Светлана Гершанова
Я у мамы дурочка

От автора

Прозу я начала писать гораздо позже, чем стихи. Собственно, я не знала, проза ли это.

В Ростовском книжном издательстве готовился коллективный сборник. Вениамин Константинович Жак, которому я показывала всё, что писала, сказал редактору, Люде Рычаловской, что я пишу прозу. Мы с ней давно знали друг друга, и она позвонила мне на работу:

– Света, принеси мне свои рассказы.

– Я не уверена, что это именно проза. Давай договоримся: я покажу тебе то, что написала, а ты мне – что у тебя есть для этого сборника.

Принесла школьную тетрадь в клеточку, исписанную карандашом. Только Люда могла читать такое безобразие!

А мне она дала прекрасно оформленную рукопись, на белой бумаге, с полями, абзацами и красной строкой.

– Люда, но у меня же совсем не похоже!

– И слава Богу!

Так моя первая проза появилась в печати. Я осмелела! Я писала ещё! Приносила свою прозу в журнал и в единственное издательство, но не все редактора были так проницательны. У меня спрашивали:

– Какой это жанр?

Я не знала – какой, и мне возвращали рукопись.

Точно так же я не знаю, какой жанр у книги, которую вы открыли. Я бы определила его как исповедальный.

Мне хотелось написать смешную книгу, и сначала вроде получалось. Но чем толще становилась рукопись, тем больше я понимала, что в ней всё смешалось, как в жизни: смех и слёзы, счастье и горе, радость и печаль – как у всех.

Связывает всё это, по-моему, само название. Мне кажется, только человек с такой неистребимой наивностью и доверчивостью, как я, мог нажить материал на целую книгу!

Жизнь решается

В шестом классе со мной стряслась, как мне казалось, самая большая беда в моей жизни. По школе пустили гулять стихи про нашего историка. А поскольку Поэтессой в школе была я…

Не писала я этих стихов! Меня не слышали и не хотели слушать. Учительница литературы выгнала меня из класса до маминого прихода. Историк вообще изгонял меня со своих уроков день за днём без объяснения причин.

Главное, я даже не знала, от чего защищаться, до меня эти стихи не дошли.

Мама пошла в школу. Я ждала её дома и думала, что несчастней меня нет человека на земле. Мама шла домой и думала, наверно, что несчастней её нет человека. Такое у неё было лицо, когда она вошла.

– Ну и что мне с тобой делать? Стихи грязные. Мне и в голову не могло прийти, что ты знаешь такие слова. Что значит – гоп со смыком?!

– Мам, представления не имею, что это значит. Там есть такие слова? Это ужасно… Я не писала этих стихов, я их даже не видела!

– Тебе обязательно надо высовываться, в наше-то время! Я ещё наплачусь с тобой. Зачем ты написала сочинение в стихах? Почему ты хотя бы не делаешь вид, что слушаешь на уроках?

– Что мне делать? Как я посмотрю в глаза Гиббону… Георгию Ивановичу? Он же уверен, что это я!

– Я поговорю с ним, но с твоими стихами надо разобраться. У нашего бухгалтера брат – поэт. Я попрошу, он посмотрит твои стихи и скажет, можно тебе их писать или нет.

– Ну как это – можно ли писать? Разве можно человеку запретить писать стихи?

– А что же делать, если от них одни неприятности! Так ты покажешь ему стихи? Это Жак.

– Жак, тот самый, что написал про Тентика, мальчика-соломинку? Если бы он согласился, было бы здорово!

Господи, сколько в жизни будет связано с Поэтом, которому я несла свои стихи! Как я волновалась!

На той квартире у них я была всего один раз. Полная женщина открыла дверь. Молодой человек, который не помещался на диване, длинные ноги упирались в стенку шкафа, качнулся, как гимнаст, и встал. Наверно, я была очень серьёзной, ещё бы, ведь решалась вся моя жизнь!

Вениамин Константинович сидел за огромным столом в крошечном кабинете. Он показался мне очень пожилым, хотя по сегодняшним подсчётам ему было чуть за сорок.

Он читал и хмурился, стихи ему не нравились. Сейчас я понимаю его. Мне и самой странно, откуда эта тишина и созерцательность в моих первых стихах, необъяснимый покой души. Будто всё, что происходит вокруг, не больше, чем рябь на поверхности, а в глубине – тишина, небо вспыхивает зарёю, ивы клонятся к воде, лёгкий дым поднимается к небесам…

Приговор был суров, никаких скидок на возраст. Он и потом цитировал чьи-то слова: начинающих поэтов не бывает, если начал – уже поэт.

– В ваших стихах нет судьбы, одни впечатления. Как прошлогодний снег – сверкал, переливался. Растаял, и все забыли.

Я не спорила. Долгие годы прошли, пока я осмелилась на это. Взяла тетрадку, сказала спасибо…

Плакала уже на улице, всю дорогу. И шли стихи:

На похвалы был критик очень скуп.
А я в мечтах так высоко летаю!
Так что теперь – удариться в тоску,
Решить, что жизнь – ненужная, пустая?

А может, он ошибся в чём-нибудь
И я ему совсем не то читала?
Но эту встречу больше не вернуть,
Не прокрутить, как диафильм, с начала.

Он жизнь провёл за письменным столом,
Его все знают, ценят, уважают,
А что меня с поэзией свело,
И даже после этих горьких слов
Стихам лишь жаловаться заставляет…

Мама была довольна, я долго не писала стихов после этого визита. Перестала писать сочинения в стихах, показывать их всем, всем, всем. Действительно, что я могу прибавить к великой литературе, которой я жила, как параллельной жизнью?

А у того стихотворения, про нашего историка, нашёлся автор – через тридцать лет.

Я как-то встретила свою одноклассницу.

– Помнишь те стихи про Гиббона?

– Ещё бы! Мне тогда всю душу вымотали, а я их так и не видела.

– Ведь это я написала. Никто и не подумал, даже обидно было.

– Так призналась бы!

– Ну что ты, у тебя были такие неприятности. Но ведь ты у нас была поэтесса, тебе слава, тебе и неприятности.

Мотоцикл

Это было даже не увлечение, а что-то, поглотившее меня целиком. Ни с чем не сравнимая, какая-то высшая свобода, скорость, ветер в лицо и необыкновенное ощущение счастья!

Мотоцикл был только у одного моего знакомого. И все остальные мальчики отошли куда-то в тень. Я выбегала на балкон, как только слышала грохот его железного коня на тишайшей нашей улице. Бежала к нему вниз по лестнице, радостная, и мы мчались, всё равно куда, – только ветер в лицо, скорость, солнце и огромное, непередаваемое счастье бытия!

Но однажды мотоцикл сломался. Он сломался на шоссе, в нескольких километрах от города. Мы стояли втроём на обочине – он, я и мотоцикл. Он заглядывал мотоциклу в недра, в переплетенье проводов и трубок, абсолютно непонятных для меня. Мотоцикл молчал.

Он молчал и, как ослик, упрямо не хотел сдвинуться с места. Тогда мы выкатили его на шоссе и начали толкать к городу. Мы толкали его до самой окраины, хотя наступил вечер, потом совсем стемнело.

Но вот уже показались троллейбусные провода и самая дальняя автобусная остановка.

– Поезжай домой, – сказал он.

– Что ты! Как же я вас брошу!

– Кого это – нас?

– Тебя и мотоцикл.

– Ну ты даёшь! Ты настоящий человек, я и не думал.

– Выгляжу несерьёзно?

– Очень даже серьёзно, когда не бросаешь друга в беде.

Милиционер повелительно указал нам жезлом на обочину.

– Что случилось?

– Поломались, – ответила я.

– Ездить не умеете. Так и будете его возить, пока не научитесь!

Мы долго катили мотоцикл по освещённым редкими фонарями, потом залитым светом пустынным улицам – была уже настоящая ночь.

Он не приходил несколько дней. Всё, подумала я, конец мотоциклу.

Но как-то снова раздался на улице знакомый рокот. Как я бежала по нашей железной лестнице, по двору, через ворота, мимо него – к мотоциклу!

Он посмотрел на меня внимательно. В следующий раз пришёл пешком, без мотоцикла. И приходил ещё несколько раз. Но мне было скучно с ним, мне с ним не о чем было разговаривать!

Для этого у меня были другие мальчики.

Первая книжка

Я ждала свою первую книжку стихов. Подержала первую в жизни корректуру. Вот-вот должен был выйти «сигнал» – образец, первый экземпляр.

И вдруг мне дали отпуск на работе. Никогда не доставался отпуск летом, и вот – именно сейчас!

Я поехала в технический отдел.

– У меня завтра день рождения, и меня ждут друзья. За мной пришлют катер к «ракете». Уезжаю завтра, ничего не могу отменить. Я самый несчастливый человек на земле.

– Ну что ты! Не расстраивайся, приходи завтра, я поеду с утра в типографию и постараюсь привезти сигнал. Хоть в руках подержишь! – сказала техред Женя Долинская.

Отпуск начинается с перерыва. Уходишь на перерыв, и ты уже в отпуску. Я летела в издательство, ничего не видя вокруг, лавируя между прохожими, потом по лестнице, потом коридор…

Тишина, только стук моих каблуков по ступенькам, потом по линолеуму.

Во всём издательстве одна секретарша директора прихорашивается перед зеркалом, прежде чем уйти. Лизнула палец, поправила бровки, улыбнулась мне в зеркало:

– Перерыв у нас, нет никого. Но Женя привезла вашу книжку, с утра ездила. У вас сегодня день рождения?

– Да…

– Поздравляю! Это ж надо, такой подарок в день рождения – книжку! Первую! Вы счастливая!

– Спасибо. Но я эту книжку не видела, я опоздаю на «ракету», а её будет ждать катер!

– Ой, не расстраивайтесь, неужели не подождут до следующей «ракеты»? Значит, так. Женя привезла два экземпляра. Один в шкафу у редакторов, один в сейфе у главного. Может, шкаф открыт? Пойдёмте посмотрим!

Шкаф был закрыт, конечно.

– Вы ждите, сидите и ждите. Кто из них первый придёт, тот и покажет вам книжку. А меня ожидают, вон, на тротуаре, кучерявенький такой.

Я осталась одна в пустом коридоре. Посидела на подоконнике, погладила стенку, поднялась на этаж выше, в журнал. Никого, ну никого, всем в перерыв понадобилось в город!

Время не шло, оно просто остановилось между часом и двумя. «Ракета» в четыре тридцать, сорок пять минут хотя бы добежать до дома, минут пятьдесят до «ракеты», спуститься к Дону и по набережной… Нет, позже двух тридцати я не имею права задерживаться!

В половине второго раздаются шаги на лестнице, и я пулей лечу вниз. На первом этаже незнакомый мужчина открывает боковую дверь своим ключом. Я опять сажусь на подоконник.

Без десяти два начали подходить люди, работники журнала в основном. Потом потянулись писатели – и в журнале, и в издательстве всегда можно было встретить писателей!

Первым пришёл Виталий Сёмин.

– Ты чего тут сидишь? И почему у тебя такой несчастный вид?

– Книжка вышла…

– Здрасте! Ты должна прыгать до потолка! Там всё, как тебе хотелось, – шрифт, переплёт, стихи?

– Да!

– Так в чём же дело?!

– Понимаешь, я уезжаю, у меня день рождения, а она заперта в шкафу, и никого, ну никого нет – ни редакторов, ни главного!

На лестнице уже целая толпа, все шумят, смеются, поздравляют меня. Кто-то предлагает:

– Пойдёмте посмотрим, может, у шкафа отстаёт задняя стенка?

Несколько человек отодвигают от стены тяжеленный, набитый книгами и рукописями шкаф. Задняя стенка не отстаёт.

Половина третьего, мне пора уходить, мне давно уже пора уходить!

И тут Михаил Андреевич Никулин, нормальный живой классик, с которым мы раньше и двух слов не сказали, достал перочинный нож. Все замерли.

– Знаете, я человек старый, терять мне нечего.

И шагнул к шкафу. Замок поддался легко и охотно, будто ждал именно этого.

Книжку нашли не сразу, она была тоненькая, в мягкой обложке, один печатный лист. Она просто утонула в серьёзных фолиантах в редакторском шкафу. Но вот она, вот она! Никак не попадает ко мне в руки, все, ну все хотят подержать её, посмотреть, потрогать!

Наконец я держу её. Как она чудесно пахнет типографской краской! А Виталий Сёмин говорит:

– Смотрите, смотрите же на Светлану! Вы больше никогда в жизни не увидите такого счастливого человека…

Розы от капитана

Это была счастливая-счастливая полоса в моей жизни. Жалко, что она оборвалась на взлёте. Люди в один прекрасный день просыпаются знаменитыми. Я в один прекрасный день проснулась изгоем.

Но до этого ещё было далеко. А пока небо было ясным, мою тоненькую книжечку стихов в один голос хвалила вся ростовская пресса и даже «Комсомольская правда»!

Я была счастлива.

Приехала на денёк в Ростов с острова, где проводила свой отпуск, забежала в Союз писателей. Встретила в коридоре Иллариона Николаевича Стальского, поздоровалась, прошла мимо, услышала вслед его громовой голос:

– Столько шума из-за одного печатного листа!

В бюро пропаганды меня как будто только и ждали:

– Хотите поехать по Дону на агитационном теплоходе?

– Конечно хочу!

Это было продолжением счастливой полосы. Синее небо, тихий Дон, свежий ветер и свобода!

На теплоходе выставка художников Дона, две милые девушки-искусствоведы, два известных ростовских поэта, молоденькая поэтесса, только что кончила библиотечный институт, приехала работать в нашу областную библиотеку. Здесь она – от библиотеки.

И я радуюсь, дурочка: поэтесса, будем дружить, а то одни ребята пишут стихи!

Директор бюро пропаганды на одной из стоянок загрузил целую гору арбузов. Команду не угощают.

– Они же ловят рыбу и отдают её в общий котёл! – возмущаюсь я. – Не буду есть ваши арбузы.

Меня поддерживают все, бунт на корабле! И справедливость торжествует.

Команда ведёт себя так, будто они одни на теплоходике. Ловят рыбу удочками. Такое впечатление, что мы идём в каком-то рыбном косяке. Они не успевают насаживать приманку: карпы с коричневой чешуёй, изящная сула – так на Дону называют судака.

Рыбу жарят на завтрак, обед и ужин, из неё варят настоящую донскую уху с помидорами, которых на Дону так же много, как рыбы и арбузов. Щедрый август!

Команда ходит в немыслимых трусах и майках, в старых шлёпанцах или босиком, и капитан в том числе.

Вот и сейчас он стоит у штурвала, майка растянута, трусы до колен, он небрит и растрёпан, сигарета в углу рта.

Наши снобы команду вообще не замечают, ведут себя так, будто именно они одни на теплоходике.

Но чего в меня Господь не доложил, так это снобизма.

Я сажусь рядом на бухту каната и улыбаюсь. И капитан поглядывает на меня искоса.

– Хорошо идём, – сообщаю я, – быстро!

– Так надо успеть к вашему выступлению.

– Выступление только в шесть часов!

– Так нам ещё три часа ходу. А вы что, лекцию какую читаете?

– Какую лекцию, – смеюсь я, – стихи читаю, свои, у меня только две недели назад первая книжка вышла. А вы приходите к нам на выступление!

– Спасибо, непременно.

Теплоход ждали на каждой стоянке. Ставили прямо в поле сцену из свежеструганых досок, стол, трибуну с микрофоном, длинные-длинные скамейки прямо на траве под чистейшим небом, перед самой сценой рассаживались ребятишки.

Но такой толпы мы не видели нигде. Люди не только сидели, они стояли сплошной стеной! Объяснение нашлось – на щите висела самодельная афиша, и на ней огромными буквами значились: Рыбников и Ларионова. Помельче – известные ростовские поэты. Совсем крошечными буквами – все остальные, и я в том числе.

– Я же сказал по телефону – может быть, они приедут! По неподтверждённым данным! – оправдывался директор бюро пропаганды.

Толпа была огромная. Люди, наверно, съехались из всех окрестных станиц! Мы буквально пробивались к сцене. Женя Долинская шла впереди, как Жанна д’Арк, и твердила:

– Пропустите, товарищи, пропустите, пожалуйста! Если мы не дойдём до сцены, ничего не состоится!

Нам неохотно давали щёлочку, в которую мы протискивались с трудом.

И вот мы на сцене. Конечно, среди нас нет ни Ларионовой, ни Рыбникова, и у меня тревожное ожидание скандала. Да нас просто забросают помидорами, благо они лежат рядом огромными буртами! Нас никто не станет слушать! А я ещё пригласила капитана. Хоть бы он не пришёл!

Толпа гудит. Люди хорошо знают в лицо и Рыбникова, и Ларионову и прекрасно видят, что на сцене их нет.

Но директор бюро пропаганды нисколько не смущён.

– Внимание, товарищи! Рыбников и Ларионова приехать не смогли по не зависящим от нас обстоятельствам. Но поверьте мне, наша Светлана вполне вам заменит Ларионову, а Рыбникова – ну вдвоём Долинский со Скрёбовым!

Толпа хохочет, а я в ужасе. Я?! Ларионову? Эту изумительную красавицу, которой не пришлось бы даже и говорить ничего, только улыбаться, и все были бы счастливы!

Но я всё же выхожу к микрофону. И люди слушают меня! Эта толпа, которую собрали фактически обманом, обещая встречу с любимыми артистами слушает девчонку-поэтессу, её нехитрые стихи. Я понимаю, что мне хлопают больше за храбрость.

И вдруг сквозь толпу протискивается молодой красивый моряк в парадном кителе с огромным букетом алых роз! И толпа встречает его оглушительными аплодисментами. Хлопают ему, его белоснежному кителю, его алым розам, моей счастливой растерянной улыбке…

И люди за столом замирают на мгновение, будто видят нашего капитана впервые, а потом, не сговариваясь, тоже начинают аплодировать.

Господи, сколько счастья мне выпало в жизни!

Семинар молодых

После отпуска я оказалась в совершенно другой обстановке на работе. Чёрная полоса не дождалась, пока ступлю на неё, пошла навстречу. Как во время прилива, сначала мелкие волны наступают по сантиметру…

Прошла реорганизация, я сама выбрала лабораторию, у меня были добрые отношения с её будущим руководителем. Но его уволили за время моего отпуска и назначили другого. С ним отношения были такие, что первое побуждение – бежать, бежать!

Но мой заказ был в этой лаборатории. И новый её начальник сказал:

– Обещаю, тебе здесь будет хорошо. Наши личные отношения тут ни при чём.

И я поверила, дурочка!

Я никогда не отпрашивалась на выступления и вообще старалась, чтобы эти две мои ипостаси не соприкасались.

Впрочем, все знали, что я пишу стихи. Могла на работе подписывать конверты в журналы, по телефону из лаборатории решала все свои литературные дела, дома не было телефона.

Могла, чтобы не забыть, на работе записывать какие-то строчки. Кто-нибудь склонялся над моим плечом, и я говорила:

– Это было в походе. Такой тяжёлый поход, рюкзак просто пудовый, а ночью – вдруг звездопад!

Не надо было, не надо было, не надо было!

И вдруг звонок.

– Света, приходи срочно в Союз писателей, тебя ждёт Бахарев.

Александр Арсеньевич был секретарём Союза. Он хорошо ко мне относился, да я была уверена, что ко мне все хорошо относятся! Разве что Гарнакерьян… Разве что Халупский….

– Я в перерыв, хорошо?

Перерыв – сорок пять минут. Сколько раз я бежала, не ожидая троллейбуса, только бы успеть вернуться!

– Светлана, поздравляю, тебя вызвали в Москву, на семинар молодых поэтов России.

– Правда? Меня? А когда ехать?

– Через два дня. Возьми на десять дней отпуск за свой счёт, командировку мы тебе оформим. Если на работе будут сложности, позвони, я улажу.

Мой начальник тогда сорвался в первый раз:

– Никакого отпуска! Ты прекрасный инженер, а увлекаешься всякой чепухой. Бросай свою музыку и занимайся делом!

Звоню Бахареву, чуть не плачу:

– Меня не отпускают, Александр Арсеньевич!

– Я тебе давно говорил: бросай свою контору и занимайся делом! Не переживай, этот вопрос беру на себя.

Следующий звонок Жаку. Он волнуется, переспрашивает один и второй раз:

– Вы едете? Когда? А когда начало? Командировка от Союза? Но это же прекрасно, Светочка!

Еду, еду, какое счастье! Со всеми делюсь этой радостью – жизнь меня ничему не учит, ни тогда, ни сейчас.

Боря Примеров, который только недавно говорил мне, хлопая по плечу:

– Я гений и ты гений, остальные барахло! – Неважно, что назавтра он говорил то же самое кому-нибудь другому…

Боря Примеров сказал:

– Тебе просто повезло. Моя книжка задержалась, была договорённость в Москве, что вызовут меня.

А Коля Скрёбов, я и к нему пришла поделиться радостью, сказал:

– Поздравляю. Но если бы тебя не вызвали, поехал бы я, уже все бумаги подготовлены.

Оказывается, все, кроме меня, знали, что готовится семинар. И я начинаю кому-то переходить дорогу…

Семинар шёл несколько дней, а мне показалось – целую вечность. Целая вечность праздника!

Мы жили в гостинице «Юность». Днём семинары, а вечером, в кафе, собирались снова, и приходили молодые московские поэты, мы им были интересны, молодые поэты со всей России!

Однажды, когда кафе гудело, как обычно, спорами, разговорами и стихами, вдруг кто-то вбежал:

– Ребята, Кеннеди убили!

Это было как разорвавшаяся бомба! И кто-то из гостей сказал растерянно:

– Наша разведка тут ни при чём, я точно знаю!

На семинарах нами занимались известные поэты. Мы, молодые, были им интересны! Почему в Ростове мы были интересны только Жаку? Он и на этот семинар приехал, я увидела его в коридоре и удивилась. Хотя чему было удивляться, неужели годы должны были пройти, чтобы я поняла: он приехал поддержать меня!

Кого только не видели мы в кулуарах! Мы знали этих поэтов по книгам и журналам, они были для нас непререкаемым авторитетом.

И Юлия Друнина говорит, что у меня самые интересные стихи в семинаре. И Борис Ручьёв дарит мне свою книжку, а ведь один молодой поэт просил её на коленях.

И я, как в юности, хожу со свитой в три-четыре человека, и тот же молодой поэт объясняется мне в любви.

Я влюбляюсь, только не в него, а в красивого морячка. Мы ходим с ним за руку. Его корабль уходит на Кубу. Ему ещё служить полгода, а потом он по дороге домой за мной заедет.

Не заехал, конечно. Когда мы с ним пришли в гости к Дине Терещенко, она это сразу поняла:

– У вас ничего не получится, он слишком красив.

Но это было потом, в чёрную полосу, когда и так всё было плохо, карета стала тыквой, а лакеи – крысами.

А тогда… Мы сидим на ступеньках в Доме союза и слушаем любимых поэтов. Зал переполнен, нас впустили без мест. Мы на ступеньках, они на сцене, хотя мы почти ровесники. И ни тени зависти в душе! Всё ещё будет у меня, я уверена, и ведь сбылось же!

Но когда ещё это будет. Сколько за это нужно съесть кислых яблок у встречной яблоньки, как та падчерица, ситных пирожков, делать всё то, на чём проверяет на прочность судьба.

Я даже не огорчаюсь, когда Сергей Поделков ругает меня в докладе за мелкобуржуазность. Были у меня стихи в сборнике, как я любуюсь мужем и сыном, а муж хочет ещё и дочку.

– Зачем нам все эти семейные радости! – гремел он с трибуны.

Какие семейные радости, я не замужем, и я ещё не знаю этого, но у меня никогда не будет ни сына, ни дочки.

Аршак Тер-Маркарян, из нашего Клуба молодых литераторов, говорил мне потом, что этот доклад они проходили в Литинституте.

Он был полностью опубликован в «Литературной газете», и я фигурировала в нём как образец мелкобуржуазности.

Но это ещё когда будет! А пока пять человек принимают в Союз, про меня спорят, за меня и Ручьёв, и Юлия Друнина, но Марк Соболь говорит:

– Она написала прекрасную книжку. Эта книжка завершена, она вложила в неё всё, что могла, и, по-моему, больше ничего не напишет. Давайте подождём вторую книжку, а там посмотрим!

И его послушали. Я оказалась в числе тех, кого отложили до второй книжки.

Конечно, вся моя жизнь сложилась бы по-другому, но я уезжала уверенная, что это временная отсрочка. Как это я больше не напишу стихов? Да пока дышать я умею!

И вторая пятёрка – это как серебряная медаль на Олимпиаде!

В Ростове мне сказали, что на поэтической секции состоится обсуждение моих стихов.

Мудрый Жак сказал:

– Откажитесь, послушайте опытного человека!

Не послушалась, дурочка.

Осталось ощущение, что меня заманили и избили жёстко и жестоко. Помню, что очень хвалили стихи другой поэтессы, моей подруги. Особенно – Гарнакерьян. И она решила, что теперь он будет поддерживать её, помогать, но он и думать о ней забыл назавтра!

Она спрашивала у меня:

– Ты не знаешь, почему?

А я была просто ошеломлена. За меня никто не заступился! Ни Егоров, который только недавно хвалил меня в рецензии на целую газетную полосу, ни Долинский, ни Коля Скрёбов – никто.

Я не задавала вопросов, но, наверно, что-то было в моих глазах, если Даня Долинский сказал при встрече:

– Мы должны были поставить тебя на место, иначе бы ты загордилась и перестала писать стихи.

Я и не писала полгода. Коля потом долго напоминал мне строчки, которые появились у меня после этого обсуждения:

Пройдут года, и не представит кто-то,
Как я стою на линии огня,
В окопы залегла Донская рота
И целит в безоружную, в меня,
Из амбразур, из дотов и из дзотов,
А бывшие друзья из-за угла,
Чтоб мне казалось: вся стреляет рота,
А каждых глаз я видеть не могла.
Вдруг оказалось, что я одна, никого вокруг.

Кто сказал, что друзья познаются в беде? Один был далеко, второй теперь ухаживал за другой поэтессой. Такой парадокс: всю её жизнь, даже после моего отъезда, мальчики, потом взрослые мужчины, которые безрезультатно ухаживали за мной, переходили к ней. Она спрашивала у меня с досадой:

– Почему они после тебя приходят ко мне?

– Наверно, думают, что мы похожи, раз ты тоже пишешь стихи.

– Но они уходят!

– Потому что мы разные.

А тогда, после обсуждения на секции, она вдруг прислала мне письмо – мы не можем дружить, не должны, потому что нас друг с другом сравнивают и сталкивают лбами.

Ну не должны, так не должны. Я ничему не удивлялась, маятник стоял в крайней противоположной точке. Стоял намертво.

Я очень разозлилась – на себя, конечно. Давно не сидела за столом, мы с ним отвыкли друг от друга! И у настольной лампы давно сломан абажур.

– Мы ещё поборемся! Ты будешь сидеть за столом каждый день. Даже если ничего не будет получаться. Абажур можно сделать из ватмана и скрепок.

У меня потом несколько лет был абажур из ватмана с моими подписями вместо рисунка.

И Гарнакерьян год за годом, встречая меня в городе, спрашивал:

– Светлана, почему ты не приходишь к нам на секцию поэзии? У нас теперь всё по-другому.

– Спасибо, мне хватило одного раза.

– Ну-ну…

Критик

Прошли годы, меня приняли в Союз писателей, я переехала в Москву.

Я очень полюбила Переделкино. Это была любовь с первого взгляда, с первого приезда. Стояла зима – белый снег, белые берёзы, белая сказка…

Со временем этот Дом творчества раз или два в году становился моим домом.

Чаще всего путёвки доставались не в сезон, но мне было хорошо там в любое время года.

Полупустая столовая, мы сидим за столом с немолодым человеком. Завтракаем вдвоём, ужинаем вдвоём, днём он в городе. Ведём ни к чему не обязывающую светскую беседу.

– Опять дождь! – хмурится он.

– Хорошо!

– Почему хорошо?

– В дождь пишется хорошо.

– А вы пишете? Я думал, вы чья-нибудь дочка. В это время здесь родственники в основном. Да вы не обижайтесь!

– Я и не обижаюсь, привыкла. Как-то забыла членский билет. Опаздываю на интересный семинар, прошу женщину на вахте в Доме литераторов: «Пропустите меня, пожалуйста! Я вам завтра билет покажу!» А она спрашивает: «Чей билет? Папин? Мамин?»

Мы смеёмся вместе. А назавтра опять:

– Ну, погода!

– Хорошо! Не тянет на улицу. А то приезжаю и несколько дней за стол сесть не могу, хожу обнимаюсь с берёзами.

– Да? А что вы пишете?

– Всегда писала стихи, для них за столом сидеть не надо. А сейчас пробую прозу, тут уж от стола – никуда.

– Дайте стихи почитать.

– Нет. Я вас боюсь.

Это была чистая правда. В какой-то момент я вдруг узнала в нём того обличителя мелкобуржуазности, из давнего семинара молодых, но отступать было поздно. Да и зачем, он меня явно не узнавал. Ну, мелькнуло много лет назад в толпе молодых поэтов лицо, и то – муж, сын, дочка в проекте.

Такой хороший повод заклеймить мелкобуржуазность как вредоносное явление для нашего строя!

– Ну что вы! Не бойтесь, я вам обещаю – если мне не понравится, я просто вам ничего не скажу.

И я дала ему стихи, дурочка. Мы продолжали встречаться за завтраком и за ужином. Он ничего не говорил о моих стихах. Светская беседа! Одиннадцать дней.

Чего мне стоило держаться, не задавать вопросов, да просто не пересесть за другой столик!

На двенадцатый он сказал:

– Я закончил, наконец, срочную работу и прочёл ваши стихи. Вы счастливый человек, а наше поколение заставляли писать на злобу дня…

Гостиница

Это было так давно, будто смотришь в перевёрнутый бинокль.

Жила в Ростове-на-Дону, работала в своём КБ и писала стихи, я всегда писала стихи. Ко мне хорошо относились в городе. Вышла первая книжка, и я считалась молодой, подающей надежды поэтессой. Поэтому, когда приезжал какой-нибудь поэт, выступать с ним посылали меня.

Он был очень пожилым, на мой тогдашний взгляд. Невысок, сутул и похож на птицу, старую птицу. Этот медленный птичий взгляд с поволокой…

Читал стихи только про любовь таинственным низким голосом, и женщины в залах замирали, заворожённые. Каждой казалось, что это адресовано именно ей.

А потом я читала свои девчоночьи стихи. Их тоже слушали. Наверно, думали, что сказали бы именно так, если бы могли писать стихи. Впрочем, не знаю, что они думали.

И он слушал мои стихи, склонив голову и прикрыв глаза.

– Знаешь, принеси мне стихи в гостиницу. Я почитаю глазами, и мы поговорим.

– Правда? Спасибо! Я обязательно приду. Когда вам удобно?

– Завтра воскресенье, ты свободна. Часа в три и приходи, пятьсот десятый номер.

Я пришла ровно в три часа. Дежурная посмотрела на меня и снова уткнулась в свои бумаги.

Гостиница была старая и стояла на главной улице моего города, сколько я себя помнила. Но как-то получилось, что я сюда пришла впервые.

Номер был как номер. Люкс ему по статусу, как я потом поняла, не полагался. Не начальство, не секретарь Союза и даже не известный московский поэт.

Первым делом протянула ему свою свёрнутую в трубочку тетрадку.

– Вот, я принесла стихи.

– Молодец, посмотрим. Хочешь чаю? У меня кипятильник с собой.

– Спасибо, я из дома. Знаете, здесь привыкли к моим стихам, а вы человек новый…

– Посмотрим твои стихи, не торопись. Потом посмотрим.

И вдруг, совершенно неожиданно, он обнял меня! Я удивилась, я так удивилась! Высвободилась и смотрела на него во все глаза. Но он снова притянул меня за плечи и стал целовать в шею. У меня началась жуткая паника. Я вырвалась и заметалась по комнате.

– Что с тобой? Ты что, не знаешь, зачем пришла?

– Я принесла стихи…

– Это же предлог! Ты не маленькая. Ну, перестань дурить, иди сюда, что я, мальчик – гоняться за тобой!

Я хотела одного – бежать от него, бежать из этой ужасной комнаты как можно дальше. Но дверь была заперта. Когда он успел запереть дверь?

– Выпустите меня!

– И не подумаю. Ты с ума сошла? – Он встал и пошёл на меня, широко расставив руки. Я всё же смогла проскочить вдоль стенки к окну и прыгнула на подоконник. Страх гнал меня, я совершенно потеряла голову.

С годами у меня стал язык, как бритва. И я бы припечатала его к месту, это он не знал бы, куда деваться, но тогда! Шпингалеты не поддавались.

– Что ты делаешь, идиотка!

– Выпустите меня, или…

– Слезь немедленно, это же пятый этаж!

– Знаю. Откройте дверь и отойдите к столу.

– Уходи, ненормальная! Этого мне только не хватало, только твоей разбитой головы мне не хватало в жизни! Я могу взять любую женщину, какую захочу! – кричал он, ища по карманам ключ. Открыл дверь и бросил мне вдогонку тетрадку.

– Тебе надо к невропатологу!

Я никому не сказала. Мы продолжали выступать вместе. Помню, как шли после выступления по мокрой после дождя мостовой, блики фонарей отражались в лужах…

Он крепко держал меня за локоть и твердил:

– Ты не женщина. Как ты можешь писать стихи, не понимаю. В первый раз со мной такое случается. Тебе надо к невропатологу, ты никогда не выйдешь замуж!

А тут ещё мама сказала:

– Пригласи его к нам на обед, человек питается по столовкам.

И был щедрый ростовский стол и домашнее вино, моя мама была радушна, он блистал остроумием.

А потом сказал мне:

– Твоя мама в тысячу раз больше женщина. Ты просто никогда не сможешь выйти замуж, поверь моему опыту.

Я поверила. И долго меня преследовал страх, что Бог в меня чего-то не доложил, я не женщина… Почти до самого замужества.

Через стройку

Самое сложное в командировках – устроиться в гостиницу, если не удавалось забронировать место заранее. В тот раз удалось. Но в гостинице на ВДНХ мне сказали:

– Ваша бронь в другом корпусе.

– Вы не можете уточнить по телефону?

– Я звоню-звоню, а там занято. Это близко, через стройку, и вы там. Вещи можете оставить пока.

– Я иду в тот корпус, пойдёмте! – предложил молодой человек.

Через стройку была протоптана чёткая тропинка, наверно, такими же командировочными, как мы.

Дежурная даёт парню бумаги для заполнения. Потом спрашивает мою фамилию и возмущается:

– О чём она там думает! Мы же ещё утром договорились. – И кричит в телефонную трубку: – Оля! Ты забыла? Её велели к тебе. А мне что делать? У меня даже брони не осталось, всё под завязку. Поселишь её? Спасибо! Идите обратно, хорошо, что с вещами не тащились.

Когда я вышла из подъезда, было уже темно. Ну ничего, там же чёткая тропинка!

Только такая дурочка, как я, могла решиться идти через стройку ночью. Я же пошла уверенно, тропинка была видна на шаг вперёд, не сомневалась, что вот-вот выйду к тем двум доскам, через которые мы с попутчиком попали на стройку.

Где-то наверху загорелся фонарь. Теперь тропинка была видна на несколько шагов вперёд, страха не было совсем. Он появился, только когда невдалеке мелькнула какая-то тень. Я испугалась и побежала, человек тоже побежал.

Я его видела, когда оборачивалась. Он бежал, но был грузен, шаги тяжеловаты. И всё же я их слышала ближе и ближе, хотя бежала изо всех сил.

Тропинка упиралась прямо в забор, и я, наконец, смогла дотронуться до него руками. Но досок, которые раздвигались, не оказалось! Я повернулась к забору спиной и лицом к лицу оказалась с мужиком, который бежал за мной.

Страх отступил. Я спокойно разглядывала его.

Сейчас бы его назвали бомжем, но тогда это определение ещё не было таким повсеместным. Просто пожилой человек, неряшливо и грязно одетый, давно не брит… Но он стоял так близко!

– Вы меня очень напугали! – сообщила я ему.

– Это ты меня напугала! – возразил он.

Как я могла напугать его, ведь это он бежал за мной, а не я за ним, подумала я, смешно!

И вдруг руками за спиной я нащупала шатучую доску в заборе – вот он, выход! Я повернулась, раздвинула доски, просунула голову наружу…

Там была обычная московская улица, щедро освещённая фонарями, но безлюдная. Я совершенно успокоилась. Вон он, вестибюль гостиницы! Светится приветливо и ждёт меня.

И тут почувствовала, что мужик схватил меня за плечи и тянет назад.

– Ма-моч-ка-а-а! – закричала я на всю округу. Почему-то не звала на помощь ни милицию, которая должна была быть где-то поблизости, ни случайных прохожих. Я звала маму за тысячу километров.

От неожиданности он выпустил мои плечи, всего на мгновение, но этого хватило. Я оказалась на улице и бежала до самой гостиницы. Дрожащими руками заполнила бланк. Было всё ещё страшно, ещё долго было страшно. А потом прошло.

Магистраль

Лучший друг моего школьного товарища был математиком. Вся их компания давно защитила диссертации – кто по физике, кто по математике. А он был среди них самый умный, про него говорили с уважением – могучий интеллект.

Все они читали самиздат, но только он дал мне один раз Солженицына. Ему влетело. Боялись, что я открою странички в метро или на работе?

Он писал стихи. Я читала их и вспоминала себя маленькую. Я заикалась в детстве, родители забеспокоились и повели к логопеду. К счастью, умный попался врач:

– Она думает быстрее, чем говорит, это скоро пройдёт.

И прошло!

Так и у него – слишком много было идей, проблем, которые интересовали и будоражили. Всё это выливалось в стихи. Просто не успевал думать о форме, содержание поглощало целиком!

В один из моих приездов он позвал меня в литературное объединение «Магистраль» на обсуждение своих стихов.

Руководителем был Григорий Михайлович Левин. Мы потом общались долгие годы. Его давно нет на свете, а я всё помню, как мы с ним после занятий спускаемся в метро, и он держит листки с моими стихами.

– Откуда у вас эти интонации, эта музыка?

– Не знаю…

У него был редкий дар – восхищаться чужими стихами.

А тогда я пришла и села в дальний угол. Меня не замечали, все знали друг друга и общались, как мы когда-то в Клубе молодых литераторов в Ростове.

Несколько экземпляров стихов моего спутника ходят по рядам, пока он читает их возле стола. Потом начинается обсуждение.

У нас всё было не так! Мы не начинали критику с неточных рифм и других погрешностей!

Я всегда сначала говорю или делаю что-то, а думаю потом…

– Я слушаю и не понимаю, о чём вы говорите. По-моему, стихи дают простор для совершенно другого разговора. Посмотрите, какие он затрагивает темы, какие глубокие мысли, какие яркие замыслы в каждом стихотворении, как это ёмко! Сначала, по-моему, надо говорить о содержании, а потом о форме. Она может быть безупречной, как воздушный шар с пустотой внутри.

Григорий Михайлович оживляется:

– Да, вы так думаете? А кто вы, собственно, вы у нас первый раз? Тоже поэтесса, из Ростова? Может, вы нам почитаете что-нибудь в конце?

Я очень волнуюсь. Сейчас они покажут, что я сама не умею писать стихи, а туда же – критиковать столичное литературное объединение…

Но они улыбаются, они рады мне! И в первый же выходной я выступаю с ними в парке Горького. И Григорий Михайлович не говорит перед моим выступлением, что я не член литобъединения, а всего-навсего гостья из Ростова, чтобы меня не судили строго…

Персональное дело

Как-то я шла по лестнице с начальником одного из отделов нашего конструкторского бюро. На лестничной площадке три-четыре человека привычно курили. На любом предприятии есть такие завзятые курильщики, которых никогда нельзя застать на рабочем месте. Но в курилке – легко!

Начальник не выдержал:

– Вы работаете хоть когда-нибудь? Я вас только здесь и вижу!

Человека на костылях звали Николай Семёнович. Ему оторвало ногу в первый день войны. Он любил рассказывать о своих фронтовых буднях:

– Когда мы стояли в боевом охранении…

Тогда он нагло заявил:

– Мы обсуждаем последнее письмо Политбюро.

– Идите на своё рабочее место и не занимайтесь глупостями!

И мы пошли к нему в кабинет решать какой-то производственный вопрос. Он был молодым, умным и эрудированным человеком, работать с ним было легко.

Я забыла о том случае на лестнице, не придала ему никакого значения! И он, как выяснилось, тоже.

В тот день я очень торопилась, у меня было выступление в Новочеркасском политехническом. Я надеялась заскочить домой, пообедать. Собирала вещи и думала, как лучше ехать, автобусом или электричкой.

И тут Николай Семёнович объявляет:

– Сегодня у нас партийное собрание.

– Какое собрание?

– Внеочередное. Объявления надо читать.

Я расстроилась. Сколько оно протянется? Пообедать не успею и на выступление могу опоздать!

Но выхода не было, села поближе к двери. Как медленно выбирают президиум! И вдруг меня выбирают, и я ещё должна писать протокол!

Так. Повестка дня… Персональное дело того самого начальника отдела, его политическая безответственность!

И я пишу, пишу всю эту ахинею, этот фарс, и мне некогда даже выступить и сказать, что это фарс и ахинея!

Но начальник человек прямой. Для него это собрание тоже неожиданность, возмутительная, невообразимая глупость и подлость. И он говорит это в серьёзное, полное значительности лицо председателя президиума. А председатель, конечно же, Николай Семёнович!

Я перестаю писать, но он оборачивается ко мне:

– Пиши, ты пиши всё подробно!

Собрание голосует, я собираю свои бумаги и убегаю, мне же ехать в Новочеркасск!

Не сплю всю ночь. Что же это делается! Если протокол в таком виде попадёт в райком… Этого нельзя допустить!

Я работала уже месяц в одном отделе с Николаем Семёновичем. Попала туда не по своей воле и вскоре вырвалась оттуда, но пока…

Захожу в свой отдел, и наш начальник, добрейший генерал в отставке, говорит:

– Светочка, на вас лица нет! Это вы из-за вчерашнего собрания? Напрасно вы переживаете, в тридцать седьмом и не такое было!

– Но у нас не тридцать седьмой, слава Богу!

До прихода Николая Семёновича я успела сбежать в библиотеку. Она подчинялась «виновнику торжества». Заведующая по моей просьбе растерянно повесила табличку «Закрыто» и заперла двери.

Я позвонила её начальнику:

– Я должна оформить протокол. Мне кажется, вам следует самому отредактировать вчерашнее выступление. Я понимаю, вы были вне себя…

– Спасибо, Светлана, сейчас приду.

Он читал внимательно, думал над каждой фразой. Я сидела молча, сжав кулаки. Телефон звонил не переставая:

– Света, в чём дело? Почему ты оформляешь протокол не здесь, а в библиотеке? Поднимайся, я тебе помогу! – В голосе Николая Семёновича звенела сталь – тоже, наверно, оттуда, из тридцать седьмого.

– Николай Семёнович, кончу и поднимусь. Мне здесь удобнее, есть машинка.

– Достану тебе машинку, поднимайся!

Я держала оборону два часа, напряжение было жуткое. Но протокол стал настоящим сатирическим произведением. Любой здравомыслящий человек понял бы всю карикатурную нелепость этого собрания.

Когда я отнесла протокол Николаю Семёновичу, у меня в первый раз в жизни прихватило сердце. До конца дня меня продержали в медпункте.

Почитайте стихи…

Это было в 65-м или в 66-м году. Я только вышла в очередной раз из сердечной клиники. В первый же выходной по нашей железной лестнице с трудом поднялась молодая женщина с огромным животом. Отдышалась и сказала:

– Светлана, пожалуйста, очень прошу, почитайте стихи моим трудным ученикам.

– Знаете, я только из больницы. Немного приду в себя и тогда…

– Хорошо.

В следующее воскресенье она снова поднялась по моей жуткой лестнице со своим огромным животом.

– Светлана, пожалуйста…

Я не смогла это перенести. В троллейбусе решила морально подготовиться:

– Какой возраст у ваших трудных учеников?

– Они взрослые, это заключённые. Вы знаете, у нас в городе есть колония для рецидивистов.

– Вы… преподаёте рецидивистам? Что вы им преподаёте?

– Русский язык и литературу.

– И вы не боитесь заходить к ним? – Я посмотрела на её живот и отвела глаза.

– Нет, не боюсь. К мужчинам не страшно, это к женщинам нельзя ни в коем случае. Их даже охрана боится.

Мы выходим на последней остановке. Я и не подозревала, что колония рецидивистов может быть в городе, всегда думала, что они где-то в малонаселённых местах страны.

Входим в какую-то комнату. Несколько мужчин в военной форме сидят, стоят, курят, и все улыбаются мне. И я привычно улыбаюсь в ответ, только мелькает мысль: какие же они все сытые, форма буквально трещит на их плотных фигурах.

И вдруг один из них подходит ко мне:

– Не узнаёшь меня? Клуб молодых литераторов, я Алексей, – он называет фамилию. – Вижу, что не узнаёшь.

– В Клубе ты был таким худющим! И мечтал после истфака поехать в колхоз?

– Да, помнишь, мы ютились с мамой в одной комнате, и вообще – тянуло меня к земле. Казалось, горы сверну. Три года боролся с колхозом, который разваливался на глазах. Чужой я там был. Вернулся – работы никакой, жить негде… Предложили пойти в органы. Оказался здесь, в охране. Пойдём на воздух, учительница тебе пропуск оформляет.

У входа к нам бросается пожилая женщина:

– Сынок, передай сигареты, очень тебя прошу!

– Пошла отсюда! Целый день ходят и ходят…

Я онемела, но он даже не заметил моей реакции.

Идём внутрь, в зону. Впервые вижу эту систему дверей, когда входишь в комнату, а перед тобой стена, следующая дверь сбоку. И так надо пройти через две-три комнаты…

Зал как в среднем кинотеатре, и сидят в нём обыкновенные люди, они совсем не походят на бандитов и убийц! Только один, во втором ряду, как-то соответствует моим представлениям – узенький лоб, волосы как проволока, широченные плечи, руки, обнажённые до локтей и покрытые волосами…

Я читала им стихи, пока могла вспомнить хоть одну строчку. Прочла им все, что написала до этого.

Как они слушали, какая стояла тишина! И у того, во втором ряду, по лицу катились слёзы.

После меня вышел на сцену военный, начальник, очевидно.

– Вы, свиньи! Человек потратил на вас выходной, она работает, между прочим, в отличие от вас, которые не хотят работать!

Я была просто оглушена! Неужели с людьми нельзя говорить по-человечески? Я же видела их глаза! И видела в них людей учительница, которая не боялась входить к ним в класс на девятом месяце.

В кабинете я сказала этому начальнику всё, что о нём думаю.

– Как вы могли! Они же чувствовали себя людьми, им женщина стихи читает, а вы – свиньи. Зачем я тогда приехала, что ли перед свиньями стихи читать? Вы же всё сломали!

– Они работать не хотят! Освобождаются – на счету ни копейки, я им из своего кармана билет покупаю! А вам легко говорить, поработали бы здесь.

– А учительница? Что она, обязана была ездить за мной?

– Я ей сто раз говорил: сиди дома, рожай, не ходи по лезвию.

И толпа у дверей его кабинета, все просят мой адрес.

– Никаких адресов! Расходитесь! Всё через учительницу!

Я получала письма от заключённых, через редакции журналов, где публиковались стихи. А из той зоны – никогда.

Наверно, учительница родила малыша и больше не вернулась к ним, закрылся этот кусочек неба в окне за решётками.

Алексей провожает меня на волю. Дверь. Направо, теперь налево, снова направо. Выход, и вся охрана улыбается мне, и я улыбаюсь, и какая-то женщина протягивает свёрток:

– Родненький, передай сигареты, там написано всё! Будь человеком!

– Пошла отсюда! – говорит он и улыбается мне.

Господи, какой ужас…

Наверно, месяц не могла прийти в себя.

Еврейское счастье

Я по-прежнему посылала стихи в разные журналы. Конверты были большие, коричневые, купила по случаю целую стопку. Бумага серая, почти прозрачная. Опять же по случаю я купила пять пачек, мне надолго хватило. Машинка старая, с мелким шрифтом и пляшущими буквами.

Это были письма надежды! Всё равно что бросать бутылку с запиской в океан, на счастье, вдруг повезёт!

В хитросплетениях литературной жизни не разбиралась. Западники, почвенники – для меня не имело значения. Я просто писала стихи. Очень хотелось, чтобы они дошли до читателя.

И вдруг получаю письмо от главного редактора журнала «Молодая гвардия».

Он писал – в портфеле журнала нет ничего, что можно было бы поставить рядом с моими стихами. Просил прислать ещё, на большую подборку!

Я была на седьмом небе от счастья. Оно не умещалось во мне, требовало выхода. Очень скоро об этом письме знало всё наше КБ и всё Ростовское отделение Союза писателей.

Но Союз писателей знал то, чего я не знала: этот главный редактор не любил евреев. И два наших молодых поэта отправились в Москву открыть ему глаза на моё происхождение.

Я его никогда не скрывала и не стыдилась, никаких псевдонимов, в паспорте, во всех анкетах значилась еврейкой. Сложности возникали, конечно, особенно когда время от времени у нас в стране вдруг поднималась волна антисемитизма. Странно поднималась, будто по чьей-то команде, и так же странно, будто по чьей-то команде, спадала.

Главный редактор ушёл в другой журнал и там напечатал мои стихи, несмотря на свою стойкую репутацию и репутацию журнала. В «Молодой гвардии» мою подборку потеряли.

Эти два поэта общались со мной как ни в чём не бывало. Один их них и сейчас здоровается со мной, когда мы случайно встречаемся.

Второй умер, пусть ему земля будет пухом.

А тогда он так же, как и до той истории, хлопал меня по плечу:

– Я гений, и ты гений, остальные – барахло!

Правда, он мог в тот же день хлопнуть по плечу кого-нибудь другого…

«Ходите чаще в гости к старикам…»

Это был один из тех счастливых моментов в моей жизни, которые и помогали мне держаться на плаву.

Была глухая пора, после первой книги стихов вторую не выпускали десять лет, публикации были редки, практически случайны. И вдруг!

У меня всё хорошее происходит со словом «вдруг»…

«Литературная газета» напечатала крошечную подборку молодых донских поэтов. Шесть поэтов, шесть стихотворений. Моё было самое короткое:

Ходите чаще
В гости к старикам,
Их писем – не кладите
В долгий ящик!
Ах, эти письма…
Каждая строка
В них просит
Между строк —
Пишите чаще!

А мы кружимся
В сутолоке дел,
А мы живём,
И не желаем верить,
Что вдруг они
В один тяжёлый день,
Неслышно за собой
Прикроют двери.

О, как нам
Будет память нелегка
Об этих днях —
Плывущих и летящих!
Ходите чаще
В гости к старикам,
Поверьте мне,
Ходите чаще…

Мне писала одна пожилая женщина из Прибалтики – первое письмо было откликом на какую-то публикацию, а потом завязалась переписка. На последнее её письмо я долго не отвечала, попала в больницу. А потом пришло письмо от её друга – она умерла. Я не могла себе простить, что не ответила ей, не выбралась к ней в гости, а она звала в каждом письме!

Так появились эти стихи. Я даже не знала об этой публикации! Работала в конструкторском бюро, в Союз писателей заходила редко.

В тот раз секретарь-машинистка встретила меня в коридоре:

– Света, всё забываю тебе позвонить. Письмо твоё у меня уже месяц в столе валяется.

Конверт, когда-то белый, давно пожелтел и потёрся на краях, но я не обратила на это внимания. В моей душе всегда жило, да и сейчас живёт, счастливое предчувствие чуда. И время от времени чудеса происходят!

Письмо было композитора Александра Изотова. Он прочёл ту подборку, написал музыку на мои стихи и отнёс на радио. Оказалось, девятнадцать композиторов принесли на Всесоюзное радио музыку на эти стихи!

Песню приняли у него, её записала Майя Кристалинская.

Когда я прочла эти невероятные вещи, бросилась обнимать машинистку, которая даже не удосужилась за месяц позвонить мне!

С Сашей мы потом написали немало песен…

Мне присылали с радио огромные пачки писем. Писали ребята из армии, писали старые и молодые, одна учительница звала к себе жить.

Песня заняла первое место в году по письмам слушателей, первая моя песня! Это было невероятно. Но чудеса, связанные с этими стихами, продолжались.

На радио «Юность» в интервью у Клавдии Шульженко спросили:

– Какая, по-вашему, сейчас лучшая песня на эстраде?

И она ответила:

– Песню назвать не могу. Могу прочесть лучшие стихи для песни. И прочла эти стихи!

Я часто спрашиваю в аудиториях, где приходится выступать, знают ли эту песню? Невероятно, но знают и помнят через столько лет! Но никто не помнит автора стихов, вот такой парадокс.

Это не имеет значения, по большому счёту. Важно, что она нашла отклик в человеческих сердцах.

А несколько лет назад на радио прозвучала песня на эти стихи – другая музыка, пел Вахтанг Кикабидзе и сказал, что не знает автора стихов.

Я позвонила ему, он пригласил меня на свой концерт и отдал, наверно, все цветы, что ему подарили.

Стихи эти принёс ему тесть, переписанные от руки, без автора. Он отдал их питерскому композитору Галине Сорочан. Она рассказывала на моём вечере в ЦДЛ:

– Я спела ему эту песню по телефону, а в трубке – тишина. «Буба, ты меня слышишь?» – «Да». – «Почему же ты молчишь?» – «Я плачу…»

Черепаха

Это было задолго до того, как Витя появился в моей жизни, занял в ней то главное место, которое было ему предназначено судьбой.

Я только что вышла замуж за совсем другого человека. И у нас с ним всё было впервые в тот год – первый отпуск вместе, первая поездка на юг, в Лазаревку, на море.

Мы жили в какой-то голубятне, только такое жильё было нам по деньгам, питались по-настоящему один раз в день, вечером, в маленьком ресторанчике. Там был крошечный оркестрик, и можно было потанцевать. Мы брали одно второе блюдо на двоих, на большее у нас опять же не было денег. И официантка кричала на кухню:

– Зин, опять пришли эти молодожёны! Положи им гарнира побольше! В тот день я вернулась от врача и увидела черепаху. Она стояла на своих плотных коротеньких лапах прямо перед дверью. Когда я вошла, втянула голову в панцирь – немного, на всякий случай – и снова вытянула её в сторону двери.

Я догадалась, как она сюда попала: Димка ходил в горы и вернулся, пока я была у врача. А теперь он, конечно, на море.

Я проболела почти неделю. Грипп летом, у моря, в отпуске – нарочно не придумаешь! И Димка томился возле меня из солидарности. Я с трудом отправляла его на море, а сегодня уговорила пойти в горы. Он был очень живой и подвижный человек, и ему было трудно на одном месте, даже рядом со мной.

Я села на кровать, единственную мебель в нашей комнате, не считая тумбочки, и посмотрела на черепаху.

Я представляла, как она медленно обошла комнату на своих коротеньких лапах, вдоль стены, пока не остановилась перед дверью. Наверно, в щель под дверью тянуло свежим воздухом, – как бы иначе нашла выход?

А что будет делать, если выпустить её? Я представила, как она медленно сползает по ступенькам, а потом идёт в гору – месяц, а может, и больше, до того места, откуда Димка принёс её за какой-нибудь час.

Я налила ей воды в блюдце, но она даже не посмотрела в ту сторону. Налила во второе блюдце молоко и отнесла его вместе с черепахой в дальний угол, за тумбочку. Черепаха развернулась и двинулась вдоль стены, две лапы по полу, а две – по плинтусу. Она двигалась очень медленно, по-черепашьи, и через несколько минут дошла до двери. И опять заняла свою позицию.

И тут вошёл мой Димка, загорелый, чистенький, с мокрыми светлыми волосами.

– Привет! Ты уже дома? Что сказал врач?

– Выходить разрешил. А купаться ещё три дня нельзя.

– Обидно, конечно, но море неспокойное, и медуз полно. Ты же не любишь, когда медузы! И видела, что я тебе принёс? Черепаха!

– А зачем ты её принёс?

– Как зачем? Отнесём в ресторан, попросим – сварят нам суп из черепахи!

– Я не стану есть суп из этой черепахи. Её надо выпустить.

– Конечно! Нёс-нёс, а теперь выпустить! Говорят, из черепахи очень вкусный суп. Ладно, сделаем сувенир, пепельницу, например. В конце концов, я – муж. Принёс тебе трофей с охоты.

– Значит, она моя? Тогда выпускаем.

– Очень не хочется, такая красавица. Давай отвезём твоему Димке-маленькому. Общение с животными воспитывает гуманизм, – сообщил он мне.

Обедали мы, слава Богу, без черепашьего супа. А черепаха не ела ничего.

Я пошла к нашему хозяину, школьному учителю:

– Что едят черепахи? Что делать, чтобы она ела хоть что-нибудь?

– Это бывает. У одного нашего учителя была дома черепаха. Полгода не ела. Потом сдохла.

Ночью черепаха тихонько бродила по комнате вдоль стен, через блюдце с водой и блюдце с молоком. Я чувствовала себя тюремщиком, которого положили спать в камере заключённого. А Димка спал сном праведника!

Назавтра мы принесли ей травы и листьев. Она всё так же обходила комнату, ища выход, и неизменно останавливалась перед дверью. Мне показалось, что она стала двигаться медленней и лапы у неё похудели и сморщились.

Я представила, как мой племянник, Димка-маленький, со своим двоюродным братом испытывает её на прочность, кладёт на спину книги, игрушки… И она медленно передвигается с этим грузом…

Если б она ела хотя бы! Но она неизменно переворачивала блюдце с водой или молоком, а листья и трава высыхали, и на них не было никаких следов трапезы.

– Димка, ты как хочешь, а я не могу есть, когда рядом со мной голодное существо. Не ест она в неволе, не тот случай! Если хочешь знать, в зоопарк не хожу, не могу я смотреть на этих несчастных зверей!

– Ладно, что с тобой делать. Отнесу её в сад, пусть ползёт домой.

– Нет, Димка, в горы, откуда принёс.

Он только вздохнул обречённо. Я пошла с ним в качестве награды…

Мы вышли рано. Дорога в гору была одна и для пешеходов, и для транспорта. Когда показывалась машина, люди просто отходили на обочину.

– Представляешь, как она ползла бы год по этим камням?

– И ползла бы, вроде путешествия.

Где-то на половине пути машин не стало, дорога перешла в тропинку.

– Димка, ты помнишь, где её поймал? Пожалуйста, отнесём на то самое место!

– Сказал – отнесём! Я тебя обманывал когда-нибудь?

Аргумент был веский. Вранья в нашем доме не было.

Черепаха то затихала у него в руках, завёрнутая в газету вместе с травой и листьями, то снова начинала шевелиться.

Наконец он остановился и сказал:

– Здесь.

Черепаха сначала прижалась к земле и пригнула голову Мы стояли рядом, стараясь, чтобы на неё не падали наши тени. Пусть думает, что она тут одна и свободна.

И она поняла это. Встала на лапы, вытянула шею, оглянулась и пошла куда-то вбок, где из сухой глины торчали редкие пучки травы. Она шла уверенно и целеустремлённо.

У меня будто камень свалился с души. Димка обнял меня за плечи.

– Теперь на море? Смотри, как сверкает! Побежали!

Жонглёр

В нашем КБ решили создать литобъединение. Договорились с библиотекой напротив, чтобы могли приходить все желающие. Руководить поручили мне.

Я решила не брать всю ответственность на себя. Считала, что могу консультировать людей, пишущих стихи, а проза…

Пригласила Виталия Сёмина. Прекрасный был прозаик и человек порядочный. Мы разделились, одно собрание на стихи, другое на прозу. К сожалению, состоялось только одно занятие, по стихам.

Пришло всего пять-шесть человек. Ну и ничего, подумала я, расскажут друзьям, как у нас интересно.

– Давайте знакомиться. Кто-нибудь принёс свои стихи?

Принёс только один рабочий из нашего КБ. Я взяла несколько листков, исписанных корявым почерком человека, пишущего редко. Это было что угодно, только не стихи.

Я подумала, автора легко обидеть. Я подумала, что никогда себе этого не позволю. Но сказала честно:

– Знаете, это совсем не стихи. Вы читали стихи, настоящие? Пушкина, Есенина?

– В школе проходили. Ну, не стихи так не стихи, подумаешь! Я ещё жонглировать могу!

Он стал посреди комнаты и начал подбрасывать два шарика и ловить их на лету. Подбрасывать у него получалось, а уж ловить – никак. Они падали один за другим, закатывались под столы…

Он нырял за ними, влезал под стол с головой и искал их между ножек столов, стульев, между ботинок и туфелек молодых поэтов.

Я рассмеялась. Я смеялась и не могла остановиться. На этом первое и единственное заседание было окончено.

Я вытерла глаза и попросила всех на следующее принести свои стихи. Я же не знала, что следующего заседания не будет.

Назавтра меня вызвали в партком. Секретарь смотрел на меня сурово, а ведь обычно он мне улыбался!

– Что вы себе позволяете? Решили, что теперь вы звезда местного значения и можете смеяться над молодыми! Над вами смеялись, когда вы начинали писать стихи?

– Нет, мне сказали только, чтобы я писала на производственные темы… Да я не над стихами смеялась! Хотя это невозможно было назвать стихами. Я посоветовала почитать Есенина, Пушкина, чтобы он увидел хотя бы, как выглядят стихи! А он сказал – не получаются у меня стихи, ну и пусть, я ещё жонглировать умею. Но жонглировать он тоже не умел! Не получалось у него!

Литобъединение закрыли.

Трудный вопрос

Самые сложные выступления – когда собирают всю школу, с первого по одиннадцатый классы. Я обычно в таких случаях рассчитываю на старших, остальные понимают на своём уровне. В общем, получается.

Но ещё трудней в пионерском лагере, на свежем воздухе, удержать эту разновозрастную публику, чтобы она не отвлекалась на посторонние звуки и события.

Директором лагеря была моя давняя подруга. Я часто выступала в школах, где преподавали мои друзья или учились их дети.

Она очень переживала. Малышню усадила на первые скамейки и туда же посадила двух ребят лет по двенадцать, на которых не могла положиться. Не верила она, что просидят они спокойно целый час и не выкинут какую-нибудь штуку.

Я читала стихи, рассказывала о Дальнем Востоке. Даже храбро читала про любовь.

Когда я сказала, что буду читать про любовь, заинтересованно закрутилась в основном малышня на первых скамейках!

Бывают моменты, которые помнишь всю жизнь. С первой скамейки поднялся девятилетний философ и спросил:

– Скажите, пожалуйста, когда вы почувствовали себя настоящим поэтом?

И вот стою на сцене, молчу и спрашиваю себя: да чувствую ли я это хоть когда-нибудь?

– Ты задал мне очень трудный вопрос. Иногда напишешь четыре строчки, которые тебе нравятся, или вдруг стихотворение – и целых пять минут чувствуешь себя поэтом. Потом это проходит.

Два нарушителя спокойствия срываются с места. Моя подруга пытается их удержать, но только тенниски мелькают в перелеске.

Возвращаются с огромными букетами черёмухи. Рядом с дежурным букетом цветов их охапки выглядят такими же нарушителями спокойствия, как они сами. И моя подруга только разводит руками:

– Ну никогда не знаешь, чего от них ожидать!

Надежда донской литературы

На собрания в Союз писателей регулярно приглашали десяток молодых и меня в том числе. Мы слушали о невероятных достижениях ростовских литераторов. В конце каждого ежегодного доклада была фраза, что у писательской организации подрастает хорошая смена и надеждой донской литературы являются…

Я неизменно, из года в год, была в этих «надеждах». У меня надежда тоже была, конечно, но с каждым годом она становилась всё тоньше и тоньше, я десять лет после первой книги стихов безуспешно пыталась выпустить вторую.

Очередная кампания партии и правительства называлась «работа с молодыми». То есть название наверняка было пространное и красивое, но суть именно такая.

Нас, человек двадцать, собрали в конференц-зале «Молота». В президиуме было почти столько же – правление в полном составе и представители, как говорится, всех ветвей городской власти.

Мы сидим и слушаем, как с нами прекрасно работает Союз писателей. Как они понимают наши проблемы! Как они поддерживают нас!

Слушали мы по-разному, кто-то улыбался, кто-то мрачно смотрел в пол. Кто там с нами работал, кому до нас было дело! До собрания, в коридоре, один очень способный молодой прозаик сказал, что ему хочется повеситься от безысходности.

Мне каждый год возвращали рукопись с плюсами на каждой странице и двумя отрицательными рецензиями – моего сверстника, Халупского, и Гарнакерьяна, в то время одного из главных ростовских поэтов.

И этот самый Гарнакерьян сейчас говорил с трибуны, как важно поддерживать молодых.

– Мы их, как птенцов, подсаживаем на забор, чтобы им легче было взлететь! Это как протянуть руку пловцу, помочь ему сесть в лодку!

Я не собиралась выступать. Привыкла относиться иронически к таким кампаниям. Но выносить такое фарисейство!

– Можно мне пару слов? Спасибо. Я хочу сказать, что помогать нам не надо, мы уж сами как-нибудь. Не надо нас подсаживать на забор, тянуть в лодку. Главное, не мешайте, не бейте нас вёслами по рукам и по голове. А то один прозаик сказал в коридоре, что ему хочется повеситься от безысходности…

Секретарём ростовского отделения Союза тогда был Александр Александрович Бахарев, добрейший человек. Сейчас он был вне себя. При всех! При райкоме, горкоме, обкоме! И тот прозаик почему-то обиделся на меня…

И года три меня не включали в число надежд донской литературы. На мою литературную судьбу это, естественно, никак не повлияло.

Где взорвать, где перекрыть

Опять у меня не было времени заказать бронь на гостиницу. Сидела в вестибюле самой что ни на есть непритязательной, на ВДНХ. У неё было одно преимущество – здесь не выгоняли на улицу в двенадцать ночи. И была надежда, что утром тебе всё же дадут узенькую кровать в номере на несколько человек, после ночи в кресле она покажется царским ложем.

Утром я вошла в номер на троих. Соседок не было, сейчас посплю часок и поеду заказывать пропуска на завтра.

Вернулась днём. Ключа у дежурной не было, но дверь оказалась на замке.

– Стучите, там они, – крикнула дежурная с другого конца коридора.

Я постучала осторожно. Подождала и постучала снова.

Вышла женщина в халатике, поправила волосы, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

– Извините… Вы наша новая соседка? А я пришла – чемодан стоит у третьей кровати. Я вас очень прошу, погуляйте часок! Понимаете, я приехала не одна. У нас с ним просто никакой другой возможности…

Я почувствовала, как кровь хлынула мне в лицо, и от этого мне стало ещё больше стыдно.

– Что вы, это вы меня извините! Конечно, пойду пообедаю в ресторан, у меня сегодня свободный день, но я ночь просидела внизу…

– Через час мы уйдём, я вам обещаю.

В ресторане царил приятный полумрак, всего несколько столиков были заняты.

В то благословенное время даже моя не такая большая зарплата позволяла пообедать в ресторане и заказать порционное блюдо.

Голодной мне нельзя ходить в продуктовые магазины и смотреть ресторанные меню.

Здесь есть солянка, прекрасно. И салат, и бифштекс, и пиво! И мороженое!

Молодой официант принёс пиво, салат и два ломтика белого хлеба. Я съела их с салатом. Когда он принёс мне солянку, я попросила:

– Будьте добры, принесите ещё хлеба!

Он принёс два ломтика. На солянку мне не хватило.

– Простите, у вас трудности с хлебом?

– Нет, просто выбрасывать не хотим. Люди, – он сделал паузу, хотел, наверно, сказать – нормальные. – Люди едят мало хлеба.

– Я южанка, не могу обедать без хлеба!

И он принёс целый батон, который я, конечно, не одолела…

Ключ был у дежурной. Я растянулась на прохладной простынке и заснула мгновенно.

Проснулась – по комнате ходила та соседка, что просила меня погулять.

– Выспались? Я не заходила, чтобы не мешать вам. Вы спали почти два часа! Я Лида, из Ленинграда. Где-то раз в месяц, в два мы выбираемся в командировку со школьным другом. Так трудно подгадать, и у него семья, и у меня. Вы уж простите нас, дураков… Он полковник, я завкафедрой в институте. Вот так повернулась жизнь.

– Да разве я не понимаю… У меня и в мыслях нет…

– А третья наша соседка вообще необыкновенная женщина. Тоже полковник, представляете? Вон у неё китель с погонами висит в шкафу. Надевает, когда идёт в своё министерство. И портрет Ленина на тумбочке, видите? Она главный инженер строительства в лагере на Севере. Женщина, а работает с заключёнными. Каким надо быть сильным человеком, они же конченые люди!

– Вы не поверите, я раньше и сама так думала. Но я была в колонии рецидивистов…

– Вы?! В колонии? За что!

– Вы меня не так поняли. Я не сидела в колонии, я там читала свои стихи. Нормальные люди, просто у них так судьба повернулась.

– Да? Читали стихи и не боялись, и они слушали вас?

– Ещё как!

– А хоть какая книжечка своя у вас есть с собой?

– Только вот эта, маленькая, из «Библиотечки донской поэзии».

– Как мне повезло на соседок!

– С завтрашнего дня меня не будет с утра до вечера, через три дня я уеду в Ленинград, а гостиницу оставлю за собой, чтобы опять не ночевать в вестибюле.

– Спасибо вам…

Со второй соседкой я познакомилась вечером. Обычно в Москве по вечерам я дежурю у театров, ловлю лишний билетик. Но я устала.

Она была очень полной, и русая коса до пояса, и умные серые глаза.

– Лида сказала, ты пишешь стихи? И выступала в колонии, надо же, не побоялась, а с виду слабенькая такая! Правда, если с ними по-человечески…

– Так я же по-человечески!

– Стихи я твои прочла. Плакала, где про мишку. Вот и сейчас – видишь, слёзы на глазах.

– Вы-то как работаете с ними, вы ведь женщина, они слушают вас?

– А я что, у меня проект. Вот следующую очередь утверждать приехала. Моё дело – где взорвать, где перекрыть. А в остальном – есть бригадиры, бригадиров они слушают.

Назавтра вечером, когда я забежала в гостиницу перед театром, она была в номере, и не одна. Молодой парень, напряжённый, как струна. Говорят по-белорусски. Да и не разговор это, короткий вопрос, короткий ответ.

– Всё, иди, – уже по-русски. И он исчезает.

– Устала? Отдыхай, ложись.

– Да я только переодеться. Жалко – быть в Москве и не побывать в театре.

– Да? Ты любишь театр?

– Кто же его не любит!

– Мне предстоит серьёзный бой по проекту, готовлюсь вечерами.

– Я уйду сейчас, не буду вам мешать.

– Вещи не разбрасывай. Вон блузка на стуле красивая. И как это ты чемодан не запираешь? Не учила тебя жизнь, люди-то разные! Дитё ты ещё. Замужем?

– Уже нет.

– Что же, пил он или ходил налево?

– Да нет, разлюбил просто.

И она заплакала вдруг, положила голову на локоть и плачет, а я молчу растерянно.

– Иди, ты иди, не обращай на меня внимания. Иди, а то опоздаешь.

Из Ленинграда я вернулась через неделю. Командировка моя кончалась, денёк в Москве, а вечером уеду.

Кителя в шкафу не было, портрета Ленина на тумбочке тоже.

Я спросила у дежурной:

– Мои соседки ещё здесь?

– Та, что с полковником, здесь, их милиция допрашивает. А эта, вторая, сбежала, её милиция ищет. Всех перетаскали на допросы, хорошо, что вы уехали. Думают, все здесь – её сообщники!

– Сообщники? Что вы говорите! Разве она не полковник? Не главный инженер?

– Какой главный инженер! Авантюристка она, самая настоящая! Да соседка вам расскажет. Она её полковнику машину обещала достать, и не ему одному! Сбежала с деньгами. А вам – никакого дефицита не предлагала?

– Нет, даже не говорила, что у неё такие возможности.

– Пожалела вас, значит. Она мне ваши стихи про мишку показывала, охала и ахала… Пожалела вас, понятно.

Лида пришла вечером с полковником. Высокий симпатичный человек, молчал расстроенно. А она говорила, говорила:

– Как я могла поверить, Господи! Где взорвать, где перекрыть! Ну, мои деньги – сама виновата. Но тебя, Серёжа, как я могла втянуть! Что ты дома скажешь, Наталья тебя со света сживёт! И не поверит, что ты сам попал в эту историю.

– Сам и попал, перестань себя винить. Не понимаю, как я мог поверить в эту бутафорию!

– Так не только вы – все поверили! И я тоже! – говорю я.

– Но вы же не отдали ей все свои деньги, чтобы она в своём министерстве купила вам что-нибудь дефицитное?

– Она не предлагала. Пожалела меня, наверно, за стихи о мишке. А то бы отдала, конечно. Отдала бы и не задумалась…

Копейка

Это сейчас вся страна – одна большая ярмарка. Купить можно всё и везде, были бы деньги, даже небольшие. Раньше я всё привозила из Москвы. И не только себе, на работе меня просили то колготки для ребёнка, то красивую ночную рубашку дочке, замуж выходит. Никому я не отказывала, всё привозила с чеками, из каждой командировки приезжала нагруженная, как мул.

В тот раз было поручение даже от двухлетней племянницы. В ней уже просыпалась женщина. Она постоянно крутилась возле меня, когда я одевалась:

– Какое у тебя касивое кольцо!

– Будет тебе восемнадцать лет, подарю такое.

– И патье касивое.

– Платье я тебе такое ещё раньше куплю.

– Мне сейчас нужен касненький костюмчик!

Конечно, я купила ей самый красивый, какой только нашла в Москве.

Командировка была сложная – Москва, Ленинград, опять Москва на обратном пути и Воронеж. Домой я везла чайный сервиз, небольшой палас, зимние сапоги себе, какую-то особую карамель. И ещё одна знакомая подарила домашнюю розочку в горшочке.

Мой школьный друг, ругаясь, привёз меня на вокзал. Билет у меня был до Ростова с остановкой в Воронеже.

Какие-то деньги при всей своей расточительности оставила – поесть в поезде, носильщик в Ростове, такси…

В Воронеже кинула вещи в камеру хранения и поехала на завод. Управилась быстро, успевала на дневной поезд вместо вечернего.

По дороге на вокзал увидела в окно автобуса целый развал прекрасной эмалированной посуды. Ни одна женщина не могла бы пройти мимо! Выскочила из автобуса и стояла, как зачарованная. Я бы купила всё! Но твёрдо помнила про свой неподъёмный багаж и про деньги, которых оставалось… Да почти не оставалось уже!

Я всё же купила небесно-голубой тазик с нежными розочками.

Приехала на вокзал. Постояла в очереди за билетом со своим тазиком. На него все обращали внимание!

– Какая прелесть, где вы его купили, в Москве, наверно?

– Да нет же, у вас. Остановки четыре от вокзала на автобусе.

Наконец подошла моя очередь.

– С вас девять рублей восемьдесят семь копеек.

– Как? Я же взяла билет до Ростова!

– Плацкарту вы оплатили только до Воронежа. Я с вас беру за плацкарту. Слава Богу, у меня хватило денег. Вся мелочь из кошелька, сумки, из карманов легла на тарелочку. Очередь следила за моими действиями неодобрительно.

Я отошла к стенке и снова проверила кошелёк, сумку, карманы. Нашла одну копейку, новенькую, жёлтую. Зажала в кулаке, как талисман.

Было два часа дня. Поезд в шестнадцать тридцать. Если не считать чая вечером в вагоне – я не ела больше суток. Домой попаду только завтра утром.

Денег нет совершенно, не считая жёлтенькой копейки.

Надо бы позвонить домой. Как я буду тащить свой багаж по перрону? Если брат встретит, всё не так уж страшно.

Я пошла в милицию. В крошечной комнате толкались несколько человек в форме, было шумно и накурено.

– Вы знаете, мне пришлось доплатить за билет, и у меня осталась одна копейка. Вы не поможете мне?

– Что ли ты милостыню пришла просить? Так мы не подаём. И что это ты носишся с этой шайкой?

– Что вы, какая милостыня! Вы не могли бы позвонить в Ростов вот по этому телефону? Чтобы меня встретили…

– Ещё чего! Иди отсюда по-хорошему. Шайку свою не забудь!

Выхожу на площадь. Что делать?

Мой тазик стоит шесть рублей пятьдесят копеек. Он же так нравился всем в очереди! Если его продам хотя бы за пятёрку, я спасена.

Но там стояли уже другие люди. На них мой тазик не произвёл никакого впечатления.

Я посмотрела, цела ли моя копеечка. Будто если потеряю её и останусь совсем без денег, что-то изменится…

В поезде забираюсь на верхнюю полку. Хорошо бы заснуть и проспать до Ростова! Но очень хочется есть.

Не знаю, только ли у нас такой обычай: как только люди садятся в поезд, начинают есть! Как будто они не из дома, от своего стола и холодильника!

Еду, конечно, в плацкартном вагоне. И весь он пахнет едой! В нашем купе на столе нет свободного места, выкладывают всё, что припасли на дорогу.

Сейчас там огромная жареная курица. Господи, какой запах! И такая же большая варёная. Огурцы, помидоры, колбаса, хлеб чёрный и белый и даже лаваш!

– Девушка, ну что вы там? Спускайтесь к столу!

– Спасибо, мне не хочется, – храбро отвечаю я. Мне ведь совершенно нечего выложить на этот щедрый стол…

Не тут-то было. Дядечка, что сидел с моей стороны, встаёт, и мы оказываемся глаза в глаза.

– Бабоньки, да она голодная! Просто стесняется.

– А ну, слезай! Это что ещё такое! Смотри, какой стол!

– Да нам за сутки не съесть!

– Садись, садись, бери хлебушек, колбаску…

Это, наверно, тоже только у нас – к еде относятся ласково, всё называют уменьшительными именами.

– Что же ты, в Москве все деньги потратила?

– Да я не знала, что надо будет доплачивать за плацкарту. Ещё и тазик в Воронеже купила!

– И совсем ничего не осталось? – ужасается одна из женщин.

– Осталась одна копеечка. Новенькая.

Купе хохочет так, что из соседнего заглядывает любопытная женщина.

– Ну молодец, всё же копеечку сберегла!

Дядечка, что заставил меня спуститься с полки, помогает донести вещи до такси. Столько добрых людей, наверно, тоже только у нас…

Таксист запихивает мой чемодан, узлы и коробки в багажник и в салон, и я еду, еду домой!

У своих железных ворот выхожу из машины.

– Куда это вы? А деньги?

– Сейчас принесу! Мам, скорей, дай мне рубль, за такси заплатить!

Мы вдвоём перетаскиваем в дом чемодан, сервиз, розочку.

– Ну, ты как маленькая! Разве можно тратить все деньги, мало ли что может случиться в дороге! У тебя ни копейки не осталось?

– Нет, копеечка осталась, вот она.

Счастливый лотерейный билет

Главному редактору Михаилу Дмитриевичу Соколову я обязана одной из ярчайших страниц в своей жизни. Его давно нет на свете, но он живёт в моей благодарной памяти.

Я никогда не заходила в его кабинет! Всю свою жизнь знала только лит-консультантов!

Когда узнала, что получила диплом второй степени в конкурсе молодых творческих работников, удивлению моему не было предела. Я понятия не имела, что проводится такой конкурс, откуда!

В обкоме комсомола мне отдали незнакомую толстую папку. Первое побуждение – посмотреть, мои ли это стихи. Стихи были мои, вне всякого сомнения.

– Как они к вам попали?

– Главный редактор «Дона», Михаил Дмитриевич Соколов, привёз. Он очень удивился, что вас нет среди участников.

– Я и не знала, что в журнале столько моих стихов. Надо же, целая папка! Надо сказать ему спасибо. И вам спасибо за такую высокую оценку.

– Да мы бы вам первую степень дали, были такие предложения. Но у вас – лирика, сами понимаете, нас бы не поняли в ЦК ВЛКСМ. Но зато мы дали вам премию – поездку по стране.

– Когда я должна воспользоваться этой премией?

– Когда у вас будет такая возможность.

Возможность появилась только через несколько лет.

Я думала, все забыли об этой премии, как и о приёме в Союз по второй книжке.

И вот стою перед инструктором ЦК ВЛКСМ – молодым, симпатичным, улыбчивым. Представился – Василий Шабанов.

– В постановлении сказано: «Наградить поездкой по стройкам коммунизма». Куда вы хотели бы поехать?

Я представила карту, что висела на стене за спиной.

– Сахалин. И Приморье! – Почему-то я непременно хотела увидеть уссурийского тигра. Но мало ли чего я хотела! Сейчас он скажет: это для комсомола дорого, поезжайте в Курскую область.

– Замётано. Вы работаете? Берите отпуск за свой счёт и приезжайте. Я подготовлю все документы. Добро?

Отпуск мне дали со скрипом, но письма из ЦК ВЛКСМ не часто попадали в нашу канцелярию.

Эта поездка была для меня счастливым лотерейным билетом.

На Сахалине мне первым делом задали вопрос:

– Хотите съездить на Курилы?

Оказывается, назавтра на Курилы едет бригада обкома комсомола. За день мне оформили все документы!

Недавно ходила по Праге с одной молодой библиотекаршей, которая перед этим прочла о Праге всё. Она останавливалась возле какого-нибудь дома и говорила:

– Теперь я это видела!

Я её понимаю. Я могу сказать о Курилах, о Камчатке, даже о Командорах: я это видела! Правда, в первую поездку успела увидеть не так уж много.

Огромный океан, безбрежные просторы, какие-то особенно доброжелательные люди вокруг. И свобода! Наверно, это было главное, чем я надышалась на Дальнем Востоке.

Василий Шабанов сказал на прощание:

– Вернётесь – расскажете, что вы там увидели, как вас принимали.

Я его больше не видела. Никогда. Вернулась, пошла прямо к нему, поблагодарить за всё, за всё! Я так и думала, этими самыми словами, в другие не укладывалось то, что мне дала эта поездка.

Он был в отпуске. Оставила ему две большущие океанские раковины на столе, позвонила из Ростова.

Что можно было сказать по телефону! Он не видел моих сияющих благодарных глаз. И раковины увели на пепельницы.

А потом его не стало. Такая дикость! Один подонок с краденым автоматом – и нет пятерых прекрасных ребят!

Сколько раз говорила вам, Василий Шабанов, спасибо – мысленно! Скажу ещё раз – за открытие мира, за далёкие края, ставшие близкими на всю жизнь, за друзей – тоже на всю жизнь…

День рождения

Где только меня не заставал мой день рождения! В тот раз это было на Сахалине.

Наверно, счастливых лотерейных билетов была целая пачка, потому что мне сразу предложили в обкоме комсомола:

– Хотите на Курилы?

Конечно, я хотела на Курилы, ещё бы!

И закрутилось! Целый день ребята бегали с моими документами, только вечером оказалась в гостинице. Вспомнила, что не обедала, такое со мной случается часто.

И какое сегодня число? Прибавлять день, что мы летели на восток, или отнимать? Получалось двадцать девятое июля, мой день рождения! Не может быть!

Я на всякий случай спросила у швейцара. Он удивился, посмотрел на меня поверх очков, но ответил:

– Двадцать девятое июля.

– У меня сегодня день рождения!

Он удивился ещё больше, но сказал:

– Поздравляю! – и снова уткнулся в газету.

– Простите, где здесь можно поесть?

– Сейчас? Только в ресторане, тем более – у вас день рождения.

Где ресторан, спрашивать не пришлось. Музыка гремела на всю гостиницу.

Я вошла в зал. Он был полон людьми, дым густой завесой стоял над столиками, выползал на площадку, где толпа двигалась в танце, поднимался под потолок.

Свободных мест не было, но я хотела есть. И у меня был день рождения.

Всё же у стены был один совершенно пустой столик, и я села за него. Ко мне так долго никто не подходил! Я одна на краю света в свой день рождения! Очень хотелось плакать, даже больше, чем есть.

Напрасно уговаривала себя – столько людей сегодня занималось моей персоной! Но такое чувство заброшенности, одиночества…

Еду на Курилы! – уговаривала я себя. Но в душе звучало: я одна, совсем одна, а у меня день рождения…

Подошёл официант, молодой, самоуверенный и сердитый.

– Почему вы сели за мой столик?

– Все остальные были заняты…

– Ну и что? Это служебный стол, и он не обслуживается.

И тут он увидел мои заплаканные глаза.

– Что с вами?

– У меня день рождения. Я сегодня прилетела и ничего не ела с утра. И так далеко все…

– Я сейчас!

Он обслужил меня быстро и красиво.

– С днём рождения! Счастья вам!

В океане

Мы едем, едем на Курилы! Трое ребят – Паша, Коля и старший – Саша. В обкоме сказали:

– Если Саша едет – всё будет в порядке.

В первый раз я увидела океан по дороге в Корсаков. Он был огромным, неправдоподобно огромным и сверкал, и поблёскивал каждой капелькой своей. Но и потом, сколько ни видела его, он всегда был разным и захватывающим.

В тот наш незабываемый рейс он был не просто Тихим. Он был тишайшим, весь из лазури и расплавленных солнечных лучей.

Саша сказал, что Тихим океан назвал Магеллан, он прошёл его в августе.

Но я повидала его и ревущим, и грозным, и опять тихим и ласковым…

Теплоход везёт оргнабор на плавбазы, в Малокурильск и Крабозаводск на Шикотане. Кроме оргнабора только труппа Магаданского театра и мы вчетвером.

Самый общительный среди нас – Коля. Не успеваем оглянуться, в каюте три девушки, с которыми он успел познакомиться. На столе появляется солёная рыба, чамча – острая корейская капуста – и водка.

То, что я не пью водку, поначалу воспринимается, как хорошая шутка. А когда понимают, что это всерьёз, обижаются.

– Ребята, я же пила с вами пиво на пристани!

Это подействовало, но рыба для меня слишком солёная, чамча слишком острая…

Саша ведёт меня в ресторан.

– Нормальный ресторан. Садись вот сюда, здесь девушек больше.

Меня очень долго не обслуживают. Когда через сорок минут за мной приходит Саша, недовольная официантка только берёт у меня заказ.

Он садится напротив. На столе появляется бутылка вина, я выпиваю половину стакана, допивает Саша.

Мы выходим на палубу, для него эта бутылка явно лишняя, и мне его трудно вести.

Дверь в его каюту заперта, а Коля, говорят, на верхней палубе, на танцах.

На палубе не пройти, в этой толпе, по-моему, немыслимо найти человека. Пока я соображаю, что делать, Саша случайно задевает шезлонг с молодым морячком. Тот вскакивает мгновенно. Они сближаются, он, и Саша, и винные пары, окутывающие каждого в отдельности, сливаются в одну грозовую тучу.

– Ты что?

– Ничего. А ты что?

– Откуда ты такой взялся, ты формы морской не носил! – Это он Саше, секретарю комсомольской организации тралового флота!

Теплоход покачивает, палуба высоко, и до края – два шага.

Я обнимаю их обоих за плечи, они стоят близко, как два бычка.

– Мальчики, ну что вы! Перестаньте!

– Он тебе муж?

– Нет, не муж.

– Так почему ты не хочешь, чтобы я его сбросил с палубы?

– Я и не хочу, чтобы он тебя сбросил. Ни того ни другого не хочу!

Такая железная логика действует! Расстояние между ними увеличивается.

– Скажи ей спасибо!

– Нет, это ты ей скажи спасибо!

Наконец каюта открыта, я сажаю Сашу на диван и выхожу на палубу.

Вдруг по теплоходу проносится:

– Кто на плавбазу «Александр Корсаков» – приготовиться!

Океан чёрный, даже звёзды в нём не отражаются. Как будто их отражения тонут в пучине. У борта теплохода стоит баржа, впрочем, стоит – не то слово, она пляшет на волнах, как скорлупка. Её то и дело швыряет о борт теплохода, подбрасывает под верхнюю палубу и снова опускает вниз.

А на неё уже спущен штормтрап, два каната с перекладинами, Бог знает сколько ступенек. На барже его стараются держать двое моряков.

И по нему спускаются девочки. У меня и сейчас перед глазами – девчонка в юбке, не в брючках, юбчонка эта взлетает, трап разворачивается, смотреть вниз – так страшно!

В коридоре плачет девушка, обняв матроса. В холле обмениваются адресами:

– Пока!

– Пиши!

– Приезжай!

И баржа отходит, и уже на ней плачут одни, пляшут другие… И морячок, которого только что обнимала девушка, выбрасывает бумажку за борт. Читает, комкает и выбрасывает. И я вижу эту бумажку на волнах, а она всё не тонет и не тонет…

А музыка гремит, и прожектора светят в океан, и теплоход кажется таким большим и надёжным по сравнению с крошечной баржой, которая развернулась и отходит медленно в черноту, а на ней и пляшут, и плачут…

«Обаятельный»

После первого же выступления в клубе Крабозаводска мне сказали по секрету:

– Попросите, чтобы вам показали мыс Край Света. И лов сайры.

И когда секретарь парткома радушно спросил, что бы я хотела увидеть на острове…

– Добраться до мыса Край Света немыслимо. Дорог у нас практически нет, машины старые. А лов сайры! Да у них минуты свободной нет! И потом, скажу вам прямо, моряки – народ суеверный, а женщина на корабле…

– Нет так нет, хотя очень жалко.

Я должна была выступать в библиотеке, везли на стареньком газике, и он сломался по дороге. Собственно, дороги не было, был очень мокрый песок.

Я сняла босоножки и пошла пешком. Час. Люди ждали.

После этого секретарь сказал:

– Проси, что хочешь.

Мыс Край Света я уже не попросила, и дороги, и машины видела.

– Лов сайры.

– Не обещаю, но попробую. Покажем лов и этим же сейнером отправим в Южно-Курильск. Оттуда – самолётом.

– Спасибо!

– Подождите, я ещё не договорился.

Назавтра вопрос был решён.

– Я почти договорился. Три сейнера идут сдавать рыбу в Южно-Курильск – «Островок», «Обаятельный» и «Окунь». На каком пойдёте?

– На «Обаятельном», если можно.

– Вы гостья, вам выбирать. В пять – возле управления.

До пяти прощаюсь с островом, будто рву какие-то невидимые нити.

Секретарь парткома встречает меня неожиданным вопросом:

– Светлана, почему вы решили идти именно на «Обаятельном»?

– Название чудесное.

– По названию, надо же! Я сказал капитану, что вы его сейнер выбрали. А он говорит – странно, я на берег не выходил!

Полчаса телефонных согласований, последнее слово пограничников, и я могу идти на лов!

На причале матрос с «Обаятельного» берёт у Саши мой портфель и чемоданчик. До свиданья, Шикотан! Я почему-то не сомневаюсь, что вернусь! И вправду ведь вернулась!

– Здравствуйте! Вы Светлана, а я Тарас Захарович.

Это капитан, очень даже симпатичный капитан.

– Проходите в кубрик, у нас кино и обед.

Обед мне явно не по силам.

– Не обижайте нашего кока, он у нас классный!

Потом сижу рядом с капитаном в рубке на высоком табурете, и он говорит, что сайра – это игрушки, а вот сельдь в Бристоле! И зима тяжёлая, в прошлом году четыре сейнера погибли, обледенели – не уследили, значит, океан чувствовать надо.

Сейнер покачивает, здорово, по-моему, покачивает!

– Сколько сегодня баллов?

– Три с половиной – четыре. А что, чувствуется?

– Есть немного. Я пойду на палубу, хорошо?

– Неудачное время вы для рыбалки выбрали. Вчера потрясло немного, после этого сайра не очень идёт на огонь.

– Да я и так волнуюсь, женщина на корабле – как бы не впустую!

– Не бойтесь, мы без рыбы ни разу не приходили!

На палубе ледяной ветер, волны бьются в борта, и от каждого толчка сейнер качается, как ореховая скорлупка. Мачта ходит ходуном и почти наклоняется над водой. Мне неважно. На изнанку ещё, слава Богу, не выворачивает, но… И ещё не могу отвести глаз от мачты.

Нет, мне не страшно, мне стыдно – у людей работа, навязалась на их голову, и сейчас мне будет плохо.

– Как вы переносите шторм? – спрашивает матрос откуда-то сверху.

– А это шторм?

– Для вас – да, а для нас – полный штиль.

– Такой шторм ещё переношу, а дальше – не знаю, не пробовала.

– Ну, хорошо и так. Да вы не смотрите на мачту, так вас в два счёта укачает. Смотрите на горизонт!

– Спасибо, попробую…

Сейнер затих, команда отдыхает перед ловом, только матрос наверху у прожектора, капитан в рубке и я на палубе.

Океан темнеет как-то сразу, небо становится тёмно-серым, потом чёрным, и звёзды появляются – сразу все.

Загорается прожектор, ярко-ярко. Наверно, издали мы тоже кажемся звездой…

Светлое пятно ложится на воду, скользит вместе с сейнером, и я не свожу с него глаз. Я так хочу, чтобы лов был удачным – вопреки погоде, землетрясению, вопреки примете про женщину на корабле!

Прожектор высвечивает в океане то что-то огромное и розовое.

– Что это?

– Медузы, – отвечает капитан.

– А это?

– Это горбуши.

– Сайра, сайра! – хочу закричать я, но капитан спокойно проводит сейнер мимо одной стайки сайры, и второй, и третьей…

– Как рыба? – спрашивает капитан у матроса.

– Да вялая какая-то.

И вдруг мы замедляем ход. А за бортом, оттуда ни возьмись, появляется всё больше и больше серебристых рыбок. Они снуют и, по-моему, только чудом не сталкиваются друг с другом!

– Молодец, капитан! – кричит матрос у прожектора.

– Включаем свет и постоим немного.

Зажигаются лампы на штангах, похожих на вёсла, с двух сторон. Теперь сейнер похож на большую бабочку со светящимися крыльями.

– Светлана, идите сюда!

Поднимаюсь наверх и просто ахаю – сколько хватает глаз, весь океан вокруг иллюминирован, как на большом морском празднике! Это все сейнеры зажгли огни на штангах.

Рыбы становится всё больше. Как глупые водяные бабочки, она собирается на наши огни! Вдруг жёлтые огни на штангах гаснут и загораются синие. И сайра словно обезумела – рыбки проносятся, как маленькие серебряные стрелки, выскакивают из воды, пролетают по поверхности и ныряют снова.

Но вот фонари гаснут с одного борта, и рыба переходит под другие фонари, а у тёмного борта ставят ловушку. Её ставят очень тихо, без шума и разговоров, густую сеть на двух шестах. Устанавливают метрах в десяти-пятнадцати параллельно борту. И снова гасят фонари и зажигают со стороны ловушки.

Несколько минут ожидания. От этого зрелища просто захватывает дух, и ты не ждёшь больше ничего, но вдруг синие фонари гаснут и загораются красные! И сразу слышится какой-то нарастающий шелест – это рыба поднимается к поверхности навстречу красному огню!

И сразу вся команда начинает выбирать ловушку. Подтаскивают её нижний край ближе к борту и огромным сачком вычерпывают рыбу в ящики, быстро и весело.

На Дону меня не брали на рыбалку, потому что я жалела рыбу, особенно мелкую. А тут – я болею за рыбаков, болею за них с той самой минуты, как ступила на борт сейнера!

И сейчас, когда тяжёлый ковш поднимается из ловушки, такая радость в душе, такой восторг!

– «Обаятельный», «Обаятельный», как дела? Я «Островок», – ожила рация в углу.

Бросаюсь искать капитана.

– Спасибо, иду. Сколько взяли рыбы? – спрашивает по пути у матроса.

– Да центнеров восемнадцать-двадцать, хорошо взяли!

У «Островка» рыбы нет.

– Подходите сюда!

Рация не умолкает ни на секунду. У меня захватывает дух от множества названий, от разных голосов – спокойных и неторопливых, быстрых и резких…

– Смотрите, Светлана, это эхолот. Он показывает, сколько рыбы под килём. Видите шкалу?

– Десять метров! Не может быть!

– Ну почему не может? Так и есть, десять метров! – смеётся он.

Ветер по-прежнему гуляет, как хочет, сейнер покачивает, по палубе можно проходить, только держась за что-то, – я держусь за какие-то витые тросы, натянутые, как струны…

Теперь весь океан светится то голубыми, то жёлтыми, то красными огнями. Выгружают уже вторую ловушку, а эхолот всё чертит десять метров под килём.

– Надо отдавать рыбу кому-нибудь, квота.

– Как отдавать?

– Позовём, кто поближе, пусть забрасывает ловушки.

Он садится к рации. Но все далеко! Наконец отзывается кто-то поблизости – полчаса ходу.

– Подождём, что делать!

Через полчаса мы погасили огни с одного борта, перевели рыбу на другой. Потом сейнер, который остановился метрах в десяти от нас, зажёг свои огни. А мы погасили.

– Хотите чаю, с маслом и повидлом?

– Не знаю…

– Ну, если не знаете, идём пить чай. И пойдём к берегу, часов в шесть будем на месте.

Чай такой вкусный, и хлеб с повидлом тоже, и все такие симпатичные и весёлые!

Капитан оставляет меня в своей каюте и уходит в кубрик, а я долго не могу заснуть…

Просыпаюсь от крика:

– Какого чёрта вы притащились! Вас нет в списке! Никакой разгрузки не будет, везите в Крабозаводск!

– Как это нет в списке! Вчера звонили, позовите старшего!

Это из-за меня! – думаю я и бегу на палубу.

– Девушка, при мне договаривались, что рыбу привезём сюда. Неужели мы шли бы просто так! Позовите, пожалуйста, старшего!

Девушка перестаёт кричать. Я потом понимаю, она не ожидала увидеть на сейнере особу женского пола. Да которая к тому же не прячется, а командует!

– Ладно, узнаю, подождите!

– Как милостыню просим, – сквозь зубы цедит вахтенный. – Придираются, увидят одну рыбёшку не замороженную, всю рыбу принимают третьим сортом!

– Надо же, сидят тут на берегу, океана не нюхали, – возмущаюсь я.

Капитан поднимается в рубку, когда разгрузка идёт полным ходом.

– Доброе утро, Светлана!

– Доброе, Тарас Захарович! Представляете, они не хотели принимать у нас рыбу!

– Куда бы они делись! Я бы им не принял! – говорит он твёрдо, и я успокаиваюсь: куда бы они делись, когда у нас такой капитан!

– Не хочу показаться негостеприимным, но если не хотите застрять здесь на две-три недели, вам надо спешить. Шторм идёт, я вижу по воде. Вас проводят в гостиницу, оттуда всех, кто ждёт самолёт, отвозят на аэродром.

– Не надо меня провожать, у вас разгрузка, и ещё лёд грузить, и отдыхать команде надо.

– Ничего, ничего, я с вами кока отряжу. Приезжайте ещё!

– Постараюсь, я постараюсь!

Кок – в белоснежной рубашке и при галстуке, мы шагаем с ним через сплошные рельсы, какие-то лохматые собаки кружат вокруг нас, и мне грустно – ещё одна страница перевернулась.

Кок ставит мой чемоданчик на пол в комнате администратора.

– Светлана, пожалуйста, отнеситесь к моим словам серьёзно. Я ведь не только от своего имени говорю. Жизнь – штука сложная, мало ли что случится, или обидит кто – вы только напишите, ему не ходить по земле!

Поедем в Невельск?

– Ну что, поедем в Невельск? – говорит мой новый шеф и попутчик, инструктор обкома Валера. У него славное мальчишеское лицо с ямочками и очень даже симпатичной улыбкой.

– Конечно поедем!

– Тогда я жду вас на вокзале в два часа тридцать минут ночи. Поезд отходит в два сорок пять, билеты у меня.

– Ясно. Я буду как гвоздик!

Дежурная будит меня в два тридцать. Как это получилось? Я просила в два. Она три раза переспросила:

– А когда поезд? А когда разбудить? А когда разбудить? А когда поезд?

Спорить с ней – у меня не было времени. Я бежала всю дорогу. Добежала в два сорок три. Валера стоял на площади с отчаянным лицом.

Он схватил меня за руку, я даже не успела остановиться, и потащил в вагон. Я не могла дышать, не то чтобы оправдываться…

– Откуда вы взялись на мою голову! Чтобы я ещё когда-нибудь связался с поэтессой! Да ни за какие коврижки!

Поезд тронулся, когда он кинул в вагон сначала меня, потом портфель. Сам прыгнул на ходу.

Места оказались в разных купе. Через десять минут я снова спала, вагон покачивался уютно.

Вдруг почувствовала, что меня будят. Поезд приходил в пять утра. Я сказала спасибо и снова закрыла глаза. Не прошло и мгновения, как меня будят снова, Валера на этот раз.

– Вас что, проводница не разбудила?

– Разбудила. А что, скоро выходить?

– Что значит – скоро? Немедленно! Поезд уже стоит, а он стоит три минуты.

Ботинки я завязывала на перроне. Валера молча стоял рядом и никак не мог закурить, у него дрожали руки. Слов для меня у него уже не было. Слова-то, наверно, были, но их можно было произносить только про себя.

В семь мы втиснулись в переполненный вагон рабочего поезда, и я захотела есть. А может, это случилось, когда Валера достал из портфеля огромный свёрток из бутербродов с ветчиной.

– Это вы из дома взяли? Как догадались, мне и в голову не пришло! – говорила я, уплетая бутерброд за обе щёки.

– Вы, наверно, редко ездите в командировки. В глубинку особенно, потому и не запасаетесь. А у меня в портфеле всё есть – сапожная щётка с кремом, иголки, нитки, ножницы. Короче, всё, что может понадобиться человеку в дороге. Вот приедем в гостиницу, я тебе первым делом туристские ботинки вычищу, чтобы ты у нас была самая красивая!

– Ещё чего не хватает, – смутилась я, глядя на изрядно потрёпанные носы своих ботинок. Последний раз их чистила дома, перед отъездом. – Я привыкла сама за собой ухаживать.

– Нет правил без исключений, тем более – ты всё сама и сама! Город Валера показывает по дороге. Своеобразный город, он зажат между сопками и океаном. На сопки громоздиться трудновато, поэтому он растёт в океан, засыпая заливы, отгораживая их насыпными косами, и вот уже вырастает целая улица на воде.

Сначала он заводит меня в столовую, а только потом в горком комсомола. Его встречают шумно и радостно, видно, он в этой глубинке частый гость.

Мне тоже рады, отправляют завтракать второй раз, пока позвонят в гостиницу.

– Отдыхайте, замучил вас Валера, не мог выбрать дневной поезд! А завтра мы вас загрузим до последней возможности! Какой Валера молодец, что догадался привезти!

В гостинице – такой соблазн лечь и наконец выспаться! Но Валера сказал, что придёт, как только освободится.

Я всё же засыпаю прямо за полированным столом. На какую-то секунду – и сразу появляется Валера.

– Господи, ты опять спишь! И я разбудил тебя… Но я только на минутку, мы договоримся, как ты будешь путешествовать дальше.

– Я уже проснулась. И что ты удивляешься, это ты натренировался, а у меня – ни тренировки, ни запаса прочности.

– Сейчас мы выпьем с тобой!

Он извлекает из своего волшебного портфеля бутылку. Я смотрю на неё испуганно – полусухое, это мы умеем.

– Сейчас мы с тобой выпьем, а пока я вычищу твои ботинки.

– Этого только не хватало! Не хватало, чтобы инструктор обкома комсомола чистил мне ботинки! В лучшем случае – в лучшем! – давай мне крем и щётку, сама вычищу. И не бойся, я в этих ботинках не выступаю, не встречаюсь с комсомольцами, и вообще… Я в них только езжу в поездах и хожу по пересечённой местности. А для всего прочего – смотри, какие у меня туфельки! Видишь – красненькие, с белым кантом! Сделано – где это рулетка? В Монте-Карло. Успокоился? Отдай мой ботинок!

– Сядь. Сядь и сиди спокойно! Проснулась и начала командовать, ну, женщины!

Мои ботинки так не сверкали никогда в жизни. Бутылка кончается. А мы обсуждаем проблемы комсомола!

– Понимаешь, Светлана, самое главное – чтобы тебе верили, чтобы знали, что ты кристальный человек! Только тогда можно что-то требовать от людей.

– Надо ещё уважать людей, разговаривать с ними, как с людьми!

– Разговаривать все умеют! От этого авторитет не повышается.

– А ещё надо мыслить масштабно, большими категориями, чтобы людям было интересно с тобой!

– Нужно, чтобы у человека было чувство долга!

– Валера! Что это мы с тобой кричим друг на друга!

– Действительно, нашли, о чём кричать! Дай мне лучше свои стихи почитать, а то все читали, кроме меня. А ты посиди тихонько и помолчи, ладно?

…Я дарю ему последнюю книжку.

– Только не показывай никому, а то обидятся.

– Я поехал, не задерживайся тут, а то они рады эксплуатировать тебя!

Комсомольский поезд

В Тымовск еду с комсомольским поездом и с инструктором Володей, который отвечает за всё.

Мой калейдоскоп повернулся на какую-то долю градуса, и вот уже всё другое, вместо тихого номера гостиницы – шум, смех, неразбериха переполненного молодёжью вагона.

Поезд идёт вглубь Сахалина, слегка переваливаясь с боку на бок, постукивая колёсами. Вагоны узенькие, в купированном вагоне по коридору можно пройти только боком.

Вагона-ресторана нет, есть огороженный буфет в конце состава. Но комсомольцы позаботились о том, чтобы, во всяком случае, было что пить.

Володя очень переживает, особенно за наш вагон. В двух других потише, а у нас в узеньком коридоре то шум и смех, то песня, а то и драка.

Главное действующее лицо – красивая светловолосая девушка в бежевом свитере и брюках. Что бы ни происходило, она неизменно в центре. Если петь, то возле гитариста, а драться – висит где-то на стене, держится Бог знает за что и улыбается.

Володя пошёл «усмирять» её. Она и ему улыбается.

– Если не прекратите безобразничать, я вас на первой станции ссажу!

– Да ну! Нельзя быть таким сердитым, морщинки образуются!

– Я серьёзно говорю. Откуда вы, из какой организации?

– Вы бы лучше спросили, как меня зовут. Леной меня зовут. Очень приятно. А вас как?

– Володя, – машинально отвечает он. – Не шумите, пожалуйста! Идите в своё купе. Нельзя же поднимать весь вагон!

– Хорошо, мы пойдём в своё купе, если вы нас в своё не приглашаете. Пойдёмте с нами!

– Спасибо, мне некогда, мне нужно отвечать за вас всех.

– А вы и у нас в купе отвечать сможете, будете сидеть с нами и отвечать!

Володя медлит секунду, оборачивается, встречается с моими смеющимися глазами и решительно говорит:

– Нет!

У нас в купе тоже весело, но без крайностей. Ребята по очереди рассказывают смешные истории, а мы с чёрненькой девушкой, которую привёл Володин помощник Витя, смеёмся. Прекрасное разделение труда!

– Да что это такое! Что это они там безобразничают! – врывается в купе проводница.

– Кто? Где? – Володя и Витя срываются и выбегают следом.

Возвращаются нескоро. Мы успеваем постелить им и себе и задремать.

– Вы спите уже? – Витя разочарован, не так он думал провести вечер, когда привёл в купе чёрненькую. – Спят. Покурим, Володя?

– Покурим. Но завтра – я её вызову перед строем, я ей покажу…

Утром – солнце! Услышаны Володины молитвы. Очевидно, Господь прислушивается и к комсомольским работникам, если они не просят невозможного.

А Володя целый день твердил:

– Хоть бы солнце! Хоть бы солнце! А то приехал Иванов и не сделал ничего. А нам бы только погоду!

Все выспались, угомонились, бутылок не осталось, и Витя всё утро спокойно сидит в купе с чёрненькой девушкой. Они молчат, улыбаются или говорят о чём-то тихо-тихо.

Мы с Володей стоим в коридоре у окна. Сахалин – будто целая страна. Города мы проехали ночью, теперь едем лесом – берёзовым, еловым, сосновым. Мы почти не останавливаемся, и мимо проплывают и ручьи с большими валунами, и болота с неправдоподобно зелёной травой – всё остаётся позади.

А вот лес отступает от железнодорожной линии, трава пожелтела уже. И из леса будто выбежали навстречу поезду ёлочки и сосенки.

И мне грустно почему-то…

Поезд останавливается на крошечном разъезде. Один домик с палисадником и зелёный «газик» посреди степи.

– Валечка, здравствуй! Встречаешь нас? Знакомьтесь, Светлана, это Валя, секретарь горкома комсомола.

– Мама, поехали! – высовывается из «газика» беленькая девочка лет трёх в светлом платьице с роскошным бантом.

– Танюшка, опять занимаешься комсомольской работой?

– Так воскресенье, садик закрыт, Дима в командировке. Пора такая горячая! Хоть бы дожди не начались, неделю бы продержаться! За неделю мы бы управились – правда, от зари до зари! – объясняет Валя.

Автобусы ждут на платформе у шлагбаума.

Поезд уходит, а сотни полторы ребят и девчонок в телогрейках, свитерах, куртках с одинаковыми зелёными рюкзаками стоят на линейке буквой «П», как в пионерских лагерях. Почти к каждому рюкзаку привязана гитара.

Володя говорит чётко и коротко – где жить, что делать, будет железная дисциплина.

– Мы должны показать, что такое комсомольский десант, и мы покажем!

От этих коротких уверенных фраз ребята подтягиваются и действительно становятся комсомольским отрядом из неорганизованной публики с гитарами.

И Лена стоит со своим рюкзаком и гитарой как можно ближе к Володе, улыбка светится на её лице, и вид у неё решительный и задорный.

– По машинам! – командует Володя, и ребята бросаются к автобусам, и я едва успеваю проститься, поблагодарить – и за Курилы, и за эту поездку – и пожелать: главное, солнышка!

Мы уезжаем одновременно с автобусами, только в другую сторону. Они – в совхоз, а мы – в город. И мне жалко, что в разные стороны…

Владивосток

Сколько впечатлений может вместить человеческая душа?

После Сахалина и Курил Владивосток не умещается. И две чудные девушки в крайкоме комсомола, которые принимали меня, говорили потом:

– Почему ты сначала к нам не приехала!

Наверно, во Владике, как его здесь называют, командировки из ЦК ВЛКСМ бывают чаще, чем на Сахалине. Моя, во всяком случае, не произвела никакого впечатления. Мало ли…

– Покажите стихи.

Они читают мои книжечки – сборник из «Библиотечки донской поэзии», всего шесть стихотворений, подборку в коллективном сборнике.

Я сижу тихо, как мышонок. Может, стихи не произведут никакого впечатления.

– У вас в стихах судьба всего нашего поколения.

Надо же, а я и не думала…

Опять у меня расписан каждый день и час, и я вздыхаю облегчённо.

– Завтра – на Русский остров, потом – в Находку, там комсомольская стройка. Куда ещё?

– Я тигров хотела посмотреть…

– Валя, давай я свожу её в Супутинский заповедник.

– Только тигра вы там вряд ли увидите, это вам не зоопарк.

– Пока ты не звонила морякам, давай – заповедник завтра, оттуда заедем на свадьбу к Татьяне, а Русский остров – потом.

– Добро. Спускайтесь, я вызову машину, вас отвезут в гостиницу, а в шесть утра Алла за вами заедет.

– Спасибо!

«Волга» после сахалинских «газиков», горячая вода в уютном номере гостиницы… Мне до сих пор стыдно – почти все стихи Сахалину, Курилам, моему родному Шикотану.

Вечер, и опять я не ела целый день. Комсомольская гостиница без ресторана, буфет закрыт. Я хочу есть!

Выхожу на улицу. Владивосток – огромный город, не может быть, чтобы поблизости не было кафе, ещё только девять вечера!

На площади перед гостиницей остановился газик, вышли двое ребят в форме студенческого отряда.

– Мальчики, где здесь можно поесть? Кафе какое-нибудь, что ли. Понимаете, я прилетела утром, целый день в крайкоме, а там только чай с бутербродами.

– Нет здесь поблизости никаких кафе. Садитесь в машину, мы вас покормим.

Наверно, только я могла сесть в машину к незнакомым ребятам, ехать с ними неизвестно куда по ночному городу. А может, на Дальнем Востоке это в порядке вещей?

Останавливаемся перед обычной пятиэтажкой, какими успели застроить не только весь Советский Союз, но даже Болгарию…

Типовой дом, типовая квартира.

– Наташа, мы девушку привезли голодную. Сегодня прилетела, а в крайкоме кормили только бутербродами.

– Сейчас пожарим картошку! Володя, открой банку с огурцами. Серёжа, доставай тарелки!

Стол просто ломится. И рыба – как же у океана без рыбы! И картошка, с пылу с жару, я обжигаюсь, но ем!

И появляется гитара, и песни, знакомые и незнакомые, и я читаю стихи…

В гостиницу попадаем в двенадцать ночи, перед самым закрытием.

Оказывается, я познакомилась с редакцией студенческой газеты. С третьим её сотрудником, Олей, мы потом дружили много лет.

Заповедник

Будят меня чётко в половине шестого, и без пяти шесть я уже стою у входа в гостиницу. Ровно в шесть тормозит «волга», шофёр, не выходя, открывает дверцу, и мы едем, едем!

Воздух особенный, насыщенный дыханием океана, и Алла, как заправский экскурсовод, рассказывает о местах, которые мы проезжаем.

Какое счастье! Дорога, прекрасная асфальтированная дорога, ложится под колёса. Почему я так мало написала о Приморье? Впрочем, о заповеднике написала, послала Алле, она в очередном письме порадовалась, что не напрасно возила меня восемь часов туда и восемь обратно.

Мы едем, едем, солнце уже в зените, и дорога меняется, становится просёлочной, пыльной, как у нас на Дону.

Останавливаемся только один раз, у Аллы термос и бутерброды.

В лес въезжаем как-то незаметно. Он стоит по обе стороны дороги, от океана мы ушли давно.

Сначала он был редким и невысоким вроде. Потом ели и сосны стали выше, сомкнули ветви. Оказывается, мы уже в заповеднике.

Машина остаётся у конторы, мы идём пешком по тропе, а не по дороге, и это действительно заповедный лес. Наверно, деревья знают об этом и растут себе спокойно и растят свой подлесок.

У егеря умное интеллигентное лицо, лёгкая спортивная фигура. Он нетороплив и приветлив.

– Как это вы сегодня уезжаете? К нам никто не едет на один день. Куда можно так спешить?

– У меня очень короткая командировка. Я попросила Приморье, чтобы на тигра посмотреть, живого, не в клетке. Не могу смотреть на зверей в клетках.

Он смеётся и качает головой.

– Давайте зайдём в магазин.

Магазин маленький, продавщица – пожилая женщина с каким-то умиротворённым лицом.

– Зина, девушка приехала на тигров наших посмотреть. Сколько вы тут?

– Тридцать лет.

– Видели тигра?

– Не дай Бог! След – видела. Слышала его рык один раз, на всю жизнь хватило.

– След я вам покажу, подходил недавно молодой самец.

След в дорожной пыли – огромная, просто огромная кошачья лапа. Мне хватило этого следа, чтобы представить прекрасного, сильного, свободного зверя.

– Светлана, пора. Нас ждут на свадьбе, никто же не знал, что ты приедешь!

– Ну а знали, что бы изменилось? Что ли свадьбу перенесли? – шучу я невесело.

Не хочется, не хочется уезжать. Я вполне могла бы, как егерь, как продавщица, прожить здесь всю жизнь.

– Света, солнце, поехали!

Стихи я написала уже в Москве…

Супутинскому заповеднику

Этот сказочный лес —
Как в мои затесался маршруты?
Не остаться мне здесь,
Ведь рассчитан мой мир по минутам!

Высока и ясна,
Не поверишь, – прислушаться странно,
Здесь стоит тишина.
Заповедно стоит, первозданно.

Пахнут травы, как мёд,
Пахнет свежее сено в телеге,
По тропе нас ведёт
С городскою бородкою егерь.

С этим лесом большим
Он – одно!
И ему непонятно,
Ну куда мы спешим,
Ну зачем торопиться обратно?

Все мы что-то должны,
Мы об этом на миг не забыли,
За глоток тишины
Мы потом наглотаемся пыли.

Все мы что-то должны…
Я стою, и молчу, и любуюсь,
За глоток тишины
Я на плату готова любую!

Но пора уходить.
Мы уйдём,
И пока по пути нам,
Нас пройдёт проводить
Голубая река Супутинка,

Я на миг задержусь —
Надо ехать, товарищи правы,
Только впрок нагляжусь
На деревья, на камни, на травы…

И опять дорога, пыль и жара, но мы едем к океану. Воздух свежеет, и темно уже, совсем темно.

Едем на огонь. На берегу костёр, палатки, скатерть с закусками на траве. Человек пятнадцать сидят, бродят, подбрасывают ветки в костёр.

Подарок у нас, оказывается, в багажнике. Невесту с женихом невозможно отличить от остальных – джинсы с футболками, как у всех, только счастливые, такие счастливые лица!

Все ночуют здесь, а нам надо уезжать.

– Куда же вы, только приехали!

– Эти ненормальные в Москве дали Светлане командировку на двадцать дней – на Сахалин, Курилы и Приморье! Ей завтра на Русский остров, время мы ещё не знаем.

Снова едем, и я сплю до самой гостиницы от полноты счастья…

Почитайте про любовь

Я решила, что к морякам надо ехать непременно нарядной.

Отмылась до какой-то запасной кожи, волосы распустила, платье красивое, которое гладить не надо, босоножки на высоких каблуках.

Стою себе на причале, даже на какое-то возвышение забралась, чтобы меня обязательно заметили. За мной должен катер прийти. Меня беспокоит одно – как меня узнают? Дурочка, как можно не узнать – вокруг люди в спецовках, и мужчины, и женщины!

Катер лихо чиркнул по касательной и остановился. Он был белоснежным от ватерлинии до мачты! И полон моряками в белоснежных кителях! Один, постарше, поднялся по трапу.

– Вы наша гостья? Милости прошу! Я покажу вам город с залива, а потом отвезу на Русский остров. Там ребята вернулись из первого в своей жизни похода – к экватору. Полгода на берег не выходили.

– Так их надо поскорей на берег выпустить, а вы им – поэтессу!

– Берег никуда от них не денется!

Он помогает мне спуститься по трапу. На каблуках непросто, но я делаю вид, что мне это ничего не стоит. Он становится к штурвалу, я – рядом, остальные толпятся за нами.

Господи, сколько счастья мне выпало в жизни! Штиль полнейший, скорость сумасшедшая, он разворачивается, встаёт стена воды, сверкает на солнце, обрушивается на катер… Я совершенно мокрая, волосы висят сосульками, и нет на земле человека счастливее меня!

Кто-то придерживает за плечи:

– Это только для вас командующий сам ведёт катер, обычно он этого не делает! И всю свиту взял с собой, одиннадцать дежурных офицеров!

Я немею. Поэтесса, наверно думает он. Для неё обычное дело, когда командующий флотом катает её по заливу на своём катере с одиннадцатью дежурными офицерами!

Залив золотой от солнца, будто его растворили в воде, и стена воды, которая при каждом развороте обрушивается на меня, на командующего, на дежурных офицеров, словно из чистого золота.

Я подставляю ей лицо, что-то кричу, а командующий посматривает на меня сбоку и улыбается.

– Вы хорошо держитесь! – Чтобы я услышала, ему пришлось наклониться к самому моему уху. – Как настоящая морячка. Не страшно?

– Что вы, здорово, я никогда этого не забуду, спасибо! – Я кричу и надеюсь, что хоть спасибо он услышал…

На корабль меня привезли совершенно мокрую и совершенно счастливую. Я шла по бесконечным коридорам в мокрых белых босоножках на каблуках, лёгкое платье прилипло к телу, волосы висели сосульками. Как будто только что вышла из океана, а не поднялась на борт с катера командующего.

Я шла как ни в чём не бывало, и встречные моряки улыбались мне.

Корабль был огромный. Мне никто не показал его во всей боевой мощи, радист увёл в свою каюту – обжитую, уютную, с книжной полкой на десяток любимых книг, с гитарой на стене.

– У вас двадцать пять минут до начала. Я сейчас добуду фен. Ну и выкупал же вас адмирал!

На сцену поднимается нормальная нарядная женщина.

Меня всегда поражало, каких детей берут в армию! И за эти полгода их коротенькой ещё жизни, что прошла в океане – от Владика до экватора и обратно, они не очень-то и повзрослели…

Я читаю им стихи о море. Радуюсь, что у меня есть для них стихи о море, они почувствуют, что я его так же люблю! Читаю и читаю им стихи о море, дурочка…

И встаёт худенький мальчик, форма ему великовата, шейка в воротничке болтается, как у гусёнка. Улыбка смущённая:

– Почитайте, пожалуйста, про любовь…

У меня в шкафу стоит белоснежная коралловая ветка, они привезли её с экватора. Столько лет прошло, а ей ничего не делается – не желтеет, не крошится, моллюски строили на века. Я иногда дотрагиваюсь до неё, чтобы убедиться: всё это не приснилось мне – белоснежный катер, залитый солнцем залив, мальчик с тоненькой шейкой, который после первого в жизни похода просит почитать про любовь…

Находка

– Завтра ты едешь в Находку, – сказала Валя, – программу тебе скажут там.

Шофёр был молодой и симпатичный, звали его Саша. Мы ехали через город, до краёв наполненный чистейшим туманом, белым, как молоко. Машина ныряла с сопки в очередную падь, и туман наполнял её своей свежестью.

– Мы по пути прихватим человека.

– Конечно, прихватим! – с готовностью отозвалась я. – Какой разговор! Человек ждал нас в профилактории. Он был моложав, одет с иголочки, модная стрижка, лёгкая седина.

– Поэтесса? Это хорошо, скучают ребята, никаких развлечений. А откуда вы?

– Ростов-на-Дону, знаете?

– А как же! Был как-то осенью, ветер, пыль с дождём смешивается так, что нашлёпки на домах.

– Вы просто попали в неудачное время. Вот весной – он весь в акациях, весь! А летом, осенью просто ломится рынок от фруктов! И жизнь – насыщенная, театры прекрасные, и драматический, и оперетты… И если хотите знать, писательская организация – третья в России!

– Ну и кому нужна ваша третья организация! Нет, заштатный городишко.

Я возмутилась. Мы за ним заехали, а он…

– Саша, давайте высадим его! Прямо здесь, на шоссе!

– Не могу, я его шофёр, а он мой начальник.

– Завести вас – ничего не стоит, ну, женщины!

И правда – с чего я завелась, дурочка! Мы смеёмся.

Он по-хозяйски показывает окрестности, берёт мой портфель из багажника, заводит в гостиницу.

Номер отличный. Даже трюмо, можно увидеть себя, наконец, во весь рост. Выхожу из душа, надеваю халат, вытираю волосы. Свободный вечер, какое счастье!

Стук в дверь, и одновременно с моим «да» входит попутчик.

Он тоже расслабился, даже слишком. На нём застиранная майка неопределённого цвета, спортивные штаны, двумя пальцами за горлышко держит начатую бутылку вина. У себя в номере начал, ко мне пришёл заканчивать. Не знаю, что меня больше вывело из себя – его затрапезный вид или эта бутылка.

– У нас с вами есть возможность прекрасно провести вечер.

– Простите, я устала. У меня сегодня первый свободный вечер за всю поездку, я хочу отдохнуть.

– Вот и отдохнём вместе! Ты же поэтесса! Ты мне понравилась, что тут такого…

Тон у него был обиженный. Он явно не ожидал подобного приёма. А меня уже несло: ах я поэтесса, со мной можно запросто, в таком виде и с начатой бутылкой?!

– Почему вы думаете, что вы тот мужчина, который мне нужен? Посмотрите в зеркало! Нет, возьмите бутылку за горлышко для полноты картины! А теперь уходите.

– Со мной никто так не разговаривал.

– Простите, со мной тоже…

После выступления идём по улице рабочего посёлка с парнем – не помню, кто он был по должности.

– Видите – эстрада. Обычных танцев не можем организовать, аппаратуры нет. Машины – видите, какие? Половина никогда в жизни техосмотр не пройдёт. Если надо в город – хотя бы запчасти привезти, полчаса выбираем, какую послать, чтобы милиция не остановила. Людей нагнали, а работы нет, ни шатко ни валко, по полдня сидим, ждём материалы… Всем плевать!

Мне не плевать. Я пишу докладную в крайком. И улетаю в Москву, кончилась моя поездка.

Годы прошли, пока Валя прилетела в командировку в Москву. Я снимала квартиру после курсов. Мы сидим с ней на старом-престаром диване.

– Валя, ты не помнишь, с кем ты тогда меня посылала в Находку?

– Как же не помню, я попросила его довезти тебя. Бо-ольшой начальник в Приморье.

– Правда? А я с ним как с мальчишкой.

– Ну ты даёшь! Приехала, тихая девочка, стихи читать. Да от твоей докладной такие круги пошли! Руководство полетело, Первый каждый день начинал со звонка в Находку!

– А машины им дали? И аппаратуру?

– Всё им дали. Аппаратуру моряки подарили, машины собирали, у кого только можно.

– Ну вот. А ты говоришь…

Она нам не подходит

На родной фирме мне стало невмоготу. И обстановка в лаборатории, и вертушка на проходной…

За сорок пять минут перерыва мне надо было успеть в Союз или в издательство, транспорт ходит явно не по расписанию. И начальник лаборатории ждёт меня с секундомером у дверей в конце третьего коридора.

Я ещё не могла решиться на вольные хлеба. Решила уйти на преподавательскую работу, в институт.

А что? Защищу диссертацию, буду читать лекции, а остальное время – моё!

Для начала надо было поступить в аспирантуру. Ну и что?

Сдала кандидатские экзамены. Нашла подходящего по теме моей работы руководителя, договорилась о встрече.

Симпатичный мужчина средних лет задаёт мне сначала вопросы – кто я, что я. Его очень успокоило, что я замужем. А потом целый час мы говорим о работе. Он видит, что я, как говорится, в теме. Он соглашается взять меня!

Идём знакомиться с его кафедрой. И нас обоих ждёт сюрприз!

Оказывается, почти вся кафедра – мои сокурсники. Общий восторг! Обнимаемся, все говорим одновременно!

А мой потенциальный руководитель смотрит на эту сцену с подозрением. Может, мы сговорились за его спиной?

Но я ничего не замечаю. Ухожу в полной уверенности, что буду работать здесь, в этом институте, с этими ребятами и этим руководителем!

Жизнь опять повернётся ко мне светлой стороной…

Мне потом рассказали ребята: когда я ушла, они начали наперебой уговаривать своего шефа взять меня. А он вообще с опаской относился к женщинам, единственная женщина на кафедре – его секретарша!

– Нет, – сказал шеф. – Вы что-то слишком горячо отстаиваете её кандидатуру. А на самом деле всё очень серьёзно, она может в корне изменить обстановку на кафедре. Люди меняются! А вдруг она скандалистка? Или склочница? Или у неё тяжёлый характер… У меня есть знакомые на её фирме, я позвоню.

Я так и не узнала, кому он звонил. Но этот человек не сказал обо мне ничего плохого!

Ребята смеялись, а мне было не смешно – так и не вышло из меня учёного… Шеф влетел на кафедру совершенно взбешённый:

– Она нам не подходит. Не-е-ет, она не подходит нам! Вы представляете – она пишет стихи!

Как, Сахалин, дела…

Я привязываюсь к людям, я просто прилипаю к ним намертво! И к городам привязываюсь, впрочем, они от горожан неотделимы.

Я сидела в комитете комсомола Южно-Сахалинска. Я уже вернулась с Курил, и весь личный состав комитета комсомола по очереди повозил меня по Сахалину. И вот я улетаю.

Вернее, мне пора улетать! Но остров будто не хочет меня отпускать, второй день нелётная погода. И появляются стихи, будто я уже дома и спрашиваю через всю огромную страну:

– Как у тебя дела, Сахалин?

На самом деле это, конечно, песня. И девушка, что сидела со мной в комнате над выписками из газет, несёт её кому-то показывать. И вот уже собираются все, кто на месте, и спорят, кому её отдать – композитору? Нет, лучше группе, сами напишут, сами будут петь!

В Москве я отдала эту песню Саше Изотову, с которым мы работали тогда. Ему тоже понравилось.

Но сколько времени прошло до музыки, до Валентины Толкуновой, до записи на телевидении!

Года два, не меньше.

Я жила ещё в своём родном городе, работала инженером. И получаю письмо:

«Светлана, вы украли у меня стихи песни «Как, Сахалин, дела». Я написал их год назад, я иногда пишу от женского лица. И вдруг я услышал свою песню по телевизору! Это возмутительно, надо встретиться и поговорить. Я жду вас завтра в шесть часов». И адрес.

Надо же! Год назад и от женского лица! Конечно, я и не подумала с ним встречаться.

Прихожу в Союз писателей, и машинистка с любопытством спрашивает меня:

– Ну, что там с этой песней про Сахалин, ты встречалась с ребятами?

Чудеса да и только творятся в недрах нашего Союза! Она и не скрывает, что в курсе этой авантюры!

– Нет, конечно. О чём можно с ними разговаривать! Представления не имеют, сколько времени проходит от стихов до музыки, от музыки до записи, а туда же! Год назад написал стихи от женского лица, а Толкунова уже поёт по телевидению!

А Валя рассказывала мне, когда вернулась с гастролей по Сахалину:

– Знаешь, меня заставили повторять её шесть раз и просто с кресел падали от аплодисментов…

«Зима»

И ещё одна история, связанная с моей песней.

Долгая зимняя ссора с любимым. Заснеженная, ледяная, неприветливая Москва. Телефонные будки на каждом углу как искушение – просто поднять трубку и сказать: «Я в Москве!» – но ещё не могу, ещё не оттаяла душа, да и как ей оттаять в этом ледяном городе…

«Когда разбивается сердце поэта, оно разбивается в музыку!»

Песню на мои стихи про эту зиму написал Саша Изотов, записала София Ротару. Она прозвучала на новогоднем «огоньке», и потом её часто передавали и по радио, и по телевидению.

Наше Ростовское бюро пропаганды художественной литературы раз в году посылало каждого литератора в область. Так случилось, что я смогла выбраться только поздней осенью.

Спасибо, поселили не в Доме приезжих, а в маленькой райкомовской гостиничке. Тепло, чайник внизу у дежурной, телевизор в комнате. Возвращаемся поздно вечером с ростовским критиком и молодым инструктором райкома, который возил нас по окрестным колхозам. Слякоть, холод, размытые дороги…

– Вам ещё везёт, в прошлом году ансамбль русской песни застрял у нас ночью на «рафике». Еле вытащили, больше не рисковали, возили трактором.

Входим в мой номер, и критик почему-то первым делом включает телевизор. И Ротару поёт про зиму, и моя фамилия в титрах… Оба моих спутника потрясены. Критик потом каждое своё выступление начинал словами:

– Входим в номер, включаем телевизор…

А инструктор – уже перед самым отъездом сказал, когда мы шли вдвоём по скользкой сельской дороге:

– Так «Зима» – ваша песня? А знаете, ведь она мне жизнь спасла.

Я даже остановилась от неожиданности. Моя боль, моя беда спасает жизнь совершенно незнакомому человеку…

– Как это?

– Вернулся из армии, невеста моя замужем, родит вот-вот. Не писали мне, чтобы не сорвался, не приехал, не загремел под трибунал за дезертирство. Я как увидел – жить не захотел. Повешусь, и всё. Место выбрал в сарае, подготовился. Думал, уйду ночью, когда все улягутся. А тут ваша «Зима» по телевизору. Кончается больно хорошо – всё равно речки лёд сломают и весна придёт. И я подумал – всё пройдёт, утрясётся, и жизнь наладится! И наладилась ведь, вправду наладилась…

Мы им устроим…

Шёл десятый год после выхода моей первой книжки. Я в десятый раз готовлю рукопись, мама аккуратно перепечатывает её в двух экземплярах, печатает содержание.

В литературной редакции издательства две редактрисы. Одна очень полная, она терпеть меня не может, и худая, которой всё равно.

В детективах следователей делят на «доброго» и «злого», хотя они одинаковые, на самом деле. По этому же принципу я воспринимаю редактрис. «Злая» смотрит на меня презрительно. «Добрая» говорит:

– Ну и упрямый же вы человек, Светлана!

Я знаю, пройдут две-три недели, и «злая» позвонит мне на работу:

– Света, забери свою рукопись, у нас шкафы ломятся!

Там будут те же две отрицательные рецензии и плюсы почти над каждым стихотворением. И я опять буду месяц ходить как потерянная.

И вдруг в очередной командировке я встретила куратора того прекрасного семинара молодых поэтов, когда так всё счастливо начиналось.

– Светлана, это вы? Ну что, бросили писать стихи? Вторую книжку так и не написали? Ваши товарищи, все четверо, давно в Союзе и Высшие литературные курсы окончили.

– Георгий Афанасьевич, я каждый год кладу рукопись на стол издательства! Я за это время заняла второе место в конкурсе молодых творческих работников ЦК ВЛКСМ! Я ездила на Дальний Восток, это была премия за стихи!

– Да? Вы можете прислать нам рукопись?

– Я привезу, у меня почти каждый месяц командировки в Москву или через Москву.

– Договорились. Что же вы в прошлом году не приехали на семинар?

– Послали других, сказали, что я уже ездила.

– Можно было приехать самостоятельно!

– Я не знала этого.

На работе меня называли министром иностранных дел. На одной фирме, куда я приехала, сказали, что моё командировочное задание можно было бы разделить на пять человек и времени им дать не одну неделю.

Я всё выполняла в кратчайшие сроки, мне нужны были командировки в Москву, хотя бы проездом!

Я привезла рукопись. Через два дня позвонила Георгию Афанасьевичу.

– Вы можете подъехать прямо сейчас?

Сижу напротив него в тесном кабинете. Он держит в руках старую мою папку с завязками бантиком, лицо у него хмурое. Не понравились стихи?

– Вот что, Светлана. Давайте мы выпустим здесь вашу книгу, а ростовчанам накрутим хвост за то, что они вас так долго не печатали.

Ну кто бы не согласился! Только такая дурочка, как я…

– Не надо, Георгий Афанасьевич, мне там жить.

Но что-то изменилось!

«Добрый» редактор звонит мне на работу:

– Светлана, мы очень хотим выпустить вашу книжку, но в ней совершенно нет гражданственных стихов. Поезжайте в село, напишите о трактористах!

– Что о них писать, что они там делают зимой – водку пьют?

Вот теперь мне обязательно вернут рукопись…

Не вернули! Опять позвонила «добрый» редактор:

– Светлана, у вашей книжки шаткая позиция. Вас хорошо знают в Москве, попросите кого-нибудь написать предисловие.

По просьбе моего композитора, Саши Изотова, предисловие написал Марк Лисянский.

Книжка со скрипом шла к выходу. Радости не было никакой, мне не нравился выбор стихов, резала слух чужая правка.

На самом деле, это худшая моя книжка, но она моя…

Через год я дарила её всем в Переделкино, но кому-то дала почитать рукопись стихов.

– Как ты можешь дарить эту книжку, когда у тебя такая рукопись в столе! – сказали мне сердито…

Банкет

На фирме, где я работала семнадцать лет, с самого института, мне дали отпуск за свой счёт на целый год. Я хотела попробовать себя на вольных хлебах. В Союз писателей не приняли ещё, и никакой уверенности, что примут, у меня не было.

Увольняться было страшновато – что будет с пенсией? Чего мне не хватало всю жизнь, так это безрассудства.

Свобода от «вертушки» – это было непередаваемое ощущение. Выдерживала я вольные хлеба, потребности были самые скромные, зато и поездки от радио и телевидения, и две недели в Ленинграде, который я успела объездить и обойти, не говоря об Эрмитаже, я ходила туда к открытию, как на работу. Даже побывала на Днях литературы в Тюмени.

Почему меня послали, ведь я же не была членом Союза! Просто очередной подарок судьбы.

Я попала в группу «Лес». Два молодых тюменских поэта, славные весёлые ребята, поэтесса из братской республики, двое пожилых таджиков – один известный прозаик, другой серьёзный литературовед, судя по предисловию к подаренному мне прекрасному сборнику таджикских поэтов. Ну и я.

Летали мы по тайге маленькими самолётиками. Мне это было абсолютно противопоказано. Болтанка начиналась на взлете и кончалась только спустя несколько часов в гостинице.

Подрастает поколение, которое понятия не имеет, какими были подобные праздники в Советском Союзе. Область принимает советскую литературу! В каждом лесхозе, в каждом районе в своих масштабах на самом высоком доступном уровне!

Но я и спиртное – абсолютная несовместимость. У нас в Ростове к этому давно привыкли, пить меня в подобных случаях никто не заставляет, просто с двух сторон садятся молодые поэты.

Здесь было сложней. У людей не укладывалось в голове: поэтесса! богема! и вдруг не пьёт! Мне было очень стыдно.

Как-то наш самолётик приземлился в одном леспромхозе. Днём выступления, а вечером, как обычно, щедрое застолье. И выясняется, хозяева – ростовчане, мои земляки.

Я так обрадовалась! Пили, конечно, без меня, а вот пели донские наши песни вместе. У меня было так радостно на душе, я дирижировала этим прекрасным, слаженным мужским хором и вдруг задела рюмку. И она разлетелась вдребезги! Я чуть не провалилась сквозь землю.

– Да не расстраивайтесь так! Пусть будет на счастье! Вот какие у нас казачки! В Ростове – самые красивые девушки и самые лучшие!

Леспромхозы мы облетели все в округе, теперь летим в районный центр. Мне всё равно, куда мы летим. Только бы долететь и стать на твёрдую землю!

Встречает нас группа солидных мужчин в серых костюмах и кавалькада машин. Я не различаю лиц, голова ещё кружится, и всё плывёт перед глазами.

Меня, как и остальных, знакомят с каждым, я мучительно стараюсь улыбаться, пожимаю руки.

Но мир светлеет постепенно. Во всяком случае, лицо человека, который крепко берёт меня за локоть, я вижу ясно.

– Светлана, мы с вами едем в головной машине. Я здесь хозяин, первый секретарь.

– Очень приятно! – Я уже могу не только улыбаться.

Машину он ведёт сам, хорошо ведёт. Я постепенно прихожу в себя. Смотрю на него искоса – он молчит и очень серьёзен. Он же хозяин, думаю я, ему гостей принимать, наверно, речь готовит.

А он действительно готовит речь. Для меня. Начинает издалека:

– Как вам наши края?

– Здорово, принимают прекрасно. А кто-то уверяет, народу стихи не нужны.

– Как у вас проходит поездка, без эксцессов? Никто не напивается?

Я ещё не вижу подвоха – пригласил хозяин в машину молодую поэтессу, беспокоится, конечно, ему эксцессы ни к чему.

– Вы можете быть совершенно, совершенно спокойны. Мы уже неделю ездим вместе, и всё хорошо.

– Да я не за себя волнуюсь. Мы здесь разных гостей за эти годы повидали. Кто-то расслаблялся… слишком. Но вы знаете, на прошлых днях литературы здесь была одна поэтесса. Пила здорово, такие концерты закатывала! А сейчас гляжу – нет её, не взяли в этом году.

– Да вы не беспокойтесь, у нас совершенно нормальная группа, ничего подобного просто быть не может.

После встречи в переполненном зале выходим в ясный тёплый вечер. У меня хорошо на душе, вся эта поездка – такой щедрый, нежданный подарок судьбы!

– По машинам! Светлана, вы со мной! – командует хозяин. И я чувствую себя примой. Вся группа едет в «рафике», а меня везёт сам хозяин на своей машине!

Входим в какое-то здание. Яркий свет, музыка, столы буквой «П». Нарядные люди, наверно, цвет района!

Столы ломятся от закусок. И целая батарея бутылок только двух цветов – белые и коричневые. Мне становится страшновато. На прошлых банкетах все же было вино – для женщин. Но здешних женщин отсутствие вина, по-видимому, не смущает.

Хозяин сажает меня рядом с собой. Ловко наполняет мою тарелку всякими вкусными вещами.

– Салат. И вот этот ещё. Как вы к грибочкам?

– Прекрасно! Я же ростовчанка, грибы мне достаются только в Москве у друзей.

– А пьёте что – водку? Коньяк?

– Знаете, мне очень стыдно, но я так и не научилась за жизнь – ни коньяк, ни водку.

Он молчит несколько секунд и смотрит на меня как-то странно.

– Вы меня простите, ради Бога, всё, что я могу, – рюмку сладкого вина.

– Машенька, – подзывает он нарядную женщину, – вино есть в этом доме?

– Да нет, вина не заказывали.

– Может, сок какой-нибудь? Есть у тебя сок?

– Сок есть, а как же, берёзовый.

– Но почему на столы не поставили?

– Так некуда же! Мы думали, вначале не надо, а потом хоть какое-то место освободится… у нас всё приготовлено, в графинах!

– Неси быстренько.

Сок светится насквозь и пахнет мёдом.

– Ну хоть каплю коньяка добавим?

– Совсем немного, хорошо? Только вы не обижайтесь!

Он смеётся и крутит головой.

– Ну и юморные у вас ребята! Я спросил на аэродроме, как у вас, никто не перепивает? А они говорят – мужики у нас железные, а вот Светлана… Она может. Вчера рюмку разбила… Вижу, что вы можете! Ну, юмористы! Я же отойти от вас боялся – вдруг и вправду напьётесь, весь праздник сорвётся. И позор на всю область, оправдывайся потом… Ну, я им устрою!

– Да убить их мало!

– Не сердитесь, они же не со зла, так, пошутили. А я поверил, надо же!

– Я и вправду вчера рюмку разбила. Пели с ростовчанами, я дирижировала…

Провокатор

Как незначительный случай может повернуть твою жизнь! Или не повернуть.

На свою фирму я пришла ранней весной, через полгода упоительной свободы. Честно говоря, соскучилась по её коридорам, по людям, с которыми работала бок о бок с самого института. Повидаюсь и уйду, у меня впереди ещё полгода свободы! Но чувство было такое, словно погуляла и вернулась домой.

Мне так обрадовались!

– Света, тебя сам Бог послал! Выручай! Понимаешь, надо писать сценарий учебного фильма. Мы предложили одному парню, вроде не чистый технарь. Он взял сутки на обдумывание и отказался. Возьмёшься?

– Возьмусь, только мне нужно раньше съездить в Москву на недельку.

– Да ты и так поедешь в Москву, завтра же. Сценарий надо писать в Москве. Соглашайся, ты очень выручишь всех.

Конечно, я согласилась безоговорочно. Сценарий – это интересно! Да ещё в Москве! Она притягивала меня, не утоляя жажду общения короткими командировками.

В первый же день моего возвращения на фирму поднимаюсь в огромном, забитом людьми грузовом лифте, человек двадцать, если не больше. И вдруг знакомый голос:

– Что, не выдержала вольных хлебов, слабо? Вернулась к кормушке?

– Николай Семёнович, здравствуйте.

Это был не тот человек, с которым, мягко говоря, мне хотелось общаться. Он даже не пытался казаться порядочным! А я и не пыталась скрывать своего к нему отношения.

– Да нет, мне предложили интересную работу.

– Какую?

– Сценарий учебного фильма.

– По какому заказу?

– Не знаю ещё, – ответила я, хотя прекрасно знала. Инстинкт, выработанный за семнадцать лет работы…

День летел, как сумасшедший. Мне дали только этот, единственный, на всё про всё – приказ о возвращении, командировка, командировочные, аванс…

Кто-то окликнул меня в коридоре:

– Света, тебя ждут у главного!

– Иду, спасибо!

В кабинете за столом для заседаний сидело человек двенадцать ведущих специалистов, всех я знала по именам, почти со всеми была на ты.

– Проходи, садись. Ну, Света, как ты могла! В лифте! И кому – известному провокатору! Он прямо из лифта пошёл в первый отдел и накатал докладную, что ты сказала про сценарий и назвала шифр изделия!

Я онемела. Не придала же никакого значения утреннему разговору!

– Ребята, что бы вы ни сказали – у вас и слов таких не найдётся, какие я сама себе говорю! Я просто расслабилась за эти полгода! Но никакого шифра я не называла, не до такой же степени…

– Вот пойди в первый отдел и повтори всё. Какая командировка, если тебя лишат допуска! И уволят, не сомневайся, не возьмут ни на какую работу!

Я выхожу из кабинета и прислоняюсь к стене в коридоре. Ну, Николай Семёнович, ну, виртуоз! Ему бы в органах работать… А может, он и работает там.

Я хочу писать этот сценарий! Я хочу в Москву!

Но поверят ли мне, что я не называла шифр изделия? Надо вспомнить, кто из знакомых был в лифте. Не могу, только его физиономия и маячит перед глазами.

Спускаюсь на второй этаж.

– Да, я знаю, что вы не назвали шифр изделия. Наш работник ехала в этом же лифте. Но всё равно я от вас этого не ожидала.

– Простить себе не могу…

– Идите работайте, но будьте осторожны!

– Спасибо вам!

Медленно иду по коридору. Мне не верится, что всё позади, что Господь уберёг меня и на этот раз – женщина из первого отдела оказалась в этом же лифте! Совпадение? Я не верю в совпадения!

Он прошёл мимо меня, легко двигаясь на костылях, скользнул по мне спокойным взглядом. Он что, ждал меня в этом коридоре?

Я смотрела ему вслед. Пыталась понять и не могла – как это человек может делать подлости, не смущаясь, не отводя глаз!

Не понимала и сейчас не понимаю.

Как стать писателем

Книжку мою, оказывается, ждала не только я. Очередное собрание Союза отложили до её выхода! Наверно, всё же вмешалась Москва в мою судьбу.

В Союзе делали вид, что не понимают, почему моя книжка не выходила десять лет. Пётр Васильевич как-то говорил при мне:

– Мы спрашиваем у издательства, почему Светлану держали так долго? Отвечают – не росла.

– А теперь?

– А теперь выросла.

Чепуха, конечно, если смотреть по датам под стихами.

Приём в Союз в то время был сложнейшей процедурой. Самый начальный этап – секция поэзии, которой руководил Гарнакерьян. От него можно было ожидать чего угодно, поэтому на моё обсуждение пришло четыре члена правления – и поэты, и прозаики.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.