Елена Бочкова
Смена

Глава 1

Путёвка

И крошился мел снова на уроке,

Скрипом отзывалась старая доска.

Взрослые года были так далёки,

Ставились оценки в поле дневника…¹

Шла вторая половина июня…

Недавно закончились выпускные экзамены, и вчера нам, наконец, выдали заветные аттестаты о среднем неполном образовании: кому синие – без отличия, кому зелёные – с отличием. Но снова нужно было идти куда-то, что-то подтверждать, куда-то записываться, с кем-то разговаривать… Всем итак было ясно, что костяк нашего класса остаётся и на два последних года обучения. И вот уже битых полчаса мы томились с мамой в душной приёмной директора, ожидая, когда нас в конце концов пригласят к ней.

И кто вообще придумал это – процедуру приёма в десятый класс?! Надеюсь, там не будут давать никаких заданий или что-то в подобном роде, как это было когда-то давно при приёме в первый класс.

Моя мама спокойно сидела и смотрела в окно, внимательно рассматривая младшеклассников, которые тщательно красили в школьном дворе в глубокий тёмно-синий цвет лестницу на спортивной площадке. А мне реально было скучно. Во-первых, меня по меркам летних каникул разбудили очень рано, а именно в полседьмого утра, буквально вытащив из-под тёплого одеяла, невзирая на все мои протесты и нытьё, а, во-вторых, сие мероприятие казалось мне безмерно глупым и бессмысленным, поскольку по будущему составу класса всё практически уже было решено.

Наконец, дверь с шумом настежь распахнулась, и из кабинета директора выпорхнула мама Коли Ветрова с самим Колей. От этой моложавой подтянутой дамы с модной короткой стрижкой всегда, сколько я её помню, пахло ядрёными отцветающими розами, и сегодняшний день исключением не являлся – тяжёлый аромат буквально сбивал с ног и издевался над моим бедным носом, недавно пережившим лёгкую, но противную простуду. Сам Коля, ставший к своим пятнадцати годам здоровенной белобрысой детиной, покорно плёлся вслед за матерью. Удивительное дело, когда видишь, как преображаются мальчики возле своих мам. Тут уже нет и следа былой напыщенности и вызывающего поведения, они молча и спокойно стоят рядом и зачастую боятся даже поднять на них глаза.

Николай мне никогда не нравился от слова совсем, и эта неприязнь была взаимной. Конечно, сейчас он вырос в симпатичного высокого парнишку, но наши межличностные отношения не задались ещё с детского сада, где мы с ним отчаянно дубасили друг друга по любому поводу и обзывали всякими нехорошими словами. Да и сейчас, уже изрядно повзрослев, всё равно моментами пытались уколоть друг друга и от случая к случаю обозвать.

– Ой, здравствуйте, Любовь Викторовна! Как поживаете? – приторно проворковала мама Коли, заприметив мою. – Вы тоже на сегодня записаны, да? – поинтересовалась она, явно желая продолжить этот нелепый утренний разговор двух мам.

– Да. Доброе утро, Ирина Анатольевна. Всё хорошо. – резко оборвала моя мама все намерения этой дамы продолжить беседу ни о чём, взяла меня за руку и, не оборачиваясь, провела мимо этих двух в кабинет директрисы. Пока мы шли, я успела показать Николаю язык, хихикнуть и скорчить рожицу, но он никак не отреагировал, хотя, судя по его кислой мине, ему это совершенно не понравилось, но при своей маме он не стал предпринимать никаких попыток меня задеть или позлить.

В кабинете директора повсюду стояли вазы с цветами. Конечно, буквально вчера все охапками их тащили на торжественное вручение аттестатов. Роз было очень много, но всё же их аромат заглушали мои любимые пионы, которые я просто обожала. Для меня их запах всегда был олицетворением конца учебного года, тепла и начала беззаботных летних каникул. Махровые, розовые, белые, малиновые они соседствовали с аристократичными алыми и белыми розами, но нисколько не терялись среди них.

– Любовь Викторовна, – сразу поздоровалась с моей мамой директриса Виктория Андреевна, когда мы присели на диван возле директорского стола. – Доброе утро, очень рады, что вы нашли время, чтобы прийти к нам. – От её слов я сразу подавила подступивший к горлу смешок. «Нашли время…» Ага, ну конечно, чуть ли не приказным тоном сказали явиться с одним из родителей на это формальное непонятно кем придуманное сборище. Подумаешь! Можно было и без родителей позвать! Тем более, что нам и паспорта уже больше год, как выдали.

Помимо директора, в кабинете на стуле возле окна в зелёном льняном брючном костюме сидела наша классуха Анна Николаевна, которая, как мы все уже поняли, останется нас сопровождать и дальше, чему, мы, впрочем, включая наших родителей, были не очень-то и рады.

– Я так понимаю, – обратилась Виктория к нам с мамой. – Света хочет продолжить обучение в том же классе?

Я молча кивнула в ответ, мама ответила сухое «да, конечно».

Классуха отчаянно вертела в руках мой аттестат, открывала, закрывала его, смотрела приложение, словно пыталась там вычитать что-то новое, хотя сама же его недавно заполняла своим собственным корявым почерком. Еще и ошибку в названии города допустила. И это классный руководитель!

– Аттестат отличный… – вслух сказала она, будто огласила важный приговор какого-то суда и вернула его мне. – Света у нас активистка, мэр класса, газеты рисует, песни поёт на мероприятиях. – начала перечислять она все мои заслуги. – Правда, конечно, с физкультурой у неё есть определённые проблемы, но… – призадумалась она.

Я нервно заёрзала на стуле, но вида не подала, прекрасно понимая, что не уколоть меня своей грёбаной физкультурой она ну никак не могла. Анка, как мы её все прозвали за глаза, была не только нашей классной руководительницей, но и учителем великого, как ей казалось предмета – её величества физкультуры. Она без разбора ставила ребятам в журнал тройки и двойки за несданные или плохо сданные нормативы. Не умеешь бегать стометровку на время или метать мяч, если даже и отличник по всем остальным предметам, без зазрения совести влепит годовую четвёрку. Так она поступила с Юлькой Абрамовой в шестом классе, запоров ей похвальный лист единственной годовой по физкультуре, зная, что мать Юльки работает в нашей школьной библиотеке, а папа – учитель русского, но в другой параллели. У меня с Анкой тоже отношения были совсем не гладкие: бегать на время я не любила, не могла и не хотела, а кроссы вокруг территории школы, учитывая то, что нужно было кусок пути бежать ещё и в гору, были для меня самой большой мукой, поэтому через четверть, но, чтобы выходила годовая пять, она ставила мне четвёрки, искренне считая, что я этого абсолютно не заслуживала. Моим родителям это не нравилось, но они практически не вмешивались, за исключением одного случая в восьмом классе, когда Анка, окончательно, видимо, офигев, и желая показать свою значимость, хотела ляпануть мне зимой в четверти четвёрку, зная, что в декабре я свалилась с гриппом и еле-еле поднялась в новогоднему празднику, который по иронии судьбы организовывала именно я. И эта мадам имела совесть звонить целую неделю и справляться не о моём здоровье, а чуть ли не требовать от моих родителей, чтобы я перестала болеть в такое для неё нужное время. До сих пор помню её повелительный тон, доносившийся из трубки:

– Света, нельзя ни в коем случае срывать праздник! Ты меня поняла?! – и вновь повторила. – Поняла, Света?!

В классе у единиц был дома телефон: у кого он был – отчаянно завидовали тем, у кого его не было и наоборот. И Анка повадилась нам названивать практически каждый день, за исключением, конечно, выходных. Выходные для неё были священными днями – днями её отдыха, когда и нам воспрещалось ей звонить. Поэтому лично для меня наличие телефона, висевшего у нас в коридоре, было сущим проклятием. Сама Анка в школе появлялась очень редко, но по телефону каждый раз пыталась меня выспросить, что же произошло в классе в тот или иной день, кто что сделал или сказал. Ябедничать и доносить я не любила, но Кольку и Антона, которого тоже терпеть не могла, с радостью сдавала. Классуха их потом ругала при всех на классных часах, а пацаны сидели и недоумевали, кто же их сдал. К слову, меня никогда они в этом не подозревали. А ведь зря.

И вот она сейчас вальяжно сидит и нагло рассуждает о моих проблемах с физкультурой, словно это может стать реальным препятствием для приёма в гимназический класс. Смешно.

– Анна Николаевна… – на мою радость, всё же прерывает классуху директриса. – Я однако полагаю, что физкультура не является профильным предметом. Класс мы набираем с математическим уклоном, поэтому… – моя мама одобрительно кивает, а по лицу Анки ходят желваки.

Я внимательно смотрю на неё, и мне даже кажется, что вот-вот она откроет свой рот и начнёт вещать про здоровый образ жизни и прочую свою дежурную дребедень, типа «движение – это жизнь, Света», «в здоровом теле – здоровый дух, Света» и т.д. и т.п. Хотя, на мой взгляд, и физкультурник из неё абсолютно никакой. Как-то в классе восьмом по весне собрались мы с классом в поход. И что по итогу? Доехали на автобусе до пригорода, вышли и тут же она заявляет, мол, какая прекрасная полянка, давайте здесь будем сидеть. Занавес, друзья…

Но сейчас Анка сдержалась, промолчала и тоже кивнула директору, хотя потом она обязательно мне что-нибудь да скажет на сей счёт. Обязательно. В этом, глядя на неё, можно было и не сомневаться ни на секунду.

– Поэтому… – продолжила Виктория Андреевна, что-то тщательно записывая в свою тетрадь. – Светлана однозначно попадает в наш класс под литерой «А».

– «А»?! – удивлённо воскликнула я. – Но…

– Да, Света, – оборвала меня она. – Ваш класс «Г» теперь становится «А». И останется из восьми классов в параллели всего, наверное, пять. Три класса, по сути, ушло… – констатировала она и поправила на носу массивные очки. – Идёт переформирование.

Я кивнула. Ну «А», так «А»…

Минут двадцать-тридцать мы ещё вчетвером беседовали, но мне казалось, что время тянется убийственно долго. Под конец измотанная я шла с мамой домой в изрядно подпорченном настроении. Но окончательно моё настроение было испорчено на следующий день, когда мама меня огорошила, как она заявила, своей потрясающей новостью.

– Света, – мама еле слышно зашла в мою комнату, заставив меня слегка вздрогнуть от неожиданности, держа в руках какие-то листы бумаги. – Я знаю, чем занять тебя на ближайшие три недели. – сказала она и загадочно улыбнулась. – Надеюсь, эта идея тебе тоже понравится. – последние слова она произнесла явно с надеждой в голосе.

Я отложила «Обломова» Гончарова, которого начала с утра читать, и спросила:

– Мам, меня очень пугают твои слова… И чем вы собираетесь меня занять? – поинтересовалась я, ожидая какого-то подвоха от неё.

Она протянула мне листы бумаги, которые оказались не просто бумагой, а путевкой в детский лагерь. Ё-маё ж, опять двадцать пять! Какой лагерь, мне уже пятнадцать! А тут детский лагерь! О чём они с папой вообще думали?

– Мам, – мгновенно возмутилась я и кинула небрежно путёвку нас стол. – Какой лагерь? Ну какой лагерь? – повторила недовольно я. – Мне не десять лет уже. Я не хочу ни в какой лагерь! Мне есть, чем заняться! – воскликнула я, явно не желая сдаваться и ехать в это дурацкое место для сопливых детей.

– И что же ты делать собираешься? – поинтересовалась она. – Всё лето… Твоя подружка на месяц или даже больше уехала к бабушке. И что делать будешь? Дома опять сидеть безвылазно? А? Свет?

– Буду. – буркнула я в ответ. – Но ни в какой лагерь не поеду и точка! – Ты вообще видела список книг, который на лето русичка задала? – я пыталась найти хоть какие-то аргументы, но лишь бы свинтить от этой бессмысленной поездки.

Мама закатила глаза и наморщила лоб. Да, наш разговор явно не клеился, совсем не клеился.

– Свет, всех книг не прочитаешь. – сказала она, вздыхая. – А с ровесниками надо общаться. Ну ты сидишь дома и всё. – она пыталась мне этим будто что-то доказать. – Ну ладно, в библиотеку ходишь да в магазин и всё. Нельзя вот так сидеть дома….

Вот же странно!? – сразу подумалось мне. – Сижу дома, никому не мешаю, читаю книги, а родителям всё не так. Я же не шатаюсь в конце концов по двору или ещё где непонятно с кем, не распиваю спиртное, не курю и даже не пыталась попробовать, за исключением, конечно, новогодней вечеринки у Маринки прошлой зимой, когда мы пригубили настоящее шампанское. Но это были мелочи. Неужели, они не понимают, что дом – это моя зона комфорта?! Летом я перебираюсь на день на балкон, расстилаю на полу толстое алое стёганое покрывало, прихватываю из зала пару диванных подушек и ухожу в свой прекрасный дивный мир, погрузившись в чтение разных книг. И мне абсолютно не важно, что там происходит на улице.

Ещё в прошлом году по вечерам я выходила во двор пообщаться с друзьями по дому, но в девятом классе наши взгляды и интересы резко разошлись: девочки пошли по мальчикам и вредным привычкам, причём мальчиков они выбирали постарше и с других домов, а дворовые пацаны вообще перестали крутиться на улице, предпочитая тусоваться где-то в центре города в других компаниях. Конечно, у меня была Маринка, но она уехала на месяц, и мама беспокоилась за моё нежелание общаться с ровесниками. Папа, в отличие от мамы, весьма лояльно относился к такому моему осознанному затворничеству и по выходным сам приходил на балкон со своей книгой или газетой, чтобы почитать в тишине. К часу дня приходила мама, стучала в дверь, показывая жестами, что пора идти обедать, а наш летний балкон она прозвала избой-читальней.

И вот же парадоксально – размышляла я. – Некоторых детей домой не загонишь, а тут называют чуть ли запечным тараканом и выталкивают насильно из дома: «иди по солнышку пройдись», «высунь хоть нос на улицу», «там девочки сидят, сходи пообщайся». – все эти мамины предложения я уже давно выучила наизусть.

А о чём мне с ними общаться? Не о чем. Но, разве, это маме объяснишь?!

– Ну Маринка приедет… – парировала я, намекая на свою уехавшую к бабушке подружку. – Вот и буду общаться. А в лагерь не поеду! Ещё и деньги зачем потратили, а? – донимала я мать.

– Мы не тратились. – ответила сразу мама и резко забрала со стола путёвку. – Она бесплатная. Отцу через совет ветеранов-афганцев дали.

Ну что ж, аргумент про затраты не сработал. Ладно.

– Я же после шестого класса ездила в этот «Орлёнок». – не унималась я. – Мне хватило. Строем там ходили, как дураки. И опять? В пятнадцать лет сроем наматывать круги по стадиону? Мам… мам… – пыталась я её убедить хоть каким-то образом, начиная ныть. – Ну это просто смешно, я уже взрослая для детских лагерей. Или… – призадумалась я. – Может, вы с папой хотите от меня отдохнуть, а?

Действительно, три года назад за отличную учёбу и активную работу я получила от школы, наряду с похвальным листом, бесплатную путёвку в «Орлёнок». Я наивно полагала, что там будет очень интересно, но по факту вся смена оказалась каникулами суперстрогого режима. Безусловно, с нами занимались языками – английским или французским, вовлекали в разную самодеятельность, но о каком-либо свободном передвижении и активности можно было забыть напрочь. Вожатые за нами следили очень пристально в течение всего дня, отслеживая каждый шаг и каждых чих, а после отбоя их надзор только усиливался. Жили мы в трёхэтажных корпусах, и перед сном наши воспитатели несколько раз проверяли все без исключения комнаты на наличие нас в кроватях, светили фонариками в лицо и, убедившись, что мы на месте, закрывали на ночь двери на ключ, предварительно заставляя справить свою нужду перед сном либо уже терпеть до самого утра. Неспроста за глаза они получили прозвище «гестапо». Естественно, у вожатого каждого из отрядов было своё прозвище: вожатого второго отряда звали штурмбаннфюрер СС Артём Николаевич, третьего – обергруппенфюрерка СС Анна Владимировна, нашего мы прозвали штандартенфюрер СС Аркадий Павлович. А мы попросту были все их заложниками – узниками детского лагеря: бесконечно ходили строем по стадиону, распевали до хрипоты патриотические песни и … банально их очень-очень боялись. Июнь в тот год выдался холодным и дождливым, поэтому искупаться толком в море не удалось, чему наши вожатые были несказанно рады – не нужно было переживать, что кто-то перекупается или, не дай Бог, утонет в огороженном «лягушатнике». О «королевской ночи», последней ночи перед отъездом, когда, согласно традициям, можно не спать и мазать друг друга зубной пастой и осуществлять иные проделки, сразу можно было забыть, не думать и даже не заикаться. Вся зубная паста была конфискована ещё в первые дни пребывания в лагере несмотря на то, что вожатым запрещено было копаться в личных вещах ребят-лагерят, но они это делали. Конечно, делалось это не в открытую, а через своих доносчиков, ябед и кляузников, которых в каждом отряде было хоть отбавляй. Одним словом, гитлерюгенд работал активно и эффективно. Поэтому, когда я вернулась домой, уставшая и поникшая, родные стены и двор показались мне просто раем на земле, а в лагерь я поклялась больше не возвращаться ни за какие коврижки.

Поэтому сейчас я не обратила внимания, в какой лагерь была эта путёвка. Возможно, а, скорее всего, вряд ли это был «Орлёнок», но неприятные воспоминания меня накрыли моментально. Тогда мы были ограждены от старших отрядов и не знали, обходятся ли с ними так же строго, как и с нами, но перспектива попадания в подобный ад после девятого класса меня совершенно не прельщала. Мне нужна была любая ниточка, чтобы не поехать туда.

– Ну что ты такое говоришь, Свет. – всплеснула руками мать. – Как вообще у тебя язык повернулся такое сказать? – обиделась она на мои слова, чего я от неё совсем не ожидала.

– Прости… – выдавила я, но продолжила внутри негодовать. – Всё равно, не поеду!

– И это, как я понимаю, твое окончательно решение, Свет-ла-на? – спросила она, специально произнеся вслух моё имя полностью и по слогам; она делала так всегда, когда была мною недовольна или, когда я что-то вытворяла.

Я молча взяла книжку и, уткнувшись в неё, пробурчала короткое «угу». Не произнеся ни слова, мама вышла.

Два последующих дня мы к этому вопросу больше не возвращались, и я уже было подумала, что родители вернули или передарили эту злополучную путёвку страждущим детям, но не тут-то было. Я не знаю, так совпало или действительно было подстроено, но на неделе к нам в гости издалека приехала папина двоюродная сестра, с которой не просто жить под одной крышей, а разговаривать было просто невозможно. И приехала она явно не на короткий срок.

Тётя Шура, так звали тётку, была типичной колхозной женщиной, которую интересовала вкусная и сытная еда, последние сплетни, сериалы, а также она любила меня донимать допросами про женихов: появились они у меня или нет, в каком количестве, как их зовут, как они выглядят и всё в подобном роде. Но, поскольку таковых у меня до сих пор не было, чему я не особо и расстраивалась, а тётя Шура, судя по всему, очень, она мне упорно пыталась втолковать, что завести их всё-таки стоит. Несколько дней я мужественно терпела все её приходы и отбивала атаки, но в конечном итоге сдалась и пришла к маме с мольбой в глазах и вопросом, можно ли ещё поехать в этот лагерь. Мама с радостью достала из шкафа путёвку и вручила мне её со словами:

– Всё познаётся в сравнении, да, Свет? – ухмыльнулась она. – Хорошо, что передумала.

– Да. – без особого воодушевления ответила я. – Чему быть, того не миновать. Но из двух зол я выбираю лагерь, а не тётю Шуру. А по-хорошему. – вдруг брякнула я, громко хихикнув. – Её бы в такое место надо бы отправить… на перевоспитание. – И пусть там сама себе женихов ищет…

Мама недовольно цыкнула на меня, а я с унылым видом поплелась в свою комнату, держа под мышкой путёвку.

Через три дня меня ждали три, как мне тогда казалось, бесконечные и скучные недели детского лагеря под дурацким названием «Смена».

Глава 2

Заезд

Быть может, вновь мы классику прочтём

И томик Льва Толстого с полки снимем…

– Свет, ну ты точно издеваешься?! – возмущалась мама, внимательно вечером разглядывая все мои вещи, которые я приготовила для поездки в лагерь. Всё аккуратно лежало на ковре и ждало своей неминуемой участи.

По всей видимости, маму сильно раздражали книги, которые я приготовила и которые ровной стопкой стояли возле дорожной сумки.

– Ты куда едешь? – продолжала она. – Отдыхать? Или учиться?

– Одно другому не мешает. – в ответ сказала я, пытаясь спокойно реагировать на все её замечания.

– Нет, ну так дело точно не пойдёт. – мама наклонилась и молча взяла в руки ровно половину книг.

– Эй! – воскликнула я. – Тогда я другие возьму, если эти не отдашь!

Мама покачала головой и вместе с книгами вышла из моей комнаты. В конце концов мы сошлись на том, что в поездку я беру всего лишь две книги: «Воскресение» Толстого и «Волшебную гору» Манна. Первое произведение нам задали в качестве дополнительного на лето, второе – я сама хотела прочитать. Без книг там, наверное, будет совсем тоскливо.

К десяти вещи были собраны, и я завалилась спать, хотя сон абсолютно не шёл. Попытка считать овец и коз успехом не увенчалась, в голове крутились неприятные обрывки воспоминаний об «Орлёнке». Неужели, здесь будет нечто подобное?! Очередных штандартенфюреров я точно не выдержу.

Как только за окнами забрезжил рассвет, я вскочила с кровати и побежала в родительскую спальню будить отца, который и должен был отвезти меня в лагерь. Тётя Шура мирно спала в зале, громко похрапывая во сне. Надеюсь, она не проснётся, пока мы не уедем. – подумала я и на всякий случай плотно закрыла двери её комнаты.

До лагеря ехать на машине было порядка трёх часов. Конечно, можно было заехать и заранее вчера вечером, но родители решили привезти меня день в день и чуть ли не час в час. По дороге мы попали в жуткую пробку, связанную с произошедшей рано утром аварией. У ехавшей по трассе фуры лопнуло переднее колесо, и она завалилась на бок, перекрыв напрочь движение по одной из полос. Слава Богу, жертв не было, и сам водитель отделался лёгким испугом, но потребовалось несколько часов, пока эту бандуру убрали с проезжей части и восстановили итак плотное летнее движение. Папа нервничал, переживал, что мы опаздываем, а мне, честно говоря, было всё равно. Наоборот, количество часов, проведённых в лагере, уменьшалось, не успев даже начаться. К полудню мы подъехали к кованым тёмно-зелёным воротам лагеря, на которых пять крупных букв «Смена» убеждали нас в том, что приехали мы всё же по адресу. Под буквами висел огромный плакат со словами: «Добро пожаловать на третью смену с такого июня по такое-то июля 2001 года!».

Смена в «Смене». – и отчего мне так смешно. И тут же сразу вспомнилась сказка о Кащее Бессмертном и его смерти, которая была в яйце, а яйцо в утке и тому подобное. Настоящая русская матрёшка.

Папа тащил мою сумку, я плелась за ним. К полудню на улице было уже очень жарко, и я поблагодарила про себя маму, которая заставила меня, невзирая на протесты, надеть шорты, хотя я настаивала на джинсах. В плотной футболке тоже было жарко, но оставалось только терпеть. Волосы, отросшие до пояса, мама заплела мне в две тугие косы и водрузила на голову кепку, которую я никак не хотела брать с собой, понимая, безусловно, что это забота о моём здоровье, а не просто мамина прихоть. Кепку я сдвинула козырьком назад, как делала и всегда. Не знаю, почему, но мне было удобно носить её именно таким образом, по-пацанячьи. В кроссах и носках потели ноги, но сандалии, которые остались в сумке, доставать было уже поздняк.

Недалеко от забора мы заметили небольшой белый домик с облупившейся штукатуркой, на котором криво висела серая табличка: «Директор лагеря «Смена».

– По-видимому, нам сюда. – сделал вывод папа и постучал в дверь, но в ответ нам была лишь тишина. – Странно… Неужели, все на моря поуходили. – вслух пробормотал он и снова постучал в дверь.

– Кого вы ищите? – раздался позади нас женский голос.

– Да нам директор нужен. – ответил отец, обернувшись. – Никого нет что-ли?

– Вы на смену приехали? – спросила женщина и подошла к нам поближе.

По всей видимости, это была дворничиха или уборщица лагеря: с метлой и в сером фартуке эта уже пожилая полная женщина в синей косынке сильно напомнила мне мою бабушку, которая, выйдя на пенсию, по вечерам некоторое время подрабатывала дворником в моём детском саду.

– Да, мы опоздали из-за аварии на трассе. – сказал отец. – Не подскажите, где её нам найти?

– Конечно. – улыбнулась дворничиха. – В её летней резиденции. В общем, – она стала показывать рукой, в какую сторону нам идти. – До конца аллеи пройдёте, увидите деревянную беседку, а эта беседка и есть резиденция директора. Там никак не перепутаете, если что. – заверила она, когда мы направились в нужную сторону.

Беседка находилась в тени деревьев возле небольшой площадки с лавочками, а рядом приятно журчал искусственный водопадик, обрамлённый разноцветными камнями. Директриса Тамара Леонидовна, так её звали, сидела в беседке, обмахивалась веером и заодно давала указания какому-то мужчине в рабочей спецовке. На первый взгляд ей можно было дать лет 50-55, полновата, широкоплеча в белой смешной панаме на голове. Дама-директор настолько была увлечена раздачей указаний работнику, что не заметила, как мы подошли. Отцу пришлось несколько раз кашлянуть, чтобы она обратила на нас, наконец, своё директорское внимание.

– Ой, а вы ко мне? – спросила она и картинно улыбнулась, продолжая активно махать веером возле своего крупного лица.

– Да, мы на смену приехали. – ответил отец. – Вот дочь привёз. По дороге авария была, простояли в пробке, так что…

– Ай-я-яй… – перебила она его. – Там, надеюсь, без крови обошлось? – с любопытством спросила она. – Никто не пострадал? – и начала расспрашивать его про аварию.

Отец вкратце рассказал ей, что было, да как и поспешил ретироваться от этой назойливой, как нам обоим показалось, дамы.

– Тамара Леонидовна, вы извините, конечно, но мне ещё за руль садиться и до дома ехать по этой жаре. – оправдывался он. – Дочку оставляю, все справки у нас есть, так что будьте здоровы и до свидания!

Мы обнялись, и отец ушёл. Директорша сидела и минут десять тщательно изучала мои документы.

– Иди посиди на лавочке, девочка. – приказала она.

Я села на лавочку и от скуки начала активно болтать ногами, которые за пять часов в машине затекли и ныли.

– Света Селиванова, значит? – услышала я вопрос, доносящийся из её летней резиденции, в которую, как я понимаю, она, помимо себя, никого больше не пускала.

– Да.

– А мы однофамильцы, Светочка. – продолжила она, уже смягчившись. – Представляешь? У тебя родственников в Твери, случаем, нет? – поинтересовалась она.

– Вроде нет. – пожала плечами я. – Не знаю, по крайней мере, таких.

– Эх… Ну всё возможно, возможно… Ладно, сейчас выудим твоего вожатого и определим на постой. Сейчас… – сказала она и вышла из беседки. Светло-голубое платье-балахон, в которое она была облачена, под дуновением ветра поднималось и оголяло её полные ноги, норовило задраться ещё выше, но она руками его мастерски каждый раз усмиряла.

– Валя! – крикнула она кому-то. – Где этот Белкин. А ну зови его!

Появилась та сама женщина-дворничиха, которая встретила нас возле ворот.

– Тамара, кто именно тебе нужен? – спросила она. – Я их всех по именам не упомню, чай не молодка уже.

– Ну этот… – вспоминала Леонидовна, тщательно поправляя на голове панаму. – Который с монстрами на майке ходит.

– А-а-а… – улыбнулась уборщица. – Поняла. Сашка. Он Василичу, электрику, помогает лампочки в столовой вкручивать. Сейчас позову…

Тамара Леонидовна кивнула и обратилась ко мне.

– Так, Светочка, документики у меня остаются и вдруг, если что есть ценное, давай мне. – она попыталась мне подмигнуть, но из этого вышел какой-то нервный тик. – У меня имеется в наличии сейф, куда мы такие вещи прячем. Воровства, вроде, не было за две смены, но предупреждён, значит, вооружён. Верно, моя дорогая?

– Да. Хорошо. Я поняла.

Через минут пять к нам подбежал запыхавшийся парень лет двадцати, может, чуть старше. Взглянув на его футболку, я сразу поняла, о каких монстрах говорила Леонидовна. На его майке чёрного цвета был напечатан постер британской группы Prodigy, которая была дико популярна среди пацанов от двенадцати и старше уже на протяжении нескольких лет. Ещё бы, солист группы Кит Флинт с серьгой в носу и подведёнными чёрными глазами это поколение женщин мог напугать только так, да и не только женщин. У нас во дворе пару лет назад мой знакомый Пашка тоже бегал в подобной майке и включал на весь двор их песни на полную громкость. А бабульки чуть ли не крестились и просили его не носить эту заразу. «Дьявольское радио» – так они прозвали пашкин магнитофон, а группу на его майке «демонами».

– Так, Александр… – отвлекла меня от раздумий Леонидовна, обращаясь к парню. – Бери на поруки и вперёд. Ты вообще должен полностью оправдывать свою фамилию, как белка в колесе крутиться! Одна нога здесь, другая – там.

– Тамара Леонидовна… – он явно пытался оправдаться перед ней. – Я итак кручусь, похлеще белки.

– Да знаю я, Саша, знаю. Короче, дорогой, принимай…

– Кого? Отряд же весь на море уже ушел. С ними же Алиса. – недоумевая, спрашивал её он.

– Опаздунью. – сказала она и махнула рукой в мою сторону. – Девочку с косичками и, между прочим, мою однофамилицу. Там авария была какая-то жуткая. – начала рассказывать она, явно приукрашивая историю, которую рассказал моя папа, сопровождая её охами и причитаниями.

«Во даёт! – подумалось мне. – Ну актриса!»

– И это, Саша… – она внимательно осматривала его. – Кепку сдвинь, как надо, козырьком вперед, а то вид у тебя, как у какого-то шалопая. А ты же вожа-а–атый… И домик там последний, если что… – напоследок сказала Леонидовна ему. – Там, вроде кровать была свободная. Вроде, да…

Парень кивнул и без малейших пререканий поправил свою кепку, потом нехотя подошёл ко мне, молча взял мою сумку, давая всем своим видом понять, что нам нужно куда-то идти. Я встала и уныло пошла за ним. Как только мы вышли из зоны видимости Леонидовны, Александр посмотрел по сторонам и снова развернул кепку козырьком назад.

Да, наверное, ему лет двадцать. – рассуждала про себя я. – Светло-русый, короткая стрижка, видимо, летний вариант, глаза серо-зелёные, достаточно высокий и широкоплечий. Глядя на него, мои опасения насчёт вожатых-гестапо а-ля «Орлёнок» как-то сразу улетучились. Я сильно сомневалась, что парень в футбе с продиджами и потертых джинсах будет штандартенфюрером Александром, заставляя маршировать отряд по плацу. Ой, я даже и отчества его не знаю ещё.

Мы поначалу молча шли по аллее. Наконец, он подал голос:

– Заставили, да? – прозвучал первый его вопрос.

– Что? – спросила я.

– Ну, судя по твоему унылому виду, тебя заставили сюда приехать. – сделал вывод он, хотя знал меня буквально минут шесть от силы.

– Есть такое… – пробурчала я себе под нос.

– Раньше была в лагере? – последовал его следующий вопрос.

– Была.

– И?

– Отвратно было. – честно призналась я, но посвящать его в подробности жизни в «Орлёнке» не стала, но он продолжил донимать меня своими вопросами-допросами.

– И что за лагерь?

– «Орлёнок»… Знаешь такой?! – и скривилась в ухмылке.

Александр на минуту остановился и смерил меня с ног до головы оценивающим взглядом.

– Значит… Значит, ты круто у нас учишься?

Меня удивила такая странная его характеристика отличной учёбы. Круто…

– Ну да… Всё на пять. – дежурно ответила я без какого-то бахвальства. Никогда не считала это чем-то таким эдаким.

– Что делать умеешь? – следующий его вопрос прозвучал очень странно.

– В смысле?

– Ну в «Орлёнке» не только отличники, там ещё и деятели-активисты собираются. Так что ты умеешь делать? – повторил он.

– А зачем спрашиваешь?

– У нас завтра вечером официальное открытие смены. – спокойно сказал Саша. – Будем делать по отрядам выступления. Вот я и спрашиваю, что ты умеешь делать, чтобы привлечь тебя куда-то.

– А если я не хочу привлекаться? – у меня иногда срабатывал режим вредности, включился он и сейчас, но Александр был спокоен.

– Надо Селиванова, надо. – сказал он, подчеркнув, что хорошо запомнил мою фамилию. А что её запоминать, раз мы с директоршей одной фамилии будем. Чтобы он как-то отвязался, мне пришлось сказать:

– Ну пою я.

– В хоре?

– Не… Эстрадный вокал. – сначала хотелось сказать, что рисую, ведь в нашем классе я рисовала почти все плакаты. Но, как подумала, что буду снова ползать по ватману на коленках вся измазанная в красках, желание мое сразу отпало.

– Ну и отлично. – вдруг сказал Сашка. – Это нам пригодится. А то у нас там хористка, но голоса ей на песню явно не хватает. В общем ближе к вечеру репетиция, худрук тебя прослушает. – подвёл итог он, словно всё уже решив.

– А знаешь… я плохо пою. – решила срулить я с этой темы, пока не поздно.

– Ну плохо, так плохо, но прослушаться надо. Почему у тебя такая сумка тяжелая?

– Книги вожу с собой повсюду. – честно сказала я, но выглядело это просто шуткой.

– Очень смешно. – Александр мне явно не поверил.

Ну кто ж в лагерь берёт с собой художественную литературу!?

– А ты я смотрю командовать любишь? – полетел мне в лицо очередной его странный вопрос.

– Что? – не поняла я. – С чего Вы…

– Ты. – мгновенно исправил меня он. – Всех вожатых в лагере на «ты» называем, понятно? Для вас всех я Александр или просто Саша.

– Понятно, просто Саша. – слегка стушевалась я от его «понятно», но продолжила. – Так, в смысле люблю командовать?

– У тебя сзади на кепке «босс» написано… – ухмыльнулся он и подмигнул мне, будто издеваясь.

– Это ничего не значит… Просто кепка понравилась, вот и всё. А ты почему кепку опять козырьком назад развернул. Тебе же директор сказал так не носить. – мой режим вредности продолжил свою работу. – А, просто Саша? – донимала его я.

Он снова смерил меня оценивающим взглядом и спросил:

– А сама почему так кепку носишь?

– Удобно. – брякнула я, чтобы отвязался.

– И чем же так удобно? – спросил он.

– С мальчиками так удобнее целоваться. – пошутила я.

– Ну вот и мне тоже удобно. – сказал Саша, а меня начал разбирать дикий смех, что нам пришлось на пару минут остановиться, чтобы я могла перевести дух. Он не понимающе на меня смотрел.

– Ты чего, Селиванова? – недоумевал парень.

– С мальчиками? – спросила я, продолжая уже хохотать на всю громкость.

– Что? – он округлил глаза, но всё никак не мог меня понять.

– Ну ты меня спросил, почему я ношу кепку козырьком назад, я ответила, что так удобнее с мальчиками целоваться, а ты ответил, что тебе тоже… – и я снова прыснула от смеха да так, что заболел живот.

– Слушай, Селиванова! – его голос обрёл какую-то твёрдость. – Ты свои шуточки брось. Поняла меня?

На минуту я замерла, но потом ответила, выпрямившись во весь свой рост:

– Да, конечно. – а дальше язык перестал меня слушаться и вспомнив дни, проведённые в «Орлёнке», я неосознанно продолжила. – Есть, товарищ группенфюрер Александр, так точно, приказ будет исполнен. – но сразу же пожалела о том, что ляпнула.

Сашка округлил глаза, выдержал паузу, а потом серьёзно сказал:

– Селиванова, ты у меня не только петь будешь, но ещё и танцевать, и стенгазеты рисовать и… – и тут он задумался. Видимо, хотел придумать ещё какие-то виды наказаний, но, внимательно рассматривая его, а особенно Кита Флинта на его майке я прекрасно понимала, что Александр просто корчит из себя старшего брата, который пытается напугать младшего.

– Я поняла… поняла… – прервала его тираду я. – Извините.

– Изви-НИ. – снова поправил меня он, нахмурив брови.

– Хорошо, извини.

Наконец, мы подошли к деревянному домику-вагончику, в котором мне предстояло жить на протяжении трёх недель. Александр достал из кармана джинсов ключ и открыл двери, впуская меня.

– Запасной всегда у меня. – сказал он, имея в виду ключ от вагончика. – Если что, какие проблемы, вожатые живут в двухэтажном корпусе за волейбольной площадкой. Твой отряд номер пять, у отряда двое вожатых, я и Алиса. Она сейчас с ними на море. – пояснил он. – Наши с ней комнаты в корпусе на втором этаже 15 и 22. Запомнила?

– Угу. – буркнула я. – Всё ясно. Пятнадцать и двадцать два.

Перед тем, как закрыть дверь домика, я услышала его вопрос:

– Тебя хоть звать-то как, Селиванова?

– Света. – почти себе под нос сказала я и захлопнула за собой дверь.

В деревянном домике было очень жарко. Кондиционеров не было, две двухъярусные кровати стояли друг напротив друга по правую сторону, возле них находились платяные шкафы. Свободная, по всей видимости, кровать с аккуратно застеленной постелью и чистым полотенцем стояла почти у входных дверей. Н-да, местоположение не очень, но, может, ночью, если открыть дверь, это место будет хорошо продуваться. – подумалось мне. Ногой я запихнула свою дорожную сумку под кровать, а сама села и загрустила. Что-то мне вообще всё это совсем не нравилось.

И как выдержать три недели в этой богадельне? По крайней мере, вожатые у нас приземлённые. Хотя, может, эта вторая вожатка, как её там, Алиса, с придурью!? А, может, и нет.

Жара меня всё-таки сморила. Я скинула кроссы и легла на кровать и не заметила, как уснула.

Глава 3

Репетиция

И льётся музыка из чрева фортепьяно,

И ноты, словно птицы, рвутся ввысь.

Становишься от музыки чуть пьяным,

Печали позабудь и улыбнись…

Проснулась я час спустя от резкого шума: двери вагончика были распахнуты настежь, а рядом визжали девчонки, с грохотом ввалившиеся гурьбой в домик.

– Ой! – сразу пискнула одна. – А у нас тут новенькая-готовенькая! Смотрите, девочки! – она продолжила широко улыбаться. – Я – Вика. – представилась девчонка.

Я с огромным усилием отбросила последние осколки полуденного сна и разлепила глаза.

Вика была моего возраста, ну или примерно моего, крепкая блондинка среднего росточка с большими голубыми глазами и уже заметно оформившейся практически женской фигурой. Её грудь, по моим прикидкам, тянула на второй с приличным хвостом размер и прямо-таки пыталась выскочить из её супер-пупер открытого малинового топа.

– Я – Света. – назвала своё имя я и села, наконец, на кровать, усиленно жмурясь и пытаясь протереть сонные глаза.

Все девочки обступили меня, а Вика присела рядом и стала меня внимательно рассматривать, и, судя по её слишком увлечённому виду, я ей напоминала какой-то любопытный экспонат в музее.

– Очень приятно, Светик! – промурлыкала она и продолжила. – Ты, я смотрю, у нас а-ля натурель стайл?

– Что? – сначала не поняла я её. – Кто?

– Ну а-ля натурель! – повторила девушка, слегка раздражаясь. – Не красишься совсем? Да?

– А-а-а… – понимающе протянула я. – Да, не крашусь.

– А чего так? Мама не одобряет? – подхватила наш разговор рядом стоящая очень худая девчонка-брюнетка со стрижкой каре в ультракоротких светло-голубых джинсовых шортах и синей футболке. – Ой, забыла представиться, я – Аня.

– Ага. – кивнула я. – Приятно… А насчёт косметоса, нет, мама тут абсолютно не при чём. Не вижу в этом пока никакой необходимости. И ногти не тоже крашу.

Вика наморщила лоб, закатив при этом глаза, и не стала больше задавать мне никаких вопросов.

– Жанна. – представилась третья девушка, как и я, с двумя тёмными косами, но гораздо короче моих по длине.

– Лиля. – сказала четвёртая, стройная брюнетка, и, почти сразу потеряв ко мне всякий интерес, отошла к своей кровати.

Лилия мне не приглянулась сразу. Было в ней что-то надменное и напыщенное, начиная с этого чудного цветочного имени, заканчивая её высокомерием, которое проглядывалось невооружённым глазом, стоило только на неё посмотреть, плюс всё её лицо было не иначе, как тщательно отштукатурено. Штукатуркой тётя Шура называла обильный слой косметики на лицах девушек и женщин, поэтому, увидев Лилю, я вспомнила слова тётки и даже тон, с которым она это произносила каждый раз.

– Мы слышали, что ты опоздала из-за какой-то аварии? – спросила Жанна. – Всё нормально? Вы не пострадали никак? – с участием задала вопрос она.

– Да, да… Всё хорошо, спасибо.

– А ты на обед с нами пойдёшь или как? – прицепилась ко мне эта девчонка.

– Ну, конечно, куда ж я от вас теперь денусь! – улыбнулась я ей.

Аня с Викой отошли к Лиле и стали кого-то усиленно обсуждать. Безусловно, можно было настроить свои уши-локаторы, но в тот момент мне это было совсем не интересно. Но я поняла, кто у нас тут в домике будет источником сплетен и разговоров по душам в течение последующих трёх недель.

– Пошли тогда на улицу. – предложила Жанка, потянув меня с кровати за руку, на что я с радостью согласилась, предварительно натянув сандалии и запихав свои кроссовки подальше под кровать.

– Ты уже видела Сашку? – сразу выпалила она, как только мы захлопнули за собой дверь вагончика.

– Кого? Какого Сашку?

– Ну вожатого нашего. – не унималась девушка. – Симпатичный, да? Продиджи, все дела… Взрослый такой…

– Ну, наверное. – согласилась я с ней, боясь, что вот-вот и она просто зайдётся слюнями. – Жан, а наша вторая вожатая, эта Алиса, она… – но я не успела дальше задать вопрос, как Жанна меня перебила.

– Ой! – хлопнула она себя звонко по бедру. – Бабец ещё тот! – и вздёрнула большой палец вверх.

– Что? Что за выражения, Жан?! – я сморщила нос.

– Да ты бы видела её… – взахлеб продолжила тараторить она, невзирая на моё замечание. – Свет, там бёдра – во! – она начала показывать параметры Алисы на себе, заметно отводя руки в стороны от своих тощих бёдер. – Грудь – тоже во! Больше Викиной. – последние слова она мне сказала шёпотом на ухо, будто какой-нибудь секрет. – И при этом она стройная, совсем не толстуха. Фигуристая, обалдеть! Сто пудов, наш Сашка с ней мутит уже или будет мутить. Я бы такую мадам точно не пропустила. – напоследок брякнула она и хихикнула.

По правде говоря, озабоченность Жанки меня несколько оттолкнула, я слегка скривилась, но сама девчонка неприятия у меня не вызывала. У многих в нашем возрасте гормончики стучат туда, куда не следует. В любом случае, мне необходимо было с кем-то общаться и точно не с Лилей, а Аня с Викой, судя по моим первым наблюдениям, заделались в её безоговорочные фрейлины.

– Жан. – осекла её я. – Ну какая тебе разница, кто там с кем мутит?!

– А как же! – слегка обиделась девушка. – и этим напомнила мне сильно злополучную тётю Шуру, только в молодости. Таких людей всегда интересует кто с кем, куда, почему, зачем и, конечно же, как…

– Ты мне лучше скажи, эта Алиса, вожатка, она строгая или как?

– Строгая? – словно переспросила Жанна, но тут же сама и ответила. – Ну как сказать… Ну бурчала на море на нас, строила из себя великого воспитателя, пацанов гоняла. Нервы, конечно, потреплет нам всем, но, не думаю, что изверг она.

– Окей, андерстенд. – сказала я.

– Ну ты супер, Светка-конфетка! – после моих слов крикнула Жанна и повисла у меня на шее. – Короче, дружим. – и многозначительно подмигнула мне.

Обед в «Смене» выдался куда лучше, чем я могла себе представить. На первое нам давали суп с фрикадельками, причём, он был не жидкий, как вода, а такой хороший, наваристый, а-ля домашний, что многие потом попросили и вторую порцию. На второе – плов с курицей, потом яблочный компот с булочкой и тарелка черешни. Черешню можно было взять с собой, если она уже не лезла в тебя, предварительно высыпав её в целлофановый пакет. В меня влез только суп, поскольку во время жары чувство голода у меня всегда заметно притуплялось, но черешню я с радостью забрала с собой на потом.

Отдохнуть после обеда не удалось: Жанна сразу после столовки взяла меня под руку и потащила за компанию изучать территорию лагеря. Никто из старших нам в этом не препятствовал, поэтому сомнения насчёт строгости и слежки здесь у меня улетучились окончательно. По пути встретили директрису Леонидовну, которая только мило поздоровалась с нами и улыбнулась, напомнив снова, что мы с ней однофамилицы.

Нашу вожатку Алису я видела во время обеда, когда они кушали за дальним столом для вожатых. Помимо неё, там ещё сидел наш Александр, девушка-вожатая Вера из третьего отряда и парень-вожатый Евгений из того же отряда, перекачанный и уж слишком хмурый на вид, как мне показалось.

Я к своим пятнадцати годам выросла почти до 170 см, о чём свидетельствовали аккуратные отметки простым карандашом, которые каждое лето делал мой отец за дверью зала, фиксируя мою прибавку в росте. Алиса, когда проходила мимо, была немногим ниже меня. По мнению Жанки, она была стройна, но, на мой взгляд, всё же полновата. Но это, как говорится, дело вкуса и субъективного восприятия. Её светло-русые волосы были собраны в короткий хвост, косметики на лице было много, как у Лильки, если не больше. Её значительная, без лишнего преувеличения, грудь при каждом шаге буквально подрыгивала вверх в тесном бюстгальтере, который всеми своими кружевами и застёжками проступал сквозь плотно облегающую синюю футболку. Чёрная юбка-трапеция доходила ей до колен, приоткрывая пухлые коленки. Рассматривая Алису, я подумала о женщинах в русских селениях, которые коня остановят на скаку и в избу горящую войдут и тут же представила её именно там. И картина моментально нарисовалась.

Пока мы обедали, она постоянно вскакивала с места и орала на мальчиков нашего отряда, которые пытались обкидываться то рисом из плова, то спелой черешней. Голосом она обладала зычным и горловым, что сразу брала оторопь. Ей бы в селе командовать крестьянами, а не детьми в детском лагере. Чем-то она смахивала на молодую Леонидовну, но так, издалека. Я попыталась представить их в паре с Сашкой, вспомнив слова Жанны, но никак не выходило. Но, видимо, у Жанки были свои представления по поводу того, как должна выглядеть сбалансированная пара влюблённых молодых людей. Да и дела до этого мне не было. Подумала, да забыла.

Сколько я себя помню, особых симпатий к противоположному полу у меня за пятнадцать лет жизни не было. Возможно, всему виной была учёба, в которую я была погружена с головой не только шесть учебных дней в неделю, но и в свободное время, которое было занято музыкальной школой и подготовкой домашних заданий. В нашем классе пацаны вообще считали меня бесполым существом и роботом, который слово в слово умеет пересказывать тексты не только на русском, но и на английском языке.

В двенадцать лет мы с девчонками на карманные деньги покупали журналы «Cool» и «Cool girl», в которых много чего писалось про отношения парней и девушек, включая пикантные подробности. Мы, по правде говоря, действительно зачитывались ими, передавали друг дружке, естественно, не показывая их ни в коем случае своим родителям, но желания что-то повторить или испытать подобное тому, что там было написано, лично у меня совсем не возникало. Так, любопытно и не более.

Одно время я с какой-то тревожностью ждала прихода переходного возраста, тема которого тоже затрагивалась в этих журналах, но этот странный возраст всё не приходил и не приходил. Какого-то ощутимого непонимания с родителями не было, подростковой депрессии тоже. Да, признаю, что мы иногда спорили с мамой, но всё это были какие-то больше бытовые мелочи жизни, нежели что-то серьёзное. Это у мамы, скорее, возникало непреодолимое желание выгнать меня на улицу погулять, чем загнать домой. С отцом вообще всегда были замечательные отношения, гораздо ближе, чем с мамой: больше общих тем и прочитанных книг. С папой можно делиться всем, в отличие от мамы, которая более консервативна и статична в своих взглядах.

В «Орлёнке» три года назад мы были ещё совсем детьми, которых волновали только игры да оценки в школе, но тут меня окружали уже повзрослевшие сверстники, которых явно интересовали абсолютно иные темы и переживания. А свобода, которой так ощутимо пахло в лагере, была отличным субстратом для взращивания и распространения подобных вещей.

К четырём часам мы поплелись с Жанкой на репетицию. В центре располагалось светло-жёлтое здание дома культуры лагеря, в котором и проходили все репетиционные мероприятия, но само открытие должно было пройти на сцене под открытым небом завтра вечером. Помимо нашего пятого отряда, там находилось еще два. Репетировали в актовом зале. Часть ребят стояла на сцене возле, по всей видимости, женщины-худрука лагеря, кто-то группами рассредоточился по всему залу и повторял полушёпотом свои речёвки и песни. Были и те, кто откровенно скучал, отсев подальше и сдвинув головные уборы на лицо, пытался вздремнуть.

Как только мы с моей новой подружкой появились в зоне видимости нашего вожатого, Александр выкрикнул:

– О, Селиванова, давай дуй на сцену! – прозвучал его приказ. – Прослушаем сейчас тебя. – и замахал мне рукой.

– Ого-о… – удивилась Жанна и, нехотя отпустила мою руку. – Тебя уже успели припрячь!?

– Увы и ах… – тяжело вздохнула я и кивнула ей в ответ.

Поднявшись на сцену, я подошла к пианино, на стуле возле которого крутилась молодая женщина-худрук. Она была явно постарше наших вожатых, но имела располагающую к себе внешность и приятную улыбку.

– Как зовут тебя? – ласково спросила она меня, оглядывая с головы до ног. – И кепку сними свою, пожалуйста. Здесь солнце точно не светит и солнечного удара тут не схватишь.

Я покорно сняла кепку и ответила:

– Светлана.

Женщина продолжила:

– Мне сказали, что ты занимаешься вокалом. Это так?

– Угу. Студия современного эстрадного вокала, если точно. – отчеканила я.

– Отлично, тогда мы не будем терять время. Спой что-нибудь тогда, чтобы мне понять, что у тебя за голос и возможности. Только не попсу эту вашу. – предупредила она и моментально скривилась.

– Почему?

– У нас ретро-тема и времена года.

– А, ясно. – я тут же начала перебирать в голове песни, которые мы учили в музыкальной школе, а, точнее, меня заставляли их учить. Ирина Николаевна, мой преподаватель по вокалу, очень сильно любила антресольно-нафталиновые песни советской эпохи, от которых она просто балдела и кайфовала, как мне кажется. Среди них были и совсем нелюбимые мною, например, «Здравствуй, юный мой ровесник», «Первая любовь, школьные года…» и т.д. Но вот «Александра» из к/ф «Москва слезам не верит» мне очень нравилась.

– Акапельно? – спросила на всякий случай я.

Она кивнула.

Долго не раздумывая, я открыла рот и запела:

Не сразу все устроилось,

Москва не сразу строилась,

Москва слезам не верила,

А верила любви.

Снега-ами запорошена-а,

Листво-ою заворожен-а…²

– Стоп… стоп… стоп… – замахала руками худрук. – Не пойдёт, Света. – сказала она. – Не пойдёт!

Я резко замолчала.

– Почему не пойдёт? – искренне удивляясь, спросила я. – Вы же сами сказали про ретро-тему.

– Нужно что-то повыше, Света, повыше, чтобы понять, каковы возможности твоего голоса. Мы тут выбрали песню, а Ира наша не тянет. – сказала худрук и посмотрела в сторону, где стояла низенькая светлая девчонка, видимо, та хористка, о которой мне говорил Саша, и, заметно приуныв, молча наблюдала за нами. На мой взгляд, ей, наоборот, повезло, что не нужно будет петь эти нафталиновые песни перед всем лагерем завтра. Хотя-я, кто его знает, что нужно для счастья тому или иному человеку.

Я снова начала перебирать в голове песни, усиленно разбирая захламлённые комнаты моей памяти.

«Надежда»… Нет, не то.

«Московские окна»… Не то.

«Девятый класс, молчит звонок…» Фу, не-е, это я не буду петь ни за что.

«Ромашковая Русь»? Низкая, нет.

А-а… – наконец, озарение настигло меня. – «Нежность»! Точно. И повыше можно взять. Точно! Точно! Точно!

– Придумала? – с нетерпением спросила худрук.

– Да. – ответила я и начала петь, представив, что передо мной сидит моя Ирина Николаевна и жестами показывает, где именно нужно голосом идти вверх и вверх:

Опустела без тебя Земля…

Как мне несколько часов прожить?

Так же падает в садах листва,

И куда-то всё спешат такси…

Только пусто на Земле одной

Без тебя, а ты… Ты летишь, и тебе

Дарят звёзды

Свою нежность…³

Я допела последний куплет и замолчала. Зал притих. Очнулись даже те, кто спал на последних рядах. Худрук одобрительно кивнула и зааплодировала, многие сделали тоже самое, а мне не оставалось больше ничего, как залиться краской от смущения. Я никогда не любила быть в центре всеобщего внимания, меня это тяготило, поэтому смутилась я и на этот раз.

– Светлан, какой у тебя диапазон голоса, знаешь? – поинтересовалась женщина.

– Преподавательница говорит, что почти две октавы.

Кто-то удручённо охнул рядом. Это была та самая девочка-хористка.

Ирина Николаевна мне постоянно твердит, что нужно и дальше разрабатывать голос до 2,5-3 октав. Шутя, она иногда меня называет «наша почти половина от Уитни Хьюстон», о пяти октавах которой можно просто мечтать. Конечно, на музыку, кроме сольфеджио, я бегаю с удовольствием, но становиться профессионалом в этой области не хочу.

– Свет. – от набежавших мыслей меня отвлекла худрук. – Давай тогда попробуем спеть нашу песню. Ты однозначно нам подходишь. У нас тематика – времена года. Ваш пятый отряд вместе с первым и вторым показывает тему весны. Сценка готова. Там первая любовь, птички-синички… Ну и ты будешь петь на их фоне…

Она протянула мне тетрадный листок, на которым красивым почерком были выведены слова песни «Любовь настала».

– Если ты её не знаешь, можем по нотам распеть сначала, но выучить нужно кровь из носу наизусть до завтрашнего утра. Присаживайся… – предложила она, указывая рукой на пустой табурет, стоящий рядом с её стулом.

Песню я знала. Она тоже была из разряда антресольно-нафталиновых, от которых сходила с ума моя Ирина Николаевна. Правда, сама я её не пела, но пела девочка из старшей группы, однако мотив и слова были мне хорошо знакомы.

– А другие временя года что поют? – спросила я.

– Зима – «Где-то на белом свете…» из Шурика, осень у нас «Кленовый лист» Караченцова, а летом «Летний дождь» Игоря Талькова. Везде любовь… Ну так что, знаешь или нет?

– Знаю. – кивнула я. – Можно начинать.

Женщина-худрук громко хрустнула пальцами, выпрямилась на стуле и ударила по клавишам. Моё сердце бешено стучало. Я никак не могла отучить его от этой глупой привычки переживать, по сути, по всякой ерунде. Но тут находилась куча людей, как и на наших отчётных концертах, которая внимательно смотрела на меня во все глаза.

Так… Света… Вдох-выдох… Начинаем…

Как много лет во мне любовь спала.

Мне это слово ни о чем не говорило…⁴

Но после двух строчек худрук резко перестала играть.

– Света! – воскликнула она так, что у меня практически упало сердце. – Ну какой ты чёрствый сухарь! – сделала она мне замечание. – Поёшь красиво, конечно, но так бездушно. Бездушно, Света! Ну ты представь, на улице весна, молодая пара, между ними первые искренние чувства, Свет… Вот сколько тебе лет?

– Пятнадцать. – смутилась я.

– Ну вот, самое время испытывать нечто подобное. Неужели, ты никогда не симпатизировала никому? А, Свет? Однако же, «Нежность» ты спела очень чувственно, я аж поверила, что героиня без него просто умрёт, вот прям на месте, если он не вернётся обратно к ней.

– Нет. – твёрдо ответила я на её вопрос. – Не испытывала. А по поводу «Нежности», вы просто не представляете, как мы её с учительницей учили и интонационно раскладывали по словам и строчкам.

– Нет? – удивилась женщина. – Ну как же, юность, птички-синички. – всё повторяла и повторяла она, не веря мне. – Весна, тепло, красивая девушка, красивый парень, между ними это прекрасное чувство… Понимаешь? – но тут мужской голос резко прервал все её размышления.

– Ну давай, Селиванова! – я обернулась на голос и увидела нашего вожатого Сашку, который сидел сбоку на первом ряду возле окна и не попадал в поле моего зрения. – Давай! С чувством, Селиванова, с чувством! А то реально, очень суховато, Селиванова! – продолжал издеваться он, ухмыляясь и улыбаясь, как можно шире.

Я стиснула зубы, прикусив нижнюю губу так, чтобы только сдержать себя и не наговорить ему при людях каких-нибудь безрассудств, которых у меня на языке в данный момент крутилось великое множество. Александр явно сейчас прикалывался надо мной и мстил за группенфюрера и прочего, что я ему наболтала до обеда.

– Свет. – словно сговорившись с ним, поддержала его худрук. – Видишь, и публика хочет, чтобы ты раскрепостилась и спела, как следует.

Я закипала, как чайник на газовой плите, ещё чуть-чуть и свисток засвистит «ту-ту», но взяла себя в руки и начала считать шёпотом: один, два, три… На тридцати я окончательно успокоилась и остановила подсчёт. Все, подняв на меня глаза, ждали ответа.

– Хорошо. Я попробую.

Худрук кивнула и снова заиграла.

Я набрала побольше воздуха в грудь, вспомнила одну из любовных линий книги, которую недавно прочитала, и попыталась перенести отношения героев в этот актовый зал.

Я запела со всем чувством, которое могла на данный момент передать, специально повернувшись лицом к залу так, чтобы смотреть в глаза этому Сашке. Но смотрела я не сколько на него, сколько сквозь, представляя своих героев. Такому приёму меня научила Ирина Николаевна, чтобы я не боялась смотреть в зал, но в тот момент видеть не лица конкретных людей, а что-то своё.

И вся планета распахнулась для меня!

И эта радость, будто солнце, не остынет!

Не сможешь ты уйти от этого огня!

Не спрячешься, не скроешься – любовь тебя настигнет! ....

Во время исполнения песни я настолько зашлась, что начала активно жестикулировать руками, пытаясь, видимо, взлететь вместе с песней куда-то в высь. С военными песнями я входила в образ гораздо быстрее, поскольку книги о войне и фильмы у меня вызывали слёзы на раз-два, но про любовь так выходило не всегда. Когда я запела, Сашка моментально перестал ухмыляться, нервно заёрзал в кресле, а потом сидел, как вкопанный, и слушал, практически не шелохнувшись, всю песню до конца.

Музыка доиграла. Для пущей важности я ещё и поклонилась публике. Снова раздались аплодисменты. Я повернулась к худруку: на её глазах стояли слёзы.

– Света… Света-а-а!!! – она пальцами смахивала слезинки, которые предательски выступили на её глазах. – Ну ведь можешь, когда захочешь! Можешь же!

– Наверное… – пожала плечами я.

Ирка-хористка вздыхала рядом пуще прежнего, окончательно понимая, что петь сольно её никто на сцену уже точно не выпустит. Женщина-худрук ещё раз меня похвалила и велела завтра на репетицию явиться сразу же после завтрака.

Только я спустилась вниз, как на меня мгновенно налетела Жанка, сбивая с ног.

– Светка-а… Чума! – тараторила она, повиснув практически на моей шее. – Ничёсе ты поёшь?! – с завистью, но не зло сказала подружка. – Обалдеть! – потом немного подумала и спросила. – А что ты с вожатым нашим уже повздорила что-ли?

«Ну точно… – сделала вывод я. – Жанка – это точно тётя Шура».

– Есть такое. – я вкратце полушёпотом передала наш с Александром послезаездный разговор.

– Ну и ну… – не унималась она. – Вот оно что! Теперь будете взаимно стрелы друг в друга пускать всю смену?

– Да нужен он мне… – брякнула я, чтобы не продолжать этот бессмысленный разговор, но Жанке, видимо, было там конкретно намазано.

– Све-ет… – она взяла меня снова под руку, наклонилась и заговорщически шёпотом на ухо произнесла. – А ты знаешь, он так на тебя смотрел, пока ты пела… Прям…

– Жан, ну я тоже на него смотрела, чтобы позлить. Он думал, что я не смогу спеть, как надо. Да сейча-ас…– парировала я.

– Нет… Нет… Нет… – затараторила она. – Я про другую песню, про первую. Там, где земля опустела без тебя… и…

– Да ну тебя…

– Правда, правда… Я в таких вещах знаю толк. Глаз у меня намётан. – и она мне подмигнула.

– Да иди ты, Жанка. – пошутила я. – Тебе кажется.

Но Жанна стояла на своём, как упрямый осёл.

– Нет! – она топнула ногой. – Время покажет, Светка, как я была права. – и быстро переключилась на другую тему.

Мы вышли из дома культуры и под ручку пошли к нашему домику.

Глава 4

Первая дискотека

Огни погаснут, но под вечер

Опять зажгутся фонари…

– Мы идём на дискотеку, а, Светка? – прощебетала Жанна возле моего уха, когда часы показывали почти половину восьмого вечера.

– А у меня есть выбор? – усмехнулась я. – Иду…

Дискотеку организовали на самой большой площадке лагеря, где до этого уже была установлена сцена под открытым небом для завтрашнего открытия. От наших домиков до неё было минут пять очень бодрой ходьбы. Танцевать я, честно говоря, абсолютно не умела. Да и когда, впрочем, было этому всему учиться?! В школе на наших самодеятельных праздниках и вечеринках никто толком не танцевал, а те дрыганья и нервные подёргивания телом, которые мы больше по приколу вытворяли на днях рождениях своих друзей и подружек, танцами можно было назвать с очень большой натяжкой. Но идти сегодня хотелось. Правда, из чистого любопытства.

– Только, Жан. – сказала я вслух, предупредив её сразу. – Я не умею танцевать и, наверное, не буду.

– Будто я умею!? – фыркнула в ответ подружка и, вытащив из-под кровати свою сумку, начала в ней активно искать наряд на грядущий вечер. – А ты в чём идёшь, Светик? – поинтересовалась она, расстёгивая верхнее отделение чемодана.

– Не знаю даже… – призадумалась я. – Могу в принципе в том же самом, что и сейчас. Шорты вполне себе нормальные и …

– Не… – перебила меня Жанка. – Майка твоя натуральная спортивка. Может, есть что-то более нарядное, Све-ет? Ну или платье какое, сарафан там… Давай подумай.

Тем временем она вытащила из своей сумки светло-синий джинсовый комбинезон с короткими шортами и, резко встряхнув его, продемонстрировала мне.

– Ну как? – спросила девушка, явно ожидая моего одобрительного слова. – Пойдёт? Вроде… – она повертела его в руках. – Не помялся ещё.

Я взглянула на него и ответила:

– Да отлично, Жан. А у меня, между прочим… – вспомнила я. – Есть чёрный топ с пайетками на тонких бретельках и…

– Точно! Точно! – протараторила она, попутно стягивая с себя шорты, футболку и облачаясь в свой джинсовый комбез.

Лиля, Аня и Вика тоже в это время наряжались и отчаянно спорили друг с дружкой. Лилька, по всей видимости, желала быть звездой грядущего вечера, а потому всячески запрещала пышногрудой Вике надевать короткое зелёное платье с внушительным декольте.

Неужели, мама сама купила ей такое? – подумала я, когда она вертелась в нём возле зеркала. – Вульгарщина какая-то. – Я, к примеру, вообще старалась ходить всегда в брюках или шортах, всячески уклоняясь от платьев, но мама всё-таки пару сарафанов засунула мне в сумку, наивно полагая, что я их надену, хотя они, по меркам этого открытого платья Вики, были всё же монашескими одеждами.

Вика тем временем сдалась и натянула чёрный льняной сарафан, доходивший ей почти до колена, но вот её грудь всё равно предательски а, может, совсем и не предательски торчала из не сильно глубокого выреза данного наряда. Сама же Лиля надела короткую джинсовую юбку, такую короткую, что я не представляла себе, как же она в ней где-нибудь присядет, не засветив свои красные микротрусы, которые Жанка, как только их увидела, назвала секси-шмекси труселя. Сверху блестел серебристый топ без лямок, который она постоянно поправляла, крутясь возле зеркала. Ну и венчали образ светло-бежевые босоножки на десятисантиметровой платформе с длинными завязками, которые, будто змеи, туго обвивали лодыжки девушки. Третья подружка, Анька, была в красном просторном коротком сарафане, который висел мешком на её тощем тельце.

После выбора нарядов, Лилька ещё долго поправляла свой потёкший от сегодняшней жары макияж, потом тщательно, открыв рот, красила своих новоявленных подружек и, спустя достаточно продолжительное время, вся эта святая троица с шумом выбежала из нашего вагончика.

– Ну всё… – сделала заключение Жанка, выдохнув, когда шаги девочек стихли. – Змеи уползли. Теперь наш с тобой черёд, дорогуша.

Она достала из сумки пухлую синюю косметичку и всё её содержимое вывалила на свою кровать.

– Вот это богатство! – усмехнулась я.

– Мама дала. – сказала она, предваряя следующий мой вопрос. – Свет, бери, что нужно тебе! – предложила, долго не раздумывая, она.

На кровати валялась тушь, чёрная подводка-карандаш, несколько тюбиков блеска для губ, пудра и тени с румянами. Я, конечно, подошла и внимательно всё это рассмотрела и потрогала, но вежливо отказалась.

– Спасиб, Жан. Я без этого спокойно как-нибудь проживу.

– Зря… – сказала она и, взяв зеркальце, начала подводить чёрным карандашом свои карие, слегка раскосые, глаза. – Ну ты хотя бы волосы распусти.

– Неа. Жарко. Мне итак нормально. – сказала я.

– Ну хоть без кепки своей, надеюсь, пойдёшь? – хихикнула она. – Мадам босс…

– Да, без… Без… – заверила её я.

Далась им всем моя кепка! И какая разница, что там на ней написано.

Мы пришли на танцплощадку и сели на самую дальнюю лавочку, чтобы отчётливо видеть всех и вся, предварительно сговорившись, что танцевать сегодня не будем ни с кем и ни при каких раскладах, даже в том случае, если кто-то будет настойчиво приглашать.

– Сегодня мы с тобой, Светик, наблюдатели ООН! – гордо заявила Жанка, внимательно начав рассматривать всё прибывающих и прибывающих на площадку ребят и девочек.

Наблюдателей ООН мой папа, сидя возле телевизора во время просмотра политических передач, называл ничегонеделателями и языкочесателями. Вспомнив это, я усмехнулась про себя и подумала, что мы с Жанкой сейчас таковыми и являлись и, судя по всему, на протяжении двух часов будем делать нечто подобное.

Диджей дискотеки, без всякого сомнения, был лютым поклонником групп «Руки Вверх» и «Отпетые мошенники». Их песни, правда, разные он включал по нескольку раз к ряду. Жанка порой подпевала, даже качалась в такт, обнимала меня за плечи, постоянно хихикая, но успевая при этом детально обсудить ту или иную танцующую парочку.

В какой-то момент она заметила двух парней из второго отряда, направлявшихся к нам.

– Свет, смотри. – шепнула она. – Вон юные красноармейцы к нам тащатся. Налево глянь!

Я сначала совсем не поняла, что она имеет в виду, но, повернув голову и приглядевшись к мальчикам, поняла её: один был в ярко-красной футболке, а второй – с красным, явно обгоревшим сегодня на море, лицом.

– Ага… Точно красноармейцы! – согласилась с ней я, растянувшись в улыбке. – Настоящие будённовцы.

– Тогда, как договаривались? – уточнила она, напоминая про наш с ней уговор.

– Угу. – кивнула я.

Парни подошли и пригласили нас обеих на танец, на что мы с подружкой на счёт один, два, три… крикнули в один голос по слогам:

– Мы се-год-ня не тан-цу-ем! – и от своей проделки громко захохотали.

Мальчишки многозначительно переглянулись и со словами «чокнутые» и «ненормальные» отошли подальше от нас. Жанна продолжила смеяться, согнувшись пополам.

– Ну ты видела их рожи? Видела? – всё повторяла и повторяла она, никак не успокаиваясь. – Видела?

Мне пришлось несколько раз хлопнуть её по спине, чтобы привести, наконец, в чувство.

– Жан, сейчас белый танец будет, прекращай уже. Ты же хотела посмотреть, кто там с кем будет.

– Да, да… – она перестала, наконец, смеяться, придвинулась ко мне ближе, и наш сеанс начался. Тем временем диджей врубил нафталиновое «Зеленоглазое такси» Боярского, которое, правда, в новой медленной интерпретации звучало весьма неплохо, и дамы пошли приглашать на танец своих кавалеров.

Вожатка Алиса танцевала с качком-вожатым из третьего отряда, Женей.

– Жа-а-ан… – я обратила её внимание сразу на эту, как по мне, странную пару. – А ты ошиблась. Смотри, вон Алиса наша с этим а-ля физруком вытанцовывает.

Жанка понадувала щёки, наморщила нос, явно не желая признавать того, что лопухнулась, но всё же ответила мне:

– Ну… бывает… Но ты только глянь, Светка-а-а… – глаза у Жанки расширились, как у кошки в темноте. – Ты только посмотри, как он её лапает. Мать моя женщина! Офигеть… – и немного подумав, добавила. – Но, признаю, там ведь есть, что полапать. – и, сказав это, хихикнула в ладошку.

Алиса в тёмно-синем в белый крупный горох летящем сарафане кружила в медленном танце с Евгением. Смотрелись они вдвоём так себе: крупный качок-парень и такой фигурный пухляш женского пола. Или, как Жанна днём сказала, бабец: на девушку Алиса ну совсем уже не тянула, скорее на взрослую женщину. Однако Жене, судя по всему, она очень нравилась, поскольку его мускулистые большие руки во время танца мы с Жанкой наблюдали не только на талии у партнёрши, но и гораздо-гораздо ниже, на её внушительных бёдрах. Порой нам казалось, что он хочет её ущипнуть, но усиленно сдерживается, а Жанка жмурила и протирала глаза, настраивая свои окуляры, чтобы точно ничего не упустить.

– Жанна… – полушёпотом осадила её я.

– Чего? – подружка чуть не подпрыгнула на месте.

– Мне не нравится твоя излишняя озабоченность. Завидуешь что-ли её формам? – спросила я.

На что Жанна скривилась.

– Ну если только чуток… – недовольно пробурчала она.

По меркам Вики и Алисы, мы с Жанной, наверное, были беспопые и безгрудые. Женские гормоны, видимо, ещё не до конца пробудились в наших юных организмах и не особо трудились менять наши угловатые подростковые тела. Мне, по правде говоря, было до большого и высокого фонаря, но Жанка, по всей видимости, немного горевала по этому поводу.

Секс-просветом в школе мы занимались сами, поскольку ни мои родители, ни родители подружек ничем подобным с нами не делились и не обсуждали эти темы. Поэтому тут в помощь всем нам были журналы «Cool» и «Cool girl», а также анатомический атлас человека, который в шестом классе мы обнаружили в сарае частного дома у одноклассницы Ольки, когда отмечали её двенадцатый день рождения. В сарае также пылилось старое фортепиано, на котором Оля играть не умела, но играла я, поэтому то втроем, то вчетвером под предлогом «Анна Аркадьевна, можно мы поиграем на пианино?» мы убегали в сарай и, сидя на корточках, да так, что затекали ноги, внимательно изучали пикантные картинки в том атласе. В девятом классе, когда мы изучали курс анатомии и физиологии человека и вплотную подошли к этой любопытной для нас всех теме, учитель нас всех конкретно обломал, заявив, что данный раздел мы изучать не будем, поскольку «вы итак всё уже знаете».

Грудь у многих девчонок начала расти уже как раз в шестом классе, а у некоторых настолько активно, что им уже приходилось под блузки и футболки надевать лифоны в то время, как я почти до начала девятого класса всё еще поддевала только нательную белую маечку и просто молила Бога, чтобы у меня не выросли такие буфера. А Жанна, судя по всему, мечтала о большой груди.

Вторая пара, которая привлекла наше с Жанкой внимание, состояла из парня-вожатого второго отряда Сергея и напыщенной отштукатуренной Лильки. На своей высоченной платформе она была с ним почти одного роста и во время танца то одной, то другой рукой постоянно поправляла свою ультракороткую юбку.

– Ты смотри! – загорелась Жанна, уже глядя на них. – Лилька у нас по другим отрядам пошла.

Но сказано это было так, будто Лиля пошла не по другим отрядам, а по другим рукам.

– Но пацан ничего… – продолжила она, имея в виду вожатого Сергея.

Анька, можно сказать, топталась на месте с высоким мальчиком-брюнетом из нашего отряда. Его поселили в домике через один от нашего. Я никак не могла вспомнить, как его зовут, хотя перед обедом нас всех строили и знакомили друг с другом.

– Как его зовут, не помнишь? – спросила я подружку.

– Его… – качала головой она, внимательно всматриваясь в его лицо. – По-немецки как-то… Сейчас… А… – хлопнула она себя по худой коленке. – Герман, вроде. Или… Или… Геринг…

Тут я прыснула от смеха.

– Какой Геринг, Жанна! Герман Геринг – это нацистский начальник, глава люфтваффе. Наверное, всё же просто Герман его зовут?

Жанна попыталась повторить за мной слово «люфтваффе», но у неё никак это не выходило:

– Как ты сказала? Лю… Луфа… Люфа… Лифтва… Повтори! Тьфу, Светка, язык можно сломать. Вафли какие-то выходят!

– Да люфтваффе! Вы по истории в школе что-ли не изучали? Это так немецкую авиацию у них называли. Люфт-ваф-фе. – по слогам произнесла я.

– Люфт-ваф-фе… – по слогам медленно и разборчиво повторила за мной подружка. – Звучит круто, но нет, Светка, не помню такого. Но вот слово «Геринг» точно помню. – заключила она. – А ты умная, Светка, словечки какие знаешь… Короче, Герман он, видимо. – сказала она и потеряла всякий интерес к этой паре, одновременно дёрнув меня за руку. – Светка, глаза разуй и посмотри направо, где сцена.

Недалеко от сцены танцевали Вика и Александр. Пара выглядела комично. Пончик Вика была крупнее Сашки, но гораздо ниже него. Вместо футболки с продиджами на вожатом была надета кипельно-белая футболка, которая в наступающих сумерках резким пятном выделялась на фоне танцующих рядом людей. Судя по лицу, Саша не танцевал в данный момент с юной и прекрасной незнакомкой, а банально мучился. Это заметила сразу и Жанка, брякнув вслух:

– Бедный… бедный Саша! – сделала вывод она, картинно пожалев его.

– Что?

– Что да что, Светка!? Посмотри, как она ему в тягость! Вот блин, аж смешно. – она всплеснула руками и сказала, подкалывая меня. – Вот пошла бы и пригласила его. Уж он бы точно тогда не страдал, как сейчас.

Я тыкнула в спину Жанке указательным пальцем, чтобы только она перестала нести всякую чушь.

– Мы же договорились, что сегодня ни с кем не танцуем. Забыла? – буркнула я. – Тебе вот надо, сама бы и пригласила.

– Ещё чего! – вскрикнула подружка. – У меня дома парень остался, я ему пообещала в лагере бдеть себя. И… Сашка уж точно не мой типаж. От слова совсем.

– Серьёзно? – удивилась я, узнав, что у неё имеется парень. – А чего не сказала? И долго встречаетесь? – выспрашивала её я.

– Год как уже. – гордо заявила она и задрала нос кверху.

– Ну круто.

Белый танец подошёл к концу, и диджей снова врубил своих любимых «Руки Вверх». На сей раз громко орала на всю площадку их модная песня «Восемнадцать мне уже», от которой всегда вяли уши у моего отца, стоило ей только заиграть где-то поблизости.

– Ну что это за рифма! Ну что за рифма, Света! – восклицал он, делая недовольный вид. – «Везде» и «уже»!? Чушь какая-то.

Я уже молчу про песню «Отпетых мошенников», где была строчка: «мы насосы, мы насосы, мы не курим папиросы». Папа моментально раздражался и выключал телевизор или магнитофон, но только бы не слушать «это безобразие», как он сам не раз мне говорил, а сам часто просил спеть ему антресольно-нафталиновые песни, которые он, как и моя учительница музыки, очень любил.

Мои непродолжительные раздумья о современной поп-музыке прервала Жанка, легонько дёрнув за косу и заявив:

– Скучно уже, Светка. Может, в домик наш свалим, а? У меня там и картишки есть. – заговорщически прошептал она.

– А почему, собственно, и нет!? – согласилась я, и мы, взявшись за руки, поспешно покидали дискотеку.

Но на аллее нас догнал вожатый Александр и окликнул:

– Девочки, а куда это вы собрались?

Мы обе развернулись, но слово сразу взяла Жанка.

– Куда да куда!? На кудыкину гору воровать помидоры! В картишки перекинуться, товарищ вожатый. В домик, короче.

– Правда? – уточнил Александр, делая грозный вид. – Вы ж понимаете, что шастать тут по территории уже в такое время нельзя. После отбоя приду и проверю, на месте вы все или нет.

– Честное пионерское! – выкрикнула я, опередив Жанну.

Сашка внимательно посмотрел на меня и усмехнулся:

– Ну-у, Селиванова, из тебя пионерка так себе будет.

Но тут в разговор вклинилась Жанка, у которой язык уже расчесался совсем не по-детски:

– Слушай, Саша, ну, если не веришь, пошли с нами тогда. – предложила она и продолжила сразу. – В дурака на раздевание сыграем, а?

Последнее Жанна произнесла настолько невозмутимо и спокойно, что Александр поначалу смутился, открыл было рот, чтобы поругать её, но, подумав, махнул рукой, развернулся и ушёл со словами: «проверю после отбоя». Мы отошли чуть подальше, остановились и прыснули обе со смеху.

– Жан… – колики по третьему кругу пробегали по моему животу. – Ну ты, блин, выдала. Дурака на раздевание… – и продолжила хохотать.

– А то… – взвизгнула подружка. – А ты… пионерка… Но ты видела? Видела? Он мне что-то в ответ хотел высказать ещё!

– Угу… – кивнула я. – Но сдержался.

– Бедный… – приступ смеха снова накатил на нас обеих.

Наконец, успокоившись, Жанка, приобняв меня за талию, прошептала:

– Светка, а я зуб даю, что он за тобой ходит.

– Ага, конечно. – не поверила я. – Не придумывай то, чего нет или того, чего тебе так хочется.

– Говорю, зуб даю. – не унималась она.

А меня это уже начинало всё изрядно бесить.

– И какой зуб даёшь? Резец или клык?

– Большой коренной, Светка. Большой!

Я не стала продолжать этот глупый разговор, да и Жанна сама перешла на другую тему:

– Знаешь. – сказала она задумчиво. – А я бы сыграла точно на раздевание кое с кем…

– И с кем же?

– С Викой или нашей вожаткой. И до конца… До победного конца… – хохотнула она.

– Фу ты, Жанка. – скривилась я. – Не доставай меня своей озабоченностью.

Хихикая, мы дошли до наших домиков и, прихватив полотенца, сбегали в летнюю душевую, которая находилась в шаговой доступности от нас. Потом, сидя, скрестив ноги по-турецки, на жанкиной кровати, мы играли в дурака. Жанка пару раз выиграла у меня, но потом для неё наступила чёрная полоса и, проиграв шесть раз подряд, она сильно огорчилась и предложила сыграть в девяточку. Но девяточка тоже у неё не пошла.

– Блин, сегодня не мой вечер определённо. – сокрушалась она, нервно тасуя карты. – Слу-ушай, Свет. – Жанка мне ехидно подмигнула. – А давай я тебе погадаю?

– Нет. – возразила я. – У тебя карты совсем не гадальные.

– Посиди задницей на колоде, станут гадальными.

– Неа-а… – протянула я. – Этот прикол я прекрасно знаю. Ни фига они потом гадальными не становятся. Да и всё гадание сводится к следующему: школа – это казённый дом, потом дорога там долгая и длинная и какой-нибудь король обязательно будет, который вечно ждёт, страдает или думает о тебе. Ну и всё такое… Стандарт-штандарт…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь и далее строки и стихи авторские

Вернуться

2

Слова Ю. Визбора, муз. С. Никитина

Вернуться

3

Слова Н.Н. Добронравова, муз. А. Пахмутова

Вернуться

4

Слова Р. Рождественского, муз. Р. Паулса

Вернуться