# Let’s Stay Dreamers

Alex K

С чем может быть связанно чувство дежавю? Теплое и интригующее или леденящее душу с приближением неизбежного? Смазанный полароид прошлых попыток сделать «правильный» выбор, снятый в неподходящее для улыбок время? Жизнь рыжеволосой девушки, по имени Alis, наполнится безумием, болью и горькими слезами, к которым ее приведет «правильный выбор». Жизнь, что оборвется после нескольких секунд свободного падения. Посмотрите, как розовые осколки прошлого разлетятся от встречи с черным оплотом страха и ненависти. И куда приведет вас погоня за белым кроликом. Содержит нецензурную брань.

Предупреждение от автора

Данная книга является художественным произведением, не пропагандирует и не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и сигарет. Книга содержит изобразительные описания противоправных действий, но такие описания являются художественным, образным, и творческим замыслом, не являются призывом к совершению запрещенных действий. Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и сигарет. Пожалуйста, обратитесь к врачу для получения помощи и борьбы с зависимостью.

Paso final (Завершающий шаг)

Сегодня я умерла. И умерла не в каком-то переносном смысле, как от ужаса или любви. Нет! В самом прямом смысле (как бы это ни было печально). Spoiler в начале рассказа – плохая шутка? Но нет, это не S-P-O-I-L-E-R. Просто Alis (в смысле я) бежит за белым кроликом от «Огненной Гиены».

– Долго нам еще?! – спросила я у Jerry, запыхавшись и захлебываясь слюной вперемешку с кровью. Разорванные альвеолы и невыносимый вкус железа. Я так давно не бегала и никогда раньше не забиралась настолько высоко. Мое лицо горело от холода и слез.

– Мы почти добрались до самого пика! Давай же, поднажми! Как заберемся туда, так и почилим! – кричал где-то впереди кролик, сверкая своими злыми красными глазками. – Ты же у меня сильная! Столько дерьма стерпела, что обычный подъем на «бугорок» для тебя раз плюнуть! К тому же тут как красиво! Ты, наверное, такого в жизни не видела?!

– Я очень устала, мои ноги похожи на две отбивные, и кровоточащие раны на руках тоже не дают покоя! – кричала я ему в ответ что есть сил.

Но Jerry меня не слушал и прыгал себе дальше, подгоняя своими насмешками:

– Давай же, ты, мраморная вырезка! Я надеюсь, что ты тут не помрешь! Не хочу потом тащить твое тело! – Прыг-скок, скок-прыг, прыг-да-скок и скок-да-прыг. – Я уже наверху! Тут даже снега нет? Это так странно. Давай же! – все кричал кролик без умолку. Его голос раздавался эхом в этом бледном, почти вымершем месте с ослепительными лучами солнца, отражавшимися на поверхности снега.

Хоть в чем-то он был прав. Настолько красивого и светлого места я не видела никогда. Голубые и циановые тона, переходящие в белый, а из них в ослепительный цвет-свет, разлетающийся радужными переливами на острых гранях снежных пиков, вызывали умиротворение. И я, опьяненная то ли этим ярким светом, то ли болью и скрипом своих раскрошенных костей, поднималась все выше и выше, впиваясь пальцами в снежную корку.

– Ты как вообще?! Еще жива?! – спросил кролик с придурочной ухмылкой, расплывающейся по его мохнатой моське все шире и шире. – А я уже начал в тебе сомневаться. Думал, что ты не пойдешь со мной. Ты всегда меня кидала. Кстати, твоя нога… Похоже, тут даже мощь лучших врачей будет бессмысленна. Только ампутация! Чик… – Он показал импровизированные ножницы, сделанные из двух розовых подушечек своей лапки. – Ты прикинь, какой ты будешь бесполезной и страшной без правого потника? – зыркнул на меня Jerry, ожидая ответную реакцию. – Ну ладно. Теперь ты на самой макушке Мира! – развел он руками, стоя на краю скалистого хребта. – В старости мы будем вспоминать этот момент со смехом! – прокричал Jerry с нескрываемыми нотками сарказма. На его моське все так же продолжала расплываться улыбка. Казалось, что она скоро закроет всю его милую мордашку и перерастет в нечто похожее на значок The Rolling Stones. Только без гигантского языка, которым хвастался Mick Jagger, зато с огромными и острыми передними лопатками.

– Все еще считаешь, что звать спасателей, поднявшись на Everest, – хорошая идея? – стараясь перекричать ветер, несущий огромные хлопья снега, рассекающие кожу мелкими порезами, спросила я своего белоснежного друга, сливающегося с заснеженной верхушкой.

– А как ты считаешь?

– Считаю, что ты спятил! Вряд ли нам кто-то поможет. Тут ничего нет! Ни травы, ни снега, никакого выхода! Тут вообще ни черта нет! Мы просто замерзнем и останемся вечными статуями в багровых тонах! – прокричала я на своего сотоварища, с трудом выговаривая каждое слово. Тот в ответ лишь продолжал улыбаться.

Падающие снежинки создавали между нами полупрозрачную вуаль. Все выглядело так, словно я смотрю сквозь свадебную фату. От кролика остались лишь его красные глазки, безумная улыбка и фрак с галстуком-бабочкой.

– Погодь-погодь! – жестом приостановил он меня. – Это не я, это ты спятила! Согласилась на авантюру Кудрявой суки! Добровольно засунула ногу в капкан! Забралась на крышу небоскреба! А теперь, стоя на краю, хочешь сделать последний, завершающий шаг?! Нужно было слушать! Смотреть внимательно, Alis! Особенно себе под ноги! – проорал кролик уже совершенно не своим голосом. Голосом, напомнившим мне о самом лучшем человеке…

О человеке, которого я безумно любила. Но, как это всегда бывает, я была в «точке невозврата». Под моими ногами расстилалась автомагистраль, опоясывающая мириады километров, а звуки сигнализаций и мигалок глухо отражались в зеркалах небоскребов. Еще секунда, и все мое тело – все девяносто три фунта – летело мешком вниз, разрезая со свистом воздух. Сердце застыло. Самое долгое падение. Блин, так глубоко я еще ни разу не падала. Вот попробуй вам объяснить – не получится же. Ведь единственный, кто сможет понять психа, – это другой псих.

И вот я падаю. Нет, не так! Я не падаю, я лечу! Да, именно лечу! Ну, или в крайнем случае планирую на мокрый асфальт, как облачко, с такими дебильными мыслями, что даже сама их не совсем понимаю.

– Какая же ты ебанутая! – кричит Jerry, смотря на меня с самого края крыши, на которую я так долго и мучительно добиралась.

Ну, это конец рассказа, правильно? А где, мать вашу, начало? Refund, dislike, отписка. За что я заплатила деньги? Если же вы не столь впечатлительны, как моя Madre, падающая в обморок от вида месячных, то я расскажу вам свою сказку от «начала» и до «конца». Что еще делать, когда тряпичной куклой летишь пятьдесят этажей вниз?

La niña (Девочка)

Мне девять, и зовут меня Alis Greene. Прям как цвет моих глаз. Живу я как самая настоящая мажорка, чьи родители работают с утра до ночи и продвигаются по карьерной лестнице до самых верхов всевластия. Что это значит? Да блядь – это значит многое: у нас шикарный дом, как усадьба великих поэтов прошлого века. У нас даже был дворецкий по имени Gonso. Фамилии не помню, да и наплевать на нее. Кому сдалась фамилия какого-то подхалима из нашего дворца? Еще у нас были три африканки, чьих имен я вообще никогда не знала – их прочесть-то трудно, что уж говорить о том, чтобы эту белиберду произнести (почему у них такие щелкающие имена?). Причем они так часто менялись, сохраняя только форму вазы с тонким горлышком и огромными ягодицами, как будто у нас была квота – сменить и принять на работу с две дюжины женщин из племени Banru или Makonde.

Вопрос на миллион – кем может стать маленькая девочка, чей отец постоянно, приходя с работы, выпивал полбутылки дорогого вискаря, сидя у камина, а его жена трахалась с любовником в соседней комнате?

Нет, конечно, в девять лет я еще не была испорчена такими страшными реалиями жизни, как Sex & Drugs & Rock & Roll. Жила очень размеренно. Вся такая из себя милая и умная, аж тошно. Каждый урод с папиной работы считал своим долгом потеребить меня за медную и кудрявую шевелюру, испортив прическу, которую день за днем так упорно делала одна из наших домохозяек. Один индивид по имени Frank, которого мы с отцом переиначивали на Freek, постоянно сносил меня своим запахом. Hugoross – такой сладковато-приторный, резкий и оставляющий шлейф на полторы мили. Создавалось ощущение, будто этот Freek приходил с работы, набирал целую ванну этой жути и барахтался в ней так, чтобы каждая молекула его тела пропиталась и изменилась на субмолекулярном уровне. Так вот этот Урод со своим непереносимым амбре садился возле меня и, смотря куда-то в стенку, начинал нести бред про политику и доходы среднего класса, а в конце добавлял: «Не так ли, дорогая?». Но уже в этом возрасте я могла спокойно поддерживать разговор с любым подчиненным моего отца. Я была его любимицей. Малютка Alis. Большеглазая куколка с веснушками на носу. Особенно надев одно из дебильных платьев, так любезно подобранных моей мамой на очередной показушный вечер, я становилась предметом умиления всех и каждого.

– Alexander, какая у тебя милая дочурка, – говорили они с восхищением или просто, чтоб полизать ему жопу.

Да я и сейчас считаю себя милой. Убрать все эти сопли, слюни, слезы. Смыть сгустки крови с рук и ног – вот тогда я снова буду милой. Но счастье, радость и гордость для одного – огорчение и разочарованием для «другой»…

Моя Madre считала меня «чересчур упитанной девочкой» для своего возраста. Мать…Хм…

Papa познакомился с ней в какой-то забегаловке, когда еще не был таким известным и обожаемым тюлеником. Она же работала поло- или посудомойкой. Не знаю точно, ведь ее нос давно уперся в потолок, чтобы помнить о «трудных временах». Не заработав в своей жизни ни копейки и не сделав этому миру никакой пользы, она жила в нашем доме, оплетая его паутиной мрака и гнили.

Но, все-таки, начнем по порядку. А то мои мысли теряются от падения, и рассказ может показаться слишком аморфным и куцым. Я же хочу, чтобы все было разложено по полочкам.

Итак – я Alis Young, и как вы уже поняли, родилась я в богатой семье с хорошим, даже чересчур хорошим воспитанием. С самых пеленок Papa учил меня трем языкам, так как думал, что мне это может пригодиться в будущем. И на самом деле испанский и немецкий вскоре оказали мне медвежью услугу. С пяти лет я уже могла вычислять в уме несложные выражения, знала кучу придурочных, на мой взгляд, стишков и песенок, но так как мой Papa был шутником, на Рождество я пела Jan Pillemann Otze, которая была совсем не детской.

В шесть родители занялись моим обучением, да так, что любая хорошая школа будет нервно курить в сторонке. Собственно, «это» и денежки моего отца позволили мне пройти в Manchester High School, по-моему, лучшую из школ для девочек. После нее можно было без труда поступить в любой, уважающий себя университет. В общем, девочка я была не глупая и приличная по всем чопорным нормативам старушки Англии.

Мой Papa – Alexandr Young. Но это псевдоним для лучшего созвучия, а так он простой работяга – иммигрант из России, и зовут его Саша Маслов или что-то вроде того. На вопрос: «Почему ты уехал из России?» он всегда отвечал немногословно, но вполне прямо: «Потому что Великую Страну наводнил быдло-класс и, встав во главу, вытеснил все светлые умы. В итоге места ученых и гениев занял обслуживающий персонал». Короче – он не был патриотично настроен и даже не разрешал мне хоть сколько-нибудь погружаться в его родной язык: «Alis, это бесполезное занятие, лучше китайский учи. Русский красив и разнообразен, но бесполезный. Ты бы еще латынь начала изучать».

Madre – Felicia Young – та еще сука, но я ее очень любила (в детстве). Почему такая неприязнь к ней сейчас? Все объясняется очень легко: когда мне стукнуло девять, я начала слишком быстро набирать вес. Врачи говорили, что это перестройка организма, игра гормонов и, несомненно, – «жрущий хлебальник». Единственное, что из перечисленного вычленила моя Madre, – был как раз мой чрезмерный аппетит.

Спасибо ей, для начала, за то, что так любезно мне пихала все в глотку. «Alis, ты такая худенькая! Твои ребра скоро вылезут наружу. Давай быстренько ешь, иначе не выйдешь из-за стола!» – всегда говорила она, подвигая ко мне очередную порцию калорийного обеда, завтрака или ужина, сварганенного домработницами. Собственно, я и разъела свой желудок до размеров среднестатистического хомяка, но не толстела благодаря танцам и играм с другими сверстницами. Но когда у тебя начинается переходный возраст (особенно так рано) – сразу возникает куча проблем. В свои первые месячные я почти все время сидела дома. Они приносили мне ужасные (просто мучительные) боли, и обильное кровотечение также было причиной. Мне даже вызывали врача в момент, когда кровь не хотела останавливаться вторую неделю. Ничего серьезного для здоровья, но я же, блин, девочка! Это могло серьезно сказаться на отношении моих друзей. Я не хотела прийти на встречу и забрызгать там всех (своей кровью).

Это была лишь верхушка айсберга всех моих проблем на период гормональных сдвигов в теле. Прыщи – еще один страшный недуг, сразивший меня одним «прекрасным днем». Встаю я, как ни в чем не бывало, прохожу в ванную комнату почистить зубы, и после – оглушительный визг, разбудивший всю улицу. На моем лице красовалось три здоровенных фурункула…

Похуй на прыщи, похуй на черные точки, похуй на жирную или сухую кожу, похуй на сальные волосы! Да на самом деле похуй и на все остальное. Из-за этого дерьма на лице я не могла нормально ходить в школу. А я ходила. И каждый день на протяжении одного месяца, пока косметические процедуры не убрали все следы этого ужаса с моего личика, я выслушивала шутки и оскорбления в собственный адрес. «Может, тебе подарить мешок и проделать в нем дырки для глаз? Хотя тебе это вряд ли поможет!»

У меня началась сильная депрессия. Постоянные слезы, опухшее лицо, всхлипы и крики. Боже, да в тот момент я хотела залезть даже в жопу, лишь бы меня никто не видел. А после быстро набираемый вес. К десяти годам я уже весила под сто восемьдесят фунтов при среднем росте. Короче, как говорила моя Madre: «Свинья ты была еще та».

– Нам нужно что-то срочно решать с твоим весом, моя дорогая сосисочка, иначе ты начнешь притягивать спутники. А если серьезно, то с завтрашнего дня ты питаешься только салатиками с водичкой и бегаешь по две мили утром и вечером. Тебе все ясно? Я тебя очень люблю и не хочу, чтобы ты портила свою жизнь каким-то ожирением. Есть куча других вещей, которыми ты можешь это сделать, – сказала она однажды за ужином, и после этого в моей жизни начался ад.

– Вставай, моя дорогуша! – прокричала одна из наших домработниц. – Mrs. Young просила разбудить тебя перед завтраком на пробежку! Тебе сегодня везет!

– Везет? – застонала я. И вдруг слышу звуки капель, отбивающих чечетку на моем окне. В тот момент я проклинала свою мать. За то, что она заставила меня встать в такую рань и при этом не удосужилась сделать аналогичное действие. А бег под дождем давал возможность испытать все оттенки серого. И так каждый день. Старушка Англия никогда не славилась солнечными уик-эндами.

– Ты уже два с лишним месяца занимаешься кардио и ешь одну травку. Скажи мне, Alis, ты научилась высасывать калории из воздуха или кто-то тебя подкармливает тем, что не улучшает твою талию? – с подъебом в сторону отца проворчала мать.

– Любовь моя, ну зачем ты ее так мучаешь? Придет время, и она сама все скинет. Просто пока гормоны не дают этого сделать. Она потом израстется и будет нормальной, – ответил Papa, заслоняя меня от уже слегка поехавшей матери. Но экзекуция не окончилась. Я все также бегала изо дня в день, сидя на сельдереевой диете, которой мог позавидовать любой веган. Эта пытка запомнилась мне на всю непродолжительную жизнь.

Но, как и сказал мой Papa, уже в пятнадцать лет я полностью сбросила все лишнее и почистила кожу. Стала нравиться мальчикам и даже себе (это была первая метаморфоза из нескольких). Короче говоря, из гадкого утенка я превратилась в прекрасного лебедя. Но, говоря по правде, сказка была из творчества Братьев Grimm. Как я сбросила вес, наверное, некоторых даже не удивит. Короче, весь «секрет» заключен в двух последовательных действиях: для начала вы жрете все, что душе угодно и в каких угодно количествах, а после сей трапезы идете в отдельный туалет и щекотите себе гланды пальцами. Есть, конечно, более изощренные способы похудеть: заниматься все тем же спортом, промывать прямую кишку клизмой, жрать одни отруби или вообще не жрать, и наконец, съесть яйцо бычьего цепня, распространяя потом клубки червей. Но от всех этих способов люди получают анорексию – болезнь бедных и голодных. Я же страдала булимией.

Короче, кто знает, что это, – может сесть на место и радоваться. Остальные – «загуглите» и знайте еще две вещи про эту «недоболезнь безвольных блонди». Первое и самое главное – так вы не сильно похудеете, потому что «два пальца в рот» – не средство похудения, а способ оставаться такой же болезненно стройной. Зато булимия будет развиваться в геометрической прогрессии, и вы просто пойдете по кругу. Второе, но не менее важное – от нее у вас может развиться бесплодие! (На самом деле не совсем из-за булимии, но есть такая штука, как причинно-следственная связь. Тоже «загуглите».)

Я с тринадцати лет начала баловаться этой херней. Все пошло с банального отравления какими‑то экзотическими фруктами, присланными для Papa в большой подарочной корзине. По совету нашего семейного врача, Madre вызвала у меня рвоту. И после дело пошло на поток. Да такой силы, что сложив весь объем еды, который я из себя выплеснула за годы, то набрался бы маленький водоем, полностью наполненный продуктами питания и желудочным соком с желчью. Уткам бы явно понравилось плавать в этом зловонном месиве. Все эти годы родители даже не подозревали, что их «умная» Alis занималась подобным каждый день и не по разу.

Потом начались проблемы. Вновь появились прыщи, запах изо рта, соломенные волосы. Но косметикой все не обошлось. Острые и неприятные боли в желудке, дерьмо темного цвета, а после я начала бледнеть и терять сознание.

– У вашей дочери ulcusgastrica, мы предлагаем ей побыть в больнице и пройти курс лечения во избежание рецидива, – констатировал доктор моим родителям, но что-то он не договаривал на тот момент. Я чувствовала это, как кошка надвигающийся шторм, и мое чувство было подтверждено после.

– Доктор, у меня какие-то неприятные боли в области живота, но это не месячные. Странно, но у меня вообще задержка второй месяц, а я точно не занималась этим с мальчиками. Думала, что это из-за болезни, и боли тоже оттуда. Вначале было терпимо, а сегодня я уже не смогла встать с постели, – шептала я, корчась на больничной койке. Пот по моему лицу стекал большими, холодными каплями, как во время дождя. Глаза тоже протекали, ведь боль была просто охуенной, других слов я даже подобрать не могу.

– Ой, доктор, похоже, я только что наделала в койку, – вдруг призналась я с отвращением к своему организму и всему неудержимому бреду, что нахлынул в тот момент. А в халат и матрас тем временем просачивалась багряно-коричневая субстанция с едким запахом мочи. Потом… Потом я рухнула в обморок, и единственное, что запомнилось мне перед отключкой, была фраза одной из медсестер: «Она еще девочка, может, стоит ввести лапароскоп через пупок?»

После полный кавардак из криков персонала клиники, лязга железа, писка оборудования, и в конце еще одно: «Мы не можем резать ее ради проверки! Ее нужно срочно вытаскивать!»

Проснулась я от вопросов, задаваемых вновь и вновь: «Как тебя зовут? Сколько тебе лет? Где ты живешь?» – проносившихся где-то далеко и падающих тяжелыми бетонными плитами у меня в голове. А я, в свою очередь, отвечала снова и снова на эти вопросы, не понимая, где и кто мне их задает. В тот момент, когда я еще не проснулась окончательно, было очень страшно, что мои глаза так и останутся слегка приоткрытыми. Две узкие щели, способные улавливать лишь размытые образы и ослепительный свет. Это продолжалось вечность – состояние между сном и реальностью. Между забвением и разумом. То самое жуткое состояние, когда слышишь будильник, но не можешь двигаться. Звон пронизывает все твои мечты и разрушает те самые воздушные замки, на которые нельзя смотреть. (Так писал Ray Bradbury в одном из своих рассказов.)

Но все резко изменилось от одной фразы, которую я поняла даже под остаточным наркозом:

– Итак, ваша дочь бесплодна (Это прозвучало в тот момент не так страшно, как после проигрывалось у меня в голове с сокрушительным действием.) Мы обнаружили Carcinoma corporis uteri.

– Что вы обнаружили?! – спросила я, вскочив с койки и тут же свалившись на холодный кафельный пол от невыносимо резкой боли. Меня словно ударили ножом прямо в пах.

– Это рак мукозного слоя матки, – говорил доктор с весьма спокойной и даже отстраненной интонацией, в то время как две медсестры поднимали мое извивающееся тело обратно на койку.

– Мукочего? – с перекореженной от непонимания гримасой переспросил Papa.

– Мукозный слой матки – это внутренняя стенка, испещренная сосудами, влияющая на репродуктивные способности вашей дочери, – ответил доктор с все той же интонацией.

Потом долгий разговор отца с доктором, в котором нет ничего интересного и познавательного, но в двух словах – это пиздец! Доктор сказал, что эта болезнь вызвана неправильным питанием и гормональным сдвигом. Что бояться теперь нечего, так как распространение было успешно купировано. Что полное восстановление, конечно, уже невозможно, а боли и спазмы могут возникать еще до полу года. Что теперь все зависит от меня и моего паршивого организма.

– Боли должны уйти после реабилитационного курса. Ах да, и еще – как же вам повезло, что она лежала именно в нашей клинике. Без нашего своевременного вмешательства она была бы мертва или от потери крови, или от сепсиса, или от… Также была вероятность болевого шока. Так что Alis и вам, Mr. Young, крупно повезло! – похлопав отца по плечу, закончил доктор с интонацией, будто у меня был день рождения, а он – моя одноклассница, которую пригласили ради приличия.

И вроде бы все обошлось! Все охуеть как счастливы, что их любимая златовласка жива и относительно здорова. Но почему-то меня все эти «новости» ни разу не обрадовали. Почему? Да потому что теперь, после всех этих лет мечтаний о хорошем муже, о детях и о семье, на всем можно поставить большущий крест. Даже не крест, а положить хуй на семью, на мужа и на сратое будущее!

И вот я сижу на окне и смотрю вдаль сквозь капли дождя. Они стекают ровными, цветными полосами, бросая тень глубоких шрамов, уродующих мое лицо. И уже там, за окном, сливаясь со слезами, они отражают яркий свет уличных фонарей. Романтика, мать ее. Еще какая. Прям можно отдельный фильм снимать о судьбе маленькой забитой девчушки с полным мешком проблем и депрессивным настроем. Но дождь был последней каплей в этом омуте проблем. Нет, сам дождь ничего плохого не делал. Но атмосфера уныния и серости в тот момент уничтожила последние хорошие эмоции.

Я провалилась. Сгрызая ногти до самого мяса, с красным шнобелем, растекшимися глазами и кашей в голове – я думала обо всем и ни о чем. О себе, о своем здоровье, о родителях, о школе и одноклассницах (всегда считала их шлюхами). И этот бред продолжался день, неделю, месяц. Я похудела еще на несколько фунтов и стала похожа на… Бля… Я была уже не той милой и стройной девушкой, способной притягивать парней как магнит. Я была похожа на поганку – такую же бледную и безжизненную. Ту, что уже не узнают учителя, не поддерживают подруги и сторонятся прохожие. Ту, что нужно пнуть большим сапогом, да с такой силой, чтоб шляпка разлетелась в труху.

Тогда меня и решили отвести к психологу. Или к психиатру. Я сама не понимаю и обманывать никого не хочу. Если есть амбулаторное лечение, то наверняка это был психиатр. Короче, этот был Robert Plant, потрепанный годами и историями людей, которым он старательно выправлял мозги. Каждый вторник я приходила к нему на принудительные сеансы самопознания. «Прости себя», «думай о хорошем» и многое другое из его уст звучало очень убедительно, и я с радостью наматывала себе лишние узелки на платье самоидентификации. Да как тут не верить в счастье и радость, если каждый день принимать одну маленькую таблетку лавоксина. Правда, действовать чудеса закончили через неделю, что было связано с седативным свойством препарата, и мне прописали куда более сильную вещь.

Vivarinum был решением всех проблем в абсолютной форме. Все невзгоды разом испарились. Проблемы со здоровьем больше не беспокоили, что уж говорить о мнении других людей. Кто-то сказал о популярности и друзьях? Оценках и будущем? Парне и серьезных отношениях? Клала я огромный хер на все! Дрочилы! Я разлагалась во всех смыслах этого слова. Препарат хоть и сделал меня счастливой, но не смог заставить взять ложку в руки, да и сам был крайне токсичен и с моим без того высохшим организмом усугубил все в несколько раз. Родители, держась за голову, начали придумывать какие-то альтернативные средства моего лечения.

Все целебные БАДы или бабушкины рецепты, конечно, интересная штука, но малодейственная. Все, кроме одного…

– Привет, Alis, ты сегодня совсем бледная, – сказал Jerry, проходя через парадную и смотря на меня с ужасом или качественно скрываемым отвращением. – Ты, конечно, можешь считать меня уродом, – посмотрел он мне в глаза, – но у меня есть то, что стопроцентно поставит тебя на ноги всего за неделю, – продолжал он, сунув руку во внутренний карман куртки.

– Jerry, что, черт подери, тебе нужно? Давай ты оставишь свои шуточки с обратной стороны входной двери?! С меня хватит! Я лучше вскрою вены или прыгну с моста, но больше ничего глотать не стану! – с недовольством ответила я и, повернувшись к нему спиной, пошла в свою комнату, не дождавшись его «панацеи».

– Да погодь ты! Это реальная штука! – остановил он меня, схватив за запястье, и с легкостью развернув к себе. – Родичи дома?

Permiso (Решение)

– Нет. Papa на работе, а Madre опять на фитнесе или что-то наподобие. Я была одна и хочу остаться таковой дальше. Прошу, Jerry, уйди. Ты же знаешь, как мне было плохо в последние полгода? Как я страдала все это время? Какие ужасы мне еще придется пережить?! – все больше и больше повышала я голос. – И тут являешься ты и говоришь, что нашел то, что за неделю способно поставить меня на ноги?! – уже с сарказмом и раздражением выкрикивала я ему в лицо. – Пошел ты, Jerry, знаешь куда?! И без твоей херни стою ровно.

– Посмотри на это! – словно не услышав моего негодования, протянул он мне свой правый кулак, закрывая за собой дверь. – Это, моя дорогая Alis, и есть решение твоей проблемы. Ну, во всяком случае, я поспрашивал, и все говорят, что должно помочь. Не знаю насчет полного выздоровления, тем более через неделю, но чувствовать себя ты будешь в разы лучше, – проговорил он с радостной, по-детски наивной смешинкой в голосе и разжав кулак, отдал мне загадочную панацею.

– И что это? – совершенно не понимая, что же все-таки находилось в маленьком конвертике, пробубнила я сквозь выступающие слезы. – Ты решил так пошутить?! Дав мне сушеную рукколу? Думаешь, что она меня вылечит?! Это, по-твоему, очень смешно?! Я считала тебя лучшим другом! Я думала – ты единственный, кто еще не отвернулся от меня! – с всхлипами и уже вытекающими слезами проорала я.

– Успокойся ты. Что начала-то? Не рук-ко-ла это, а четырехлистник, – с некой опаской, но все той же нелепой ухмылкой сказал он, смахнув с моего лица прядку волос. – Не подумай ничего дурного. Все куплено в специальном магазинчике.

– Ты с ума сошел? – прошептала я, уронив сверток на пол. Мое сердце еще никогда не билось так сильно. Тремор охватил не только руки, но и все тело в целом. И все действие виваринума рассеялось, дав моему мозгу вновь рассуждать трезво. – Какого хрена ты принес мне его домой? Ты совсем поехавший? – Мои ногти почти проткнули кожу на ладонях. Тремор по нарастающей охватил нижнюю губу. А в ноги прилило такое количество крови, что, казалось, в других частях тела ее уже нет. – Я, я же никогда не…

– Да блин! Успокойся ты. Говорю же – это просто клевер. Я ж не урановый стержень тебе в дом принес. Да и ваша реакция, молодая леди, для нашего района не свойственна. На вот, смотри, – чуть ли не со смехом сказал он, поддерживая мое тело в вертикальном положении. Потом обхватил меня за талию и протянул вытащенное также из внутреннего кармана глянцевое удостоверение. – Цени! У меня опухоль мозга последней степени. Ты прикинь, мне осталось жить… так-так-так… четыре недели или типа того. А зовут меня Hugo Garsias или Garcia, но важно не это! Важно то, что теперь ты точно поправишься! – засунув обратно в карман удостоверение и стерев нахлынувшие на меня слезы, сказал он. Затем взглядом пробежался по первому этажу и спросил: – У тебя есть какой-нибудь мешок? А трубки?

Я смотрела на него, как на безумца. В моей душе был водоворот из чувств, а в голове бушевал ураган мыслей: «Как, я – и lunatic[1]? Как, я – и не попробую? Как быть? А вдруг мой Papa узнает?»

– Мешки в одном из шкафчиков кухонной зоны – немного успокоившись и придя в себя, указала я пальцем в правую часть первого этажа: – А какие нужны трубки?

– Да я подъебываю, – рассмеялся Jerry, – ты же не думаешь, что мы будем вскрывать конверт в твоем доме? Это же безумие! А вдруг твои уборщицы запалят запах удачи? Эти дамочки такое за милю чуют, – хрюкая дебильным смехом, словно его душат, продолжал Jerry свою шутку. – Они ж как ищейки в аэропортах – с детства на клевер натасканные. Хорошо, хоть летать боятся. Иначе вся найденная контрабанда анальных шариков пропала бы без остатка, задолго до прибытия остальных членов охраны.

Un paso adelante (Шаг вперед)

Jerry всегда шутил как-то жестко и не всегда оправданно. При этом я не могла сдерживать смех от его очередной шутки, пропитанной черным юмором. Они были с такой подковыркой, что иногда шутка раскрывалась во всем своем «великолепии» только через несколько минут. И все время полного погружения в глубинный смысл он продолжал добавлять новые детали, что делало шутку куда смешнее. Иногда доводя меня даже до истерического смеха.

Мы познакомились с ним сразу после грандиозного переезда моей семьи в Manchester. Дом Jerry находился прямо напротив. Маленький мальчик в синих шортах и белой футболке постучал в нашу дверь, держа большой кусок желе в форме беспокойной салатницы. Как он потом объяснил: «Я увидел тебя, и мне срочно нужен был предлог, чтобы увидеть тебя снова». Его лицо было в тот момент очень растерянным – глаза и рот открыты, и переливы оранжевого цвета от желе на солнце придавали ему крайнюю схожесть с картиной Skrik.

– Добрый день, мальчик, как тебя зовут? – с должной скромностью и вежливостью начала разговор моя Madre, заставив его наконец закрыть свой рот.

С неловкими паузами между словами, посреди которых он вставлял «эм», новоиспеченный сосед все же ответил:

– Я Jerry. Jerry Green. Мы… Эм… То есть моя семья, рады, эм… что вы переехали в наш район. Да, а это вот вам. – Jerry протянул дрожащий подарок и продолжил: – У вас же есть дочка? Эм… сколько ей? Ну, в смысле, лет?

– Спасибо большое, Jerry, ты, похоже, очень хороший мальчик? – похвалил его мой Papa, выглянув из левого края дверного проема, а после, схватив меня за руку, вытолкнул вперед. – Знакомьтесь, Alis – это Jerry, Jerry – это Alis. Моя дочка почти твоего возраста! Думаю, вы найдете с ней общий язык. А ты, моя дорогая, не делай такие глазки и иди с Jerry к его родителям. Скажи спасибо, и можете погулять. А нам, моя любимая Felicia, нужно как можно скорее разобрать все вещи.

Дверь захлопнулась, оставив меня один на один с каким-то левым мальчиком и с solicitud para saludar[2] его родителям. Уже после этого на моем лице сформировалась гримаса ужаса.

Но Jerry тот еще балабол, что не терпит и минуты тишины. Он быстро меня разговорил, развеселил, и так мы стали лучшими друзьями. Ну конечно, не совсем так, но всех моментов наших отношений вам знать необязательно, да и не сильно они важны. Единственно, что было важно для нас обоих, – это то, что мы полностью доверяли друг другу…

Короче, мы перевалили по-быстрому к нему в дом, и поднявшись по винтажной лестнице, прошли в его комнату. Эту лестницу, кстати, я терпеть не могла. Ее ступени были специально спроектированы так, что любой неаккуратный шаг мог вскружить голову, свернув напоследок шею.

– Что ты там ищешь? – спросила я Jerry, пока тот усердно перерывал все свои шкафы, разбрасывая по комнате трусы, носки, футболки и остальной хлам из одной большой кучи в другую.

– Погоди всего пару секунд. Надеюсь, мама не нашла ее во время уборки. А то однажды так купил себе новый выпуск PlayJoy и спрятал в одном надежном месте. Глупец… Считал, что у нее при одном взгляде отпадет любое желание совать туда нос. Но ее не остановил толстый слой потников и грязных трусов под кроватью, после чего я нашел вон на той тумбочке свой журнальчик с запиской: «Не знаю, как ты, но остальные ребята уже давно пользуются интернетом», – сказал Jerry, указав пальцем на правую стенку своей комнаты, все так же продолжая искать что-то в ящиках.

– Ну так и поищи под кроватью! – со смешинкой в голосе кивнула я: – Классные у тебя трусы! Сердечки? Нет, ты серьезно? Сердечки и рюшечки на трусах очень хорошо гармонируют с цветом твоих карих глаз.

– Да ты, я смотрю, до хуя Sherlock! Нет, серьезно! Вот куда я ее заныкал! – с радостью и безумным блеском в глазах прервал он меня и прополз на четвереньках до кровати.

– Та-да! Смотри, какая красавица! Заказывал через инет, – радостно протянул он мне бурдюк, утыканный трубками.

– «Волынка»?

На самом деле uilleann pipes[3] фирмы Stepforward в будущем стала для меня незаменимым атрибутом «новой» жизни. Это гениальное творение с идеальной длиной рога, шикарной системой мехов для нагнетания воздуха и эргономичным корпусом из воловьей кожи в зеленовато-желтый тортан. Благодаря удобному чантеру не было никакой опаски, что волынка выпадет из рук в начале представления. Раструб с клевером вставлялся в один из бурдонов тенора и шел в первое отделение мешка через стоки. В другое наливалась жидкость (я предпочитала чайную розу, но сойдет и любой другой чай) и, через вдувную трубку, втягивалась в первое, тем самым создавая неповторимый тон. И если четко соблюдать каждый пункт прилагаемой инструкции – весь мрак, все нотки, вплоть до hard D, проникали в мозг, взрывая сознание и делая из него lapapilla[4]. Только чистый звук – самый сок, короче.

– Ты будешь делать это дома? – спросила я Jerry с дебильным взглядом на волынку у себя в руках: – Вдруг об этом узнают твои родители?

– Да не парься ты. Родители на уикенде, да и я уже не раз играл на ней ирландский фолк. Успокойся и лучше подай мою сумку – надо достать четырехлистник.

После мы врубили музыку, и Jerry наконец оторвал первый листок клевера. Мысли в голове крутились все быстрее и быстрее. Сердце билось в предвкушении чего-то неизвестного, чего-то запретного. Чего-то, что поможет во всех проблемах. Здравый смысл уже давно был убит нездоровым интересом. Пока Jerry создавал все условия для нашего погружения в нирвану, я заваливала его вопросами о том, какие будут ощущения. Будет ли громко, и сколько это будет продолжаться. Но он повторял лишь: «Погодь немного, и сама все узнаешь. Обещаю, тебе зайдет».

И вот всего через один трек «DyE – Fantasy», который впоследствии стал традиционным в наших отношениях, все было сделано.

– Я сейчас принесу самое главное, – сказал Jerry с ухмылкой на лице, и перекатившись с кровати на пол, выбежал из комнаты. – Никуда не уходи – это будет для тебя сюрпризом, моя дорогая Alis! – кричал он снизу, брякая посудой и дверью холодильника.

– Та-да, мать вашу! Это я сделал специально для тебя! Сам и с любовью! По бабушкиному рецепту, так сказать! – ворвался он в комнату с подносом в руках: – Правда, моя бабушка ужасно готовила. Может, поэтому она не прожила долго, Бог решил убрать ее быстрее, чем она умудрится убрать кого-нибудь своей стряпней?! Хах, ты не представляешь, каким мучением было для нашей семьи ходить на праздничные ужины к любимой Gvendolin. Из-за болезни Альцгеймера и странной любви ко всему жирному. Иногда я ел что-то вроде мини-панкейков, но с них так сильно текло масло, что я боялся начать просвечивать как бумага после трапез. Не знаю, зачем я это рассказываю? Ну… в общем, ты поняла, что рассчитывать на вкусняшку не стоит. Но вскоре ты съешь все, невзирая на болезнь, – сказал он, протягивая поднос с двумя стаканами апельсинового сока и тарелкой, набитой кексами с шоколадной крошкой.

– Ты серьезно? Не думаю, что стану их есть. Ты, конечно, не обижайся, они выглядят аппетитно, но я не хочу, – начала я, но Jerry положил свою руку мне на плечо, посмотрел сияющим счастьем прямо мне в глаза и улыбнулся.

– Мы это еще посмотрим. Давай уже сделаем это, а то я так и умру девственником. Ну ты поняла?! А?! Сделаем это вместе! Или ты не такая?!

– Опять твои пошлости, – отмахнулась я с угрюмым лицом, хотя внутри смеялась над еще одной тупой шуткой своего лучшего друга.

Я села на край его двухместной кровати. Jerry подкатил ко мне на стуле c уже полностью раздутым бурдюком и, всучив волынку мне в руки, объяснил на пальцах, как на ней нужно играть. На самом деле оказалось проще, чем я думала.

Первый вдох, и на моих глазах проступили слезы, а горло и легкие сжались от спазма. Я мгновенно выпустила густой мрак, пропитавший мое тело, и начала неконтролируемо кашлять. – Ничего-ничего! Все нормально. У меня тоже так в первый раз было. В первый раз всегда больно и хочется плакать. Но давай условимся, на втором такте держать все в себе. Ок? Такую вещь жалко на ветер выпускать, а прыгать по комнате балериной, ловя остатки, не очень круто, – говорил Jerry, хлопая меня по спине и вдыхая смог, оставшийся в воздухе после моей слитой партии. Второй вдох, и я уже изо всех сил постаралась не закашлять. Но через секунду мрак все же вырвался из меня пушистым облачком.

– Вот так уже лучше. Чувствуешь что-нибудь?

– Нет, никаких ощущений. Вроде никаких. Что должно произойти-то? – в растерянности спрашивала я, в то время как Jerry затягивал свою hard D. Как-то иначе, как-то по-другому он выдыхал одурманивающий мрак, опустошая клетчатый мешок.

Держа резную трубку за бурдон в правой руке и поджимая бурбюк левой, Jerry давил его с таким усердием и трепетом – пока самая высокая нота не стихнет в уголках комнаты. Пока весь смог не переберется через узловатое устройство Stepforward и не проникнет прямо в мозг. А после этого он с все больше и больше краснеющим лицом посмотрел на меня и указательным пальцем дал понять, что сейчас я должна сделать все точно так же.

– Да выдохни ты уже! Лицо скорчил, словно тебе пластинку Nickel-Jack на Рождество подарили, – пихнула я его в бок, забирая волынку из рук. – Сколько у тебя еще этой хрени?

– У-у-у-у. Хрени еще полно, но не думаю, что ты будешь ее так называть уже через пару минут, – словно выдохнул он из себя ответ вместе с густым мраком. – Это просто улет! В прошлый раз четырехлистник был не такой счастливый. Кажись, меня с одного листа обескуражило! Смотри! Цени-цени, как мажет! – начал он смотреть себе на ноги с глупым выражением лица и смеясь через нос хрюкающими звуками. – И скорее не Nickel-Jack на Рождество, а кусок дерьма перед носом! Только очень красивого и радужного – как у единорогов. Хотя ты права – отличий между тем и другим почти нет. Ох, я б щас погонял на единороге по радуге. Хотя стоп. Еще три клевера, и я не то что гонять, я сам единорогом стану! – так же смотря себе на колени и похрюкивая, продолжал он. – Главное, рогом не застрять в какой-нибудь дырке. Ну ты поняла?!

– Хватит говорить глупости, лучше проследи, чтобы я все сделала правильно, – с презрением на лице и непониманием того, что несет Jerry, попросила я, уставившись на этот удивительный музыкальный инструмент.

– Ну, значит так: сейчас я даю тебе клевер и надуваю мешок сам. Твоя задача – тупо всосать в себя все, что будет. От начала партии до самого back D. Чтоб весь звук проник прямиков в сердце и наполнил твою грудь. Поняла?! Надо сосать, – объяснял он, размахивая перед моим лицом пальцами, сопровождая все жестами. А я в это время уже поднесла дуло ко рту и ждала окончания его зажигательной речи.

– Значит, ты умеешь сосать? А где научился?

– А тебе все скажи. Места знать надо.

Сверкнуло несколько ярких вспышек, породивших пламя зажигалки. Очень длинный и яркий язык дрожал от дыхания Jerry и отражался в его глазах. Музыка словно стихла, когда он аккуратно поднес огонь к клеверу. Выдох почти склеил мои легкие, а после глубокий вдох. Вдох, как будто я много лет была взаперти. Была скована цепями в маленькой темнице. И тут словно Prometheus – Jerry принес мне огонь и зажег свет в моем мире. Я выдыхала не мрак, а солоноватый воздух океана. Легкий свежий и бодрящий бриз. Время начало ползти. Да… Время словно приостановило свой ход. Я уже должна была закончить свой вдох давным-давно. Уже несколько секунд или минут назад, но легкие не наполнились даже наполовину. Клевер только-только превращался в тлеющий пепел.

– Тяни-тяни-тяни! Давай! Вот эта хорошо пошла, – говорил Jerry, но его голос отдавался эхом. Он словно был рядом со мной, но при этом очень далеко. И его фраза из тихого шелеста листьев перерастала в гром, разрезающий небо. Но я уже почти все. Я сделала это. Я добралась до тлеющих угольков в ля бемоле.

– Еще чуть-чуть. Добивай последние глотки, – опять раздался голос эхом, отражаясь в моей голове. И вот, словно через несколько веков после выдоха, шум океана затих. Весь мрак прошел через клетчатый бурдюк и вошел в мои легкие.

– Все, Alis! А теперь подержи в себе. Недолго, секунд пятнадцать. Считай про себя, – забрав волынку, пояснил Jerry и уставился на меня с дурацкой ухмылкой, опять начав давить из себя хрюкающие звуки.

В голове непроизвольно начался неумолимый отсчет. Пятнадцать – цифра четко раздалась в моих мыслях. Четырнадцать – также разнеслась, вылетев и затухнув в потаенных уголках подсознания. Тринадцать – уже прогремела у меня в голове. Двенадцать – сорвалась, не дав фону от прошлой исчезнуть. Одиннадцать – стала для меня самой запоминающейся. Она пронеслась по моей голове, сделав несколько кругов и вызвав приятные мурашки по телу. На десять я поняла, что мне не хватает кислорода, и ускорилась. Девять и восемь проскочили незаметно. А с семи даже быстрый счет стал плестись. Все встало, хотя при этом продолжало идти.

Часы четко давали понять, что секунды так же быстротечны, как и всегда. Но при этом их совокупность была вечностью. Шесть – выпустив немножко смога и поняв свою ошибку, я сморщила лицо, стараясь удержать все в себе еще немного. Пять – и в моих глазах потемнело. Четыре – опять раздалось эхом в голове и улетело через уши или нос.

«Финишная прямая», – пролетело мельком в моих мыслях, и отсчет пошел вслух.

– Tres, – почему-то вырвалось из меня клочком мрака и растворилось в пространстве комнаты. – Dos, – продолжила я, выпустив еще один туманный клубок из легких. – Uno, – сказала я, полностью освободив весь оставшийся смог с голосом, будто меня схватили за горло.

И тут все прояснилось. Мой разум словно оторвался от физической оболочки. В глазах немного потемнело, и я наконец перестала слышать раскаты грома от тринадцатой цифры.

– Jerry, кажется, я поняла в чем смысл жизни. Ты меня слышишь? Похоже, его просто нет. Похоже, это и есть мой смысл, – произнесла я в некоем самокопании и с опущенным в пол взглядом. Ковер с белым и очень длинным ворсом, покрывавший все пространство комнаты, стал безумно пушистым и мягким. Он явно был куплен именно для такого состояния. Мое тело с блаженством стекло в его объятия.

– Уууу. Да ты же в хлам! Alis, у тебя глаза краснющие! Как ты теперь домой пойдешь?! – стал троллить меня Jerry, переключив на своей фанере песню, и под какую-то электронщину начал сам потихоньку раздувать бурдюк.

Его фраза начала проворачиваться в моей голове, смешиваясь с эхом и словами из песни: «Yes, I feel sweet emotion every time you're near me. Every time you are near…» – и все это превращалось в полнейший фарш. Но мне не было страшно. Не было страшно в нормальном понимании этого слова. Я волновалась о реакции родителей и общества по поводу происходящего. Но чувствовала себя на несколько дюймов правее своей физической оболочки. Словно я была уже не я, а лишь энергией, что управляет марионеткой. Куском мяса, который не может переживать, думать или стремиться к чему-то. Я управляла своим телом, давая при этом дергать за невидимые ниточки чему-то абсолютно абстрактному и незримому. Дергай невидимые нити и танцуй – маленькая деревянная кукла.

В осознании этого я приподняла голову, и в поле моего зрения попало одно колено, затем другое. Мышцы сокращались под музыку, продолжая феерию любимого всеми трека, и у меня вырвался первый смешок. Его было трудно удержать – такой проворный и чистый, такой невинный и исходящий прямо из подсознания, когда я была маленькой девочкой в красивом кружевном платье лимонного цвета.

Это удивило меня так сильно, что пришлось даже переспросить Jerry, я ли это сейчас засмеялась, а в ответ: «Да уж, Alis, тебе больше нельзя – у тебя совсем крышка едет. А глазки-то, глазки-то… У-у-у-у!» – и вновь передал мне волынку.

– Но ты же сказал, что мне нельзя?! Как я домой-то пойду? – спросила я, глядя в его быстро расширяющиеся зрачки.

– А? Да нормально все будет! Я же шучу! Что ты сразу параноика включаешь?! Моих родителей до завтра не ожидается, и мы не такие jews[5], как вы, чтобы нанимать уборщиц. Так что расслабься и просто играй помедленнее.

Y luego empezó (А потом началось)

Jerry всегда был меломаном с неплохим вкусом Он никогда не жалел своих родителей для приобретения новеньких пластинок, колонок «Solo что-то там» и еще кучи других музыкальных примочек, совершенно необходимых «нормальным» людям, для прослушивания цифры и винила, купленных недавно в местном магазинчике. Да что говорить? Он всегда ходил в своих кричащих красных наушниках Beast, снимая их, только ложась спать.

И вот этот мудак встал надо мной:

– Ну что, детка? Rock this house[6]? – и подбросив зажигалку в воздух правой, поймал левой, как жонглер, из-за спины. После кинул ее на компьютерный стол, чтоб переключить мелодию на «Laura», ставшей еще одной обязательной песенкой в наших с ним отношениях.

– Это же бомба! Ты чувствуешь, как твое тело танцует?! Ты чувствуешь, как твое сердце бьется в такт мелодии?! Это же улет! Словно каждая клеточка – это микро… Даже не так. Это нано-динамик, вибрирующий под басы! – кричал он, кривляясь и прыгая по комнате, как двинутый на голову.

Но что самое странное в этой ситуации – он был прав на все сто. И я действительно чувствовала бит, исходящий из углов его комнаты и пронизывающий мое тело.

– Да, Jerry! Это реально круто! Я никогда не чувствовала себя такой счастливой! Эта…Эта легкость! Боже, как же мне хорошо. – Смеясь и перекрикивая колонки, вскочив на кровать и прыгая на ней как ребенок, я растворялась в этом блаженстве полностью.

Минуты три мы скакали по кровати, пытаясь подпевать своими скрипучими голосами, но это казалось вечностью. А после рухнули в эйфории, припадочно смеясь, но при этом продолжая дергаться под музыку.

Время в этот момент просто прекратило свое существование. Оно забыло свою работу. Забыло, для чего оно нужно. Забыло, что должно всегда идти, и идти, и идти. Наверное, только психи могут понять, как бренно время. Как Einstein ошибался в своих теориях. Не обязательно приближаться к черной дыре, чтобы почувствовать дыхание вселенной.

– Время – это херня, которая ведет себя как херня и звучит как херня, способная отнимать самых любимых, оставляя при этом тех, кто должен сдохнуть. Время – это маленькая припадочная девочка с безграничной властью в руках. Я даже перефразирую один вопрос, приевшийся, наверное, всем. Что появилось раньше – Бог или Время. Ведь как ни крути, но Время было всегда. Ну то есть – вот Бог, по идее, был всегда, но Время было всегда еще дольше, чем Бог… Иначе как бы он создал все за семь дней? И можно ли назвать Время – сестрой Бога, или же Бог и есть Время?! – сказал Jerry как-то раз.

И я бы наверно никогда не поняла это, если бы Jerry не посмотрел на часы. Скорее, не так. Если бы он не сказал:

– Alis, ты прикинь, прошло всего пятнадцать минут! Надо похавать и погнать на улицу!

– А ведь и вправду надо поесть! Я безумно голодна! – прокричала я и от понимания собственной фразы замолчала на несколько минут, осознав, что это сказала именно Я. Что не кто-то другой, а именно я захотела есть. В этот момент мои глаза защипали слезы, а все тело пошло мурашками, от чего меня невольно передернуло.

– Я же говорил, что это поможет! Самая лучшая альтернатива твоим таблеткам! Нет, Alis, это я Sherlock! Ну же, скажи! Признай это! – с безумно радостным лицом, кричал Jerry, лохматя мою рыжую голову.

– Ну да, ты был прав, – тихо ответила я, поглаживая себя по руке, чтобы успокоиться и не разреветься перед ним, – спасибо тебе, ты мой самый лучший друг! Я тебя просто обожаю! – прокричала я, убирая его пальцы от своей головы.

Начав прибирать образовавшуюся неразбериху в своих локонах, меня пронзило самое страшное опасение – я могу есть, и раньше могла, правда, не с такой охотой, но сможет ли мой замызганный желудок это переварить? «Да насрать! Я очень хочу есть!» – подумала я после непродолжительного бурления мозга, набросившись на кексы.

С недоверием откусив чуть-чуть на пробу, уже через минуту я не заметила, как съела второй и третий кексик. Да я потеряла счет тому, сколько в меня влезло в тот момент. На шестом я даже забыла, что меня беспокоили какие-то проблемы с едой. Кексы были невероятно вкусными, что описывать их можно только поэмой.

– Я никогда не ела ничего вкуснее! Они шикарны! Как ты их сделал?! – с размазанным по лицу шоколадом спросила я, уплетая тут же очередной кексик.

– Все просто! Он состоит на семьдесят процентов из любви и на двадцать из стараний!

– А оставшиеся десять где?

– Это секретный ингредиент – умами. Но лучше тебе не знать, что это такое. На самом деле я умею готовить еще с раннего детства: моя бабуля – та, что с вибрирующими руками была, меня и научила! – отвечал он, также принявшись пожирать собственную выпечку.

– Почему ты мне это не рассказывал? – промямлила я с набитым ртом, резко оторвавшись от безумно вкусного лакомства.

– Да потому что все девки текут по мужикам, умеющим готовить. Меня бы сразу разорвали на части, как узнали, что я – красивый, умный, да еще и готовить люблю, – посмеялся он, но тут же признался: – Я уже один раз этим похвастался, после чего меня месяц дразнили дрочилой. И маменькиным сынком, и еще много как… – Он всунул за обе щеки по шоколадному кексу и, улыбнувшись образовавшейся после пережевывания массой, пробубнил: «На улицу ща пойдем, вот там будет улет полный!»

Calles extrañas (Незнакомые улицы)

После моих недолгих споров на тему прогулки «в густом тумане» мы вывалились из его дома как две сумасшедшие гиены, постоянно хихикающие без причин и ищущие, чего бы съесть. Странно, но когда прошло уже примерно полчаса, а никаких признаков тошноты не было, я наконец вздохнула свободно. Единственное, что требовал мой организм в тот момент, – это еще чего-нибудь пожевать и попить. Вообще, когда тебя пробивает на «хавчик» – отдельная тема.

Вот вы сыграли на волынке. Что угодно. Абсолютно не имеет значения: фолк это, рок или индастриал. Будьте уверены – захочется жрать. И любая еда, даже та, что вы на дух не переносите, будет самой охренительной. Это чувство, когда вы жуете, к примеру, морковку, а вкусовые рецепторы разрываются от восхищения, а в голову приходит понимание, что это, черт подери, самая шикарная морковка в вашей жизни. И это относится ко всему: к хлебу с джемом из чернослива, к стремному вяленому мясу, что делал Jack, да все с клевером восхитительно.

Ну и пить, соответственно, тоже очень хочется. Лично у меня язык всегда после партии был, как у кошки. Словно я бежала целый день по пустыне без капли воды. В общем, сухо, как у старухи в дырке. Но в отличие от вкусняшек, воду я всегда боялась пить. И это было реально страшно. Вдруг захлебнусь. Руки ничего нормально не держат, мозг оценивать расстояние от точки касания кружки и рта совершенно не в состоянии. Следовательно, понять – пьете вы или еще не начали – совершенно невозможно. Поэтому трубочка вам, мне и всем остальным в помощь. Вот всегда трубочка вывозила ситуацию. Сиди себе на софе, залипай в красочный мультик с рейтингом для младенцев, хрусти сырными шариками и посасывай из трубочки фруктовый коктейль – счастье и радость обеспечены.

Другая сторона этой поедательно-запивательной монеты – то, что мелодия в голове быстро угасает. Но вот сколько я не играла, кайф от вкусняшек только увеличивался. Даже не знаю… У каждого свой метаболизм, и мой уж точно не самый лучший индикатор.

И так – две гиены пошли в кино. Не знаю, нахера и кто из нас придумал такую гениальную идею, но до кинотеатра пешком была та еще дорога. Время так и не двигалось, жажда одолевала, а мы идем со словами: «Да сколько можно до этого кинотеатра топать?! Это же просто ад!».

В самом же кинотеатре было все куда ужаснее. Мы сразу же наткнулись на толпу. Я вот не понимаю – ладно, мы еще в школе учились. Но те, кто в очереди стоял, какого черта там делали? Они или получают так много, что не ходят на работу, или просто кладут на нее огромный болт? Второе предположение отбрасывается логикой, так как у них есть деньги на кино, на попкорн и на все остальное. Ну да похуй. Короче, именно с этого момента я стала бояться очередей. Эта называется convertephobia или типа того.

Стоим мы в этой нескончаемой очереди, похожей на те, что возникают во время ажиотажа при выходе новенького смартфона от радужных друзей из-за океана. И эта цепочка из смердящего жира и пота волочится вперед со скоростью улитки, оголяя свои желтые зубы, разговаривая о всякой херне и покачиваясь в унисон, как пингвины. Но в тот момент это было совершенно неважно для двух красноглазых подростков. Мы просто смотрели на этот человеческий ряд доминошек впереди нас, потом на наручные часы Jerry, опять на домино и снова на часы.

– О-о-о-хренеть! Слушай, слушай. Охренеть тут людей. Мы же тут от жажды помрем, – вдруг, уткнувшись в меня, выдал Jerry и, зажав кулаком рот, попытался сдержать смех. От его слов мне стало не по себе.

– Помрем?! – переспросила я. – Ну уж нет! Ты давай в очередь и продвигайся к во-о-он той миледи в синем, а я пойду за содовой, – предложила я, совершенно не отупляя, где вообще в этом кинотеатре можно купить Frepsi и чего пожевать.

– Ладно, я пошла! – резко развернула голову, а после еле подоспевающее за ней тело на сто восемьдесят и тут же провалилась. Коридор вмиг стал увеличиваться в геометрической прогрессии, как при съемке dolly zoom в фильмах ужасов. Но в конце был не монстр, а светящаяся вывеска второго зала. – Si es la segunda sala, ¿dónde está la primera? Scheiße![7] – пробормотала я себе под нос и двинулась в сторону, любезно указанную путеводной стрелкой.

Слепящий до слез неоновый свет освещал мой путь. Я подошла к нему почти вплотную, сконцентрировавшись на указателе, выдала: «Как красиво! Это же просто… – протянула я руку на фиолетово-синюю трубку. – Просто супер», – в то время как свет проникал сквозь пальцы. Такой необычный. Пыль, попадающая в него, создавала всеми любимый «эффект зернистости». Но я видела не просто красивые пылинки. Мое зрение стало настолько чувствительным, что получалось различать градиенты переходов частичек кожи из одного цвета в другой. Они переливались из синего в белый и до фиолетового в доли секунд, но еще не воскресшее Время позволило мне насладиться всем этим.

Собрав в тот момент оставшиеся силы и оторвав глаза от изысканного излучения, чтобы не стать очередным мотыльком, летящим на зов гудящей лампы, я еще раз резко провернула голову. Да так, что чуть ее не вывернула. Внимательно оглядевшись, я наконец увидела тот самый первый зал. От него по левой стороне шла лестница, ведущая к вкусняшкам.

Взяв две колы и большое ведро попкорна с соленой карамелью, я расположилась на одном из диванов павильона.

– Ну, что-как? – ткнув меня в бок и громко рассмеявшись после, спросил Jerry: – Да тут же целая цистерна взорвавшегося лакомства! Уверен, что именно Moses додумался пожарить кукурузу на раскаленном песке. Иначе я даже не знаю, чем он был занят в пустыне сорок лет, – схватив горсть попкорна и забив себе им весь рот, рассмеялся он.