Павел Шубин
Падение Рудры

Вместо введения

«Пропойте нам из песней Сионских»

Как нам петь песню Господню

на земле чужой? Если я забуду тебя

Иерусалим – забудь меня десница моя.

Преклонных лет человек, в поношенных, но крепких кожаных брюках, в хитоне из прочной льняной некрашеной ткани и с непокрытой головой сидел у вяло пропурхивавшего языками пламени костра, тускло освещавшего стены горной пещеры, правда больше походившей на нору небольшого животного, но в настоящий день служившей убежищем нашему беглецу-герою. Свет от язычков пламени чуть освещал строгий холодный камень стен. Ни звука, ни шороха, ни снаружи, ни внутри – ничто не отвлекало его от размышлений.

Мужчина держал в руках большой кусок пергамента и щуря глаза вчитывался в почти поблекший текст.

«Посему так говорит Господь о царе Ассирийском: «не войдет он в этот город и не бросит туда стрелы, и не приступит к нему со щитом, и не насыплет против него вала.  По той же дороге, по которой пришел, возвратится, а в город сей не войдет, говорит Господь. Я буду охранять город сей, чтобы спасти его ради Себя и ради Давида, раба Моего».

Мужчина читал медленно, вникая в каждое слово. Раздумывал. Строго говоря, текст этот ему был хорошо знаком. Так хорошо знаком, что он мог бы уверенно его пересказать по памяти, но он вчитывался в него вновь и вновь, пытаясь, кто знает, понять в этих словах что-то для себя новое.

«И вышел Ангел Господень и поразил в стане Ассирийском сто восемьдесят пять тысяч человек. И встали поутру, и вот, все тела мертвые.  И отступил, и пошел, и возвратился Сеннахирим, царь Ассирийский, и жил в Ниневии. И когда он поклонялся в доме Нисроха, бога своего, Адрамелех и Шарецер, сыновья его, убили его мечом, а сами убежали в землю Араратскую. И воцарился Асардан, сын его, вместо него».

– Да, велик был Йешаяху, сын Амоца! – шептал себе под нос беглец. – Какие шикарные пророчества! Но только когда все это сбудется? Доживу ли?

Частично пророчество уже сбылось, так сказать в неприятной своей части, и именно поэтому и приходилось сейчас скрываться. А частично, то, что должно было оказаться приятным, как кусочек рахат-лукума на ночь, еще было впереди и это одновременно и удручало, но и обнадёживало.

В целом же, мысленно подвел черту обитатель пещерки, все было не совсем плохо: несмотря на тоскливые мысли, слова пророка вселяли надежду и в конечном итоге, как себе надеялся наш беглец, все должно было выйти хорошо. Если повезет, конечно…

А уж если повезет, то выйдет хорошо вдвойне. Известно же, что длительное отсутствие мужа в доме порой очень неплохо укрепляет семейные узы. Наш герой, о котором мы собираемся вспомнить сей день, отсутствовал дома уже несколько недель, отчего соскучился по родным лицам, но главным образом, по домашней еде, разношенных тапках, теплом, растянутом по фигуре халате и, немало, по праздной, вечерними часами, трескотне с соседскими мужичками, которые всегда откуда-то берутся около любого из литературных персонажей. Поэтому, когда он получил долгожданную весточку от родных, то, не то, что обрадовался, а просто вспучился и чуть было не разорвался от счастья. А получилось так.

Когда день уже клонился к ночи, у входа в его пещерку остановился осел. На спине осла сидел незнакомый мужлан, по виду раб. Правда, откуда у раба может быть осел, как-то сразу не подумалось, но это никак не повлияло на дальнейшее развитие событий. Мужланчек сей лицом был непробиваемый, взором дурной, а на слова, так просто скуп, под стать своему транспорту.

Так вот, с этим мужланом и была передана записка.

Маленький, скомканный листочек тонкого темно-изумрудного папируса легко уместился на твердой мозолистой трудовой ладони нашего героя. Папирус был дорогим и одно это уже свидетельствовало о важности как послания, так и самого отправителя.

«Шестьдесят восьмого года от воцарения почитаемого во всех уголках мироздания царя Набонасара, 20 числа зимнего месяца Тебета, сын великого царя Саргона, победитель злодушного Мардукаплаиддина, коварного властителя топких болот Халлутуша – Иншушинака Второго, Великий и Всемогущественный Царь Син-аххе-эриба, покоритель всех Земель, морей и Египетских пустынь, в храме бога Нинурты принял смерть от рук своих кровных сыновей. Да пребудет с ним и дальше милость огненно-жгучего Неграла-победителя! На троне же, вот уж как два дня, его высокородный сын-милостивец».

Медленно, еще раз прочитал мужчина переданную ему проезжим незнакомцем записку.

– Выходит нет больше Сеннахирима, сына Салманассара, – прошептали губы, тихо – так, чтобы ни один соглядатай не смог разобрать сказанное. Хотя откуда, здесь в горах возьмутся соглядатаи? И осел с мужланом ушли. Но, даже так, даже и в горах, конспирация была не лишняя…

Грозен при жизни был царь Син-аххе-эриб. Из отрубленных голов и конечностей врагов любил сооружать он высокие пирамиды в честь своего любимого бога Ашшура. А содранной с людей кожей обтягивал стены десятков храмов бога пустыни Ниску. Пленных же не щадя сжигал заживо тысячами.

И вот мертв Син-аххе-эриб и его трон занял Сахердан, сын и любимец народа.

Для изгнанника Давида, сына Товиилова из колена Неффалимова, так звали сего обитателя горной пещеры, правоверного из правоверных, богатого и уважаемого, но потерявшего за преданность вере своих отцов и дедов все, разве только не жену любимую Анну и сына Тория, вот уже без малого пятьдесят дней прячущегося вдалеке от семьи и города – это была самая добрая и волнующая весть.

Иудей, пришедший со своей семьей в числе несчастных тысяч пленных, еще при сильном Навуходоносоре, Давид смог, как немногие из его единоверцев устроиться хорошо на новом месте, при новых хозяевах. Жил вкусно, спал мягко, вдоволь и с удовольствием. Утром слушал соловья и вкушал щербет, обедом ему служил приправленный кумином жирный плов из ребер молодого барашка. Вах, что это были за пловы! Золотистые рисинки окружали со всех сторон строгие своим вкусом зерна барбариса. Сладость кишмиша оттенялась горькой ноткой жгучего перца. Чуть обжаренное и растомленное с дольками курдючного сала мясо благоухало тонким чесночным ароматом. Немногие на его улице могли позволить себе такой роскошный обед, но к счастью, запах с кухни Давида разносился аж по всему кварталу и несколько скрашивал серые будни соседей.

А рыба? Как удивительно готовила рыбу служанка Анны, с легкостью добиваясь необходимой мягкости и сочности. В мире нет такой вещи, на которую бы Давид решился бы променять искусно приготовленную рыбу.

Конечно, все это стоило некоторых денег, но Давид не экономил на своей еде. И это в то время, когда большинство других не могли найти себе достойное существование в чужой земле, а порой и даже куска черствой лепешки на ужин.

Почему так, – спросит кто-нибудь из интересующихся?

Отвечу. Давид, в отличие от буйных и жестоковыйных в своих фантазиях сородичей, быстро смирился со всем новым и непонятным, что его окружало. Принял все как есть. Давид ибн Товиил, как его звали в этой земле, лишь оглядевшись на новом месте, принялся торговать мелким и крупным оптом, поставлять в царские закрома импортное продовольствие. Завел по этому делу влиятельных друзей, наполнил карман свой серебром и золотом. Дорого убрал новый дом: стал своим среди чужих. И «отолсте его уста». Раздался вширь порядочно: ляжки слоновьи, загривок бычий. В общем, устроился на новом месте хорошо.

Единственное, с чем не смог он смириться, так с тем, чтобы оставлять непогребенными тела своих соплеменников, которых принялся убивать царь Сеннахирим, получивший неожиданно «под дых» от сионской крысы.

Задумал, пред тем, царь на предстоящее лето смелую и как ему казалось выигрышную военную кампанию против приморского народа Иври и Арам. Выход к морю всегда пленил умы монархов. Перед походом царь сказал своим пашам и визирям:

– Я хорошо знаю этот народ. Они так любят своего единственного Бога, что целый день недели посвящают только Ему и ничего в этот день не делают. Царь знает, что этот день суббота! В то утро я и брошу свои войска на штурм их главного города Иерусалима.

– Мудро, – лаконично, но неопределенно ответили придворные.

На деле оно почти так и получилось, за исключением того, что, добравшись без особых проблем до места к обеду пятницы, войско за ночь поумирало практически всем списочным составом, оставив Сеннахирима одного воплощать свои гениальные идеи.

Вернувшись домой ни с чем, царь слегка ополоумел.

И вот результат: царь убивал – Давид хоронил, царь неистовствовал – Давид оплакивал. И верноподданный неневитянин, сосед нашего героя, небогатый работяга, но патриот, не заставил себя долго ждать: донес. Верно хотел заработать, но царь сказал себе: за что платить! Ничтожный тот, кто нуждается в негодяях… А деньги и самому нужны! Вон, у девчонок в серале, третий год уже ремонт не доделаем!

Сосед просчитался – и достала его длань злобного Сеннахирима и высохли его безжизненные глаза на жарком восточном солнце и птицы склевали их: воспоминания о двухстах тысячах лучших царских воинов, легших от бубонной чумы в общую могилу под Иерусалимом, подталкивали царя к убийству любого, попавшегося ему на глаза.

Такова была в те дни жизнь! И вот кровожадного царя нет.

Милости Твои, Господи буду петь вечно,

В род и род возвещать истину Твою

Устами моими.

Но, напротив, есть домоправитель, виночерпий и казначей нового царя Ахиахарка, приходящийся Давиду двоюродным племянником. Конечно во дворце племяша величали согласно строгому протоколу: Великий виночерпий, Праведнейший Домоправитель, Честнейший Казначей господин Сам Ахиахар-ага. И попробуй глашатай чуть запнись! Но для своего дяди Давида он так и остался Ахиахаркой, в память того конфуза, который тот учинил как-то в младенчестве, сидя на коленях у дяди Давида. Впрочем, о детстве Ахиахара мы поговорим в другой раз.

Так вот, по всему выходило, что это он прислал добрую весточку, не пожалев для этого кусок дорогого, привезенного из Египта папируса. Можно возвращаться домой, к жене и сыну.

Глава 1

Чужим я стал для братьев моих и посторонним

Для сынов матери моей,

Ибо ревность по доме Твоем снедает меня,

И злословия злословящих Тебя падают на меня;

И плачу, постясь душею моею,

И это ставят в поношение мне.

По сложившимся в те давние годы в восточных землях обычаю у изгоя, в назидание праздному люду, из дома выносили все, что находили при обыске, или так, просто, проходя мимо, после чего его семья оставалась обреченной на медленное голодное умирание. Вот уж, в действительности перед людьми открывалась страшная дилемма: бежать, чтобы сохранить свою жизнь, но бросить всех близких и любимых на нищенское существование и скорый конец. Либо принять лютую смерть, но тогда, у семьи останется к этому времени накопленное и какая-никакая надежда на завтрашний день. Закон и в те годы отстаивал интересы семьи.

Перед Давидом и его горячо любимой Анной, Богу Слава, такой проблемы не было.

Давид и Анна любили друг друга.

Почему-то считалось в те дни и в том краю, что, если, к примеру, мужчина имел короткие ноги, то Господь Бог восполнял ему сей недостаток излишней желчностью и буйностью. А если, к примеру, имел большую голову, то как муж он считался совершенно никчемным, ибо, вся его стать уходила на не доброе дело, а в башку, в рост волос и выпуклость глаз. С другой стороны, если, он был, например, горбат, то считался, в принципе, хорошо приспособленным к ведению домашнего хозяйства и разведению скота, а также и к накоплению денежек для своего потомства. Если же ноги были еще и кривые, то иметь непременно тому мужику обильное потомство уже в ближайшие после свадьбы годы. В общем, по мнению живших тогда свах, мужчина должен был включать в себя целый набор, самых разнообразных черт, что очень сильно усложняло селекционную работу тружениц на ниве человеческого капитала.

Давид был и короток телом, и в меру горбат, и ноги слегка напоминали помятую окружность, вдобавок, челюсть имел наподобие ослиной, а общий размер головы был таков, что даже чалму было не надеть. В общем, мечта любой восточной красавицы. Но не внешним видом он производил впечатление на свою добрую Анну. Он был выходцем из Палестины, вел свой род от самого праотца Авраама, а это много значило в ее глазах и сильно утончало ситуацию.

Верная ему Анна, его любила за это безумно, и сама предложила мужу положиться на волю Иеговы, схорониться до поры и будь что будет.

К счастью изгнание продлилось всего-то пятьдесят дней, но и они показались Давиду вечностью.

И вот хозяин вновь дома, в объятиях любимой Анны и горячо любимого Тория.

Выглядел он, правда уже не так, как в былые дни расцвета своего бизнеса. Лоск спал, жирок исчез, надменность испарилась, но появились круги под глазами, скорбные складки на щеках, да и животик подтянулся. Ноги стали поджарыми и, вроде как, и еще кривее. Наследственная от дальних предков сутулость стала теперь еще заметнее, в общем выглядел он не на победителя. Не иначе как: где вы мои весенние денечки!

Однако на деле все оказалось не так уж и плохо. Высокопоставленный племяш успел постараться – им вернули почти все конфискованное, даже чуть из других конфискатов добавили – добротные еще халаты, кое-что из дорогой посуды, и пара ковриков местной работы: но это было сделано нечаянно – уверен был Давид. Или ему все же повезло?

Сверх этого, Ахиахар прислал от себя еще и богатые подарки, прежде всего ароматные специи, которые всегда найдут свое применение у служанок на кухне: райские зерна, мускатный орех, корицу, гвоздику, кардамон и розовые лепестки. Кумин, кориандр и шамбалу, а также сумах, тамаринд, шафран и шалфей – без которых любое мясное блюдо проигрывает во вкусе и ощутимо теряет в цене. Пусть еду без специй едят бедняки в постный день, но только не семья Давида!

Следом за пряностями, слуги Ахиахара внесли в дом Давида и Анны традиционные в тех местах сладости: пахлаву, кяту, курабье, шакер-лукум и шакер-чурек, кихелах. Отдельно были представлены: халва и нуга, рахат-лукум и ойла, шербет и любимая сыном Торией чуч-хела, которую продавали мальчишки на рынке.

В светлый праздник Пятидесятницы, совпавший с недавним возвращением хозяина дома, вся семья с раннего утра, готовилась к обязательному, для каждого правоверного иудея изысканному обеду. Под бдительным надзором Анны, слуги спозаранку накупили на базаре для кухни все самое свежее и натуральное и до обеда готовили традиционные праздничные кушанья. Анна стояла у плиты вместе с ними – готовилась к пиршеству.

Давид, уже пришедший в себя, тоже по-своему готовился – ходил взад и вперед по комнате, распевая, на разные мотивы куплеты.

Аха-ад – нынче кушанья пара-ад,

Шта-а-и-им – сами с мамой все съеди-им,

Шало-о-ош – цимес сладок и хоро-ош

Арба-а –выпьем сикера до дна-а

Хамэш – мацебрай и халу ешь.

Шеш и Шева – Адам и Ева

Шмо-онэ, – ели Хри-и-и-не.

Ничто так не «нагуливает» аппетит, как долгое размышление о вкусной и обильной еде, её низкой цене и высоких полезных свойствах купленных продуктов. И как только стол был накрыт, Давид с сыном, как водится в восточной стороне, но по вере отцов воздав благодарение Иегове, возлегли за трапезу.

Трапеза была как никогда богата и изыскана. Тория первым обратился к отцу:

– Добрый отец мой, как говорит наш сосед, дядя Зартошт аль Шахзад: «битый ишак бежит быстрее лошади». Ты долго голодал в изгнании, так оставим же формальности и преступим быстрее к трапезе.

Но Давид не прикоснулся сразу к угощениям, вместо этого он строго посмотрел на сына и произнес как можно серьезнее:

– Пойди и приведи, кого найдешь, бедного из братьев наших, который помнит Господа, а я подожду тебя.

Разделять свою трапезу с голодным единоплеменником научили Давида его отец Товиил, его дед Ананиил, которые усвоили этот урок от своих отца и деда: Адуила и Гаваила, да и последние не сами это все выдумали. Давид, вслед за ними, всегда скрупулёзно соблюдал закон предков.

Тория вернулся быстро, но один.

– Отец мой, – мальчик выглядел явно расстроенным, – один из племени нашего, удавленный, брошен на площади. Других наших нет.

Отложив трапезу, Давид, как и делал это раньше не раз, принял меры к достойному погребению несчастного и уже, после, принялся обедать, перемежая яства со слезами. Плакал и Тория, возлежавший с отцом за столом, плакала на женской половине и Анна.

Вечером того же дня, когда лучи солнца исчезли за горизонтом и полуденный зной ослаб как рабсак Одиссей в стране лестригонов, к Давиду в дом собрались его соседи. Они, конечно же были свидетелями очередного смелого поступка Давида, дерзнувшего предать тело государственного преступника земле. Приехал и племянник Ахиахар, быстрыми шагами вошел в дом дяди, но свиту, на всякий случай, оставил за воротами. Они были удивлены, они были возбуждены, им очень хотелось все это по-соседски обсудить.

– Еще не боится он быть убитым за это дело, – первым возвысил свой голос, обращаясь к собравшимся Ахиахар. – Бегал уже, и вот опять погребает мертвых!

– Вах, вах, вах! – согласились дружно соседи.

– Долгая была свадьба, а танцевать не научила, – умно произнес сосед Зартошт аль Шахзад, которого все звали «дядя», хотя он никому родственником и не числился.

– Ха, ха, ха, – засмеялись все. Даже сын Тория и тот не удержался и хихикнул в кулак, хотя и очень не хотел расстраивать отца, но уж больно как смешно было сказано про свадьбу.

– Мой господин, Сахердан Мудрейший, говорит: «Не открывай дверь, которую ты не в силах закрыть», – продолжил Ахиахар.

– Вот, вот, – поддакнул Зартошт аль Шахзад. – Где гусь появился, там кур не жалеют! Как бы и нам не попасть под раздачу сосед вместе с тобой!

– Вах, вах, вах! Ха, ха, ха! Вах, вах, вах!

– Что скажешь, дядя?

– Вспомнил я пророчество Амоса, – ответил на эти слова Давид, роняя слезу, – как он сказал: праздники ваши обратятся в скорбь, и все увеселения ваши – в плач.

На том, в тот вечер и разошлись.

Утром, Давид проснулся поздно. Хотя и лег спать во дворе дома под глубоким звездным персидским небом, вдыхая яркие ароматы цветов и наслаждаясь в ночи шелестом листьев платана, но утром почувствовал себя больным. Отяжелевшая как медный котелок голова звенела после сна. И выпили-то вчера немного, да и закусили так себе, но левая половина лица, почему-то, ощутимо побаливала. Слегка подташнивало и в глазах стоял туман. Окружающий мир двоился и троился. Шея хрустела и предательски отказывалась двигаться.

А еще воробьи, с утра пораньше облепившие ветви платана, весело чирикая так усердно гадили сверху вниз, что покрыли своим пометом не только половину двора, но прицеливались даже и на хозяйское ложе. Им помогали еще и пронырливые ласточки. В итоге от птиц небесных досталось и самому Давиду. Но это было не так неприятно, неприятна была возникшая враз болезнь.

Болезнь не приходит кстати ни к одному из нас. У Давида же была своя веская причина хранить свое здоровье: жизнь изгоя, в любой момент могущего оказаться преследуемым, спасающейся от когтей тигра ланью, требовала не расслабляться и не болеть.

Супруга предложила скорее обратиться к известному во всем городе Ниневии лекарю по имени Балтазавр ибн Зераббабэль, астрологу, поэту и врачу. О нем шла слава, как о сильном маге, настоящем кацаапу, понимающем в черных приворотах и отворотах лучше любого казенного звездочета.

Давид, хоть и чувствовал себя скверно, но заартачился:

– Когда я жил в стране моей, – обратился Давид к жене со словом легкого назидания, попытавшись лежа принять позу учителя, – в земле Израиля, будучи еще юношею, тогда все колено Неффалима, отца моего, находилось в отпадении от дома Иерусалима. Как все отложившиеся колена приносили жертвы Ваалу, юнице, так и дом Неффалима, отца моего. Я же один часто ходил в Иерусалим на праздники, как предписано всему Израилю установлением вечным, с начатками и десятинами произведений земли и начатками шерсти овец и отдавал это священникам, сынам Аароновым, для жертвенника».

Тут Давид призадумался, словно вспоминая что-то. Но на самом деле он так хотел «выдержать паузу», чтобы придать своим словам больший вес. Однако Анна смотрела на мужа однозначно скептически, и Давид разочарованно продолжил.

«Когда я отведен был в плен в Ниневию, все братья мои и одноплеменники мои ели от снедей языческих, а я соблюдал душу мою и не ел, ибо я помнил Бога всею душею моею. Не желаю и сейчас осквернить себя и изменить Богу моих предков».

– Не в твоём состоянии сейчас капризничать, супруг мой драгоценный, – ответила с легкой усмешкой Анна. – Вот выздоровеешь и тогда соблюдай себе чего душа пожелает… Как опять за вчерашнее на дно придется лечь? А ты и до ветру не добежишь!

Аргумент был увесистый и Давид согласился: только домой вернулся – не хотелось ему сразу жену огорчать.

Кацаап Балтазар ибн Зераббабэль жил во внешне приличном доме, но внутри оказавшемся чересчур темном и душном.

– О Визареша, о Рудра, о Деви! – долго восклицал маг перед курившейся пиалой с благовониями. Дым заполнял комнату, разъедал глаза, щекотал в носу, першил в горле, но маг все не унимался и повторял, как заведенный своим треснувшим голосом: О Визареша, о Рудра, о Деви!

Потом он скакал, потом он дрожал, потом он икал. И вновь твердил, как вконец ополоумевший: О Визареша, о Рудра, о Деви! И опять: скок-поскок-быррр-пук-ик-ик-ик…

Врачевание строгое.

Часа через два сеанс был закончен, и получив плату за лечение, ибн Зераббабэль выставил Давида на улицу. Жена с трудом взгромоздила мужа на ослика, и они втроем медленно поковыляли домой. Наутро Давид ослеп окончательно.

После Анна и сын Тория не стали, в разговорах с соседями акцентировать внимание на посещении Давидом ниневийского колдуна – нехай себе колдует и дальше. Зрения все равно отцу не вернешь, – решили они меж собой, – так что человеку бизнес кошмарить?!

Свалили все на природный форс-мажор: дескать птицы небесные тут виноваты, ну а с них какой спрос…

– Пикирующие струелеты это, а не воробьи, – возмущалась на людях Анна, уперев руки в боки, – и, ведь, ни один подлец не промахнется… Вот уж, что Бог пошлет своему созданию, того не минуешь…

Ей верили, да и Тория всегда кивал в поддержку слов матери.

Глава 2

Храни меня как зеницу ока;

В тени крыл Твоих укрой меня

От лица нечестивых,

Нападающих на меня, – от врагов

Души моей, окружающих меня:

Они заключились в туке своем,

Надменно говорят устами своими.

А в тот же самый день, когда несчастный Давид еле живой трясся на ослике, поддерживаемый своей верной женой Анной, в мидийском богатом городе Экбатане, что в 64 парасангах, иначе пеших переходах, от Ниневии на Восток, молодая Сарра со слезами на глазах выслушивала наглые речи своих служанок.

Это было уже не в первый раз: когда Сарра оставалась дома одна, служанки начинали дерзить ей. Сарра была уже не робкой девочкой, да и в детстве плаксой не была – если что могла постоять за себя. Но теперь, почему-то, слезы сами катились у нее из глаз. Может оттого, что служанки были в чем-то, но все же правы?

Старика отца с матерью, которые воспитывали свою единственную дочь в любви и ласке, сегодня с утра опять дома не было и прислуга, Нэсрин и Мэхдохт, почувствовав, в который раз, ослабление режима вовсю язвили в адрес молодой хозяйки. Сарра плакала.

– Разве тебе не совестно, что ты задушила мужей твоих?

Действительно, что тут говорить! Семь предыдущих помолвок девушки оказались неудачными. Более того, всех претендентов на руку и сердце девушки, а заодно с ними и на папин кошелек, постигла странная трагическая участь: все они были мертвы. И случилась с ними эта закавыка прямо в саму брачную ночь. Ни днем раньше, ни ночью позже. Но Сарра была уверена, что ее вины в этом нет. Уж душить-то она не душила точно… Родители были солидарны с дочкой и продолжали подбор выгодной, с их точки зрения, партии и дальше.

– Уже семерых ты имела, но не назвалась именем ни одного из них, – шипела самая злая из двух служанок толстая Нэсрин.

Эта Нэсрин не была куплена на невольничьем рынке – она была вполне свободной девушкой. Но и свобода в этом мире бывает обманчивой, особенно, когда о ней вспоминают в большом городе. Каждый вправе распоряжаться своей судьбой, если это, конечно, угодно богам. Нэсрин здраво рассудила: низкого роста, склонная к полноте уже с младых ногтей, семья, что называется без положения в обществе – она вряд ли могла рассчитывать на принца на белом коне. Или на породистом верблюде… Да, что и говорить, по правде, и на ишаках-то не приезжали. Поэтому выбор ею был сделан в пользу несчастливой, но сытой жизни: она нанялась в служанки в богатую и культурную семью. Красавец журавль помахал издалека крыльями и грациозно улетел в голубую даль, в руках осталась синичка – крохотная хозяйская дочка.

Не один год уже провела Нэсрин, прислуживая семье Рагуила Экбатанского. Много чего поведала из жизни хозяйской, много чего себе поняла. Главным же выводом, было признание того простого как три монеты факта, что ее хозяева, хотя и числятся в городских списках как люди весьма достойные и очень богатые, но в сущности, смотря правде в глаза, все же остаются людьми простыми и достаточно малопрактичными. И жизнь их семейки была бы гораздо туже по всем параметрам, если бы у них не было ее. Она создавала уют, она создавала спокойствие, она подсказывала хозяйке самые удачные советы и, в конце концов, она прекрасно управлялась со всем на кухне. А счастливой семьи без вкусного обеда ни за что не бывает.

– Всем они обязаны мне, – часто говорила Нэсрин сама себе, когда оставалась одна. Со временем она стала подозревать в себе потребность «более настойчиво» помогать в доме. Ну а теперь чувствовала даже обязанность заботиться во всем о молодой хозяйке и ее стариках-родителях. Ведь, если не она, то кто!

Одно только омрачало ее привычный рабочий ритм – она стала за собой замечать, что пришептывает при разговоре. Сначала не так заметно, но со временем слышалось сильнее и сильнее, особенно когда учила молодую хозяйку понятиям жизни и при этом слегка волновалась. Вот и сейчас ей слышалось мягкое шипение, парящее за чуть выкрикнутыми, но мудрыми и справедливыми словами.

Дошипелась. Сарра вытерла тыльной стороной своей изящной ладошки слезы и с размаху звезданула кулаком в ухо служанке. Нэсрин заскулила.

– Что нас бить за них? Они умерли: иди и ты за ними, чтобы нам не видеть твоего сына или дочери вовек! – завизжала похожая на оглоблю Мэхдохт.

Сарра было прицелилась во второй раз, но в этот миг во дворе послышались шаги старого Рагуила и матери Едны, вернувшихся с базара. Служанки в секунду испарились, лишь Сарра, размазывая по лицу слезы пошла встречать родителей.

– Сарра, дорогая, золото мое, что случилось? – воскликнул отец, в то время как мать прошла прямиком на кухню. Было видно, что Рагуил на базаре уже успел выкурить кальян и теперь «благодушествовал».

– Ничего, папа, прорвемся. Идите отдыхать…

И Сарра проводила отца на мужскую половину дома.

Оставшись одна, девушка теперь уже вовсю дала волю своим эмоциям: громко всхлипывая и подергивая плечами она стала горячо молиться:

– Благословен Ты, Господи Боже мой, и благословенно имя Твое святое и славное вовеки: да благословляют Тебя все творения Твои вовек! И ныне к Тебе, Господи, обращаю очи мои и лице мое; молю, возьми меня от земли сей и не дай мне слышать еще укоризны! Ты знаешь, Господи, что я чиста от всякого греха с мужем и не обесчестила имени моего, ни имени отца моего в земле плена моего; я единородная у отца моего, и нет у него сына, который мог бы наследовать ему, ни брата близкого, ни сына братнего, которому я могла бы сберечь себя в жену: уже семеро погибли у меня. Для чего же мне жить? А если не угодно Тебе умертвить меня, то благоволи призреть на меня и помиловать меня, чтобы мне не слышать более укоризны!

Так молилась и горько плакала молодая Сарра. Молилась и плакала. Молилась и плакала. И разве Господь не обратит взор свой на слезу невинной девушки? Семь раз невинной!

Вернемся же на время обратно в славный своей историей, и богатый, своими дворцами и парками город Ниневию, в дом некогда вызывающего у соплеменников тихую зависть богатого, а ныне больного и оставленного родственниками, соседями и друзьями бывшего поставщика царского двора правоверного иудея Давида.

Давида с семьёй оставили в беде все, даже слуги. Первое время болезни помогал племянник Ахиахар: вначале присылал деньги, потом вместо наличности Анна стала получать от него продукты, потом закончились и они. Давид с Анной не обижались на племянника, понимали, что человек на ответственной государственной работе: совещания, заседания, доклады начальству, выездные проверки подчиненных, банкеты за получение наград, банкеты за раздачу наград, банкеты у царя, банкеты у министров – за день так набегаешься, что и гарем свой посетить сил нет… А еще и о больном родственнике печись! Видать запамятовал, ну с кем ни бывает!

Однажды, когда по привычке Давид лежал во дворе дома под ветвями платана и слепыми глазами смотрел в синее небо он, вдруг, отчетливо услышал блеяние молодого козленка. Давид, хотя и был немощен зрением, но оставался-таки мужчиной, и поэтому напрягся. В голову полезли сразу разные мысли: одна не нужней другой.

– Анна, Анна, – позвал Давид жену взволнованным голосом. – Откуда в нашем доме козленок?

– Добрые люди дали, – был короткий ответ.

– Почто так?

– Я взяла себе работу: прясть шерсть, – уже более терпеливо пояснила жена. – Сейчас шерстяные изделия опять в моду входят.

– Дак, ты же не умеешь…

– Это я так тоже думала, что не умею, но в молодости, бывало наозорничаю, меня в наказание и прясть усадят. Вот, оказалось, сейчас сгодилось – руки еще помнят, как управляться с рогулькой и веретеном.

– За пряжу деньгами платят – почему же козленок появился? – не мог успокоиться Давид.

– Бонус. Через неделю, мой дорогой муженек будет праздник Кущей, вот к нему нам и подарили добрые люди этого аппетитного козлика.

– Разве ты сможешь его сама зарезать?

– В молодости могла… Знаешь, я, когда озорничала, то столько их…

– Ну, а приготовить?

– В молодости готовила.

– Знаешь, что… Может он краденный, – придумав наконец причину, сказал Давид. – Отведи как ты его обратно. Скажи, мол муж, не велит, дисциплина в семье и все такое.

– Эх, муж мой, Давид ибн Товиил – мацу наварил, не порть мне настроение, а то я тебе все сейчас скажу…

– Например?

– Где же милостыни твои и праведные дела? вот как все они обнаружились на тебе! Ну, как? И заметь – это я только начала!

Не став продолжать, гордо вскинув голову, Анна, взяв в руку нож кинулась ловить козленка, который вовсю уже уплетал, как в последний раз, цветы на грядке.

А Давид от такого поворота судьбы расстроился и со слезами и дрожью в голосе обратился с молитвой к Богу: «праведен Ты, Господи, и все дела Твои и все пути Твои – милость и истина, и судом истинным и правым судишь Ты вовек! Воспомяни меня и призри на меня: не наказывай меня за грехи мои и заблуждения мои и отцов моих, которыми они согрешили пред Тобою! Ибо они не послушали заповедей Твоих, и Ты предал нас на расхищение и пленение и смерть, и в притчу поношения пред всеми народами, между которыми мы рассеяны. И, поистине, многи и праведны суды Твои – делать со мною по грехам моим и грехам отцов моих, потому что не исполняли заповедей Твоих и не поступали по правде пред Тобою. Итак, твори со мною, что Тебе благоугодно; повели взять дух мой, чтобы я разрешился и обратился в землю, ибо мне лучше умереть, нежели жить, так как я слышу лживые упреки и глубока скорбь во мне! Повели освободить меня от этой тяготы в обитель вечную и не отврати лица Твоего от меня».

Плакал Давид сын Товиила и молился. Горько плакал и истово произносил слова молитвы. Разве не услышит Господь молитву своего верного раба? Разве не пошлет ему помощь?

Глава 3

Да услышит тебя Господь в день печали

Да защитит тебя имя Бога Иаковлева.

Да пошлет тебе помощь из Святилища

И с Сиона да подкрепит тебя.

Когда-то очень давно, когда еще не было ни истории, ни философии, ни поэзии, ни фотографии – в общем некому было все отобразить или описать хорошенько, мироздание было наполнено множеством похожих друг на друга существ. При всей их внешней схожести, внутри себя, в своей сути одни из них были добрыми и светлыми, другие злыми и темными.

Один (или одно) из них, относящийся к темным сущностям первое время (а время тогда уже было, просто часов еще не было, потому что их еще не придумал египетский жрец Бероз, которого в свою очередь тогда еще не придумал сам Господь Бог) вначале был похож на всех остальных, но после стал изменяться и принимать свой особый, одному ему присущий облик. Почему так случилось? Точно сегодня сказать никто не может, ибо тогда некому было запечатлеть и записать подробно для нас потомков. Может потому так пошло, что самый злейший и заклятый его враг, человек, похожий рядом своих духовных черт на Бога, хоть и получил от ворот Рая поворот, но вместе с этим и обет грядущего примирения. Это существо тоже, в принципе, могло бы претендовать на примирение, но что-то у него не сложилось.

Очень может быть, виновата была зависть к тому, чего сам он по своей глупости, жадности и тщеславию лишился, а может быть виной была просто злоба к остальному творению Божьему, растущая сама собой в его душе день ото дня, от века к веку, от тысячелетия к тысячелетию.

В общем стал он трансформироваться, как внутренне, так и внешне, пока, не приобрел свой законченный вид. Выглядел он так: со стороны выглядел он как бы в виде фантастического животного – одновременно похожего на муравьеда, гиппопотама и собаку, но при этом твердо стоящий на двух человеческих ногах. К этому прекрасному портрету у него было несколько кривоватое лицо, длинные квадратные ушки и горящие красные завистливые глазки.

С внутренним содержанием было не лучше: темнота, чернота, злоба и зависть.

Хотя во внешнем виде его самого, по большей части все устраивало, может за исключением длины ушей, да вдобавок такая конфигурация давала еще и некоторые свои преимущества, но он научился со временем его изменять по обстоятельствам. Свою схожесть с гиппопотамом он мог увеличивать до такой степени, что становился похож даже на человека-богатыря, черты муравьеда, если он развивал их максимально позволяли принимать облик замшелого старика с длинной бородой. Эту бороду боготворили жившие на севере неторопливые и обстоятельные люди и, даже, в лесах оставляли ему «щепотку колосьев на бороду», что, в общем, практической ценности не имело, но и не могло не радовать.

Раскручивая до максимума свою собачесть, он мог превращаться также в человека, но уже другого: красивого, безбородого юношу с длинными волосами. В этом обличье он любил носить в руке венок из полевых цветов и ветвь лавра, а за плечами сладкоголосую лиру.

Разные свои «виды» он принимал, находясь в разных уголках мира, когда бывало слонялся по Земле от безделья. Но чаще его внешний вид соответствовал его внутреннему состоянию. Когда у него наступало что-то отдаленно похожее на душевный покой, он, бывало, сочинял про себя разнообразные мифы и небылицы, а после, в образе безбородого юноши декламировал их дельфийской пифии, которая слушала их с интересом и потом с удовольствием пересказывала туристам.

Кроме мифов о себе любимом пользовались спросом и предсказания на будущее в самых обширных сферах, куда, заносило его воображение: о грядущих войнах, о погодных катаклизмах или, к примеру, об ультрановых тенденциях в области моды, которые сбывались по установленному давным-давно в Дельфах правилу: фифти-фифти. То есть или сбывались, или нет. Он тем самым забавлялся, но пифия, казалось, была глупа и принимала все его прогнозы всерьез.

Но чаще в нем присутствовали раздражение и злость, быстро перетекающие в ненависть ко всему его окружающему. В такие дни он удалялся подальше от всех, на север Индии, на гору Химават. Там у него было отстроено небольшое жилище, дачка или заимка, где он свирепый, мрачный и одинокий проводил ночи в образе дикого охотника, одетого в мохнатые шкуры, с волосами угольно-черного окраса, завязанными в тугой узел, а днями ходил тяжелой поступью по лесам с черным луком и со стрелами. Убивал, убивал и убивал всех на своем пути. Местное население его узнавало издалека и старалось побыстрее слиться с ландшафтом и тем продлить свою земную канитель. Один только человек его не боялся – это был Маугли, но чуть повзрослев, и он стал избегать неприятных встреч с ним.

Конечно он своим внутренним взором видел всех, кто пытался спрятаться от него в высокой траве, в переплетении лиан или в норе дикого зверя, но сам говорил себе: дружбан, ты же в меланхолии, так соответствуй моменту!

Единственно, кого он «принимал» в эти дни с любезностью были королевские кобры. Они приползали, сверкая черной своей чешуей и ерепенились пред ним: надували побольше капюшон, поднимались на хвосте, раскачивались из стороны в сторону, и отвратительно шипели.

– У мои милые, – ласково говорил им он и дикий взор его слегка теплел.

Довольные собой змеи уползали.

Индусы называли это существо кто Рудра, кто Пашупати или, как некоторые, даже, Шива, но последних было меньше всего. Сам себя он именовал Рудрой.

Был Рудра бесом. Не самым злым и беспредельным, как его старший товарищ Молох, но и не таким тютей, как известный своими злоключениями Данилов. По правде говоря, был он бесом средней паршивости, но и такой приносил людям немало гадостей. Старался как мог, за что и был не раз достойно оценен начальством.

Вот такой импозантный персонаж вклинивается в нашу очень достоверную историю и по его, Рудры, душу, сейчас уже спешит с небес светлый Архангел Рафаил, посланный сами Господом Боговой Иеговой.

Ангелы – существа духовные, в самом прямом понимании. Господь до начала времен сотворил их во множестве, и все они славят Бога и исполняют Его поручения. Но помимо этого, опять-таки по повелению Божию, а не по собственной воле, они являются хранителями и защитниками людей – высшего творения Божия, предназначенного к вечной Небесной славе. И делают они это с осознанием своей божественной миссии и совершенно добровольно, и даже, из своей любви к Создателю и к человеку. Так они демонстрируют и нам, грешным, что такое любовь и что такое долг.

Среди безчисленного множества ангелов есть несколько таких, кто именуется Архангелами. Они духи особые, ближе всего предстоящие Богу, их по праву именуют Ахистратигами небесных сил.

Если число ангелов на небе можно описать как «тьма тем», то Архистратигов всего восемь.

Мы знаем Архангела Михаила, который по праву есть небесных воинств Архистратиг. Мы почитаем вестника Божественных тайн Архангела Гавриила.

Также среди ликов ангельской небесной иерархии известны: проповедник Божественной любви Уриил, учащий нас молитве Селафиил. Также вместе с ними трудятся, исполняя повеления Господа Архангел надежды и покаяния Иегудиил, помощник в трудах Иеремиил и служитель Божественного благословения Варахиил.

Восьмым Архангелом Божиим является Рафаил, который как вы уже догадались примет самое активное участие в нашей истории – ибо послан был самим Господом спасти несчастных своих чад от свалившихся на них страданий и, попутно, поставить на место зарвавшуюся в своих злобных проделках темную личность. Или быть может и наоборот: усмирить злобного духа, наглядно показать им там в аду, что есть на деле «кузькина мать», и попутно устроить счастье нескольких верных и любимых божиих чад. Пути Господне неисповедимы!

Глава 4

Я был молод и состарился,

И не видал праведник оставленным

И потомков его просящими хлеба:

Он всякий день милует и взаймы дает,

И потомство его в благословении будет.

Прошло восемь лет. Давид, как и раньше любил вздремнуть в жаркий полдень под ветвями старого платана во дворе их дома. Спал он и сейчас, и видел сон яркий и приятный. Во сне Давид чувствовал, как наяву легкость своего тела, ритмичное биение сердца, радостное щебетание птиц вокруг, аромат цветов. Небо было лазурно-голубое, солнце ласковое, дул легкий освежающий ветерок. Давид лежал во дворе дома, по обычаю своему под тенью старого платана и широко раскрытыми глазами (это был все не сон, но вместе с этим и сон, так как спал он реально под платаном) смотрел на стройного прекрасного светящегося изнутри юношу, величественно подошедшего к его одру.

– Давид! – мягко, но уверенно произнес юноша, – Услышана твоя просьба. Зри!

Свечение стало невыносимо сильным и Давид от боли зажмурил глаза. Когда же успокоился и боль ушла, он открыл их вновь, то увидел стоящего перед ним племянника Ахиахара.

– Разве ты не уехал в длительную командировку? – удивленно спросил Давид.

– Ты… Ты меня видишь? – промолвил в ответ племянник. – Но как?

– Какая разница как! – воскликнул Давид. – Ты забыл о нас! Я, твой дядя, лежу который год больной, твоя тетя Анна, как простая служанка ткет шерсть на продажу! Да, но как же я тебя вижу? Я же слепой…

– Сколько пальцев, – спросил, растопырив пятерню Ахиахар.

– Ахат, штаим, шалёш, – дядя стал загибать свои кривые костяшки, – хамэш. Пять.

– Ух, ты, верно!

Прибежала Анна – он видел и ее. Привели сына Торию – разглядел и его. Далее по списку были недавно вернувшиеся к хозяевам слуги, конюх и садовник. Посмотреть на чудо пришел даже ничего не пропускающий из новостей сосед Зартошт аль Шахзад. Давид узнал их всех. Зрение вернулось.

– Дядя, а я, между прочим, к тебе пришел по поручению самого царя, да будет славиться имя его в веках!

– Будет, – согласились все присутствующие. – Не может, что б не будет.

– Какая же нужда у царя во мне никчемном?

– Срочно ищут нового главного снабженца на царские кухни. Объект большой: сама царская кухня – уже не мало, далее гарем на триста, как бы сказать… ртов. Тоже с кухней. Буфет для министров. Сюда же плюсуй обеспечение фуражем царские конюшни.

– А старый где?

– Обкурился кальяном вчера и стал жаловаться прилюдно, что недооценен. Вот сегодня с утра пораньше и дооценили: три года в колодце проведет. Н-да, ну хоть живой остался…

– Так я же больной…

– И я говорил больной, но с царем разве поспоришь! Иди, – говорит, – посмотри, может и не больной. Уж как, он искусно, при отце моем справлялся с делами – три ревизии пережил и не бурчал по пустякам. А ты, дядь, и впрямь не больной. Собирайся, едем.

– Прибыльная работа, морда-шморда, красивый как сковородка будет, – подвел черту под разговором сосед дядя Зартошт аль Шахзад.

После посещения царской аудиенции, вернувшись домой уже в новом качестве и с полученными «подъемными», Давид принялся мыслить масштабно. Прежде всего он припомнил, что еще двадцать лет назад разместил он свое кровное серебро у одного знакомого банкира в Рагах Мидийских. Банкира звали просто Гаваил, но отличался он двадцать лет назад своей честностью и порядочностью, минимум, как по отношению к своим по вере. Давид был свой и даже больше: Гаврию отцу этого самого Гаваила он приходился даже каким-то очень дальним родственником по линии их жен. Родственные связи, конечно же, так себе – нашему плетню двоюродный забор, но, ведь, лучше, чем ничего?..

Пришел момент вернуть свое себе. Но путь был дальний, шестьдесят пять дневных переходов, если все будет идти гладко. И это только в одну сторону. Следовало, прежде всего навести порядок на службе, а уж потом вспомнить о личном.

Первым делом, Давид прошелся кавалерийской походкой по складам и кухням дворца. Увиденное его впечатлило – предшественник знал свою работу и даже жаль, что оказался несдержанным на язык. Но, с другой стороны, Давиду оказалось это на руку.

Но стоило ли говорить об этом Самому? Для пользы дела нет. Стратегически следовало раскритиковать существующее положение, тактически выждать некоторое время, деланно улучшая и без того неплохую организацию работ, произвести две или три перестановки среди персонала и, после, выпросить у начальства командировку в Мидию, где у него помимо производственного был еще и личный интерес.

Давид так и поступил. Месяцев эдак через два, когда великий царь Сахердан-праведный, как его теперь называли придворные, опорожнив за завтраком блюдо жирных бараньих потрохов на гороховой каше, вытирал свои сальные пальцы о полу халата Давида, тот задал царю вкрадчивый вопрос:

– О великий и солнцеподобный царь, чья великая и богатая, красивая и мирная империя простирается от края земли и до другого ее края, вкусно ли было тебе?

– В-ку-у-с-но…

– О великий и солнцеподобный царь, чья…

– Ладно тебе, здесь все свои. Говори уже проще! Чего тебе?

– Не хочет ли великий царь, чтобы кушанья его стола были еще вкуснее, мясо еще ароматнее, а десерты для его гарема еще слаще?

– Слаще для гарема? А, что это может быть разумно… – царь призадумался. – Какие предложения?

– Не командирует ли великий царь своего раба Давида в соседнее нам Мидийское государство с официальным визитом для установления еще более прочных торговых отношений, а проще говоря, для закупки импортный специй и сладостей. У меня там есть свои концы и папирус на трехпроцентную скидку, так, что поставки импортных товаров обеспечу.

– Хорошо, съезди, но оставь вместо себя толкового человечка…

– Будет исполнено…

Про то, что у самого Давида был в той стороне свой «шкурный» интерес в виде заначки в банкирском доме Гаваила Рагамидийского, царю он не обмолвился ни словом. Зачем расстраивать человека – ведь у царя там своей заначки не было…

Следующие несколько недель ушли на подготовку к поездке. Главной проблемой оказались верблюды: никак не мог Давид решить сколько верблюдов ему понадобится. Один нужен ему самому, как средство передвижения. Второй для перевозки серебра. На третьем, придется везти пробные партии товара для отчета перед начальством. Хорошо бы взять еще и четвертого как «запаску». Животные были в наличии и даже больше. Но с таким их количеством он привлечет к себе внимание в дороге, а этого не хотелось. Тогда следовало бы взять охрану из дворцовой стражи, а это лишние глаза, которые все увидят и длинные языки, которые донесут наверх о его делах в Раге Мидийской. А этого уже совсем не надо!

Но, пока он ломал голову над решением этой хитрой бизнес-задачки, как-то само собой, неожиданно и непредвиденно случилось то, чего Давид очень не желал и втайне боялся.

– Видимо Давид постарел, совсем-совсем подряхлел – именно так сказала в тот самый день его любимая супруга Анна.

– А может, это промысел Божией о мне такой? – сомневался сам Давид.

Так или иначе, или еще как, но не долго продержался он на месте главного снабженца на царских кухнях, с правом круглосуточного доступа в самое охраняемое место Ассирийского царства – дворец Великого царя Сахердана-благодетеля.

Прошло-то всего ничего, пара недель после разговора с царем, как старый Давид неожиданно вновь стал чувствовать проблему со зрением. Однажды утром, совершенно внезапно, без каких-либо предварительных намеков и симптомов, отказал левый глаз. Конечно же на оставшийся другой, правый глаз, нагрузка увеличилась вдвое. А смотреть Давиду было за чем: спелость поставляемых на кухню фруктов, соответствие стандартным величинам размеров привозимых арбузов и дынь. Наполнены ли до верху мешки и баулы с сыпучим товаром, достаточно ли зарумянены свежие, прямо из тандыра лепешки «оби-нон». Достаточно ли жирный приведен барашка для ежедневного шашлыка?

Из старого барана не то, что шашлык-машлык, но даже и даже простой куардак не сделаешь – любил говорить царь Сахердан, когда заходил на кухню.

А следить за всем этим кому? Правильно, Давиду.

Два или три дня еще прошло, «перетрудился» и правый глаз. Опять весь мир превратился в молоко. Ослеп бедный Давид полностью и в этот раз, как он догадался – видимо уже навсегда.

Царь, конечно, расстроился, но, воля Всевышнего, отпустил старика домой к жене доживать последние деньки-годочки и пенсию небольшую назначил – две трети от оклада (все-таки госслужащий). Грустно, а что поделаешь? Перед болезнью и цари бессильны…

Но самое болезненное для старика было то, что теперь уже самому ему не то, что трудновато будет вернуть кровно нажитое, а совсем невозможно. Пришлось искать альтернативные пути…

– Пошлю Торию, – решил он.

Но прежде, чем отпустить сына в дальнюю дорогу, решил Давид преподать ребенку отеческий урок, как когда-то его наставил мудрости житейской его отец Товиил. Призвав сына, он начал говорить.

– Сын мой! – обратился отец, – когда я умру, похорони меня и не покидай матери своей; почитай ее, делай угодное ей и не причиняй ей огорчения. Помни, сын мой, что она много имела скорбей из-за тебя еще во время чревоношения. Когда она умрет, похорони ее подле меня в одном гробе.

– Ты знаешь, сын мой, – далее медленно и сосредоточенно стал произносить Давид. – Земля наших отцов находится далеко отсюда. И ты можешь считать, что наша семья, как и наш народ находятся в этой земле, как в рабстве. Что наше состояние – это несвобода. Но это не так. Пока мы все вместе или каждый из нас находится вместе с Богом наших отцов, мы всегда будем оставаться свободными – как бы не думали по этому поводу окружающие. Если кто-то из них считает по-своему – это его дело, пусть! Главное же, что по-ни-мать под словом «сво-бо-да»?

– И что это, возлюбленный отец?

– Свобода, сын мой – это умение сохранять баланс везде и во всем. Вести дело так, чтобы не оказаться в зависимости от него. Безденежье – это рабство, но и богатство тоже может привести к рабству: богатый может стать рабом денег, рабом политики, рабом своего слова. Ты поймешь меня – в нашем роду все были сообразительные. Но только Бог наших отцов может устроить так, чтобы в нашей жизни сохранялся баланс, а, следовательно, мы оставались бы свободными. Вот, как объяснял мне это мой отец, а твой дедушка, Товиил сын Ананиила: «Во все дни помни, сын мой, Господа Бога нашего и не желай грешить и преступать заповеди Его. Во все дни жизни твоей делай правду и не ходи путями беззакония, ибо, если ты будешь поступать по истине, в делах твоих будет успех, как у всех поступающих по правде. Из имения твоего подавай милостыню, и да не жалеет глаз твой, когда будешь творить милостыню. Ни от какого нищего не отвращай лица твоего, тогда и от тебя не отвратится лице Божие. Когда у тебя будет много, твори из того милостыню, и когда у тебя будет мало, не бойся творить милостыню и понемногу; ты запасешь себе богатое сокровище на день нужды, ибо милостыня избавляет от смерти и не попускает сойти во тьму. Милостыня есть богатый дар для всех, кто творит ее пред Всевышним. Берегись, сын мой, всякого вида распутства. Возьми себе жену из племени отцов твоих, но не бери жены иноземной, которая не из колена отца твоего, ибо мы сыны пророков. Издревле отцы наши – Ной, Авраам, Исаак и Иаков. Помни, сын мой, что все он брали жен из среды братьев своих и были благословенны в детях своих, и потомство их наследует землю. Итак, сын мой, люби братьев твоих и не превозносись сердцем пред братьями твоими и пред сынами и дочерями народа твоего, чтобы не от них взять тебе жену, потому что от гордости – погибель и великое неустройство, а от непотребства – оскудение и разорение: непотребство есть мать голода. Плата наемника, который будет работать у тебя, да не переночует у тебя, а отдавай ее тотчас: и тебе воздастся, если будешь служить Богу. Будь осторожен, сын мой, во всех поступках твоих и будь благоразумен во всем поведении твоем. Что ненавистно тебе самому, того не делай никому. Вина до опьянения не пей. У всякого благоразумного проси совета, и не пренебрегай советом полезным. Благословляй Господа Бога во всякое время и проси у Него, чтобы пути твои были правы и все дела и намерения твои благоуспешны, ибо ни один народ не властен в успехе начинаний, но Сам Господь ниспосылает все благое и, кого хочет, уничижает по Своей воле. Помни же, сын мой, заповеди мои, и да не изгладятся они из сердца твоего!

Сын Тория выслушав отца внимательно и с почтением произнес в ответ:

– Отец мой, я исполню все, что ты завещаешь мне.

Давид призвал сына ближе к себе и сняв с себя пояс, вынул из него что-то, завернутое в тряпицу.

– Теперь я открою тебе, что я отдал десять талантов серебра на сохранение Гаваилу, сыну Гавриеву, в Рагах Мидийских. Смотри сын, – сказал он, тихим голосом, прежде внимательно прислушавшись: нет ли чужого присутствия вокруг. И развернул тряпицу.

– Ты придешь в дом банкира Гаваила в Рагах Мидийских. Вот это, – он стал протягивать сыну, – половина расписки, написанная рукой Гаваила, как это есть в деловом обычае страны нашей. Вторая половина у него, и они должны совпасть. Но это только часть того, что следует предъявить. Вот половина монеты – вторая у Гаваила. Это второе. И, наконец третье:

– Что третье?

– Пароль. Когда ты войдешь в дом ты должен Гаваилу сказать пароль: «Голодный думает: “Не наемся”» Ответ: «а сытый: “Не проголодаюсь”».

– Запомнил, – твердо кивнул головой сын Тория.

– Тебе нужен друг. Дальний путь труден без друга – сказал Давид.

– К сожалению, у меня нет никого, кого мог бы я позвать с собой в дальнее и опасное путешествие, – посетовал сын.

– Если нет, то положимся на Бога наших отцов, Бога Авраама и ступай, найди себе человека, который сопутствовал бы тебе; я дам ему плату.

Недолго думая, но быстро собравшись, пошел сын искать человека.

Почему-то, в этот час улицы были пусты. Может от того, что время было обеденное, а жил Давид с сыном в элитном в всех отношениях столичном квартале и его обитатели в обеденные часы только и знали, что себе обедали. Кормежка и в те старинные, совсем забытые лета у многих была по распорядку. Однако, могли иметь место и иные причины, как-то внезапно напавшее на горожан домоседство, излишне жаркая погода, припекавшая темечко праздношатающемуся азиату даже сквозь чалму, популярные в народе зрелищные мероприятия по случаю смены политической власти с раздачей дармовой выпивки и разбрасывания медяков. Да мало ли чего еще, сейчас уже мало кто вспомнит в подробностях, но факт остается фактом. Нужного человека поблизости не оказалось.

Однако, возвращаться к отцу с «пустыми руками» Тории не хотелось, и он продолжил поиск. И вот, пробродив по восточным белоснежным улочкам, попинав с досадой мелкие камушки, все же он увидел одного парня, сидевшего расслаблено в тени финиковой пальмы, взором своим уставившись на небо, как бы сочиняя какой мадригал или сводя дебет с кредитом удачно провернутой аферы. Кстати, в жизни нередко оказывается одно с другим вместе.

Итак, Тория встретил Рафаила. Это был Ангел. Но Тория, конечно же не знал, что это был ангел. Но и Архангелу Рафаилу было некстати сразу вот так просто раскрывать все свои карты. Предстоящая история, которой следовало разыграться на обширных просторах древних Ассирии и Мидии, требовала своего логичного начала, увлекательного развития и эффектного конца. Все должно было произойти тонко, чувственно и красиво. Так и только так. Иначе могло случиться, что повеление данное Господом своему Архангелу, могло оказаться и невыполненным, но такого история мира не знала никогда и не узнала и в нашей истории.

Оказалось, что спутника Тория себе нашел что надо: человек, как он о себе утверждал, был хороший, выглядел надежно и, что было немаловажно по мнению Тории, мамой клялся, что знает эту дорогу и преодолевал ее уже не раз.

– Что же, выбор всегда непредсказуем, – решил Тория и, чтобы времени не терять он и кандидат в его будущие спутники по странствию пришли в дом Давида, чтобы обсудить с отцом все детали предстоящей экспедиции.

Выбор спутника путешествия всегда дело щекотливое. Путешествовать любят многие, еще больше любят получать деньги. Но претендент должен соответствовать ряду непременных условий. Вдруг, некстати, ногу натрет или желудком слаб окажется? Или на руку нечист или на глаз нескромен? А то беглый, алиментщик или уклонист? С таким странствовать себе дороже будет.

При этом следовало поторапливаться. Жизнь в седьмом веке до нашей эры была такова, что кто-то с кем-то, но почти всегда воевал. Все друг на друга ходили войной. У всех царей постоянно чесались кулаки. И вот возник светлый промежуток, «окно»: прошлая война закончилась, а новая что-то запаздывала и еще не началась – в общем самое удобное время для путешествий.

Старый Давид решил положиться в выборе делового партнера для своего сына сейчас, но как уже не раз он это делала в своей жизни в отношение самого себя, на самого Господа Бога Иегову, да славится имя Его от края и до края. Этим и решить все самые возможные противоречия.

– Скажи мне, брат, из какого ты колена и из какого рода? – прежде всего поинтересовался Давид, не всматриваясь, а вслушиваясь в незнакомца и в его произношение.

– Колена и рода ты ищешь или наемника, который пошел бы с сыном твоим? – уклончиво начал гость. Такая была стратегия, как мы уже сейчас понимаем.

– Брат, мне хочется знать род твой и имя твое, – настойчиво повторил Давид.

– Я Азария, из рода Анании Великого, из братьев твоих.

Самое важное на этом этапе нашего повествования понять, что Архангел Рафаил не соврал. Ангелы вообще никогда не врут, ибо так и не научились этому немудренному действу у себя в райских кущах, а тут уж «при исполнении» так, вообще, сомневаться в его словах не приходилось. Дело в том, что выглядел он в тот момент не иначе как сам Азария, из рода Анании собственной персоной. Тютелька в тютельку. Мать родная не отличит. Только Давид по слабости своего зрения этого не видел.

– Брат, иди благополучно, – тогда сказал Давид, расслышав получше Азария, – и не гневайся на меня за то, что я спросил о колене и роде твоем. Ты доводишься брат мне, из честного и доброго рода. Я знал Ананию и Ионафана, сыновей Семея великого; мы вместе ходили в Иерусалим на поклонение, с первородными и десятинами земных произведений, ибо не увлекались заблуждением братьев наших: ты, брат, от хорошего корня!

– Спасибо, Давид, – ответил Азария. – Мой отец часто рассказывал мне эту увлекательную историю.

– Но скажи мне: какую плату я должен буду дать тебе? – быстро перешел к делу отец. – Я дам тебе драхму на день и все необходимое для тебя и для сына моего, и еще прибавлю тебе сверх этой платы, если благополучно возвратитесь.

Так и условились. Драхма в день на дороге не валяется.

После недолгих сборов, рано утром Тория и Азария вышли в путь. От верблюдов они вообще отказались, так как Азария посчитал, что налегке им будет удобнее проскочить, но с ними увязался дворовой пес. Звали собачку красивым собачьим именем Гидеон. В переводе это означало «рубака». Действительно Гидеон был сильным и смелым псом, не раз в своей жизни врубался в дерущуюся свору бездомных хвостатых бродяжек и всегда выходил победителем, но к людям относился без враждебности, а Торию – так просто любил.

Собака в дороге – верный, незаменимый друг: всегда предупредит о приближающейся опасности, будь то чужой человек или дикий зверь. С таким другом тебя не застанут врасплох. Но, все же главное в дальней дороге несомненно то, что четвероногий друг – это частичка покинутого дома. Посмотришь ему в глаза и вспомнишь и отца, и мать, и дом родной. Все есть в преданных, добрых и любящих собачьих глазах, вся твоя память. Обнимешь это пушистое существо и спокойно, и радостно станет. Уткнется тебе в ладони мокрый нос: усталости и напряжения как и не было.

– Пойдем коротким путем, – предложил Азария. – Можно идти «шелковым путем», через Вавилон. Так, конечно, интереснее – красивые места, людные города, много рынков, беллидэнс-харчевен, но получится порядочный крюк. Караванам это на руку, но нам только время терять. Пойдем кратчайшим путем: по берегу Тигра спустимся до Ассура, а там повернем на восток, по старому верблюжьему пути, через горы Загрос выйдем на трассу Хасанпу – Екбатан и спустимся по ней на юг. А уж из Екбатана до Рагов Мидийских совсем рядом.

– Ты знаешь! – согласился Тория.

Глава 5

Твои небеса и Твоя земля;

Вселенную и что наполняют

ее, Ты основал.

Север и Юг ты сотворил;

Фавор и Ермон о имени

Твоем радуются.

Тория с Азарией отбыли на чужбину, старому же Давиду и заплаканной Анне осталось одно: ждать возвращения сына. Анна плакала дни напролет. Лила слезы да упрекала мужа. Упрекала мужа, еще более этим расстраивалась и сильнее лила слезы:

– Зачем отпустил ты сына нашего? Не он ли был опорою рук наших, когда входил и выходил пред нами? Не предпочитай серебра серебру. Пусть оно будет как сор в сравнении с сыном нашим!

– Не печалься, – только и отвечал ей муж, – он придёт здоровым. Я так думаю!

А между тем, наши путники ходко шли дорогой вниз по течению великой реки Тигр. Шли бодро, спокойно, даже весело. Мышцы ног резво сокращались и толкали их тела по заранее спланированному маршруту. Руки сильными движеньями помогали ногам и уравновешивали раскачивание молодых тел. Головы были гордо подняты. Лица светлы и радостны, и не затуманивались мыслями. Сейчас главное ход, а мыслить будем потом, когда дойдем до цели…

Устремленные вперед, друзья мало обращали внимание на встречных или идущих им вслед людей. Но, если бы они внимательнее пригляделись, то могли бы точно заметить, как один, смурного вида субъект, идущий несколько позади их, выстреливает то и дело на них внимательный взгляд.

Субъект был мужчиной возраста неопределенного, но явно, что уже не молод. Волосы имел иссиня-черные всклокоченные, также и борода его, уже кое-где с проседью, но такая же черная, клочьями лезла в стороны. Тело его было мускулистое, походка легкая – путь не был ему в тягость. Странным могло показаться то, что этот субъект путешествовал налегке: ни заплечной котомки, ни навьюченного рядом ослика, ни, даже, дорожной палки в руке – ничего такого при нем не было.

Мужчина, то и дело посматривал на идущую впереди парочку. Люди, как люди, – рассуждал он про себя, – таких не мало сейчас встретишь на дорогах империи. В мирное время туризм да торговля всегда на подъеме. Но, что-то в них не так. Но что?

Этого ему никак не удавалось понять. Это раздражало, это и интриговало. Наконец он придумал…

А братья-путешественники Азария с Торией, к вечеру, отмотав немалое расстояние, приготовились к ночному отдыху на берегу реки. Место выбрал Азария: с тихим течением воды и речной отмелью. Тория, прежде всего, спустился к воде, чтобы смыть с себя дорожную пыль.

И тут вот случилось…

В тот момент, когда он, зайдя в воду и расслаблено наклонившись стал брызгать прохладную чистую воду на свою грудь и лицо, довольно, при этом, фыркая, внезапно, с лаем и страшным воем, в воду вбежал Гидеон.

Никогда Тория не видел подобного поведения своего пса и сам испугавшись попятился на сушу. И в этот миг из глубины реки прямиком на то место, где только что умывался Тория выпрыгнула огромная рыба. Выпрыгнула и вяло забилась на мелководье, не в силах повернуть свою огромною двухметровую тушу обратно на глубину. Гидеон отчаянно лаял на нее, но, при этом не подходил близко так, чтобы она могла бы его достать.

– Набрасывай ей веревку на хвост, – услышал Тория голос Азарии.

И тут же рядом с ним упала прочная веревка с искусно свитым лассо на конце. Тория инстинктивно, не понимая, что происходит вокруг, схватил веревку и набросил петлю на огромный хвост речного монстра.

– Затягивай, – Азария был уже рядом, – потащили ее на берег вместе. И р-ра-з! И р-ра-з!

Гидеон так же вцепился зубами в веревку и пятясь, и отчаянно крутя мельницу своим хвостом стал помогать людям вытягивать рыбину.

Минуты через три все было кончено: туша лежала неподвижно на прибрежном песке.

Много после того, как происходили описываемые события, когда Тория, сам уже будучи благообразным седовласым старцем, рассказывал эту историю своим правнукам, один из них, самый смышленый спросил:

– Деда, а откуда у Азарии взялась верёвка?

– Не знаю, малыш, да я тогда и не подумал об этом. Я думал о том, что хорошо, что меня эта дрянь не сожрала. Верный пес уберег тогда меня от неминуемой смерти…

Но вернемся на берег славной и опасной реки Тигр.

Лежавшая на песке рыба и впрямь больше напоминала чудовище, чем обычного речного жителя. Рыло наглое, приплюснутое, подбородок тупой, будто только что в морду отхватила. Толстое тело было покрыто грязно-серого цвета крупной чешуей, лишь часть брюха оставалась белесой. Маленькие кругленькие глазки, казалось, до сих пор смотрели с ненавистью на пару евреев.

– Это же рыба Злой Кырыш! – воскликнул Тория, разглядывая пойманного монстра.

– Правильно говорить, – назидательно ответил Азария, – кариш-рыба. Нас ждет неплохой ужин, а?

– Я слышал, ее мясо вонючее, – морщась сказал Тория. – И не совсем чистое для нашего народа. Я больше предпочитаю карасиков жареных… В сметанке, как мама жарила…

– Не твоя это вина, брат мой Тория, что воспитывался ты вдалеке от родной земли, – грустно констатировал Азария. – Иначе бы знал, что сказал пророк в книге Вайкра: «из всех животных, которые в воде, ешьте сих: у которых есть перья и чешуя в воде, в морях ли, или в реках». Смотри какие перья, – он указал на огромный спинной плавник рыбы, смотри какая чешуя, – и ткнул в грязно-серый панцирь…

– Сейчас мы подвесим ее на дереве и отрубим ей хвост, – продолжил Азария. – Весь запах и стечет с нее. Получатся неплохие стейки. И тебе псинка достанется, – похлопал он Гидеона по холке.

– Гав, гав, гав, – согласно отозвался пес, пританцовывая всеми четырьмя лапами.

Рыбу подвесили и после отделения хвостовой части из нее стала вытекать на землю кровяная жидкость. Кровь пахла не ахти как и даже Гидеон сидел в сторонке, не выказывая к ней никакого интереса.

Развели костер, дождались пока образуются угли и тогда на них стали прожаривать-коптить толстые куски, хорошо промытого в воде, круто посоленного и сдобренного специями мяса. Руководил процессом Азария.

– Знаешь, что я тебя попрошу, – задумчиво произнес Азария, после того, как были съедены первые куски стейка и стало приличным нарушить молчание. – Возьми ее сердце и печенку вместе с желчным пузырем. Они нам, чувствую, очень пригодятся.

– Пригодятся?

– Не знаю точно, но все же возьми…

Печень была настолько жирная, что имела почти желтый цвет. Желто-бурый. Очень неприятный цвет. Желчный пузырь был большой и темно-зеленый, как бы переполненный желчью хищника. Сердце же оказалось очень большим и удивительно плотным: по размеру раза в два превышало кулак Тории.

– Что, это все надо будет нести с собой? – еще раз поинтересовался он.

– Думаю, да. Думаю, нам это пригодится, – еще раз, уже более уверенно подтвердил Азария.

Глава 6

Блажен человек, которого

Вразумляешь Ты, Господи,

И наставляешь законом Твоим,

чтобы дать ему покой в

бедственные дни.

Дело не сладилось. Редкая в водах Тигра гостья голодная бычья акула, поднявшаяся из глубин соленого Персидского залива, и подвернувшаяся Рудре в нужный момент, что называется под руку, хоть и подчинилась его воле, но проиграла.

– Пес смазал все дело, – пришлось признаться ему самому себе. – Случайность?

Ох, не нравилась ему эта парочка евреев. С одной стороны, простые путники, но, с другой, что-то было не так. Особенно с тем, что выглядел постарше. С виду – простой человек, каких немало топчут землю. Но что-то при этом беспокоило. И это было не случайно.

– Какая роль случая в наши дни? – спросил он себя. – Может случайность мне помешать? Нет, не может помешать, потому, что ее не существует. Есть лишь то, что я хочу и никаких случайностей…

Рудра шел по ночной дорогое, которая называлась «царской». Дорога был пустая – ночью никто не осмеливался появляться на ней. Днем по ней шли, ехали, скакали множество разношерстного народа. Имперская почтовая служба «Ангарейон» имела вдоль этой дороги немало своих станций, через которые передавалась срочная корреспонденция. Царские сановники были уверены, что и ночью конные почтари, не смыкая глаз делают свою работу, торя ангарейон взад и вперед. На деле же было все иначе – на деле ночью на царской дороге можно было встретить лишь подобных Рудре личностей: злых, опасных и неугомонных.

Но сейчас, зрение его не обманывало, путь впереди был совершенно пуст и можно было порассуждать над причиной собственной досадной неудачи.

Над головой высокое звездное небо, вокруг непроглядная тьма, под ногами пыльный камень – свобода. И тут его осенило. Это были женихи и направлялись они не куда-нибудь, куда, например, их глаза глядят, а в дом старого Рагуила, что жил в Экбатанах Мидийских. Свататься к молоденькой Сарре, насчет которой Рудра имел свой интерес. Интерес был, конечно же, ни к девичьей красоте, ни к ее молодости, ни к ее, тем более, приданному. Интерес был особый.

Когда-то старый Рагуил, выбрал для своей дочурки подходящую партию и выдал Сарру замуж за достойного всякой похвалы молодого претендента. Рудра случайно узнал о том и убил его в первую брачную ночь. Придушил, да так ловко, что никто ничего и не смог понять. Даже девушка, ожидавшая своего суженного, так и не поняла как-так он приказал ей долго жить. Конечно, некоторые заподозрили, засудачили, что тут все не чисто, но не в этом, как говорится, суть дела.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.