполне может обойтись без геометрии, и знание истинной природы комет и планет не является необходимым для спасения духа.

И все тот же невзрачный человечек со сломанным носом и в поношенном плаще, который целыми днями спорил с бездельниками на углу улицы, а по ночам выслушивал разглагольствования своей жены (которая была вынуждена обеспечивать большую семью стиркой, так как ее муж считал получение средств к существованию совершенно незначительной деталью существования), этот почетный ветеран многих войн и экспедиций, бывший член афинского сената был выбран среди всех многочисленных учителей своего времени, чтобы пострадать за свои мнения.

Чтобы понять, как это произошло, мы должны кое-что знать о политике Афин в те дни, когда Сократ оказал свою болезненную, но весьма полезную услугу интеллектуальному развитию и прогрессу человечества.

Всю свою жизнь (а ему было за семьдесят, когда его казнили) Сократ пытался показать своим соседям, что они упускают свои возможности; соседям, что они

растрачивают свои возможности; что они живут низкой и поверхностной жизнью; что они посвящают слишком много времени пустым удовольствиям и бесполезным победам и почти неизменно растрачивают божественные дары, которыми великий и таинственный Бог наделил их, ради нескольких часов тщетной славы и самоудовлетворения. И он был так глубоко убежден в высоком предназначении человека, что преодолел границы всех старых философий и пошел даже дальше, чем Протагор. Ибо, в то время как последний учил, что “человек есть мера всех вещей”, Сократ проповедовал, что “невидимая совесть человека является (или должна быть) высшей мерой всех вещей и что не Боги, а мы сами формируем нашу судьбу”.

Речь, с которой Сократ выступил перед судьями, которым предстояло решить его судьбу (если быть точным, их было пятьсот, и они были так тщательно отобраны его политическими врагами, что некоторые из них действительно умели читать и писать), была одним из самых восхитительных примеров здравого смысла, когда-либо обращенных к какой-либо аудитории, благожелательной или нет.

“Ни один человек на земле, – так утверждал философ, – не имеет права указывать другому человеку, во что он должен верить, или лишать его права думать так, как ему заблагорассудится”, и далее, «При условии, что человек остается в хороших отношениях со своей совестью, он вполне может обходиться без одобрения своих друзей, без денег, без семьи и даже дома. Но так как невозможно прийти к правильным выводам без тщательного изучения всех плюсов и минусов каждой проблемы, людям должна быть предоставлена возможность обсудить все вопросы с полной свободой и без вмешательства со стороны властей”.

К несчастью для обвиняемого, это было совершенно неправильное заявление в неподходящий момент. Со времен Пелопоннесской войны в Афинах шла ожесточенная борьба между богатыми и бедными, между капиталом и трудом. Сократ был “умеренным” – либералом, который видел добро и зло в обеих системах правления и пытался найти компромисс, который должен был удовлетворить всех разумных людей. Это, конечно, сделало его крайне непопулярным с обеих сторон, но до сих пор они были слишком уравновешены, чтобы предпринимать какие-либо действия против него.

Когда, наконец, в 403 году до н.э. стопроцентные демократы получили полный контроль над государством и изгнали аристократов, Сократ был обречен.

Его друзья знали это. Они предложили ему покинуть город, пока не стало слишком поздно, и это было бы очень мудрым поступком.

Ибо врагов у Сократа было столько же, сколько и друзей. В течение большей части столетия он был своего рода громогласным “обозревателем”, ужасно умным и занятым человеком, который сделал своим хобби разоблачение обмана и интеллектуального мошенничества тех, кто считал себя столпами афинского общества. В результате все узнали его поближе. Его имя стало нарицательным во всей восточной Греции. Когда утром он говорил что-нибудь смешное, к вечеру об этом слышал весь город. О нем были написаны пьесы, и когда его наконец арестовали и посадили в тюрьму, во всей Аттике не было ни одного гражданина, который не был бы досконально знаком со всеми подробностями его карьеры.

Те, кто принимал непосредственное участие в настоящем судебном процессе (например, тот почтенный торговец зерном, который не умел ни читать, ни писать, но который знал все о воле Богов и поэтому громче всех выдвигал свои обвинения), несомненно, были убеждены, что оказывают большую услугу обществу, избавляя город очень опасного члена так называемой “интеллигенции”, человека, чье учение могло привести только к лени, преступлениям и недовольству среди рабов.

Довольно забавно вспомнить, что даже при таких обстоятельствах Сократ защищал свое дело с такой потрясающей виртуозностью, что большинство присяжных было за то, чтобы отпустить его на свободу, и предположили, что его можно было бы помиловать, если бы только он отказался от этой ужасной привычки спорить, дискутировать, пререкаться и морализировать, короче говоря, если бы только он оставил в покое своих соседей и их любимые предрассудки и не беспокоил их своими вечными сомнениями.

Но Сократ и слышать об этом не хотел.

“Ни в коем случае”, – воскликнул он. “До тех пор, пока моя совесть, до тех пор, пока тихий внутренний голос велит мне идти вперед и указывать людям истинный путь к разуму, я буду продолжать останавливать для разговора каждого, кого встречу, и буду говорить то, что у меня на уме, невзирая на последствия ”.

После этого не было другого выхода, кроме как приговорить заключенного к смерти.

Сократу дали отсрочку на тридцать дней. Священный корабль, совершавший ежегодное паломничество на Делос, еще не вернулся из своего путешествия, и до тех пор афинский закон не допускал никаких казней. Весь этот месяц старик тихо провел в своей келье, пытаясь усовершенствовать свою систему логики. Хотя ему неоднократно предоставлялась возможность сбежать, он отказывался идти. Он прожил свою жизнь и выполнил свой долг. Он устал и был готов к отъезду. Вплоть до часа своей казни он продолжал беседовать со своими друзьями, пытаясь разъяснить им то, что он считал правильным и истинным, прося их обратить свой разум на духовные вещи, а не на вещи материального мира.

Затем он выпил стакан цикуты, улегся на свое ложе и разрешил все дальнейшие споры вечным сном.

На короткое время его ученики, несколько напуганные этой ужасной вспышкой народного гнева, сочли разумным удалиться со сцены своей прежней деятельности.

Но когда ничего не произошло, они вернулись и возобновили свою прежнюю деятельность в качестве общественных учителей, и в течение дюжины лет после смерти старого философа его идеи были более популярны, чем когда-либо.

Тем временем город пережил очень трудный период. Прошло пять лет с тех пор, как борьба за лидерство на Греческом полуострове закончилась поражением Афин и окончательной победой спартанцев. Это был полный триумф мускулов над мозгом. Излишне говорить, что это продолжалось не очень долго. Спартанцы, которые никогда не написали ни строчки, достойной запоминания, или не внесли ни единой идеи в общую сумму человеческих знаний (за исключением некоторых военных тактик, которые сохранились в нашей современной игре в футбол), думали, что они выполнили свою задачу, когда стены их соперника были разрушены, а афинский флот сократился до дюжины кораблей. Но афинский ум ничуть не утратил своего проницательного блеска. Спустя десять лет после окончания Пелопоннесской войны старая гавань Пирея вновь наполнилась кораблями со всех концов света, и афинские адмиралы снова сражались во главе союзных греческих флотов.

Более того, труд Перикла, хотя и не был оценен по достоинству его современниками, превратил город в интеллектуальную столицу мира – Париж четвертого века до рождества Христова. Любой, кто в Риме, Испании или Африке был достаточно богат, чтобы дать своим сыновьям популярное образование, чувствовал себя польщенным, если мальчикам разрешалось посещать школу, расположенную в тени Акрополя.

Ибо этот древний мир, который нам, современным людям, так трудно правильно понять, серьезно относился к проблеме существования.

Под влиянием раннехристианских врагов языческой цивилизации утвердилось впечатление, что средний римлянин или грек был в высшей степени аморальным человеком, который воздавал поверхностное почтение некоторым туманным богам, а в остальное время проводил часы бодрствования за обильными обедами, выпивая огромные бочки салернского вина и слушая красивые песни и болтовню египетских танцовщиц, если только для разнообразия он не шёл на войну и не убивал невинных германцев, франков и даков ради чистого развлечения – пролития крови.

Конечно, и в Греции, и тем более в Риме было очень много торговцев и военных наёмников, которые сколотили свои миллионы, не обращая особого внимания на те этические принципы, которые Сократ так хорошо сформулировал перед своими судьями. Поскольку эти люди были очень богаты, с ними приходилось мириться. Это, однако, не означало, что они пользовались уважением сообщества или считались достойными похвалы представителями цивилизации своего времени.

Мы раскапываем виллу Эпафродита, который сколотил миллионы, будучи членом банды, помогавшей Нерону грабить Рим и его колонии. Мы смотрим на руины дворца из сорока комнат, который старый спекулянт построил на свои неправедно нажитые доходы. И мы качаем головами и говорим: “Какой разврат!”

Затем мы садимся и читаем труды Эпиктета, который был одним из домашних рабов старого негодяя, и мы оказываемся в обществе духа столь возвышенного и прославленного, как никогда в жизни.

Я знаю, что делать обобщения о наших соседях и о других народах – один из самых популярных видов спорта в помещении, но давайте не будем забывать, что философ Эпиктет был таким же истинным представителем того времени, в которое он жил, как и Эпафродит, императорский лакей, и что стремление к святости была так же велика двадцать веков назад, как и сегодня.

Несомненно, это был совсем другой вид святости, чем тот, который практикуется сегодня. Это был продукт по существу европейского мозга и не имел ничего общего с Востоком. Но “варвары”, которые провозгласили это своим идеалом того, что они считали самым благородным и желанным, были нашими собственными предками, и они медленно развивали философию жизни, которая была весьма успешной, если мы согласимся, что чистая совесть и простая, прямолинейная жизнь вместе с хорошим здоровьем и умеренным но достаточным доходом – лучшая  гарантия общего счастья и удовлетворенности. Будущее души не слишком интересовало этих людей. Они приняли тот факт, что они были особым видом млекопитающих, которые благодаря своему интеллектуальному применению поднялись высоко над другими существами, которые ползали по этой земле. Если они часто упоминали Богов, то использовали это слово так же, как мы используем “атомы”, или “электроны”, или “эфир”. У начала вещей должно быть имя, но Зевс в устах Эпиктета был такой же проблематичной величиной, как x или y в задачах Евклида, и значил так же много или так же мало.

Этих людей интересовала жизнь, и следом за жизнью – искусство.

Поэтому они изучали Жизнь во всем ее бесконечном разнообразии и, следуя методу рассуждения, который придумал и сделал популярным Сократ, достигли некоторых очень замечательных результатов.

То, что иногда в своем рвении к совершенному духовному миру они впадали в абсурдные крайности, достойно сожаления, но не более, чем по-человечески. Но Платон – единственный из всех учителей древности, кто из чистой любви к совершенному миру когда-либо проповедовал доктрину нетерпимости.

Этот молодой афинянин, как хорошо известно, был любимым учеником Сократа и стал его литературным душеприказчиком.

В этом качестве он немедленно собрал всё, что Сократ когда-либо говорил или думал, в серию диалогов, которые можно было бы справедливо назвать сократовскими Евангелиями.

Когда это было сделано, он начал развивать некоторые из наиболее неясных моментов в доктринах своего учителя и объяснил их в серии блестящих эссе. И, наконец, он провел ряд лекционных курсов, которые распространили афинские идеи справедливости и праведности далеко за пределы Аттики.

Во всех этих действиях он проявлял такую искреннюю и бескорыстную преданность, что мы могли бы почти сравнить его со святым Павлом. Но в то время как святой Павел вел самую авантюрную и опасную жизнь, постоянно путешествуя с севера на юг и с запада на восток, чтобы принести Благую Весть во все уголки Средиземноморского мира, Платон никогда не вставал со своего удобного садового кресла и позволял миру приходить к нему.

Определенные преимущества рождения и обладание независимым состоянием позволили ему сделать это.

Во-первых, он был афинским гражданином и через свою мать мог вести свое происхождение не от кого иного, как от Солона. Затем, как только он достиг совершеннолетия, он унаследовал состояние, более чем достаточное для его простых нужд.

И, наконец, его красноречие было таково, что люди охотно отправлялись на Эгейское море, если только им разрешали прослушать несколько лекций в Платоновском университете.

В остальном Платон был очень похож на других молодых людей своего времени. Он служил в армии, но без особого интереса к военному делу. Он занимался спортом на открытом воздухе, стал хорошим борцом, довольно хорошим бегуном, но так и не добился какой-либо особой славы на стадионе. Опять же, как и большинство молодых людей его времени, он проводил много времени в зарубежных путешествиях, пересек Эгейское море и нанес короткий визит в северный Египет, как это сделал до него его знаменитый дед Солон. Однако после этого он навсегда вернулся домой и в течение пятидесяти лет подряд тихо преподавал свои учения в тенистых уголках доставляющего удовольствие сада, который располагался на берегу реки Кефисс в пригороде Афин и назывался Академией.

Он начал свою карьеру как математик, но постепенно переключился на политику и в этой области заложил основы нашей современной школы управления. В глубине души он был убежденным оптимистом и верил в неуклонный процесс эволюции человека. Жизнь человека, так он учил, медленно поднимается с низшего плана на более высокий. От красивых тел мир переходит к красивым институтам, а от красивых институтов – к красивым идеям.

Это хорошо звучало на пергаменте, но когда Платон попытался изложить определенные принципы, на которых должно было быть основано его совершенное государство, его рвение к праведности и его стремление к справедливости были настолько велики, что они сделали его глухим и слепым ко всем другим соображениям. Его Республика, которую с тех пор производители бумажных утопий считают последним словом в человеческом совершенстве, была очень странным государством и с большой точностью отражала и продолжает отражать предрассудки тех отставных полковников, которые всегда наслаждались удобствами частного дохода, которые любят  вежливое окружение и которые испытывают глубокое недоверие к низшим классам, чтобы те не забывали “свое место” и не захотели иметь долю тех особых привилегий, которые по праву должны достаться членам “высшего класса”.

К сожалению, книги Платона пользовались большим уважением среди средневековых ученых Западной Европы, и в их руках знаменитая «Республика» стала самым грозным оружием в их войне с терпимостью.

Ибо эти доктора наук были склонны забывать, что Платон пришел к своим выводам, исходя из совершенно иных предпосылок, чем те, которые были популярны в двенадцатом и тринадцатом веках.

Например, Платон был кем угодно, только не благочестивым человеком в христианском смысле этого слова. К Богам своих предков он всегда относился с глубоким презрением, как к невоспитанным деревенщинам из далекой Македонии. Он был глубоко огорчен их скандальным поведением, описанным в хрониках Троянской войны. Но по мере того, как он становился старше и сидел, и сидел, и сидел в своей маленькой оливковой роще, его все больше и больше раздражали глупые ссоры маленьких городов-государств его родной страны, и он стал свидетелем полного краха старого демократического идеала. Он пришел к убеждению, что для среднего гражданина необходима какая-то религия, иначе его воображаемая Республика сразу же выродится в состояние безудержной анархии. Поэтому он настаивал на том, чтобы законодательный орган его образцового сообщества установил четкие правила поведения для всех граждан и заставил как свободных, так и рабов подчиняться этим правилам под страхом смерти, изгнания или тюремного заключения. Это звучало как абсолютное отрицание того широкого духа терпимости и той свободы совести, за которые Сократ так доблестно боролся совсем недавно, и это именно то, чем это должно было быть.

Причину такого изменения отношения нетрудно найти. В то время как Сократ был человеком среди людей, Платон боялся жизни и бежал из неприятного и уродливого мира в царство своих собственных мечтаний. Он, конечно, знал, что не было ни малейшего шанса на то, что его идеи когда-нибудь будут реализованы. Время маленьких независимых городов-государств, воображаемых или реальных, закончилось. Началась эпоха централизации, и вскоре весь греческий полуостров должен был быть включен в состав обширной Македонской империи, простиравшейся от берегов Марицы до берегов реки Инд.

Но до того, как тяжелая рука завоевателя опустилась на непокорные демократии старого полуострова, страна произвела на свет величайшего из тех многочисленных благодетелей, которые поставили остальной мир в вечное обязательство перед ныне несуществующей расой греков.

Я имею в виду, конечно, Аристотеля, чудо-ребенка из Стагиры, человека, который в свое время знал все, что можно было знать, и добавил так много к общей сумме человеческих знаний, что его книги стали интеллектуальной добычей, которую могли похищать пятьдесят последовательных поколений европейцев и азиатов в свое удовольствие, не истощая эту богатую жилу чистого обучения.

В возрасте восемнадцати лет Аристотель покинул свою родную деревню в Македонии, чтобы отправиться в Афины и прослушать лекции в университете Платона. После окончания университета он читал лекции в ряде мест до 336 года, когда вернулся в Афины и открыл собственную школу в саду возле храма Аполлона Ликея, которая стала известна как Лицей и вскоре привлекла учеников со всего мира.

Как ни странно, афиняне вовсе не были сторонниками увеличения числа академий в своих стенах. Город, наконец, начал терять свое прежнее коммерческое значение, и все его наиболее энергичные граждане переезжали в Александрию, Марсель и другие города юга и запада. Те, кто остался, были либо слишком бедны, либо слишком ленивы, чтобы сбежать. Они были жалким остатком тех старых, буйных масс свободных граждан, которые были одновременно и славой, и погибелью многострадальной Республики. ‘Они относились к “происходящему” в саду Платона с небольшой благосклонностью.  Когда через дюжину лет после его смерти его самый известный ученик вернулся и открыто проповедовал еще более возмутительные доктрины о начале мира и ограниченных возможностях Богов, старые мудрецы качали своими серьезными головами и бормотали мрачные угрозы в адрес человека, который сделал их город синонимом свободомыслия и неверия. Если бы у них был свой собственный путь, они бы заставили его покинуть свою страну. Но они мудро держали эти мнения при себе. Ибо этот близорукий, чопорный, мягкий человек, известный своим хорошим вкусом в книгах и одежде, не был ничтожной величиной в политической жизни того времени, не был безвестным маленьким профессором, которого могла выгнать из города пара наемных головорезов.  Он был не кем иным, как сыном македонского придворного врача, и воспитывался вместе с царственными принцами. И более того, как только он закончил учебу, его назначили наставником наследного принца, и в течение восьми лет он был ежедневным спутником юного Александра. Поэтому он пользовался дружбой и защитой самого могущественного правителя, которого когда-либо видел мир, а регент, который управлял греческими провинциями во время отсутствия монарха на индийском фронте, тщательно следил за тем, чтобы не навредить тому, кто был верным спутником его императорского хозяина.

Однако как только весть о смерти Александра достигла Афин, жизнь Аристотеля оказалась в опасности. Он помнил, что случилось с Сократом, и не испытывал ни малейшего желания испытать подобную участь. Подобно Платону, он тщательно избегал смешивания философии с практической политикой. Но его отвращение к демократической форме правления и неверие в суверенные способности простых людей были известны всем. И когда афиняне во внезапной вспышке ярости изгнали македонский гарнизон, Аристотель перебрался через Эвбейский залив и поселился в Калхиде, где и умер за несколько месяцев до того, как Афины были отвоеваны македонянами, и были должным образом наказаны за свое неповиновение.

На таком большом расстоянии нелегко обнаружить, на каких положительных основаниях Аристотеля обвиняли в отсутствии благочестия. Но, как обычно в этой стране ораторов-любителей, его дело было неразрывно связано с политикой, и его непопулярность была вызвана его пренебрежением к предрассудкам нескольких местных начальников стражи, а не выражением каких-либо поразительно новых ересей, которые могли бы подвергнуть Афины мести Зевса.

Да это и не имеет большого значения.

Дни маленьких независимых республик были сочтены.

Вскоре после этого римляне унаследовали европейское наследие Александра, и Греция стала одной из их многочисленных провинций.

Тогда был положен конец всем дальнейшим спорам, поскольку римляне в большинстве вопросов были даже более терпимыми, чем греки Золотого века, и они позволяли своим подданным думать так, как им заблагорассудится, при условии, что они не подвергали сомнению определенные принципы политической целесообразности, на которых держались мир и процветание римского государства. С незапамятных времен он был надежно построен.

Тем не менее существовала тонкая разница между идеалами, которые вдохновляли современников Цицерона, и теми, которые были священными для последователей такого человека, как Перикл.  Древние лидеры греческой мысли основывали свою терпимость на определенных выводах, к которым они пришли после столетий тщательных экспериментов и размышлений. Римляне чувствовали, что могут обойтись без предварительного изучения. Они были просто равнодушны и гордились этим фактом. Их интересовали практические вещи. Они были людьми действия и питали глубокое презрение к словам.

Если другие люди хотели провести день под старым оливковым деревом, обсуждая теоретические аспекты управления или влияние Луны на приливы и отливы, они очень даже приветствовали это.

Если, кроме того, их знания можно было бы использовать для какого-то практического применения, то это заслуживало дальнейшего внимания. В противном случае, вместе с пением, танцами, кулинарией, скульптурой и наукой, это занятие философствованием лучше оставить грекам и другим иностранцам, которых Юпитер по своей милости создал, чтобы дать миру то, что недостойно внимания истинного римлянина.

Тем временем они сами посвятили бы свое внимание управлению своими постоянно растущими владениями; они обучили бы необходимые роты иностранной пехоты и кавалерии для защиты своих отдаленных провинций; они обследовали бы дороги, которые должны были соединить Испанию с Болгарией; и в целом они посвятили бы свою энергию поддержанию мира между полутора тысяч разных племен и народов.

Давайте воздадим честь тому, где подобает быть чести.

Римляне выполнили свою работу настолько тщательно, что возвели сооружение, которое в той или иной форме сохранилось до наших дней, и это само по себе является немалым достижением. До тех пор, пока были уплачены необходимые налоги и некоторое внешнее уважение оказывалось тем немногим правилам поведения, которые были установлены их римскими хозяевами, подвластные племена пользовались очень большой степенью свободы. Они могли верить или не верить во что им заблагорассудится. Они могли поклоняться одному Богу, или дюжине Богов, или целым храмам, полным Богов. Это не имело никакого значения. Но какую бы религию они ни исповедовали, этим удивительно разношерстным членам мировой империи всегда напоминали, что успех “римского мира” зависит от либерального применения принципа “живи и давай жить другим". Они ни при каких условиях не должны вмешиваться ни в дела своих соседей, ни в дела чужаков, находящихся у их ворот. И если, возможно, они думали, что их Боги были оскорблены, они не должны спешить к магистрату за помощью. “Ибо, – как заметил император Тиберий в одном памятном случае, – если Боги думают, что у них есть справедливые основания для недовольства, они, несомненно, могут позаботиться о себе сами”.

И с такими скудными словами утешения все подобные дела были немедленно прекращены, и людей попросили не высказывать свое частное мнение в судах.

Если несколько каппадокийских торговцев решали поселиться среди колоссов, они имели право привезти с собой своих собственных Богов и воздвигнуть собственный храм в городе Колоссы. Но если колоссяне по тем же причинам переедут в землю каппадокийцев, им должны быть предоставлены те же привилегии и равная свобода вероисповедания.

Часто утверждалось, что римляне могли позволить себе роскошь такого высокомерного и терпимого отношения, потому что они испытывали одинаковое презрение и к колоссянам, и к каппадокийцам, и ко всем другим диким племенам, жившим за пределами Лация. Возможно, это было правдой. Я не знаю. Но факт остается фактом: в течение полутысячи лет в большей части цивилизованной и полуцивилизованной Европы, Азии и Африки строго поддерживалась почти полная религиозная терпимость, и римляне разработали технику управления государством, которая давала максимум практических результатов при минимуме трений.

Многим людям казалось, что Тысячелетнее царство наступило и что это состояние взаимной терпимости будет длиться вечно.

Но ничто не длится вечно. И меньше всего – империя, построенная на силе.

Рим завоевал весь мир, но в своих усилиях он уничтожил себя.

Кости его юных солдат белеют на тысячах полей сражений.

Почти пять столетий мозги его самых умных граждан растрачивались на гигантскую задачу управления колониальной империей, простиравшейся от Ирландского моря до Каспийского.

Наконец наступила реакция.

И тело, и разум Рима были истощены невыполнимой задачей одного города, правящего целым миром.

А потом произошла ужасная вещь. Целый народ устал от жизни и потерял интерес к жизни.

Они стали владельцами всех загородных домов, всех таунхаусов, всех яхт и всех дилижансов, которыми только могли надеяться воспользоваться.

Они обнаружили, что владеют всеми рабами в мире.

Они всё съели, они всё видели, они всё слышали.

Они попробовали на вкус каждый напиток, они были везде, они занимались любовью со всеми женщинами от Барселоны до Фив. Все книги, которые когда-либо были написаны, находились в их библиотеках. На их стенах висели лучшие картины, которые когда-либо были написаны. Самые умные музыканты всего мира развлекали их за трапезой. И, будучи детьми, они получали наставления от лучших профессоров и педагогов, которые научили их всему, чему можно было научить. В результате вся еда и питье потеряли свой вкус, все книги стали скучными, все женщины стали неинтересными, а само существование превратилось в бремя, которое многие люди были готовы сбросить при первой же представившейся возможности.

Оставалось только одно утешение – созерцание Неизвестного и Невидимого.

Старые Боги, однако, умерли много лет назад. Ни один разумный римлянин больше не обращал внимания на глупые детские стишки о Юпитере и Минерве.

Существовали философские системы эпикурейцев, стоиков и киников, все они проповедовали милосердие, самоотречение и добродетели бескорыстной и полезной жизни. Но они были такими пустыми. Они достаточно хорошо звучали в книгах Зенона, Эпикура, Эпиктета и Плутарха, которые можно было найти в каждой библиотеке на углу.

Но в конечном счёте оказалось, что этой диете чистого разума не хватает необходимых питательных качеств. Римляне начали требовать определенного количества “эмоций” в своих духовных трапезах.

Следовательно, чисто философские “религии” (ибо таковыми они действительно были, если мы связываем идею религии с желанием вести полезную и благородную жизнь) могли понравиться только очень небольшому числу людей, и почти все они принадлежали к высшим классам, которые пользовались преимуществами частного обучения в руках компетентных учителей греческого языка.

Для массы людей эти тонко продуманные философии значили меньше, чем вообще ничего. Они тоже достигли той точки развития, на которой большая часть древней мифологии казалась детской выдумкой грубых и доверчивых предков. Но они никак не могли зайти так далеко, как их так называемые интеллектуальные начальники, и отрицать существование всех без исключения личных Богов.

Поэтому они сделали то, что делают все полуобразованные люди в таких обстоятельствах. Они отдали формальную и внешнюю дань уважения официальным богам Республики, а затем отправились за настоящим комфортом и счастьем в одну из многих мистических религий, которые в течение последних двух столетий находили самый радушный прием в древнем городе на берегах Тибра.

Слово “тайна”, которое я использовал раньше, имеет греческое происхождение. Первоначально это означало собрание “посвященных людей” – мужчин и женщин, чьи “уста были закрыты” от предательства тех самых святых тайн, которые, как предполагалось, должны были знать только истинные члены мистерии и которые связывали их вместе, как фокус-покус студенческого братства или каббалистические заклинания Независимого Ордена Морских Мышей.

Однако в течение первого столетия нашей эры мистерия была не чем иным, как особой формой поклонения, вероисповедания, церковью. Если бы грек или римлянин (если вы простите за небольшое жонглирование временем) ушел из пресвитерианской церкви в церковь Христианской науки, он сказал бы своим соседям, что он отправился в “другую тайну”. Ибо слово “церковь”, “кирка”, “дом Господень” имеет сравнительно недавнее происхождение и в те дни не было известно.

Если вы особенно заинтересованы в этой теме и хотите понять, что происходило в Риме, купите нью-йоркскую газету в следующую субботу. Подойдет практически любая бумага. В нем вы найдете четыре или пять колонок объявлений о новых вероучениях, о новых тайнах, привезенных из Индии, Персии, Швеции, Китая и дюжины других стран, и все они предлагают особые обещания здоровья, богатства и вечного спасения.

Рим, который так сильно напоминал нашу собственную столицу, был так же полон импортных и отечественных религий. Международный характер города сделал это неизбежным. С поросших виноградом горных склонов северной Малой Азии пришел культ Кибелы, которую фригийцы почитали как мать Богов и чье поклонение было связано с такими неподобающими вспышками эмоционального веселья, что римская полиция неоднократно была вынуждена закрывать кибелийские храмы и, наконец, приняла очень решительные меры. законы против дальнейшей пропаганды веры, которая поощряла публичное пьянство и многие другие вещи, которые были еще хуже.

Египет, древняя страна парадоксов и тайн, породил полдюжины странных божеств, а имена Осириса, Сераписа и Исиды стали так же знакомы римскому слуху, как имена Аполлона, Деметры и Гермеса.

Что касается греков, которые столетия назад дали миру первичную систему абстрактной истины и практический кодекс поведения, основанный на добродетели, то теперь они снабжали людей из других стран, которые настаивали на изображениях и благовониях, широко известными “мистериями” Аттиса и Диониса, Орфея и Адониса, ни один из них не был полностью вне подозрений с точки зрения общественной морали, но, тем не менее, пользовался огромной популярностью.

Финикийские торговцы, которые в течение тысячи лет часто посещали берега Италии, познакомили римлян со своим великим Богом Ваалом (заклятым врагом Иеговы) и с Астартой, его женой, тем странным существом, которому Соломон в старости и к великому ужасу всех своих верных подданных построил “Горнее место” в самом сердце Иерусалима; ужасная Богиня, которая была признана официальной защитницей города Карфагена во время его долгой борьбы за господство в Средиземноморье и которая, наконец, после разрушения всех ее храмов в Азии и Африке должна была вернуться в Европу в образе самого респектабельного и скромного христианского святого.

Но самым важным из всех, поскольку он был очень популярен среди солдат армии, было божество, чьи разбитые изображения до сих пор можно найти под каждой кучей мусора, которая отмечает римскую границу от устья Рейна до истока Тигра.

Это был великий Бог Митра.

Митра, насколько нам известно, был древним азиатским богом Света, Воздуха и Истины, и ему поклонялись на равнинах Прикаспийских низменностей, когда наши первые предки завладели этими чудесными пастбищами и приготовились заселить те долины и холмы, которые впоследствии стали известны как Европа. Для них он был дарителем всех благ, и они верили, что правители этой земли осуществляют свою власть только по милости его могущественной воли. Поэтому, в знак своей божественной милости, он иногда даровал тем, кто был призван на высокие должности, частицу того небесного огня, которым он сам был вечно окружен, и хотя он ушел и его имя было забыто, добрые святые средневековья своим ореолом света напоминают нам о древней традиции, которая зародилась за тысячи лет до того, как о Церкви когда-либо мечтали.

Но хотя он пользовался большим почтением в течение невероятно долгого времени, было очень трудно реконструировать его жизнь с какой-либо степенью точности. Для этого была веская причина. Ранние христианские миссионеры питали отвращение к мифу о Митре с ненавистью, бесконечно более ожесточенной, чем та, которую питали к обычным повседневным мистериям. В глубине души они знали, что индийский бог был их самым серьезным соперником. Поэтому они старались изо всех сил убрать все, что могло бы напомнить людям о его существовании. В этой задаче они преуспели настолько хорошо, что все храмы Митры исчезли и не осталось ни единого письменного свидетельства о религии, которая более полутысячи лет была так же популярна в Риме, как методизм или пресвитерианство в современных Соединенных Штатах.

Однако с помощью нескольких азиатских источников и тщательного изучения некоторых руин, которые не могли быть полностью разрушены в дни, предшествовавшие изобретению динамита, мы смогли преодолеть это первоначальное препятствие и теперь имеем довольно точное представление об этом интересном Боге и вещах, за которые он выступал.

Много-много веков назад, как гласила история, Митра таинственным образом родился из камня. Как только он лег в свою колыбель, несколько близлежащих пастухов пришли поклониться ему и осчастливить его своими дарами.

В детстве Митра пережил множество странных приключений. Многие из них очень напоминают нам о деяниях, которые сделали Геракла таким популярным героем среди детей греков. Но в то время как Геракл часто был очень жесток, Митра всегда творил добро. Однажды он вступил в борьбу с Солнцем и победил его. Но он был так щедр в своей победе, что Солнце и он стали как братья, и их часто принимали друг за друга.

Когда Бог всего зла наслал засуху, которая угрожала уничтожить человеческую расу, Митра поразил камень своей стрелой, и вот! обильная вода хлынула на выжженные поля. Когда Ариман (ибо так звали заклятого врага) после этого попытался достичь своей злой цели с помощью ужасного наводнения, Митра услышал об этом, предупредил одного человека, велел ему построить большую лодку и погрузить в нее своих родственников и свои стада, и таким образом спас человеческую расу от уничтожения. Пока наконец. сделав все, что было в его силах, чтобы спасти мир от последствий его собственных безумств, он был взят на Небеса, чтобы править справедливыми и праведными во все времена.

Те, кто хотел присоединиться к культу Митры, должны были пройти сложную форму посвящения и были вынуждены съесть церемониальную трапезу из хлеба и вина в память о знаменитом ужине, который съели Митра и его друг Солнце. Более того, они были обязаны принимать крещение в купели с водой и делать много других вещей, которые не представляют для нас особого интереса, поскольку эта форма религии была полностью уничтожена более полутора тысяч лет назад.

Попав в лоно церкви, ко всем верующим относились на основе абсолютного равенства. Они вместе молились перед одними и теми же освещенными свечами алтарями. Вместе они пели одни и те же священные гимны и вместе принимали участие в празднествах, которые ежегодно проводились двадцать пятого декабря в честь рождения Митры. Кроме того, они воздерживались от всякой работы в первый день недели, который даже сегодня называется Солнечным днем в честь великого Бога. И, наконец, когда они умерли, их уложили терпеливыми рядами в ожидании дня воскресения, когда добрые войдут в свою справедливую награду, а нечестивые будут брошены в вечный огонь.

Успех этих различных мистерий, широкое влияние митраизма среди римских солдат указывают на состояние, далекое от религиозного безразличия. Действительно, первые века империи были периодом беспокойных поисков чего-то, что могло бы удовлетворить эмоциональные потребности масс.

Но в начале 47 года нашей эры кое-что произошло. Небольшое судно отправилось из Финикии в город Перга, отправную точку сухопутного маршрута в Европу. Среди пассажиров были двое мужчин, не перегруженных багажом.

Их звали Павел и Варнава.

Они были евреями, но у одного из них был римский паспорт, и он хорошо разбирался в мудрости языческого мира.

Это было начало незабываемого путешествия.

Христианство вознамерилось завоевать весь мир.

ГЛАВА III. ИСТОК ОГРАНИЧЕНИЯ СВОБОД

Быстрое завоевание западного мира церковью иногда используется как доказательство того, что христианские идеи должны были иметь божественное происхождение. Не мое дело обсуждать этот вопрос, но я бы предположил, что ужасные условия, в которых вынуждено было жить большинство римлян, имели такое же отношение к успеху первых миссионеров, как и здравый смысл их послания.

До сих пор я показывал вам одну сторону римской картины – мир солдат, государственных деятелей, богатых людей – производителей и ученых, счастливых людей, которые жили в полной света и просветленной непринужденности на склонах Латеранского холма, или среди долин и холмов Кампании, или где – то вдоль Неаполитанского залива.

Но они были только частью истории.

Среди кишащих трущоб пригородов было мало достаточных свидетельств того обильного процветания, которое заставляло поэтов бредить о Тысячелетнем Царстве и вдохновляло ораторов сравнивать Октавиана с Юпитером.

Там, в бесконечных и унылых рядах переполненных и вонючих многоквартирных домов, жило огромное множество людей, для которых жизнь была просто непрерывным ощущением голода, пота и боли. Для этих мужчин и женщин чудесная история о простом плотнике в маленькой деревушке за морем, который добывал хлеб насущный трудом своих собственных рук, который любил бедных и угнетенных и который поэтому был убит его жестокими и хищными врагами, означала что-то очень реальное и осязаемое. Да, все они слышали о Митре, Исиде и Астарте. Но эти Боги были мертвы, и они умерли сотни и тысячи лет назад, и то, что люди знали о них, они знали только понаслышке от других людей, которые также умерли сотни и тысячи лет назад.

Иешуа из Назарета, с другой стороны, Христос, помазанник, как называли его греческие миссионеры, был на этой земле совсем недавно. Многие люди, жившие тогда, могли бы знать его, могли бы слушать его, если бы они случайно посетили южную Сирию во время правления императора Тиберия.

И были другие, пекарь на углу, торговец фруктами с соседней улицы, который в маленьком темном саду на Аппиевой дороге разговаривал с неким Петром, рыбаком из деревни Капернаум, который на самом деле был недалеко от горы Голгофа в тот ужасный послеполуденный час, когда Пророк был пригвожден к кресту солдатами римского наместника.

Мы должны помнить об этом, когда пытаемся понять внезапную популярность этой новой веры.

Это было то личное прикосновение, то непосредственное личное чувство интимности и близости, которые давали христианству такое огромное преимущество перед всеми другими вероучениями. Это и любовь, которую Иисус так непрестанно выражал к представителям всех народов погрязшимв нищете и лишённым наследства,которая исходила из всего, что он говорил. Выражал ли он это точно теми словами, которые использовали его последователи, имело очень небольшое значение. У рабов были уши, чтобы слышать, и они понимали. И, трепеща перед высоким обещанием восхитительного будущего, они впервые в своей жизни увидели лучи новой надежды.

Наконец-то были произнесены слова, которые должны были освободить их.

Они больше не были бедными и презираемыми, злом в глазах сильных мира сего.

Напротив, они были преданными детьми любящего Отца.

Они должны были унаследовать мир и его полноту.

Им предстояло вкусить радости, утаенные от многих из тех самодовольных хозяев, которые уже тогда жили за высокими стенами своих самнийских особняков.

Ибо в этом заключалась сила новой веры. Христианство было первой реальной религиозной системой, которая дала обычному человеку шанс.

Конечно, сейчас я говорю о христианстве как об опыте души – как о способе жизни и мышления. И я попытался объяснить, как в мире, полном морального разложения рабства, благая весть распространилась со скоростью и эмоциональной яростью пожара в прериях. Но история, за исключением редких случаев, не занимается духовными приключениями частных лиц, будь они свободны или в рабстве. Когда эти скромные создания были ловко организованы в нации, гильдии, церкви, армии, братства и федерации; когда они начинают подчиняться единому руководству; когда они накапливают достаточно богатств, чтобы платить налоги, и чтобы можно было принудить их к созданию армий с целью завоевания народов, тогда, наконец, они начинают привлекать внимание наших летописцев и им уделяется серьезное внимание. Следовательно, мы знаем очень много о ранней церкви, но чрезвычайно мало о людях, которые были истинными основателями этого института. Это довольно прискорбно, ибо раннее развитие христианства-один из самых интересных эпизодов во всей истории.

Церковь, которая в конце концов была построена на развалинах древней империи действительно представляла собой сочетание двух противоречивых интересов. С одной стороны, он выступала как защитник тех всеобъемлющих идеалов любви и милосердия, которым учил сам Христос. Но, с другой стороны, она оказалась неразрывно связанной с тем сухим духом провинциализма, который с начала времен отделял соотечественников Иисуса от остального мира.

Проще говоря, она сочетала римскую эффективность с иудейской нетерпимостью и в результате установила царство террора над умами людей, которое было столь же эффективным, сколь и нелогичным.

Чтобы понять, как это могло произойти, мы должны еще раз вернуться ко временам Павла и к первым пятидесяти годам после смерти Христа, и мы должны твердо осознать тот факт, что христианство началось как реформаторское движение в лоне еврейской церкви и было чисто националистическим движением, которое вначале угрожало правителям еврейского государства и никому другому.

Фарисеи, которым довелось быть у власти, когда Иисус был жив, понимали это слишком ясно. Вполне естественно в конечном счете они опасались окончательных последствий агитации, которая смело угрожала поставить под сомнение духовную монополию, основанную ни на чем более существенном, чем грубая сила. Чтобы спастись от уничтожения, они были вынуждены действовать в духе паники и отправили своего врага на виселицу до того, как римские власти успели вмешаться и лишить их жертвы.

Невозможно сказать, что сделал бы Иисус, если бы был жив. Он был убит задолго до того, как смог организовать своих учеников в особую секту, и не оставил ни единого письменного слова, из которого его последователи могли бы сделать вывод о том, что он хотел, чтобы они сделали.

В конце концов, однако, это предохранило от лицемерия.

Отсутствие письменного свода правил, определенного набора предписаний и правил оставило учеников свободными следовать духу слов своего учителя, а не букве его закона. Если бы они были связаны записями, они, скорее всего, посвятили бы всю свою энергию теологической дискуссии на вечно заманчивую тему запятых и точек с запятой.

В этом случае, конечно, никто, кроме нескольких профессиональных ученых, не мог бы проявить ни малейшего интереса к новой вере, и христианство пошло бы по пути многих других сект, которые начинаются со сложных письменных программ и заканчиваются, когда полиция выбрасывает торгующихся теологов на улицу.

На протяжении почти двадцати веков, когда мы осознаем, какой огромный ущерб нанесло христианство Римской империи, вызывает удивление тот факт, что власти практически не предприняли никаких шагов для подавления движения, которое было столь же опасным для безопасности государства, как вторжение гуннов или готов. Они, конечно, знали, что судьба этого восточного пророка вызвала большое волнение среди их домашних рабынь, что женщины вечно рассказывали друг другу о скором появлении Царя Небесного и что довольно много стариков торжественно предсказывали неминуемое разрушение этого мира огненным шаром.

Но это был не первый случай, когда беднейшие классы впадали в истерику по поводу какого-то нового религиозного героя. Скорее всего, это тоже будет не в последний раз. Тем временем полиция проследит за тем, чтобы эти бедные, обезумевшие фанатики не нарушали покой государства.

И это было все.

Полиция действительно насторожилась, но не нашла повода действовать. Последователи новой тайны занимались своими делами самым образцовым образом. Они не пытались свергнуть правительство. Сначала несколько рабов ожидали, что общее отцовство Бога и общее религиозное братство человечества будут означать прекращение старых отношений между хозяином и слугой. Апостол Павел, однако, поспешил объяснить, что Царство, о котором он говорил, было невидимым и неосязаемым царством души и что людям на этой земле лучше принимать вещи такими, какими они их нашли, в ожидании окончательной награды, ожидающей ихна Небесах.

Точно так же многие жены, раздраженные узами брака, установленными суровыми законами Рима, поспешили прийти к выводу, что христианство является синонимом эмансипации и полного равенства прав между мужчинами и женщинами. Но снова Павел выступил вперед и в ряде тактичных писем умолял своих любимых сестер воздержаться от всех тех крайностей, которые могли бы вызвать подозрения в отношении церкви в глазах более консервативных язычников, и убедил их продолжать оставаться в этом состоянии полу-рабства, которое было уделом женщины с тех пор, как Адам и Ева были изгнаны из Рая. Все это свидетельствовало о весьма похвальном уважении к закону, и, что касается властей, христианские миссионеры могли поэтому приходить и уходить по своему желанию и проповедовать так, как лучше всего соответствовало их индивидуальным вкусам и предпочтениям.

Но, как это часто случалось в истории, массы проявили себя менее терпимыми, чем их правители. Просто потому, что люди бедны, из этого не обязательно следует, что они благородные граждане, которые могли бы быть процветающими и счастливыми, если бы их совесть позволяла им идти на те компромиссы, которые считаются необходимыми для накопления богатства.

И римский пролетариат, испокон веков развращенный бесплатной едой и бесплатными призовыми боями, не был исключением из этого правила. Поначалу это доставляло огромное грубое удовольствие тем трезвым группам мужчин и женщин, которые с пристальным вниманием слушали странные истории о Боге, который позорно умер на кресте, как и любой другой обычный преступник, и которые сделали своим делом громкие молитвы за хулиганов, которые забрасывали их собрания камнями и грязью.

Римские священники, однако, не смогли столь отстраненно взглянуть на это новое развитие событий.

Религия империи была государственной религией. Она состоял из определенных торжественных жертвоприношений, приносимых по определенным особым случаям и оплаченных наличными. Эти деньги шли на поддержку церковных служащих. Когда тысячи людей начали покидать старые святыни и переходили в другую церковь, которая вообще ничего с них не брала, священники столкнулись с очень серьезным сокращением их зарплаты. Это, конечно, им совсем не понравилось, и вскоре они стали громкими в своих оскорблениях безбожных еретиков, которые отвернулись от Богов своих отцов и воскурили благовония в память о чужеземном пророке.

Но в городе был еще один класс людей, у которых было еще больше причин ненавидеть христиан. ‘Это были факиры, которые, будучи индийскими йогами, и поэтами, и героями великих и единственных мистерий Исиды, Иштар, Ваала, Кибелы и Аттиса, в течение многих лет зарабатывали на жизнь за счет легковерных римских средних классов. Если бы христиане создали конкурирующее учреждение и назначили хорошую цену за свои собственные особые откровения, у гильдии врачей-привидений, хиромантов и некромантов не было бы причин для жалоб. Бизнес был бизнесом, а братство прорицателей не возражала, если бы часть их торговли пошла в другое место. Но эти христиане – чума на их глупые представления!—отказывались принимать какое-либо вознаграждение. Да, они даже раздавали то, что у них было, кормили голодных и делили свою собственную крышу с бездомными. И все это впустую! Конечно, это заходило слишком далеко, и они никогда не смогли бы этого сделать, если бы не обладали определенными скрытыми источниками доходов, происхождение которых до сих пор никто не смог обнаружить.

Рим к этому времени уже не был городом свободнорожденных горожан. Это было временное пристанище сотен тысяч лишенных наследства невежд со всех концов империи. Такая толпа, подчиняясь таинственным законам, которые управляют поведением толпы, всегда готова ненавидеть тех, кто ведет себя не так, как они сами, и подозревать тех, кто без видимой причины предпочитает жить порядочной и сдержанной жизнью. Добрый знакомый, который выпьет и (иногда) заплатит за выпивку,-прекрасный сосед и хороший парень. Но человек, который держится в стороне и снова собирается пойти на шоу диких животных в Колизее, который не радуется, когда группы пленников тащат по улицам Капитолийского холма, портит удовольствие другим и враг общества в целом.

Когда в 64 году великий пожар уничтожил эту часть Рима, населенную беднейшими классами, она стала ареной для первых организованных нападений на христиан.

Сначала ходили слухи, что император Нерон в припадке пьяного тщеславия приказал поджечь свою столицу, чтобы избавиться от трущоб и восстановить город в соответствии со своими собственными планами. Толпа, однако, знала лучше. Это была вина тех евреев и христиан, которые вечно рассказывали друг другу о счастливом дне, когда с Небес спустятся большие огненные шары и дома нечестивых будут охвачены пламенем.

Как только эти россказни начали принимать, за ними быстро последовали другие. Одна пожилая женщина слышала, как христиане разговаривали с мертвыми. Другой знал, что они украли маленьких детей, перерезали им глотки и вымазали их кровью алтарь своего диковинного Бога. Конечно, никто никогда не мог обнаружить их ни на одной из этих скандальных практик, но это было только потому, что они были так ужасно умны и подкупили полицию. Но теперь, наконец, их поймали с поличным, и они будут наказаны за свои подлые поступки.

О количестве верующих, которых линчевали по этому поводу, мы ничего не знаем. Павел и Петр, похоже, были среди жертв, потому что после этого их имена больше никогда не звучат.

Нет необходимости утверждать, что эта ужасная вспышка народного безумия ничего не дала. Благородное достоинство, с которым мученики приняли свою судьбу, было наилучшей возможной пропагандой для новых идей, и для каждого погибшего христианина нашлась дюжина язычников, готовых и жаждущих занять его место. Как только Нерон совершил единственный достойный поступок за всю свою короткую и бесполезную жизнь (он покончил с собой в 68 году), христиане вернулись в свои старые места, и все стало как прежде.

К этому времени римские власти сделали великое открытие. Они начали подозревать, что христианин – это не совсем то же самое, что еврей.

Вряд ли мы можем винить их в том, что они совершили эту ошибка. Исторические исследования последних ста лет все более ясно показывают, что Синагога была центром обмена информацией, через который новая вера передавалась остальному миру.

Помните, что сам Иисус был евреем и что он всегда очень тщательно соблюдал древние законы своих отцов и что он обращался почти исключительно к еврейской аудитории. Однажды, и то лишь на короткое время, он покинул свою родную страну, но задачу, которую он поставил перед собой, он выполнил с помощью и для своих скверных евреев. И в том, что он когда-либо говорил, не было ничего, что могло бы создать у среднего римлянина впечатление, что между христианством и иудаизмом существует заведомое расхождение.

На самом деле Иисус пытался сделать вот что. Он ясно видел ужасные злоупотребления, которые совершались в церкви его отцов. Он громко и иногда успешно протестовал против них. Но он вел свои битвы за реформы изнутри. По-видимому, ему никогда не приходило в голову, что он может быть основателем новой религии. Если бы кто-нибудь упомянул ему о возможности такого, он отверг бы эту идею как нелепую. Но, как и многие реформаторы до него и после, он постепенно был вынужден оказаться в положении, когда компромисс был уже невозможен. Только его безвременная смерть спасла его от участи, подобной участи Лютера и многих других сторонников реформ, которые были глубоко озадачены, когда внезапно оказались во главе совершенно новой группы “вне” организации, к которой они принадлежали, в то время как они просто пытались сделать что-то хорошее “изнутри”.

В течение многих лет после смерти Иисуса христианство (если использовать это название задолго до того, как оно было придумано) было религией небольшой еврейской секты, у которой было несколько приверженцев в Иерусалиме и в деревнях Иудеи и Галилеи, и о которой никогда не слышали за пределами провинции Сирия.

Именно Гай Юлий Павел, полноправный римский гражданин еврейского происхождения, первым признал возможности новой доктрины как религии для всего мира. История его страданий рассказывает нам о том, как ожесточенно еврейские христиане выступали против идеи универсальной религии вместо чисто национальной конфессии, членство в которой должно было быть открыто только для людей их собственного народа. Они так сильно ненавидели человека, который осмелился проповедовать спасение как евреям, так и язычникам, что во время своего последнего визита в Иерусалим Павла, несомненно, постигла бы участь Иисуса, если бы его римский паспорт не спас его от ярости его разъяренных соотечественников.

Но потребовалось полбатальона римских солдат, чтобы защитить его и безопасно доставить в прибрежный город, откуда его можно было отправить в Рим на тот знаменитый суд, который так и не состоялся.

Через несколько лет после его смерти произошло то, что так часто внушало ему страх, и о чем он неоднократно предупреждал.

Иерусалим был разрушен римлянами. На месте храма Иеговы был воздвигнут новый храм в честь Юпитера. Название города было изменено на Элия Капитолина, а сама Иудея стала частью римской провинции Сирия Палестина. Что касается жителей, то они были либо убиты, либо отправлены в изгнание, и никому не разрешалось жить в радиусе нескольких миль от руин под страхом смерти.

Это было окончательное разрушение их святого города, которое было таким катастрофическим для христиан евреев. В течение нескольких столетий после этого в маленьких деревушках иудейских внутренних колоний можно было встретить странных людей, которые называли себя “бедными” и которые с большим терпением и среди вечных молитв ждали конца света, который был близок. Они были остатками старой еврейско-христианской общины в Иерусалиме. Время от времени мы слышим, как они упоминаются в книгах, написанных в пятом и шестом веках. Вдали от цивилизации, они разработали свои собственные странные доктрины, в которых ненависть к апостолу Павлу занимала видное место. Однако после седьмого века мы больше не находим никаких следов этих так называемых назарян и евионитов. Победоносные мусульмане убили их всех. И, в любом случае, если бы им удалось просуществовать еще несколько сотен лет, они не смогли бы предотвратить неизбежное.

Рим, объединив восток и запад, север и юг в один большой политический союз, подготовил мир к идее универсальной религии. Христианству, поскольку оно было одновременно простым, практичным и полным прямой привлекательности, было суждено преуспеть там, где иудаизму, митраизму и всем другим конкурирующим вероучениям было суждено потерпеть неудачу. Но, к сожалению, новая вера так и не избавилась до конца от некоторых довольно неприятных черт, которые слишком явно выдавали ее происхождение.

Маленький корабль, доставивший Павла и Варнаву из Азии в Европу, нес послание надежды и милосердия.

Но третий пассажир проник на борт контрабандой.

Он носил маску святости и добродетели.

Но лицо под ним носило печать жестокости и ненависти.

И звали его Религиозная Нетерпимость.

ГЛАВА IV. СУМЕРКИ БОГОВ

Ранняя церковь была очень простой организацией. Как только стало очевидно, что конец света не близок, что смерть Иисуса была не для того, чтобы за этим немедленно последовал страшный суд, и чтобы христиане могли рассчитывать на долгое пребывание в этой юдоли скорби и слез, возникла необходимость в более или менее определенной форме правления.

Первоначально христиане (поскольку все они были евреями) собирались вместе в синагоге. Когда произошел раскол между иудеями и иноверцами, последние общались в комнате в чьем-либо доме, и если не удавалось найти достаточно большой, чтобы вместить всех убеждённых сторонников (и любопытных), они встречались на открытом месте или в заброшенной каменоломне.

Сначала эти собрания происходили в субботу, но когда усилились неприязненные отношения между христианами-евреями и христианами-неевреями, последние начали отказываться от привычки соблюдать субботу и предпочли собираться в воскресенье, в день, когда произошло воскресение.

Эти важные события, свидетельствовали как о популярном, так и о воодушевляющем характере всего движения. Не было никаких официальных речей или проповедей. проповедников не было. И мужчины, и женщины, всякий раз, когда они чувствовали себя вдохновленными Святым Огнем, поднимались на собраниях, чтобы свидетельствовать о вере, которая была в них. Иногда, если мы должны доверять письмам Павла, эти благочестивые братья, “выступающие с речью”, наполняли сердце великого апостола опасениями за будущее. Ибо большинство из них были простыми людьми без особого образования. Никто не сомневался в искренности их импровизированных увещеваний, но очень часто они приходили в такое возбуждение, что бредили, как маньяки, и хотя церковь может пережить гонения, она беспомощна перед насмешками. Отсюда и усилия Павла и Петра и их преемников внести некоторое подобие порядка в этот хаос нравственных откровений и духовного энтузиазма.

Поначалу эти усилия не увенчались успехом. Стандартная программа, казалось, прямо противоречила демократической природе христианской веры. Однако в конце концов возобладали практические соображения, и встречи стали подчиняться определенному ритуалу.

Они начинали с чтения одного из Псалмов (чтобы успокоить христиан евреев, которые могли присутствовать). Затем прихожане объединялись в хвалебной песне более позднего сочинения в интересах римских и греческих верующих.

Единственной предписанной формой речи была знаменитая молитва, в которой Иисус подытожил всю свою жизненную философию. Проповедь, однако, в течение нескольких столетий оставалась совершенно спонтанной, и проповеди произносились только теми, кто чувствовал, что им есть что сказать.

Но когда число этих собраний возросло, когда полиция, вечно остерегающаяся тайных обществ, начала наводить справки, стало необходимо, чтобы были избраны определенные люди, которые представляли бы христиан в их отношениях с остальным миром. Павел уже высоко отзывался о даре лидерства. Он сравнивал маленькие общины, которые он посетил в Азии и Греции, со множеством крошечных судов, которые были брошены в бурное море и очень нуждались в умелом лоцмане, если они хотели выжить в ярости разгневанного океана.

И вот верующие снова собрались вместе и избрали дьяконов и диакониц, благочестивых мужчин и женщин, которые были “слугами” общины, которые заботились о больных и бедных (предмет большой заботы ранних христиан) и которые заботились об имуществе общины и заботились обо всех мелких повседневных делах.

Ещё позже, когда число членов церкви продолжало расти, а административные дела стали слишком сложными для простых любителей, они были доверены небольшой группе “старейшин”. Они были известны под своим греческим именем пресвитеров, и отсюда наше слово “священник”.

По прошествии ряда лет, когда в каждой деревне или городе появилась своя христианская церковь, возникла необходимость в общей политике. Затем был избран “смотритель” (епископ или иерарх), который руководил целым округом и руководил его отношениями с римским правительством.

Вскоре епископы появились во всех главных городах империи, а те, что в Антиохии, Константинополе, Иерусалиме, Карфагене, Риме, Александрии и Афинах, слыли очень влиятельными господами, которые были почти так же важны, как гражданские и военные губернаторы своих провинций.

В начале, конечно, епископ, который председательствовал в той части мира, где Иисус жил, страдал и умер, пользовался величайшим уважением. Но после того, как Иерусалим был разрушен и поколение, ожидавшее конца света и триумфа Сиона, исчезло с лица земли, бедный старый епископ в своем разрушенном дворце увидел себя лишенным своего прежнего престижа.

И вполне естественно, что его место лидера правоверных занял “смотритель”, живший в столице цивилизованного мира и кто охранял места, где Петр и Павел, великие апостолы запада, приняли мученическую смерть—епископ Римский.

Этот епископ, как и все остальные, был известен как Отец или Папа, обычное выражение любви и уважения, которым одаривали членов духовенства. Однако с течением веков титул Папы стал почти исключительно ассоциироваться в сознании людей с конкретным “Отцом”, который был главой столичной епархии. Когда они говорили о Папе или Папе Римском, они имели в виду только одного Отца, епископа Рима, а не какого-то произвольного епископа Константинопольского или епископа Карфагенского. Это было совершенно нормальное развитие событий. Когда мы читаем в нашей газете о “Президенте”, нет необходимости добавлять “Соединенных Штатов”. Мы знаем, что имеется в виду глава нашего правительства, а не президент Пенсильванской железной дороги, или президент Гарвардского университета, или Президент Лиги Наций.

Впервые это имя официально появилось в документе в 258 году. В то время Рим все еще был столицей весьма успешной империи, и власть епископов была полностью омрачена властью императоров. Но в течение следующих трехсот лет, находясь под постоянной угрозой как иностранных, так и внутренних вторжений, преемники Цезаря начали искать новый дом, который обеспечил бы им большую безопасность. Такой они нашли в городе в другой части своих владений. Назывался он Византией, в честь мифического героя по имени Визас, который, как говорили, высадился там вскоре после Троянской войны. Расположенный в проливах, отделявших Европу от Азии, и доминирующий на торговом пути между Черным морем и Средиземным морем, он контролировал несколько важных монополий и имел такое большое коммерческое значение, что уже Спарта и Афины боролись за обладание этой богатой крепостью.

Византия, однако, держалась особняком до времен Александра и, пробыв некоторое время в составе Македонии, наконец была включена в состав Римской империи.

И теперь, после десяти веков растущего процветания, её Золотой Рог, заполненный кораблями из ста стран, был выбран для того, чтобы стать центром империи.

Народ Рима, оставленный на милость вестготов, вандалов и Бог знает каких других варваров, почувствовал, что наступил конец света, когда императорские дворцы пустовали годами; когда один государственный департамент за другим удалялся на берега Босфора и когда жителей столицы просили подчиняться законам, принятым за тысячу миль отсюда.

Но в сфере истории это дурной ветер, который не приносит никому добра. С уходом императора епископы остались самыми важными персонами города, единственными видимыми и ощутимыми наследниками славы императорского трона.

И как прекрасно они использовали свою новую независимость! Они были проницательными политиками, ибо престиж и влияние их должности привлекли лучшие умы всей Италии. Они чувствовали себя представителями неких вечных идей. Поэтому они никогда не спешили, а действовали с нарочитой медлительностью ледника и осмеливались рисковать там, где другие, действуя под давлением немедленной необходимости, принимали быстрые решения, ошибались и терпели неудачу.

Но самое главное, они были людьми единой цели, которые последовательно и настойчиво двигались к одной цели. Во всем, что они делали, говорили и думали, они руководствовались желанием приумножить славу Божью, силу и могущество организации, которая представляла божественную волю на земле.

Насколько хорошо они действовали, должна была показать история следующих десяти столетий.

В то время как все остальное погибло в потоке диких племен, который хлынул через европейский континент, в то время как стены империи, одна за другой, рушились, в то время как тысячи учреждений, столь же древних, как равнины Вавилона, были сметены как куча бесполезного мусора, Церковь стояла крепко и прямо, как гора на века, точнее как гора средневековья.

Однако победа, которая в конце концов была одержана, была куплена ужасной ценой.

Христианству, начавшемуся в конюшне, было позволено закончиться во дворце. Оно было начато как протест против формы правления, при которой священник как самостоятельный посредник между божеством и человечеством настаивал на беспрекословном повиновении всех обычных человеческих существ. Этот революционный орган вырос и менее чем за сто лет превратился в новую супертеократию, по сравнению с которой старое еврейское государство было мягким и либеральным сообществом счастливых и беззаботных граждан.

И все же все это было совершенно логично и совершенно неизбежно, как я сейчас попытаюсь вам показать.

Большинство людей, посещающих Рим, совершают паломничество в Колизей, и в этих продуваемых ветром стенах им показывают священную землю, где тысячи христианских мучеников пали жертвами римской нетерпимости.

Но хотя верно, что в нескольких случаях имели место преследования приверженцев новой веры, они имели очень мало общего с религиозной нетерпимостью.

Они были чисто политическими. Христианин, как член религиозной секты, наслаждался максимально возможной свободой.

Но христианин, который открыто объявлял себя убежденным отказником, который хвастался своим пацифизмом, даже когда стране угрожало иностранное вторжение, и открыто бросал вызов законам страны при каждом подходящем и неподходящем случае, такой христианин считался врагом государства, и с ним обращались как с таковым.

То, что он действовал в соответствии со своими самыми священными убеждениями, не производило ни малейшего впечатления на среднего городского судью. И когда он пытался объяснить точную природу своих сомнений, этот сановник выглядел озадаченным и был совершенно не в состоянии понять его.

В конце концов, римский полицейский судья был всего лишь человеком. Когда он вдруг обнаруживал, что его призывают судить людей, которые подняли вопрос о том, что казалось ему очень тривиальным делом, он просто не знал, что делать. Долгий опыт научил его держаться подальше от всех теологических споров. Кроме того, он помнил многие императорские указы, призывающие государственных служащих проявлять “такт” в своих отношениях с новой сектой. Поэтому он проявлял такт и спорил. Но поскольку весь спор сводился к вопросу о принципах, апелляция к логике всегда давала очень мало результатов.

В конце концов магистрат был поставлен перед выбором: отказаться от достоинства закона или настаивать на полном и безоговорочном отстаивании верховной власти государства. Но тюрьма и пытки ничего не значили для людей, которые твердо верили, что жизнь начинается только после смерти, и которые кричали от радости при мысли о том, что им позволят покинуть этот порочный мир ради радостей Небес.

Поэтому партизанская война, которая в конце концов разразилась между властями и их христианскими подданными, была долгой и болезненной. У нас очень мало достоверных данных об общем числе жертв. По словам Оригена, знаменитого отца церкви третьего века, несколько собственных родственников которого были убиты в Александрии во время одного из преследований, “число истинных христиан, погибших за свои убеждения, можно легко перечислить”.

С другой стороны, когда мы читаем жизни ранних святых, мы сталкиваемся с такими непрекращающимися рассказами о кровопролитии, что начинаем задаваться вопросом, как религия, подвергавшаяся этим постоянным и убийственным преследованиям, вообще могла выжить.

Независимо от того, какие цифры я приведу, кто-нибудь обязательно назовет меня предвзятым лжецом. Поэтому я буду держать свое мнение при себе и позволю моим читателям сделать свои собственные выводы. Изучая жизнь императоров Деция (249-251) и Валериана (253-260), они смогут составить довольно точное мнение об истинном характере римской нетерпимости в худшую эпоху гонений.

Более того, если они будут иметь в виду, что такой мудрый и либерально мыслящий правитель, как Марк Аврелий, признался, что не смог успешно справиться с проблемой своих христианских подданных, они получат некоторое представление о трудностях, с которыми сталкиваются малоизвестные мелкие чиновники в отдаленных уголках империи, которые пытались выполнить свой долг и должны были либо не соблюдать присягу, либо казнить тех из своих родственников и соседей, которые не могли или не хотели подчиняться тем немногим и очень простым постановлениям, на которых настаивало имперское правительство в целях самосохранения.

Тем временем христиане, которым не мешали ложные сантименты по отношению к своим согражданам-язычникам, неуклонно расширяли сферу своего влияния.

В конце четвертого века император Грациан по просьбе христианских членов римского сената, которые жаловались, что им больно собираться в тени языческого идола, приказали убрать статую Победы, которая более четырехсот лет стояла в зале, построенном Юлием Цезарем. Несколько сенаторов запротестовали. Это принесло очень мало пользы и только привело к тому, что некоторые из них были отправлены в изгнание.

Именно тогда Квинт Аврелий Симмах, преданный патриот с большим личным отличием, написал свое знаменитое письмо, в котором попытался предложить компромисс.

“Почему бы, – спросил он, – нам язычникам, и нашим христианским соседям не жить в мире и согласии? Мы смотрим на одни и те же звезды, мы – попутчики на одной и той же планете и живем под одним и тем же небом. Какое имеет значение, по какому пути каждый человек стремится найти высшую истину? Загадка существования слишком велика, чтобы существовал только один путь, ведущий к ответу”.

Он был не единственным человеком, который так думал и видел опасность, угрожавшую старому римскому обычаю открытой религиозной политики. Одновременно с перемещением статуи Победы в Риме вспыхнула ожесточенная ссора между двумя враждующими группировками христиан, нашедших убежище в Византии. Этот спор привел к одной из самых разумных дискуссий о терпимости, к которой когда – либо прислушивался мир. Философ Фемистий, который был оратором, остался верен Богам своих отцов. Но когда император Валент принял одну сторону в борьбе между его ортодоксальными и неортодоксальными христианскими поддаными, Фемистий счел своей обязанностью напомнить ему о его истинном долге.

“Существует, – так он сказал, – область, над которой ни один правитель не может надеяться на осуществление какой-либо власти. Это область добродетелей и особенно религиозных верований отдельных людей. Принуждение в этой области приводит к лицемерию и преобразованиям, основанным на обмане. Следовательно, для правителя гораздо лучше терпимо относиться ко всем верованиям, поскольку только терпимостью можно предотвратить гражданскую рознь. Более того, терпимость – это божественный закон. Сам Бог наиболее ясно продемонстрировал свое стремление к целому ряду различных религий. И только Бог может судить о методах, с помощью которых человечество стремится прийти к пониманию Божественной Тайны. Бог наслаждается разнообразием почитания, которое ему оказывают. Он любит, чтобы христиане использовали определенные обряды, греки – другие, египтяне – ещё другие.”

Действительно, прекрасные слова, но произнесенные впустую.

Древний мир вместе с его идеями и идеалами был мертв, и все попытки повернуть время истории вспять были заранее обречены. Жизнь означает прогресс, а прогресс означает страдание. Старый общественный порядок быстро разрушался. Армия представляла собой мятежную толпу иностранных наемников. Граница была охвачена открытым восстанием. Англия и другие отдаленные районы давным – давно были покорены варварами. Когда произошла окончательная катастрофа, эти блестящие молодые люди, которые в прошлые века поступали на государственную службу, оказались лишенными всех шансов на продвижение, кроме одного. Это была карьера в Церкви. Как христианские архиепископы Испании, они могли надеяться воспользоваться властью, ранее принадлежавшей проконсулу. Как христианские ораторы, они могли бы быть уверены в довольно широкой публике, если бы были готовы посвятить себя исключительно теологическим вопросам. Как христианские дипломаты, они могли быть уверены в быстром продвижении по службе, если бы захотели представлять епископа Рима при императорском дворе Константинополя или взяться за опасную работу по завоеванию доброй воли какого-нибудь вождя варваров в самом сердце Галлии или Скандинавии. И| наконец, как христианские финансисты, они могли бы надеяться нажить состояние, управляя теми быстро растущими поместьями, которые сделали обитателей Латеранского дворца крупнейшими землевладельцами Италии и богатейшими людьми своего времени.

Мы видели нечто подобное во время последних пяти лет. Вплоть до 1914 года молодые люди из Европы, кто был честолюбив и не хотел зависеть от человеческого труда для своего обеспечения, почти неизменно поступали на государственную службу. "Они становились офицерами различных имперских и королевских армий и флотов. Они занимали высшие судебные должности, управляли финансами или проводили годы в колониях в качестве губернаторов или военных командиров. Они не рассчитывали сильно разбогатеть, но социальный престиж должности, которые они занимали, был очень велик, и благодаря применению определенного количества ума, трудолюбия и чести они могли рассчитывать на приятную жизнь и достойную старость.

Затем началась война и смела эти последние остатки старой феодальной структуры общества. Низшие классы захватили власть. Некоторые из бывших чиновников были слишком стары, чтобы изменить привычкам всей своей жизни. Они заложили свои ордена и умерли. Однако подавляющее большинство смирилось с неизбежным. С детства их приучали относиться к бизнесу как к низшей профессии, не заслуживающей их внимания. Возможно, бизнес был низкой профессией, но им приходилось выбирать между офисом и домом для бедных. Число людей, которые будут голодать ради своих убеждений, всегда относительно невелико. И поэтому в течение нескольких лет после великого переворота мы видим, что большинство бывших офицеров и государственных чиновников выполняют ту работу, к которой они не прикасались бы десять лет назад, и делают это не по своей воле. Кроме того, поскольку большинство из них принадлежали к семьям, которые в течение нескольких поколений обучались руководящей работе и были полностью подготовлены к работе с людьми, им было сравнительно легко продвигаться вперед в своей новой карьере, и сегодня они намного счастливее и определенно более благополучны, чем они когда-либо ожидали.

Каким бизнес является сегодня, Церковь была шестнадцать веков назад.

Возможно, молодому парню, который вёл свою родословную от Геракла, Ромула или героев Троянской войны, не всегда было легко подчиняться приказам простого священнослужителя, который был сыном раба, но простой священнослужитель, который был сыном раба, мог дать что-то такое, чего молодой парень, который вёл свою родословную от Геракла, Ромула и героев Троянской войны, хотел и очень хотел. И поэтому, если они оба были умными парнями (а они вполне могли быть), они вскоре учились ценить хорошие качества друг друга и они прекрасно ладили. Ибо это один из других странных законов истории: чем больше кажется, что вещи меняются, тем больше они остаются неизменными.

С начала времен казалось неизбежным, что будет одна небольшая группа умных мужчин и женщин, которые будут править, и гораздо большая группа не совсем умных мужчин и женщин, которые будут подчиняться. Ставки, которые разыгрывают эти две группы, в разные периоды известны под разными названиями. Неизменно они представляли Силу и Лидерство, с одной стороны, и Слабость и Уступчивость с другой. Они имели разные названия Империя и Церковь, Рыцарство и Монархия, Демократия и Рабство, Крепостничество и Пролетариат. Но таинственный закон, управляющий человеческим развитием, действует в Москве так же, как в Лондоне, Мадриде или Вашингтоне, ибо он не привязан ни ко времени, ни к месту. Он часто проявлял себя в странных формах и масках. Не раз он надевал скромное одеяние и громко провозглашал свою любовь к человечеству, свою преданность Богу, свое смиренное желание принести величайшее благо для наибольшего числа. Но под такой приятной внешностью всегда скрывалась и продолжает скрываться мрачная правда первобытного закона, который настаивает на том, что первейший долг человека – сохранить жизнь. Люди, которых возмущает тот факт, что они родились в мире млекопитающих, склонны сердиться на такие заявления. Они называют нас “материалистами”, “циниками” и еще кем-то. Поскольку они всегда считали историю приятной сказкой, они были потрясены, обнаружив, что это наука, которая подчиняется тем же железным правилам, которые управляют остальной вселенной. С таким же успехом они могли бы бороться со склонностями параллельных линий или результатами таблиц умножения.

Лично я бы посоветовал им смириться с неизбежным.

Ибо тогда и только тогда история может однажды превратиться во что-то, что будет иметь практическую ценность для человечества и перестанет быть соратницей и пособником тех, кто наживается на расовых предрассудках, этнической непримиримости и невежестве подавляющего большинства своих сограждан.

И если кто-то сомневается в истинности этого утверждения, пусть поищет доказательства в хрониках тех веков, о которых я писал несколько страниц назад.

Пусть он изучит жизнь великих руководителей Церкви в течение первых четырех столетий.

Почти без исключения он обнаружит, что они происходили из рядов старого языческого общества, что они обучались в школах греческих философов и пришли в Церковь только впоследствии, когда им пришлось выбирать карьеру. Некоторые из них, конечно, были привлечены новыми идеями и приняли слова Христа сердцем и душой. Но подавляющее большинство изменило свою преданность с мирского учителя на Небесного правителя, потому что шансы на продвижение с последним были бесконечно больше.

Церковь со своей стороны, всегда очень мудрая и очень понимающая, не слишком внимательно изучала мотивы, побудившие многих ее новых учеников сделать этот внезапный шаг. И самым тщательным образом она старалась быть всем для всех людей. Тем, кто чувствовал склонность к практическому и мирскому существованию, был дан шанс преуспеть в области политики и экономики. В то время как людям с другим темпераментом, которые относились к своей вере более эмоционально, предлагались все возможные возможности убежать от многолюдных городов, чтобы они могли в тишине размышлять о зле существования и таким образом могли обрести ту степень личной святости, которую они считали необходимой для вечного счастья их душ.

Вначале было довольно легко вести такую жизнь, полную преданности и созерцания.

Церковь в первые века своего существования была всего лишь слабой духовной связью между скромными людьми, жившими вдали от обителей сильных мира сего. Но когда Церковь сменила империю на посту правителя мира и стала сильной политической организацией с обширными владениями недвижимостью в Италии, Франции и Африке, возможностей для уединенной жизни стало меньше. Многие благочестивые мужчины и женщины начали вспоминать “старые добрые времена”, когда все истинные христиане проводили часы бодрствования в делах милосердия и молитве. Чтобы они снова могли быть счастливы, они теперь искусственно воссоздали то, что когда-то было естественным развитием тех времен.

Это движение за монашескую форму жизни, которому предстояло оказать такое огромное влияние на политическое и экономическое развитие в течение следующей тысячи лет и которое должно было дать Церкви преданную группу очень полезных ударных войск в ее войне с язычниками и еретиками, имело восточное происхождение.

Это не должно нас удивлять. В странах, граничащих с восточными берегами Средиземноморская цивилизация была очень, очень древней, и человеческая раса устала до изнеможения. В одном только Египте десять различных и отдельных культурных циклов сменяли друг друга с тех пор, как первые поселенцы заняли долину Нила. То же самое относилось и к плодородной равнине между Тигром и Евфратом. Суета жизни, абсолютная тщетность всех человеческих усилий были видны в руинах тысяч былых храмов и дворцов. Более молодые народы Европы могли бы принять христианство как страстное обещание жизни, постоянный призыв к их вновь обретенной энергии и энтузиазму. Египтяне и сирийцы воспринимали свой религиозный опыт в другом ключе. Для них это означало долгожданную перспективу избавления от проклятия быть живым. И в ожидании радостного часа смерти они сбежали из склепа своих собственных воспоминаний и убежали в пустыню, чтобы остаться наедине со своим горем и своим Богом и никогда больше не смотреть на реальность существования.

По какой-то любопытной причине дело реформ всегда, кажется, имело особую привлекательность для солдат. Они больше, чем все другие люди, непосредственно соприкоснулись с жестокостью и ужасами цивилизации. Более того, они усвоили, что ничего нельзя достичь без дисциплины. Величайшим из всех современных воинов, сражавшихся в битвах Церкви, был бывший капитан армии императора Карла V. И человек, который первым собрал духовных отшельников в единую организацию, был рядовым в армии императора Константина. Его звали Пахомий, и он был египтянином. Когда он закончил свою военную службу, он присоединился к небольшой группе отшельников, которые под руководством некоего Энтони, родом из этой страны, покинули города и мирно жили среди шакалов пустыни. Но поскольку уединенная жизнь, казалось, приводила ко всевозможным странным расстройствам ума и вызывала некоторые весьма прискорбные излишества набожности, которые заставляли людей проводить свои дни на вершине старого столба или на дне заброшенной могилы (тем самым давая повод для большого веселья язычникам и серьезную причину для горя истинно верующим) Пахомий решил поставить все движение на более практическую основу и таким образом стал основателем первого религиозного ордена. С этого дня (середина четвертого века) отшельники, жившие вместе небольшими группами, подчинялись одному единственному командиру, известному как “Генеральный настоятель”, и который, в свою очередь, назначал настоятелей, которые отвечали за различные монастыри, которые они удерживали как крепости Господа.

До того, как Пахомий умер в 346 году, его монашеская идея была перенесена из Египта в Рим александрийским епископом Афанасием, и тысячи людей воспользовались этой возможностью, чтобы бежать от мира, его порочности и его слишком настойчивых кредиторов.

Однако климат Европы и характер людей обусловили необходимость небольшого изменения первоначальных планов основателя. Голод и холод было не так легко переносить под зимним небом, как в долине Нила. Кроме того, более практичный западный ум испытывал скорее отвращение, чем назидание от этой демонстрации грязи и убожества, которые, казалось, были неотъемлемой частью восточного идеала святости.

“Что, – спрашивали себя итальянцы и французы, – должно произойти с теми добрыми делами, на которые так много внимания уделяла ранняя Церковь? Действительно ли вдовы, сироты и больные получают большую пользу от самоуничижения небольших групп истощенных фанатиков, живущих в сырых горных пещерах за миллион миль отовсюду?”

Поэтому западный разум настаивал на модификации монашеского института в более разумных направлениях, и заслуга в этом нововведении принадлежит уроженцу города Нурсия в Апеннинских горах. Его звали Бенедикт, и о нем неизменно говорят как о святом Бенедикте. Родители отправили его учиться в Рим, но этот город наполнил его христианскую душу ужасом, и он бежал в деревню Субьяко в горах Абруцци к заброшенным руинам старого загородного дворца, который когда – то принадлежал императору Нерону.

Там он прожил три года в полном одиночестве. Затем слава о его великой добродетели начала распространяться по сельской местности, и число желающих быть рядом с ним вскоре стало настолько велико, что у него было достаточно рекрутов для дюжины полноценных монастырей.

Поэтому он вышел из своей темницы и стал законодателем европейского монашества. Прежде всего он составил конституцию. Во всех деталях это свидетельствовало о влиянии римского происхождения Бенедикта. Монахи, поклявшиеся соблюдать его правила, не могли рассчитывать на праздную жизнь. Те часы, которые они не посвящали молитве и медитации, должны были быть заполнены работой в полях. Если они были слишком стары для работы на ферме, от них ожидали, что они научат молодежь тому, как стать хорошими христианами и полезными гражданами, и они так хорошо справлялись с этой задачей, что монастыри бенедиктинцев почти тысячу лет обладали монополией на образование, и им было разрешено обучать большинство молодых людей из числа исключительно способных на протяжении большей части средневековья.

В обмен за их труды остальные давали им подобающую одежду, достаточное количество съедобной пищи и постель, на которой они могли спать по два-три часа в день, которые не были посвящены работе или молитве.

Но самым важным, с исторической точки зрения, был тот факт, что монахи перестали быть мирянами, которые просто убежали от этого мира и своих обязанностей по подготовке своих душ к загробной жизни. Они стали слугами Божьими. Они были обязаны соответствовать своему новому достоинству в течение длительного и самого болезненного испытательного срока, и в дальнейшем от них ожидалось, что они будут принимать непосредственное и активное участие в распространении силы и славы Царства Божьего.

Уже была проделана первая элементарная миссионерская работа среди язычников Европы. Но чтобы добро, совершенное апостолами, не сошло на нет, труды отдельных проповедников должны сопровождаться организованной деятельностью постоянных поселенцев и администраторов. Монахи —теперь несли свою лопату, топор и молитвенник в дикую местность Германии, Скандинавии, России и далекой Исландии. Они пахали, собирали урожай, проповедовали, преподавали в школах и принесли в те далекие земли первые элементарные основы цивилизации, о которых большинство людей знало только понаслышке.

Таким образом, папство, как исполнительный директор всей Церкви, использовало все многообразные силы человеческого духа.

Практичному деловому человеку была предоставлена такая же возможность отличиться, как и мечтателю, нашедшему счастье в тишине леса. Не было никакого потерянного движения. Ничто не должно было пропасть даром. И результатом стало такое усиление власти, что вскоре ни император, ни король не могли позволить себе управлять своим царством, не обращая смиренного внимания на желания тех из своих подданных, которые признавали себя последователями Христа.

Способ, которым была одержана окончательная победа, не лишен интереса. Ибо это показывает, что триумф христианства был обусловлен практическими причинами, а не был (как иногда полагают) результатом внезапного и всепоглощающего порыва религиозного рвения.

Последнее великое гонение на христиан произошло при императоре Диоклетиане.

Как ни странно, Диоклетиан ни в коем случае не был одним из худших среди тех многочисленных властителей, которые правили Европой по милости своих телохранителей. Но он страдал от недуга, который – увы! – довольно распространен среди тех, кто призван управлять человечеством. Он был полным невеждой в области элементарной экономики.

Он обнаружил, что владеет империей, которая быстро разваливалась на куски. Проведя всю свою жизнь в армии, он считал, что слабое место заключалось в организации римской военной системы, которая поручала оборону отдаленных районов колониям солдат, которые постепенно утратили привычку сражаться и стали мирными крестьянами, продавая капусту и морковь тем самым варварам, которых они должны были держать на безопасном расстоянии от границ.

Диоклетиан не мог изменить эту древнюю систему. Поэтому он попытался решить эту трудность, создав новую полевую армию, состоящую из молодых и проворных людей, которых в течение нескольких недель можно было направить в любую конкретную часть империи, которой угрожало вторжение.

Это была блестящая идея, но, как и все блестящие идеи военного характера, она стоила ужасно много денег. Эти деньги должны были быть получены в виде налогов с жителей внутренних районов страны. Как и следовало ожидать, они подняли большой шум и крик и заявили, что не могут заплатить еще один динарий, не разорившись. Император ответил, что они ошиблись, и даровал своим сборщикам налогов определенные полномочия, которыми до сих пор обладал только палач. Но все безрезультатно. Подданные, вместо того чтобы заниматься обычным ремеслом, которое гарантировало им голод в конце года тяжелой работы, покидали дом, семью и стада и стекались в города или становились бродягами.

Его величество , однако, не верил в половинчатые меры и решил проблему указом, который показывает, насколько полностью старая Римская Республика выродилась в восточный деспотизм. Росчерком пера он сделал все государственные должности и все виды ремесел и торговли наследственными профессиями. – То есть сыновья офицеров должны были стать офицерами, хотели они того или нет. Сыновья пекарей сами должны стать пекарями, хотя у них могли бы быть большие способности к музыке или ростовщичеству. Сыновья моряков были обречены на жизнь на корабле, даже если они страдали морской болезнью, когда переплывали Тибр. И, наконец, поденщики, хотя технически они продолжали оставаться свободными людьми, были вынуждены жить и умирать на том же клочке земли, на котором они родились, и отныне были ничем иным, как самой

обычной разновидностью рабов.

Ожидать, что правитель, который был так уверен в своих способностях, мог или будет мириться с продолжением существования относительно небольшого числа людей, которые подчинялись только тем частям его правил и указов, которые им нравились, было бы абсурдно. Но, осуждая Диоклетиана за его жестокость в обращении с христианами, мы должны помнить, что он сражался спиной к стене и что у него были веские основания подозревать лояльность нескольких миллионов своих подданных, которые извлекли выгоду из принятых им мер для их защиты, но отказались нести свою долю общего бремени.

Вы помните, что первые христиане не брали на себя труд что-либо записывать. Они ожидали, что конец света наступит почти в любой момент. Поэтому зачем тратить время и деньги на литературные труды, которые менее чем через десять лет будут уничтожены небесным огнем? Но когда Новый Сион не материализовался и когда история Христа (после ста лет терпеливого ожидания) начала повторяться с такими странными дополнениями и вариациями, что истинный ученик едва ли знал во что верить, а во что нет, возникла необходимость в какой-нибудь подлинной книге на эту тему, и ряд кратких биографий Иисуса и сохранившихся оригинальных посланий апостолов были объединены в один большой том, который назывался Новый Завет.

Эта книга содержала, среди прочего, главу под названием "Книга Откровений", и в ней можно было найти определенные ссылки и некоторые пророчества о городе, построенном на “семи горах”. "То, что Рим был построен на семи холмах, было общеизвестным фактом еще со времен Ромула. Это правда, что анонимный автор этой любопытной главы осторожно назвал город своего отвращения Вавилоном. Но не требовалось большой проницательности со стороны имперского судьи, чтобы понять, что имелось в виду, когда он читал эти приятные упоминания о “Матери блудниц” и “Мерзости Земли”, городе, который был пьян от крови святых и мучеников, обреченных стать обиталищем всех дьяволов, пристанищем каждого нечистого духа, клеткой для каждой нечистой и ненавистной птицы и другие выражения аналогичного и неудобного характера.

Такие заключения могли бы показаться бредом несчастного фанатика, ослепленного жалостью и яростью, когда он думал о своих многочисленных друзьях, убитых за последние пятьдесят лет. Но они были частью торжественных служб Церкви. Неделя за неделей они повторялись в тех местах, где собирались христиане, и было не очень справедливо, чтобы посторонние думали, что они отражают истинные чувства всех христиан по отношению к могущественному городу на Тибре. Я не хочу сказать, что у христиан, возможно, не было веских причин чувствовать так, как они чувствовали, но мы вряд ли можем винить Диоклетиана за то, что он не разделил их энтузиазма.

Но это было еще не все. Римляне все больше и больше знакомились с выражение, которого мир до сих пор никогда не слышал. Это было слово “еретики”. Первоначально название “еретик” давалось только тем людям, которые “выбрали” для веры определенные доктрины, или, как мы бы сказали, “секту”. Но постепенно значение сузилось до тех, кто предпочел верить определенным доктринам, которые не считались “правильными”, “здравыми”, “истинными” или “ортодоксальными” должным образом установленными властями Церкви, и которые поэтому, говоря языком Апостолов, были “еретическими, неразумными, ложными и вечно неправильными”.

Те немногие римляне, которые все еще придерживались древней веры, технически были свободны от обвинения в ереси, потому что они оставались вне Церкви и поэтому, строго говоря, не могли отвечать за свои частные мнения. Тем не менее, императорской гордости не льстило чтение в некоторых частях Нового Завета о том, что “ересь была таким же ужасным злом, как прелюбодеяние, нечистота, непотребство, идолопоклонство, колдовство, гнев, раздоры, убийства, подстрекательство к мятежу и пьянство” и некоторые другие вещи, о которых твердить на этой странице мне мешает обычная порядочность.

Все это привело к трениям и непониманию, а трения и непонимание привели к преследованиям и еще раз Римские тюрьмы были заполнены христианскими заключенными, а римские палачи добавили к числу христианских мучеников, и было пролито много крови, но ничего не было достигнуто. И, наконец, Диоклетиан в полном отчаянии вернулся в свой родной город Салону на побережье Далмации, отошел от дел правления и посвятил себя исключительно к еще более увлекательному занятию – выращиванию огромной капусты на своем заднем дворе.

Его преемник не продолжил политику репрессий. Напротив, поскольку он не мог надеяться искоренить христианское зло силой, он решил извлечь максимальную выгоду из неудачной сделки и завоевать добрую волю своих врагов, предложив им некоторые особые услуги.

Это произошло в 313 году, и честь быть первым, кто “признал” христианскую церковь официально, принадлежит человеку по имени Константин.

Когда-нибудь у нас будет Международный совет историков-ревизионистов, перед которым все императоры, короли, понтифики, президенты и мэры, которые сейчас носят титул “великих”, должны будут представить свои претензии на эту конкретную квалификацию. Одним из кандидатов, за которым нужно будет очень внимательно следить, когда он предстанет перед этим трибуналом, является вышеупомянутый император Константин.

Этот дикий серб, который орудовал копьем на каждом поле битвы в Европе, от Йорка в Англии до Византии на берегах Босфора, был, среди прочего, убийцей своей жены, убийцей своего шурина, убийцей своего племянника (семилетнего мальчика) и казнью нескольких других родственников незначительного ранга и важности. Тем не менее и несмотря на это, потому что в момент паники как раз перед тем, как он выступил против своего самого опасного соперника, Максенция, он сделал смелую попытку заручиться поддержкой христиан, он приобрел большую известность как “второй Моисей” и в конечном счете был возведен в сан святого как армянской, так и русской церквями. То, что он жил и умер варваром, который внешне принял христианство, но до конца своих дней пытался разгадать загадку будущего по дымящимся внутренностям жертвенной овцы, все это было самым тщательным образом упущено из виду в связи со знаменитым Указом о терпимости, которым император гарантировал своим любимым подданным – христианам право “свободно исповедовать свои частные мнения и собираться в месте их собраний, не опасаясь преследования”.

Ибо лидеры Церкви в первой половине четвертого века, как я неоднократно заявлял ранее, были практичными политиками, и когда они, наконец, вынудили императора подписать этот незабвенный указ, они возвели христианство из разряда второстепенной секты в ранг официальной церкви государства. Но они знали, как и каким образом это было сделано, и преемники Константина знали об этом, и, хотя они пытались скрыть это демонстрацией ораторского фейерверка, организация никогда не теряла своего первоначального характера.

* * * * * * * *

“Избавь меня, о могущественный правитель", – воскликнул патриарх Нестор обратившись к императору Феодосию, “Избавь меня от всех врагов моей церкви, и взамен я дам тебе Небеса. Поддержи меня в уничтожении тех, кто не согласен с нашими доктринами, и мы, в свою очередь, поддержим тебя в уничтожении твоих врагов".

За последние двадцать веков были и другие сделки.

Но немногие были столь наглы, как соглашение, с помощью которого Христианство пришло к власти.

ГЛАВА V. ЛИШЕНИЕ СВОБОДЫ

Незадолго до того, как занавес опустился в последний раз над древним миром, на сцену вышла фигура, заслужившая лучшей участи, чем безвременная смерть и нелестное прозвище “Отступник”.

Император Юлиан, о котором я говорю, был племянником Константина Великого и родился в новой столице империи в 331 году. В 337 году умер его знаменитый дядя. Сразу трое его сыновей набросились на свое общее наследие и друг на друга с яростью голодных волков.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.