# Панвитал

Александр Иванович Торубара

Эта книга – о деньгах. Но не просто о деньгах, а о деньгах, с помощью которых делают новые деньги – о капитале. О том, как и с чем они едят людей. И о людях, покорно идущих к ним на заклание…Что такое панвитал? Это тот „секрет“, которого не заметил сам великий Карл… И из этого проистекают практически все беды современности – одни „законно“ наживаются за счет других, одни купаются в невообразимой роскоши, а другие влачат жалкое существование; воровитость, алчность, продажность и моральная нечистоплотность являются „ощепринятой“, прославляемой и поощряемой „нормой“, а мир раз за разом сотрясают кризисы и чудовищные потрясения вплоть до мировых боен, принося страдания и гибель миллионам людей…Несколько слов об авторе. Автор – врач по профессии и, подобно Н. Барбону, Ф. Кэне, У. Петти и другим, не только врач…

## Предисловие к переработанному варианту с новым названием

С момента издания в издательстве „Астропринт“ монографии „Витал (к основам экономики)“ прошел уже 21 год. И… никакого особого интереса она не вызвала. Я понимаю, общество все глубже погружается в невежество и мракобесие, ложь превысила все мыслимые и немыслимые размеры, но все же должны же быть люди, которым истина „magis amica est“1.

Потому я переработал предыдущий материал, изменив название на более, как мне кажется, благозвучное, ибо словом „Витал“ стали называть какие-то медицинские фирмы и еще что-то (правда, выяснилось, что и „Панвитал“ уже кем-то используется).

В текст внесены многочисленные поправки и добавления, но суть в основном осталась без изменений.

28.05.2022 г.

Автор.

## Предисловие к исходной монографии «Витал (к основам экономики)»

Во всякой книге предисловие есть первая и вместе с тем последняя вещь; оно или служит объяснением цели сочинения, или оправданием и ответом на критики.

М. Ю. Лермонтов. Герой нашего времени

В работе затронуты, пожалуй, самые важные вопросы человеческого существования – основы экономических отношений общества.

Побудил меня к поискам в этом направлении тот поразивший меня экономический развал, который я увидел, приступив к самостоятельной деятельности, и который резко противоречил тем догмам и представлениям, с которыми советский молодой специалист выходит из стен высшей школы. Нет, все еще „крутилось“, причем, как позже выяснилось, на весьма высоком уровне, самом, пожалуй, высоком за все годы советской власти, но все уже было обречено.

„Приговор“ советской общественной системе вынесли не Горбачев с Шеварднадзе и Яковлевым. Задолго до них вынесли его простые советские колхозницы буквально следующими словами: „Учись, дочка, чтобы тебе не пришлось так тяжко работать, как мне“, – которые мне не один раз приходилось слышать. Если мать не желает дочери повторения своей судьбы – это приговор. Приговор общественной системе и тому образу жизни, который навязывает людям эта система.

Поскольку марксизм вслед за Козьмой Прутковым учит: зри в корень, а корнем (и совершенно правильно) в вопросах общественной жизни считает экономические отношения человеческого общества, я, естественно, стал искать причины этого разительного контраста в самом экономическом учении марксизма.

Ведь если результат деятельности неплохих вроде бы самих по себе людей (причем всех), мягко говоря, неудовлетворителен, то повинны в этом в первую очередь, надо полагать, не они сами (хоть и они сами тоже небезвинны), а та общественная система, в рамках которой им приходится жить и работать, та политика, в частности, экономическая, которая проводится в ее рамках.

Имея за спиной лишь обычный курс (разумеется, марксистской) политической экономии советской высшей школы, я стал самостоятельно тщательно вновь ее изучать, причем в основном по первоисточникам, так как советские учебники представляют из себя скорее набор пропагандистских штампов и политических лозунгов, нежели свод объективных сведений, а в трудах современных советских экономистов, кроме цитат из К. Маркса вперемежку с более или менее творческим их толкованием (или его имитацией), ничего найти не удалось. И после упорных многолетних поисков причины эти (во всяком случае субъективные, идеологические), как мне представляется, выяснить удалось. Результаты этих поисков изложены в предлагаемой читателю работе.

Обобщая и несколько предвосхищая результаты исследований, можно сказать, что основные субъективные причины заключены в самой основополагающей экономической концепции марксизма, на основе которой в течение многих лет формировалась экономическая политика общества и государства, – трудовой теории стоимости, – отражающей экономические отношения человеческого общества с весьма грубым (во всяком случае, по нашим сегодняшним меркам) несоответствием реальному положению вещей.

Конечно же, эти причины вовсе не единственные. Кроме них еще существуют и причины сугубо экономические (отсталая архаичная феодальная экономика), исторические (тысячелетние традиции деспотического правления с противостоянием генетически чуждой олигархии и народа), географические {только страна таких богатых природных ресурсов могла себе позволить столь чудовищное (написал было „варварское“, но затем передумал – зачем же обижать варваров? ведь они по сравнению с действующими коммунистами и социалистами просто невинные агнцы!) „хозяйствование“, к которому на практике привело марксово и марксистское философствование с его задачей преобразования и переустройства мира (скажем, Голландия при подобной попытке давно бы уже была похоронена своим Северным морем – не вся, конечно, но никак не менее четверти территории), классовые, в конце концов просто личностные – личные амбиции, скажем прямо, авантюристов и проходимцев различных мастей (по широко известному мнению Бисмарка, плодами революций пользуются именно проходимцы), в силу тех или иных причин оказавшихся в роли политических лидеров}, – но все-таки одними из самых важных являются причины именно субъективные, обусловленные грузом тех представлений, под влиянием которых происходит формирование общественной жизни.

Дело в том, что знаменитое положение К. Маркса, гласящее, что общественное сознание определяется общественным бытием, скажем так, не вполне верно. В этом смысле марксов материализм носит несколько односторонне-примитивный характер. В действительности общественное сознание определяется общественным бытием не прямо, а путем преломления сквозь призму уже имеющихся, нередко уже устаревших и отживших, взглядов и представлений. И одним из доказательств этого и является то влияние, которое и по сей день эта теория оказывает на человеческое общество.

Говорят, однажды к А. Эйнштейну подошел один физик и сказал: „Знаете, Альберт, я намерен создать теорию, опирающуюся только на факты и ни на какую теорию“. Эйнштейн ответил: „Прекрасно. Однако дело в том, что факты, которые Вы заметите, зависят от той теории, которой Вы руководствуетесь“.

Так и в общественной жизни. Факты общественного бытия, прежде чем оказать влияние на общественное сознание, предварительно воспринимаются тем же общественным сознанием в полном соответствии с тем грузом взглядов и представлений, который оно в себе несет.

О том, чтобы опубликовать эти результаты в „застойные“ времена, разумеется, не могло быть и речи – по вполне понятным идеологическим же причинам. Но когда автор уже в „перестроечное“ время отважился предложить ее сначала „Вопросам экономики“, а затем „Вопросам философии“, результат оказался тем же.

Редакция „Вопросов экономики“ отечески-покровительственно посоветовала ознакомиться с трудами Туган-Барановского ("А жаль, что незнаком ты с нашим Петухом!.. – И. А. Крылов бессмертен!"), а „Вопросы философии“ отговорились расхождением материала с тематикой журнала. А ведь „перестройка“ уже шла вовсю, и вопросы, затронутые в работе, уже стояли как нельзя более остро (они всегда стоят в повестке дня, но в то время и в той уже почившей в бозе стране – особенно остро). Впрочем, субъективную нужду в ответах на них я, видимо, переоценивал – в действительности вся „политика“ „ускорения“, „перестройки“ и вообще „преобразований“ уже изначально замышлялась как заключительная фаза „построения нового общества“ и ни в каких новых ориентирах ее инициаторы не нуждались – для растаскивания, разворовывания и разграбления никаких особых ориентиров не надо – и современный человек по своей сокровенной сути, увы, не что иное, как расхититель, вор и стяжатель – ведь не так много людей, способных на сознательное ограничение своей эгоистической сущности и своей алчности. Этим, между прочим, объясняется парадоксальное на первый взгляд массовое предпочтение на так называемых „представительных“ выборах не лучших, а худших – механизм охлократических выборов суммирует худшие, стяжательские и аморальные наклонности подавляющего большинства, в результате чего представление в органах власти получает именно худшая часть сущности совокупного избирателя {конечно, при этом суммируется и лучшая ее часть, однако ввиду немногочисленности ее носителей значительный перевес приобретает именно худшая; к примеру, на выборах президента России 1996 г. шедший под флагом демонстративной порядочности (действительной порядочности!) Ю. П. Власов получил, если мне память не изменяет, около 1% голосов – вот, оказывается, сколько в России дееспособных порядочных!}. Очень четко это выразил один мой знакомый: „Я буду голосовать за … – он украдет сам и даст украсть мне“. Напротив, рыночный механизм ввиду встречного взаимодействия эгоизмов продавца и покупателя их выраженность взаимно гасит, в результате чего цена товара определяется уровнем взаимного компромисса. Выражаясь языком элементарной математики, минус, умноженный на минус, в результате дает плюс. Но механизм современных выборов приводит не к „умножению“, а к суммированию сущности людей, в результате чего вся современная „демократия“ западного образца представляет из себя по сути власть худших – „пейократию“2 (от лат. pejor – худший). И более-менее терпима она лишь там и тогда, где и когда худшие не настолько плохи, чтобы сделать жизнь остальных невыносимой, как, например, это имеет место в настоящее время на так называемом „цивилизованном“ Западе3. Будучи же пересаженной на нашу почву практически сплошной пауперизации и люмпенизации, она дала чудовищные всходы, породив не просто пейократию, а самые худшие ее варианты – кримократию или фурократию (подробнее ниже). И по меньшей мере странно видеть и слышать, как преступники у власти в самой коррумпированной, по расхожему на том же Западе мнению, стране Европы изображают борьбу с преступностью. А мы удивляемся, почему нами правят такие люди! Как говорил герой Ш. де Костера, „ik ben ulen spiegel!“ – „я – ваше зеркало!“ Или по-русски прямо: „Неча на зерцало пенять, коли рожа крива!“

При первом знакомстве с „высокой экономической теорией“ (выражение советского экономиста А. Зайцева) я заметил, что теория „не знает“ того, что знает любая домохозяйка: стоимость товара (и цена – обыденному сознанию не до различий между ними) растет с ростом спроса (и наоборот) и падает с ростом предложения. Обыденное знание не удается „втиснуть“ в рамки экономической теории!4 Меня это удивило, но не более, так как объектом приоритетного изучения в вузе не экономического направления, понятно, являются совсем другие проблемы. В ходе же последующих самостоятельных изысканий мне удалось создать концепцию, просто и однозначно объясняющую это явление экономической действительности и даже получить математическую формулу, ее объясняющую (глава 12, формула 12). И никакого логического кульбита с отделением цены от стоимости мне не понадобилось. Оказывается, и математические формулы могут соответствовать самым высоким эстетическим запросам!

Термин витал, которым озаглавлена работа, введен мною в противовес общеупотребительному термину капитал, так как в действительности в процессах и капиталистического производства авансируется не только капитал. В действительности он авансируется еще и с некоторым „довеском“ (предназначенным для личного потребления самого капиталиста и его семьи). То есть авансируемая сумма больше, чем собственно капитал (из этого, кстати, вытекают достаточно далеко идущие выводы. Но об этом дальше.).

Для ее обозначения понадобился новый термин. Я обозначил его словом витал (от лат. vitalis – жизненный). В последнее время, как грибы после дождя, множатся публикации, посвященные преступлениям павших (скорее – выродившихся) уже коммунистических режимов и в особенности КПСС, как, например, „Золото партии“ И. Бунича. Ничего не добавляя к пониманию сути произошедшего, они лишь умножают количество фактов, „достойных … лишь осуждения и скорейшего забвения“. (Ф. Энгельс. Анти-Дюринг, с. 19.) Подобные публикации, кроме всего прочего, еще и выдают преступный финал грабительской эпопеи, каковым по сути является горбачевская „перестройка“ со всеми ее последствиями, – очередное преступление, прямое продолжение преступлений предшественников, – за некое благодеяние, „отход“ от этих преступлений. Для действительного же понимания этих фактов необходимо выяснить те основополагающие идеологические истоки, из которых эти факты выросли. Надо выяснить, где, на каком этапе совершенно правильная вроде бы морально-этическая основа коммунистической идеологии – стремление к социальной справедливости – начала оборачиваться (диалектика!) своей противоположностью в процессе воплощения в конкретную социально-экономическую концепцию. И именно это автор и поставил своей задачей.

Восприятие материала затрудняется по крайней мере двумя обстоятельствами. С одной стороны, широкая публика, не имеющая специальной экономической подготовки, считает себя недостаточно компетентной (несмотря на то, что политическая экономия преподавалась буквально в каждом советском вузе независимо от профессиональной направленности, а людей с вузовскими дипломами у нас больше, чем в любой другой стране – действительно „хоть пруд пруди“) – прятать голову в песок по примеру страуса как-то привычнее и удобнее. С другой же стороны – специалисты, являющиеся профессиональными советскими экономистами, оказываются если не в абсолютном, то во всяком случае в подавляющем большинстве настолько „зашоренными“ рамками трудовой теории стоимости, что оказываются совершенно неспособными к восприятию чего-либо, выходящего за ее пределы (о самостоятельном критическом взгляде и говорить нечего). Для них положения этой теории являются в буквальном смысле слова догматами веры, не подлежащими никакой рациональной проверке: „Верую, даже если абсурдно!“ В частности, в личной беседе весной 1995 г. один, казалось бы, достаточно молодой (40 лет) и, говорили, подававший надежды кандидат экономических наук, ударившийся, правда, в политику, этот вопрос даже обсуждать категорически отказался. Конечно, нельзя судить обо всех профессиональных экономистах по одному примеру, но позиция эта весьма типична для наших советских экономистов вообще (о реакции редакций „солидных“ журналов я уже упоминал).

Таким образом, предмет исследования оказывается не только объектом поиска объективной истины, но и в значительной степени вопросом нравственного выбора, вопросом веры и убеждений человека. А посему, видимо, предлагаемый взгляд на человеческую экономику будет завоевывать себе сторонников с большим трудом и вызывать бешеное сопротивление официозной экономической элиты. И причины этого известны достаточно давно:


„В области политической экономии свободное научное исследование встречается не только с теми врагами, с какими оно имеет дело в других областях. Своеобразный характер материала, с которым имеет дело политическая экономия, вызывает на арену борьбы против свободного научного исследования самые яростные, самые низменные и самые отвратительные страсти человеческой души – фурий частного интереса.“ (К. Маркс. Капитал, Т. I, с. 10.)


Серьезная же вдумчивая критика, в которой он, как и всякое новое явление, безусловно нуждается, будет в значительной степени затруднена. Так что читателя, отважившегося на ознакомление с предлагаемым материалом, ждет не только интеллектуальное, но в известной мере и нравственное испытание.

Придется выбирать между, с одной стороны, привычным принятием на веру отживших и уже доказавших свою несостоятельность догм и, с другой, – восприятием сквозь сито критического анализа нового взгляда на самые важные вопросы человеческого существования.

Второе, естественно, значительно труднее. Но я надеюсь, что не перевелись еще люди, способные на интеллектуальные и нравственные усилия. Не одними же только ворами и проходимцами вкупе с глупцами и ротозеями населен этот мир!

Беда ортодоксальных коммунистов, оставшихся верными своим идеалам (что само по себе достойно было бы уважения), в том, что они, как в свое время французские Бурбоны, „ничего не поняли и ничему не научились“ (да и не могли и не могут ничего понять – для этого необходимо выйти за рамки основополагающих положений марксизма, давно уже из „руководства к действию“ превратившихся в набор мертвых догм и потерявших смысл словосочетаний, то есть перестать быть „правоверными“ марксистами, а, следовательно, и коммунистами). Идеалы – это одно, а практическая их реализация и ее результаты – это другое. И если последнее резко расходится с первым – это как минимум повод для того, чтобы задуматься. А именно на это „правоверные“ коммунисты оказываются совершенно неспособными5.

Еще одна трудность сугубо субъективного характера. Когда на основании обобщения некоторого количества, скажем, конкретных столов говорят о столе вообще, понятно, что имеется ввиду некая абстракция, некий обобщенный образ и что реального соответствующего этому термину конкретного стола как такового не существует. Но когда речь в подобном же плане заходит о потребности вообще – эта абстракция почему-то начисто не воспринимается. Конкретные какие-либо потребности – сколько угодно, но потребности вообще – это почему-то выше сегодняшнего понимания очень и очень многих. (Нет, читая эти строки, читатель с некоторой долей возмущения {„вы что же, совсем уж меня идиотом считаете?!“6} отметит, что это вполне доступно его пониманию. Но когда речь заходит о потребности вообще, обобщенной потребности не просто как какой-то там абстракции, а как основе понимания стоимости – вот здесь разум начисто отказывается служить – настолько тяжел груз традиционных представлений и интеллектуальных догм.) И это те же самые люди, которые, во всяком случае, номинально, в свое время уяснили (или сделали вид?), как это труд в зависимости от нашей (субъективной!) трактовки его результатов может иметь совершенно разную качественную определенность (имеется в виду, конечно же, марксов абстрактный и конкретный труд).

Особо следует упомянуть о логических натяжках и подтасовках, на которых построена господствующая и по сей день трудовая теория стоимости.

После К. Маркса ее сторонники отмахиваются от указаний на них ссылками на диалектику и „диалектическую логику“, позволяющую, в частности, перешагнуть через требования закона тождества традиционной логики (как это имеет место, например, в только что упомянутой трактовке труда).

Однако для того, чтобы в процессе рассмотрения какого-либо вопроса можно было отойти (даже диалектически) от логической определенности предмета (как говорят специалисты-логики, от А к не-А), необходимо указать процесс либо механизм, в результате которого происходит превращение А в не-А, или критерий, позволяющий перейти к рассмотрению его в иной качественной определенности. Например, если мы рассматриваем стол как таковой, то для того, чтобы рассматривать его уже не как стол, а что-нибудь иное (скажем, кучу дров), необходимо указать тот процесс, в результате которого стол переходит в новое качество, переставая быть столом (скажем, износ или слишком уж значительные повреждения), или критерий, позволяющий рассматривать его в новой качественной определенности (например, крайняя нужда в топливе, вынуждающая к сжиганию буквально всего, что способно гореть). Без этого все ссылки на диалектику и „диалектическую логику“ являются не более чем увертками, прикрывающими протаскивание заведомо несостоятельных тезисов и положений.

Скажем, диалектическое определение прямой как дуги бесконечного радиуса вполне адекватно – ведь в нем указан критерий перехода от кривой к ее противоположности – прямой. В соответствии с ним до тех пор, пока конкретная линия рассматривается в качестве дуги какого-либо определенного радиуса, она рассматривается именно как дуга (разновидность кривой). Для того же, чтобы перейти к ее рассмотрению как прямой, необходимо указать тот ориентир, который позволяет осуществить такой переход – в данном случае это бесконечность радиуса рассматриваемой дуги. Если отрезок дуги достаточно мал по сравнению с ее радиусом, мы в определенных отношениях можем пренебречь разницей в ее длине по сравнению с хордой и считать ее радиус бесконечным, а ее – отрезком прямой. Но до тех пор, пока такой переход не оговорен, мы не можем отойти от качественной определенности данного предмета с переходом к какой-либо иной качественной его определенности без того чтобы не впасть в логическую ошибку (типа „2 • 2 = 3, 5, 6, 7“ или „сколько вам нужно“). А именно это требование сплошь и рядом нарушается авторами и сторонниками трудовой теории стоимости.

Скажем, если нам говорят, что стол, порубленный на куски, превратился в кучу дров (или тот же стол ввиду крайней необходимости надо порубить на куски и бросить в топку в качестве тех же дров), нам возразить нечего. Или когда мы слышим, что дуга в случае, если ее радиус равен бесконечности, представляет из себя отрезок прямой, нам также нечего возразить. Однако, когда нам говорят, что в результате расслоения мелкой буржуазии на собственно буржуазию (капиталистов) и пролетариат собственность труженика, т.е. собственность, основанная на труде самого собственника, обращается в свою противоположность – собственность нетруженика, собственность, так сказать, „чистого“ собственника, и с помощью „пары фокуснических фраз“ (Ф. Энгельс. Анти-Дюринг, с. 39) пытаются заставить в это поверить (и при этом ничего вразумительного не могут сказать, что такое собственность вообще) – это, простите, жульничество7 (и, как говорится, дай бог чтобы неосознанное) или, если угодно, софизм. Ведь разделение того, что, составляя единство, представлялось причинно связанным друг с другом, прямо указывает на отсутствие такой связи. Например, пропустив продукт сгорания – дым – через печь, мы отделяем его тепло от самих его носителей – газообразных продуктов горения. Ясно, что друг с другом они причинно не связаны, а каждый связан с чем-то третьим – в данном случае с процессом горения. И отделить процесс горения от процессов образования его продуктов и тепла невозможно. Попытка разрыва причинно-следственных связей закономерно обречена на неудачу: либо оба процесса или явления будут продолжать существовать, либо они оба прекратятся или исчезнут.

Так и здесь: реально произошедшее в результате исторического развития общества отделение собственности от труда с несомненностью указывает на отсутствие причинной связи между ними.

Или когда, ограничив область исследования только товарами (и не уточнив, что же такое товар), нас уверяют, что единственное общее, что присуще им всем – это затраты труда – и именно они составляют основание обмена и обусловливают количественные его соотношения – это тоже не что иное, как жульничество (или – в лучшем случае – просто непонимание существа вопроса).

Логика не препятствует отражению общественным сознанием диалектики реального материального мира во всем его многообразии и динамике. Она всего лишь стоит на страже достоверности наших знаний об этом мире, препятствуя фокусническому переименованию в удобный момент белого в черное и наоборот.

Формально развиваемая в работе концепция близка к концепции Австрийской школы с той принципиальной и существенной разницей, что философской ее основой в отличие от этой последней является строгий и последовательный материализм.

Весьма вероятно, изложение материала не лишено недостатков (а где и когда оно от них совершенно свободно?). Однако, как и в свое время мой главный оппонент К. Маркс, я могу со спокойной совестью сказать, что он является итогом многолетних упорных добросовестных изысканий, иными словами, поиска объективной истины. О том, в какой мере мне это удалось, судить, естественно, читателю.

Dixi…

18.05.1995 г.– 8.07.2000 г.

Автор.


## Глава 1. Основополагающие категории экономического анализа


… ума холодных наблюдений

и сердца горестных замет.

А. С. Пушкин


Поскольку и по сей день адекватной экономической терминологии не существует (нет, терминология есть, но адекватной её никак признать нельзя), приходится фундаментальные категории формулировать едва ли не с нуля.

Известно, что результат любого (и экономического в том числе) исследования в весьма значительной степени зависит от тех понятий, которые принимаются в качестве исходных основополагающих категорий, а эти последние в свою очередь определяются тем уровнем, с анализа которого начинается теоретическое построение (или той „глубиной“ явлений реальной действительности, до анализа которой доходят исследователи). Именно отсутствие адекватного понятийного аппарата по сей день препятствует адекватному пониманию экономической действительности в рамках экономических дисциплин.

И до сих пор основным таким уровнем в области экономических отношений являются процессы производства и обмена (обращения). Соответственно этому в качестве основополагающих экономических категорий используются понятия „труд“, „затраты труда“, „собственность“, „рабочее время“, „рабочая сила“, „спрос“, „предложение“, „стоимость“, „цена“. Причем содержание, смысл этих категорий определялся (и определяется по настоящее время) достаточно расплывчато и неопределенно, а экономический смысл категории „собственность“ вообще остается нераскрытым и по сегодняшний день (юристы кое-как сподобились определить её в своих рамках через „пользование, владение и распоряжение“, но понять с помощью таких „определений“ экономический смысл рассматриваемых явлений невозможно). А, скажем, потребности вводятся окольным путем посредством так называемых „общественно необходимых затрат труда“ (то есть тех затрат, в которых общество испытывает потребность, необходимость, нуждается – А.Т.; какого труда – труда-товара, труда-деятельности или труда-овеществления? Интуитивно понятно, что в данном контексте это труд-товар. Но тогда как быть с „трудом-деятельностью“ и „трудом-овеществлением“? – А.Т.) или, что практически то же самое, „общественно необходимого рабочего времени“, которые сами нуждаются в весьма непростой расшифровке, получающейся в результате, мягко говоря, не слишком убедительной, или в виде субъективных (!) представлений „участников хозяйственного процесса“.

Созданные на их базе теоретические построения (и далеко не в последнюю очередь трудовая теория стоимости), к сожалению, не в состоянии дать достаточно надежные и объективные ориентиры в буквально необозримом море экономических и социальных проблем. В самом деле, как признать удовлетворительной теорию, увязывающую стоимость не с потребляемостью товара – совокупностью его потребительных свойств (что напрашивается даже с первого взгляда), – а с „затратами труда“ (какого – труда-деятельности, „труда“-товара или „труда-овеществления“?) на его производство? А как в этом случае быть с затратами труда на оказавшуюся абсолютно бесполезной вещь и откуда взялась стоимость безусловно потребляемых, полезных вещей, не „впитавших“ ни грана „трудовых затрат“? Именно это побуждает к продолжению поисков таких категорий, которые позволили бы, наконец, получить такие ориентиры. Основными при этом, конечно же, будут вопросы о природе, сущности стоимости и собственности – те главные вопросы, удовлетворительных ответов на которые нет и по сей день.

Поскольку ни анализ обмена и обращения, ни анализ производства удовлетворительного ответа на эти вопросы так и не дали, уместен более широкий взгляд на существо проблемы, включающий анализ и того, что, строго говоря, осталось за пределами поля зрения – воспроизводства самой человеческой (да и не только человеческой) жизни.

Важнейшими моментами этого процесса, как в общем-то хорошо известно, являются потребление жизненных ресурсов и принадлежность этих ресурсов потребляющим их субъектам.

Хорошо известно, что ни одно живое существо (ограничимся пока рассмотрением простейших взаимоотношений между живым существом и его окружением) не может воспроизводить собственную жизнь, не потребляя, используя, утилизируя определенные внешние ресурсы, в которых они, таким образом, нуждаются, испытывают нужду, потребность (в одной из встретившихся мне работ, к сожалению, не запомнил автора и названия, проводится различение между нуждой как неосознаваемой и потребностью как осознаваемой необходимостью в соответствующих ресурсах. Возможно, где-то для тонкого анализа такое различение и существенно, но для решения принципиальных основополагающих вопросов необходимости в таком различении я не вижу). Причем существенно, что потребляют они не вообще из некоей неограниченной абстрактной „внешней среды“, а из некоторой вполне реальной доступной ее области, совокупность ресурсов которой следует называть сферой потребления, сферой пользования такого живого существа. Активное живое существо, связанное с ресурсами такой сферы посредством пользования, потребления, следует называть ее субъектом, а каждый из составляющих ее пассивных ресурсов – объектами (в дальнейшем развитии в роли субъекта могут выступать и различные объединения отдельных существ, но главное в них то, что они – субъекты, то есть активные участники соответствующих процессов).

В реальных условиях ограниченности подавляющего большинства жизненных ресурсов гарантии приоритетного доступа к ним и перспектив их потребления возможны лишь на основе безусловного обладания ресурсами данным субъектом, принадлежности их данному субъекту с ограждением их от посягательств конкурентов – как реальных, так и потенциальных.

В огромном большинстве случаев в „дикой“ природе ограждение жизненных ресурсов от таких посягательств осуществляется активно непосредственно самим обладающим ресурсами субъектом.

Принадлежность, основывающуюся на таком активном способе ограждения ресурсов, следует называть присвоением, а ядро сферы потребления, сформированной на их основе, – сферой присвоения. Пределы последней, в отличие от сферы пользования, сферы потребления, в определенной мере расплывчатой и аморфной, необходимо должны быть достаточно строго очерчены (ибо, как говорил Козьма Прутков, „нельзя объять необъятное“).

В противоположность этим отношениям „дикой“ природы в современном человеческом обществе ограждение ресурсов, принадлежащих отдельным людям либо различным их объединениям (физическим либо юридическим лицам), основывается не непосредственно на их собственной активной способности к отражению притязаний конкурентов (хотя бывает и такое), а опосредованно через использование с этой целью системы самоорганизации общества – в настоящее время государства, – своей властью и своим авторитетом (т.е. путем применения насилия либо только его угрозой) ограждающего имущественные интересы экономических субъектов общества от несанкционированных на них посягательств.

Такой вариант пассивной принадлежности ресурсов соответствующим частным субъектам, при котором активный момент – присвоение – является исключительной прерогативой общества в целом в лице специализированного его органа – государства, – а частный обладатель имеет возможность уверенного и гарантированного доступа к соответствующим ресурсам и всестороннего их использования, получил название собственности.

Так как ясно, что пассивное опосредованное обладание посредством авторитета и власти государства возникло путем исторического развития непосредственной принадлежности на основе присвоения, необходимо хотя бы в самых основных чертах рассмотреть этот процесс. При этом мы не можем обойтись без анализа основных моментов становления человека и как биологического вида.

Для этого нам придется провести (разумеется, логическую, опираясь на в общем-то достаточно известные факты) реконструкцию процессов возникновения и развития самого человеческого общества и основных экономических процессов, протекающих в этом обществе.

Это тем более уместно, что и по сегодня основой понимания экономических явлений общества является довольно поверхностный и в конце концов просто ошибочный экскурс в прошлое, проведенный в свое время А. Смитом:

„В обществе первобытном и мало развитом… соотношение между количествами труда, необходимыми для приобретения разных предметов, было, повидимому8, единственным основанием, которое могло служить руководством для обмена их друг на друга. Так, например, если у охотничьего народа обычно приходится затратить вдвое больше труда для того, чтобы убить бобра, чем на то, чтобы убить оленя, один бобр будет, естественно, обмениваться на двух оленей, или будет иметь стоимость двух оленей.“ (А. Смит. Исследование о природе и причинах богатства народов, с. 50.)

Пример этот вызывает целый ряд принципиальных возражений.

Во-первых, само существование где-либо и когда-либо „охотничьего народа“ с более или менее сформированными меновыми отношениями представляется крайне сомнительным, во всяком случае, убедительных доказательств этого, насколько мне известно, не существует и до сих пор.

Во-вторых, даже если предположить такое существование, где среди охотников такого „охотничьего народа“ найти охотника, способного добыть оленя и не способного добыть бобра? Это просто невозможно, у таких народов такому охотнику просто нет места (он погибнет раньше, чем доживет до такого состояния). А. Смит вследствие неосознаваемого этноцентризма приписывает гипотетическим „охотникам“ современную ему развитую дифференциацию и специализацию буржуазного общества.

В-третьих, если даже предположить, что такого „охотника“ удалось отыскать и что ему действительно хочется обменять оленей на бобров, где ему найти желающего совершить встречный обмен? Ведь в приведенном примере предполагается, что умеющему добыть бобра не представляет никакой проблемы добыть и оленя.

В-четвертых, случай, когда кто-то из сородичей сжалится над неумелым или немощным и согласится на такой обмен, никак не может рассматриваться как объект сколь-нибудь серьезного экономического исследования. Благотворительность к экономически обоснованному обмену имеет не большее отношение, чем известная бузина в огороде к не менее известному киевскому дядьке9.

Кроме того, А. Смит не различает качественный вопрос о природе стоимости и количественный вопрос о ее величине, одним махом „решая“ их оба.

Как видим, по всем существенным пунктам пример, мягко говоря, крайне сомнителен, и приходится только удивляться, как может в течение вот уже более двух сотен лет рассуждение, столь явно „шитое белыми нитками“, являться основой понимания экономических отношений человеческого общества. Консервативности привычек и представлений человека действительно, видимо, нет предела.

Для уяснения же сути вопроса нам необходимо как можно более строго проанализировать сам процесс становления человека (и, может быть, по его ходу нам удастся уяснить те основополагающие экономические закономерности, которые и по сей день ускользают от нашего понимания)

## Глава 2. Становление человека как биологического вида и социального существа

В смысле механизма воспроизведения собственной жизни с присвоением, использованием и потреблением внешних ресурсов человек в мире животных в принципе исключением не является, и есть основания полагать, что и у него исходным, первичным основанием принадлежности и использования таких ресурсов с момента становления и по настоящее время является такое же их непосредственное присвоение, однако не индивидуальное, как у подавляющего большинства его „диких“ сородичей, а совместное, коллективное. И, поскольку объекты своих притязаний и даже собственную жизнь человек в состоянии отстоять перед лицом конкурентов лишь сообща, совместно с себе подобными, а отстаивать их приходилось в реальных конкурентных столкновениях, субъектом такого присвоения в период его становления могло быть только все первобытное человеческое сообщество в целом.

И до сих пор почему-то принято считать, что таким первобытным сообществом было свободно бродившее первобытное стадо, или орда. Что это в принципе не могло быть так, свидетельствует хотя бы пример африканских шимпанзе, ближайших, по общему мнению, современных родственников человека. Ведь они и по сей день ведут именно тот образ жизни, который традиционно приписывается первобытному человеку:


„Шимпанзе живут в районах влажного леса и открытых засушливых ландшафтов. Совершают огромные переходы, иногда проходя в день более 50 км. Кочуют даже при изобилии корма, нередко возвращаясь в старые места“ (Э. П. Фридман. Приматы. C. 197).


Однако ни прямохождения, ни систематического преобразования жизненных средств с неуклонным ростом степени своего воздействия на внешнее окружение и расширением занимаемой экологической ниши, ни сложнейшей системы коммуникативных связей – речи – всех тех главных особенностей, которые отличают человека от всех остальных, даже самых ближайших, сородичей, у них не возникло и не могло возникнуть, ибо в условиях, в которых возможно такое свободное бродяжничество, необходимости в формировании всех этих весьма обременительных для живого существа особенностей, которыми обладает в настоящее время человек, нет. А что они действительно обременительны, показывает, в частности, множество когнитивных и поведенческих ошибок, совершаемых на всех уровнях социальной иерархии и все возрастающее бремя психических отклонений и болезней и как следствие затрат на психиатрическую помощь, которое несет на себе современное человечество.

Из этого следует, что условия, в которых формировался человек как особь изолированной субпопуляции (механизмом формирования нового биологического вида, как гласит современная синтетическая теория эволюции, является „дифференцированный успех выживания и размножения“), ни в коем случае не могли быть условиями, позволявшими более или менее свободное бродяжничество, ибо, как мы знаем, в этих условиях сформировался и существует современный шимпанзе.

Значит, человек сформировался в других условиях. В каких же? Поищем аналогии в животном мире. Говорят, есть существа, у которых на нервную систему приходится даже большая доля массы тела, чем у человека. Это, например, муравьи. Если „мозг“ муравья сравним по относительной величине с мозгом человека и даже превосходит его, значит, в условиях его формирования как биологического вида и последующего существования есть что-то общее с таковыми же у человека.

Чем, скажем, муравей отличается от стрекозы? Как говорится в известной басне10, стрекоза „поет“, муравей же „трудится“. Почему? Разве муравей не „хотел бы“ „петь“ так же, как стрекоза? Видимо, не может. Дело в том, что стрекоза ведет одиночный образ жизни, муравей же – коллективный. Там, где живет стрекоза, пища, в общем-то, „под рукой“, в муравейнике же ее, если о ней не заботиться особо, нет вовсе. Вот почему муравей вынужден всю жизнь „трудиться“, добывая пищу для прокормления всей муравьиной братии, причем настолько интенсивно, что у подавляющего большинства особей муравьев способность к индивидуальному размножению необратимо подавлена.

Итак, „виноват“ в том, что муравей вынужден всю жизнь „трудиться“, добывая себе и своим собратьям пищу, муравейник. Что же это такое? Все знают, что это довольно сложное „инженерное“ сооружение, создаваемое его обитателями – муравьями. Но немногие отдавали себе отчет в том, что в нем начисто отсутствует пища естественного происхождения: в нем ничего не растет само по себе и не обитает, кроме, возможно, паразитов, поэтому его обитатели, если хотят выжить (а стремление к этому заложено в них генетически), обязаны заботиться о ней активно. Именно поэтому большая часть его обитателей только тем и занята, что либо активнейшим образом промышляет в окрестностях своего местообитания, либо разводит тлю, выращивает грибы – и так далее.

Для своего успешного осуществления эта деятельность закономерно требует освобожденных (хотя бы на необходимое время) конечностей, высокой степени кооперации с развитой системой коммуникативных связей и, естественно, соответственно развитой системой управления телом, т.е. нервной системой. Все это есть у муравья – одна пара конечностей из трех в дополнение к мощным челюстям вполне может без большого ущерба для функции передвижения использована для доставки добычи; функция же размножения, конкурентно мешающая основной „производственной“ деятельности, у большинства особей жестко подавлена „социальным“ воздействием – насекомые даже дальше млекопитающих продвинулись по пути социализации („перспектива“, пока, правда, весьма отдалённая, просматривается…).

Сплоченное сообщество со столь фиксированным местом обитания и таким высоким уровнем взаимодействия между отдельными особями нельзя назвать ни стадом, ни стаей, ни ордой; терминологически наиболее адекватным в данном случае является слово колония.

Возвращаясь к проблеме условий формирования исходной популяции человека, мы можем отметить: условия, позволяющие более или менее свободное бродяжничество, формируют не человека, а, скажем, шимпанзе; в то же время по крайней мере некоторые из особенностей, присущих человеку, присущи также и некоторым так называемым „колониальным“ беспозвоночным, в частности, муравьям.

Из этого следует вывод достаточно высокой степени достоверности: первичным сообществом, исходной популяцией, в которой формировался человек, могла быть только колония – сплоченное сообщество с жестко фиксированным местом обитания, в котором отсутствует естественное воспроизведение используемых жизненных средств.

Поскольку обезьяна (а исходной популяцией, из оказавшейся в изоляции части которой эволюционным путем произошел человек, могла быть только популяция обезьян – каких именно – это уже другой вопрос; наиболее, на мой взгляд, вероятно, что это всё-таки шимпанзе; не современный, конечно же, но его ближайший предок) неспособна к рытью нор, единственным местом, где могла обитать такая изолированная колония, могло быть лишь естественное замкнутое образование – пещера.

Что люди жили в пещерах, известно всем, но что они сформировались не только как социальное существо, на даже и как биологический вид именно благодаря „пещерному“ образу жизни – об этом почему-то до сих пор не задумывались (видимо, не было необходимости). Естественно, загнать сообщество обезьян в пещеру могла лишь тяжкая необходимость: изменение климатических условий с резким возрастанием численности степных хищников и их давления на популяцию обезьян, резкое похолодание, засуха либо что-нибудь еще в том же роде (вспомним хотя бы Ж. Кювье и его теорию катастроф). Но не это важно. Важно, что под давлением внешних обстоятельств бродячее сообщество обезьян вынуждено было занять под постоянное местообитание пещеру и превратиться вследствие этого в колонию. Кстати, при этом пришлось выдержать конкуренцию со стороны других пещерных жителей, в первую очередь, видимо, пещерного медведя. Не отсюда ли ведет начало „медвежья эпопея“, столь хорошо известная антропологам и этнографам?

Обитателям обезьяньей пещерной колонии, как и обитателям муравьиной, приходится постоянно заботиться о добывании и доставке средств к существованию, в первую очередь, естественно, пищи („кушать хочется всегда“). Для ее доставки приходится выделять пару конечностей, освобождая ее от функции ходьбы и превращая из передней в верхнюю, благо, некоторая способность к передвижению на оставшихся свободными конечностях у обезьян предсуществует {не так давно в одной семье сумели воспитать даже прямоходячего (!) шимпанзе}. А уж развить ее в настоящее прямохождение – дело эволюционного отбора; добывание, доставка, хранение и переработка пищи, осуществляемые сообща, необходимо требуют сложной и все более тонкой координации действий между участниками, которая не может быть осуществлена без соответствующей системы коммуникативной информационной связи, вследствие чего в условиях недостаточной освещенности (пещера-то окон не имеет! – до окон, лучины и свеч, не говоря уже об электрических светильниках, еще ох как далеко!) необходимо формируется звуковая речь – традиционного языка жестов, поз, мимики и простейших звуковых сигналов оказывается недостаточно.

Пищевые остатки, остающиеся на месте потребления (и обитания!), – шкуры, кости, остатки полых органов – желудка, мочевого пузыря и т.д. – приводят к постепенному расширению сферы их применения: шкурой можно при случае защититься от холода, в пузыре запасти воду; раздробив кости, получить не только желанную добавку к пище – костный мозг, – но и в качестве побочного продукта острые осколки костей и применяемых для их дробления камней – потенциальные орудия последующей деятельности – охоты и труда.

Применение же получающихся при этом осколков камней для все более целенаправленного дробления костей (и камней) знаменует переход к производству так называемых „орудий второго порядка“. А именно здесь, как считается, и пролегает та грань, которая отделяет человека от всего остального животного мира.

Обезьяна начинает не просто потреблять готовые жизненные средства естественного происхождения, а предварительно подвергать их хотя бы самым минимальным примитивным, а затем все более и более целенаправленным и изощренным преобразованиям. Именно это и является исходным пунктом человеческой трудовой деятельности. {Собственно, уже предварительное добывание и доставка жизненных средств являются первыми самыми примитивными формами труда, имеющими место не только у муравьев и человека, но, скажем, и у птиц и зверей при выкармливании потомства. Но только у человека результат этого труда стал средством труда последующего – орудием. И именно „пещерный“ образ жизни, вынуждающий „до последнего“ использовать пищевые ресурсы, является решающим условием и причиной той разительной трансформации, которую претерпевает у человека его жизнедеятельность. Таким образом, под трудом необходимо подразумевать деятельность по преобразованию исходных материалов в пригодные для последующего потребления жизненные ресурсы. И никакое иное толкование этой фундаментальной экономической категории недопустимо (конечно, каждый волен толковать любой термин как угодно, но при ином толковании этого термина мечты об адекватном понимании экономических явлений можно оставить если не навсегда, то очень и очень надолго)}.

В результате степень воздействия такой обезьяны на внешнее окружение начинает неуклонно возрастать. Обезьяна {шимпанзе (?)} становится на путь превращения в качественно новое существо – человека.

Ясно, что в этих условиях успех выживания и размножения выпадает на долю лучше передвигающихся на двух конечностях, лучше оперирующих освобожденной от функции передвижения парой конечностей, лучше перерабатывающих добытые жизненные средства, лучше владеющих приемами системы звуковой коммуникативной информационной связи – обезьяны сравнительно быстро эволюционируют, формируя вид животных качественно нового типа – обезьяну преобразующую (simia transformans), трудящуюся (laborans) – человека (hominem). {Биологический вопрос о том, какая именно обезьяна таким путем стала на путь превращения в человека, другими словами, определение ее конкретной биологической родо-видовой принадлежности, необходимо оставить соответствующим специалистам – он слишком специфичен и требует большого объема специальных знаний; к тому же трудности чисто технического характера на пути конкретного решения этого вопроса слишком велики (и даже для соответствующих специалистов), а посему вряд ли его удастся достаточно однозначно решить по крайней мере в обозримом будущем. Для наших же целей вполне достаточно решения вопроса в принципе – детали интересны лишь тогда, когда они противоречат самому принципу или когда из них вытекает альтернативный принцип. Однако имеющиеся на сегодня данные свидетельствуют с наибольшей вероятностью в пользу современного шимпанзе, точнее, его практически идентичного предка.}

Особо необходимо остановиться на прямохождении – одном из важнейших отличительных признаков человека.

Не слишком задумываясь над причинами его формирования, привычно считают, что обусловлено оно стремлением к получению возможности максимального обзора. Однако, если бы это было так, то, скажем, некоторые типично степные жители (суслики, сурикаты и т.д.), для которых это действительно важно, имели бы прямохождение не хуже человека. А мы знаем, что у них вертикальное положение туловища, дающее максимальный обзор, – явление временное – они принимают его время от времени. У человека же такое положение туловища является постоянным. И длиннейшая шея жирафа, дающая максимальнейший обзор, как известно, сформирована под влиянием совершенно иных причин.

С другой стороны, компонентом человеческого прямохождения является двуногость. А эта последняя, кроме человека, присуща еще и целому классу животных – птицам. Ясно, что у них двуногость связана с невозможностью использования специализированных передних конечностей – крыльев – для передвижения по поверхности земли. А для полета во всех его фазах необходимо сохранение горизонтального или близкого к нему положения туловища. Именно поэтому птицы двуноги, но не прямоходячи (единственное широко известное исключение – некоторые виды пингвин – не опровергает, а подтверждает это положение – во-первых, в воздухе пингвины не летают, а посему сохранение горизонтального положения тела на суше им не требуется, во-вторых, им (скажем, Королевским пингвинам) присущ особый механизм „насиживания“ яиц и птенцов, для которого требуется именно прямоходячесть).

Следовательно, вертикальное положение тела человека обусловлено именно функцией передних конечностей – переносом, – для которого именно оно оказывается кинематически оптимальным.

Поскольку присвоение происходит в конкурентных столкновениях (уступать-то никто не хочет – уступка ведёт к неизбежной гибели!), очевидно, качество и количество его объектов, т.е. что и в каком количестве может быть присвоено (и реально присваивается), находится в довольно тесной зависимости от вооруженности, а это последняя, как и вообще все свойства живого, довольно жестко диктуется внешним окружением, конкретными особенностями внешней среды.

Условия обитания всех высших животных, исключая человека, изменяются достаточно медленно (катастрофические изменения вроде знаменитого падения метеорита около 70 миллионов лет назад ведут к массовому, если не тотальному, вымиранию), вследствие чего все их свойства, в том числе и вооруженность (естественная, дополняемая, скажем, у обезьян примитивным оперированием простейшими естественными орудиями), находятся практически на одном и том же уровне и если и изменяются, то достаточно медленно и незначительно через механизм сравнительно неторопливой биологической эволюции посредством дифференцированного успеха выживания и размножения (естественный отбор).

В противоположность этому люди, даже на самых ранних этапах своего становления, систематически используют ранее присвоенное и соответствующим образом преобразованное в процессах последующего присвоения, преобразования и использования, неуклонно увеличивая свою вооруженность. Рано или поздно преобразованию начинает подвергаться сама среда обитания человека, в первую очередь его жилище – на первых порах пещера.

Сравнительно быстрое изменение среды обитания требует столь же быстрого изменения свойств ее обитателей, из которых изменяться в требуемом темпе может лишь вооруженность (на основе все более изощренного преобразования присвоенного), сопровождающаяся соответствующим изменением функционирования.

Таким образом, оба процесса друг друга поддерживают: активное изменение (преобразование) внешней среды (жилища и ближайшего окружения) требует роста вооруженности с соответствующей коррекцией функционирования (и получает его), рост вооруженности с коррекцией функционирования приводит к росту присвоения, преобразования и использования присвоенного (в том числе и важнейшего элемента среды обитания – жилища). На языке современной кибернетики это называется положительной обратной связью.

В итоге эволюция у человека получает принципиально новое направление: рост степени воздействия на внешнее окружение путем изменения функционирования сложившегося типа животного с неуклонным расширением и преобразованием используемой экологической ниши. Вначале в дополнение, а затем и на смену эволюции биологической приходит эволюция технологическая с ее куда более высокими и все возрастающими темпами.

И именно этим можно объяснить ту разительную незначительность изменения физического облика человека, которая имеет место на протяжении последних нескольких десятков, сотен или даже больше тысяч лет.

Итак, ретроспективный факторологический эволюционный анализ (вот для чего, оказывается, в конечном итоге нужно понимание механизма эволюции!), как представляется, достаточно убедительно показывает, что единственным сообществом, в котором мог существовать человек, едва только еще становящийся человеком, могла быть только первобытная обезьянья пещерная колония, а единственно возможным способом присвоения формирующегося человека мог быть только „коллективный“ способ совместного присвоения такой колонии.

И сейчас, спустя уже много тысячелетий, присвоение человека по своей сути остается точно таким же – совместным. Изменились только масштабы и соответственно техническое оснащение. Если на заре существования человека субъектами присвоения являлись относительно немноголюдные первобытные сообщества, вооруженные примитивными (с нашей сегодняшней точки зрения) орудиями, то теперь ими, как правило, являются многомиллионные сообщества людей, объединенных в государственные и даже надгосударственные образования во всеоружии достижений современного научно-технического прогресса вплоть до оружия массового уничтожения и космических средств ведения войны.

Конечно, можно сказать, что проведенная реконструкция самых ранних этапов становления и развития общества достаточно умозрительна и не слишком обоснованна. Но уж во всяком случае она не более умозрительна и не менее обоснованна, чем ссылка А. Смита на „охотничий народ“ с достаточно развитыми меновыми отношениями, столь развитыми (!), что их можно сравнить в высокоразвитыми отношениями современного А. Смиту буржуазного общества (см. цитату в конце предыдущей главы), а ведь именно она лежит в основе всей современной экономической науки. Да и любой другой экскурс в столь ранний период развития человека по необходимости будет страдать подобными недостатками. Однако необходимость этой реконструкции достаточно очевидна – она дает адекватное понимание самых глубинных механизмов формирования экономических отношений человеческого общества. Это не считая таких „мелочей“, как решение вопроса о причинах и механизме возникновения прямохождения, уяснение причин практического отсутствия биологической эволюции у человека, причины и механизмы формирования звуковой речи, выявление зарождения эволюции технологической, а также, как будет показано несколько позже, эволюции и социальной, которые сами по себе достаточно интересны, но в данном случае не являются объектом приоритетного рассмотрения.

Конечно, в реальности процесс мог быть и наверняка был куда более сложным и противоречивым, на что не преминут указать соответствующие специалисты, возможно, не каждой такой колонии удавалось выжить (пещерный медведь тоже хочет жить), не каждой удавалось нащупать верное направление развития (и в наше „просвещённое“ время в этом смысле нередко совершаются грубейшие ошибки), кому-то, возможно, удавалось вернуться к „вольной“ жизни в саванне, но нас интересует не сам по себе процесс становления человека как таковой (изучение этого – удел антропологов, археологов и так далее, для которых это предмет изучения, исследования), а логика этого процесса как инструмент изучения и основание понимания основ экономики человеческого общества.

## Глава 3. Принадлежность: присвоение и владение. Становление социальной эволюции

На первых порах в условиях жестчайшего дефицита жизненных средств (в дикой природе никакой излишек надолго не задерживается) коллективно присвоенная пища поступает в единую коллективную сферу присвоения и подвергается немедленному совместному потреблению в соответствии с системой доминирования, „табелем о рангах“ такого коллектива, в определенной степени ограничивающей и смягчающей внутриобщественные отношения „силы и грабежа“ (или по крайней мере упорядочивающей эти отношения – посмотрите хотя бы на пожирание волками или львами туши добытого ими оленя или буйвола!). От этой системы, кстати, в значительной степени ведет свое начало система общественного упорядочения и принуждения вплоть до самой развитой ее на сегодня формы – современного государства.

Рост воздействия на внешнее окружение сопровождался постепенным возрастанием количества добываемой и потребляемой пищи с некоторым снижением степени внутриобщественного взаимоподавления и дальнейшим ростом ограничения отношений „силы и грабежа“ в пределах системы доминирования, в связи с чем возникает возможность и не столь уж немедленного ее потребления. Появляется предшествующее непосредственному потреблению распределение (или, может быть, возникает некоторый временной разрыв между распределением и последующим потреблением, а допуск к какой-либо части добытого уже сам по себе является элементом распределения, даже если потребление следует незамедлительно; урвать и утаить – видим мы в поведении некоторых хищников в дикой природе, да и не только в дикой природе – посмотрите на поведение советской и постсоветской „элиты“ – всех этих горбачёвых, ельциных, кравчуков и иже с ними – в ходе так называемой „перестройки“ и после неё – увы, Бисмарк был прав – на смену фанатикам приходят проходимцы…).

Существование полученной в результате такого предшествующего потреблению распределения пищи в течение какого-то, даже очень небольшого, промежутка времени в руках члена такого коллектива означает возникновение в пределах общеобщественных отношений присвоения частных отношений относительно пассивной принадлежности, владения с формированием соответствующих частных сфер, которые в состоянии существовать лишь в рамках коллективной, общеобщественной сферы присвоения и целиком зависят от ее существования.

Конечно, на первых порах их существование мимолетно, едва различимо (и потому столь трудно для анализа и понимания), не играет сколь-нибудь заметной роли в жизни людей, однако все разнообразие позднейших внутриобщественных форм владения и собственности человека с расслоением общества на слои, группы и классы и сопутствующими ему всеми антагонизмами, страстями и социальными потрясениями ведет свое начало именно от них.

Относительно пассивным видом принадлежности владение является ввиду того, что его активный момент – присвоение – в основном является прерогативой общества, коллектива в целом, и частные внутриобщественные отношения – владение – несут существенно меньшую активно-присвоительную нагрузку по сравнению с индивидуальным присвоением в „дикой“ природе {но все-таки несут – отголоски этой нагрузки слышны в известном английском выражении „мой дом – моя крепость“ („my house is my castle“) как свидетельство слабости и недостаточности государства в качестве гаранта частной внутриобщественной собственности, в которую в последующем переросло владение}.

Таким образом, выяснилось, что частная сфера внутриобщественного владения в мимолетном, едва заметном существовании в принципе могла возникнуть уже на довольно ранних этапах эволюции первобытной пещерной колонии. Однако чрезвычайная жесткость дефицита жизненных средств и механизма распределения достаточно долго не позволяла ей играть сколь-нибудь существенной роли в жизни сообщества.

Особенности способа существования обитателей первобытной пещерной обезьяньей колонии – первобытных людей – обусловливают хоть и медленный, но неуклонный рост их вооруженности и вследствие этого столь же неуклонный рост степени их воздействия на внешнее окружение с возрастанием количества и расширением круга присваиваемых, добываемых и используемых жизненных средств.

Рано или поздно наступает момент, когда их количество становится заметно большим наинеобходимейших потребительных потребностей, угроза немедленного их изъятия со стороны более сильных (или более голодных) сородичей существенно слабеет, вследствие чего становится возможным запасание (и в первую очередь именно теми, кто посильнее – ведь им достается при распределении в соответствии с „табелем о рангах“ больше и шансы отстоять их от посягательств сородичей выше) некоторого их избытка впрок, особенно если они находятся в подходящей для этого форме, скажем, яйца птиц, детеныши различных животных, семена или плоды растений. Поскольку „социального“ механизма „коммунального“ хранения не существует, все добытое, как и прежде, распределяется по частным сферам владения и пользования, и хранение его части становится личным индивидуальным делом получившего его в результате распределения субъекта такой сферы (и сегодня, в эпоху, казалось бы, достаточно развитой цивилизации „коммунальное“ при малейшей возможности беззастенчиво растаскивается и разворовывается – „своя рубашка ближе к телу“ – посмотрите, как растащили и уничтожили весь экономический потенциал „независимой“ Украины! Да и России, пожалуй, тоже; хотя нет, там кое-какой потенциал всё-таки сохранился – гигантскую империю при всём желании растащить не так-то просто!). Кроме того, к тому времени не исключается возможность и индивидуального добывания различных мелких животных, их детенышей, яиц и т.д. В результате личная, частная сфера владения получает вполне реальное существование и начинает играть некоторую роль в жизни сообщества.

Конечно, на первых порах эпизоды такого хранения путем, скажем, содержания в неволе детенышей диких животных и т.д. могли быть лишь весьма кратковременными, и при первом же трудном эпизоде, надо думать, частные запасы шли в общее перераспределение и потребление (да и современные, казалось бы, „цивилизованные“ государства этим не брезгуют!), однако с дальнейшим ростом уровня добывания жизненных средств такое хранение, несомненно, с молчаливого попустительства таких же сородичей становилось все более и более регулярным и устойчивым, постепенно вошло в обычай и стало играть все большую роль в жизни сообщества. В итоге общеобщественная сфера присвоения, обладания стала включать в себя такие подчиненные ей достаточно устойчивые сферы частного владения.

Вряд ли субъектами таких формирующихся внутриобщественных частных сфер владения могли быть мужчины, дело которых – охота, добывание пищи для всего общества (присвоение). (И сегодня дорвавшиеся до власти и, соответственно, возможности мужчины с удовольствием предаются этой первобытной страсти.) Скорее такими субъектами могли быть женщины, более свободные от непосредственного добывания жизненных средств и более привязанные к месту обитания, имеющие возможность сохранить и при возможности даже умножить накопленные жизненные ресурсы.

Таким образом, рост вооруженности и степени воздействия на внешнее окружение на определенном этапе закономерно привел к формированию и становлению в рамках общеобщественной, общеколониальной сферы присвоения и пользования и наряду с ней новой, подчиненной ей, относительно устойчивой частной сферы владения, субъекты которых, будучи относительно независимыми друг от друга, остаются безусловно зависимыми от сообщества в целом и по-прежнему не могут существовать вне последнего.

Жизненные средства, составляющие частные внутриколониальные сферы владения, могут в принципе и несколько отличаться друг от друга: одни могут содержать, скажем, свиней, другие – коз, третьи – овец, четвертые – кур – и т.д.

Становление и укрепление частной внутриколонийной сферы владения с женщиной в качестве ее субъекта превращает первобытную колонию уже в нечто качественно новое – матрилинейный род, – и поныне, естественно, в несколько трансформированном виде сохранившийся кое-где (если информации об этом можно верить – все-таки более вероятно, что современная „примитивная“ матрилинейность – результат определенной редукции социальной структуры с утратой ранее существовавшей патрилинейности; но даже и в этом случае ее существование указывает на то, что она все-таки была – „откат“ все-таки является возвратом к ранее существовавшему); да и сегодня какой-нибудь даже генерал у себя дома нередко безропотно превращается в обыкновенного „подкаблучника“ – в доме, как ни крути, главной является женщина…

Этот момент знаменует начало принципиально нового типа эволюции – эволюции социальной, – основанной на изменении и развитии структуры общества.

Именно между субъектами таких частных сфер владения могли возникнуть первые спорадические случаи обмена жизненными средствами, то есть внутри общества, а вовсе не „там, где кончается община, в пунктах ее соприкосновения с чужими общинами или членами чужих общин“, как это в общем-то безосновательно полагал К. Маркс (Капитал, Т. I, с. 97). Ведь между „общинами“ или „членами общин“, если под ними подразумевать, в частности, развитые колонии или формирующиеся матрилинейные роды и их членов, могут существовать лишь отношения „силы и грабежа“, то есть присвоения, если противное не оговорено специально (и в наше, казалось бы, цивилизованное время даже весьма развитые современные государства, несмотря на все договоры и обязательства, при малейшей возможности проводят ту же древнюю „политику“ международного разбоя и бандитизма: США в отношении Гренады и Панамы, СССР в отношении Афганистана, Ирак – в отношении Кувейта, – примеров таких более чем достаточно11); внутри же такой „общины“ отношения силы и грабежа ограничиваются механизмами внутриобщественного социального регулирования, ведущего начало от системы доминирования стада обезьян, и становятся возможными отношения обмена, в которых их субъекты являются равноправными участниками, действующими по взаимной доброй воле и если и принуждаемыми, то только жизненной, экономической необходимостью, но отнюдь не внешним волевым воздействием. Да и существовавшие во времена Маркса сельские общины были не сами по себе, а под гнётом государственной власти, то есть внутри общества, были внутриобщественными социальными структурами.

## Глава 4. Основание обмена жизненных средств – стоимость

В предыдущей главе мы выяснили, что отношения обмена, в которых их субъекты являются равноправными участниками, действующими по взаимной доброй воле, впервые становятся возможными со становлением внутриобщественных сфер частного владения.

Участие в этих отношениях довольно скоро заставляет их субъектов уяснить, что количественные соотношения обмениваемых жизненных средств отнюдь не столь произвольны, как кажется на первый взгляд, что они диктуются участникам обмена с довольно жесткой принудительностью внешних экономических законов, столь же объективных и неотвратимых, как смена дня и ночи или закон всемирного тяготения. Однако внутренняя сущность этих законов, как мы изо дня в день и в наше время имеем возможность убедиться, во всяком случае, в области общественного сознания, далека от выяснения и по сей день, несмотря на то, что систематическое их игнорирование и сегодня не сулит нарушителям ничего хорошего, а обилие теоретических воззрений и концепций просто необозримо (при всем их обилии, правда, доминирующее положение занимает одна – трудовая – концепция, но и она не так уж лучше всех остальных – действительного понимания основополагающих принципов экономических отношений не дала и она). Да и „служителей“ этих воззрений с их чинами, регалиями и соответствующими самомнениями великое множество.

Чем же могли руководствоваться такие обменивающиеся субъекты при определении количественных соотношений обмениваемых жизненных средств и что в действительности лежит в их основе? {Надо полагать, что и мотивы субъектов современных12 так называемых „бартерных“ сделок (натурального обмена) в принципе не могут существенно от них отличаться. Если мы и сегодня не в состоянии достаточно определенно это себе уяснить, то из этого вовсе не следует, что основания эти отсутствуют. Здесь надо отметить, что марксовы поиски этого основания пошли по ложному пути. Он, исходя из ошибочного тезиса о том, что „труд всему голова“, рассматривал в этих поисках не жизненные средства, коими в конечном итоге происходит обмен, а результаты производства, продукты труда. И равенство этих „общественно необходимых“ затрат труда он и принял за такое обоснование. Но об этом дальше…}

Поскольку обмену подвергаются не просто „предметы“, а жизненные средства, то есть внешние ресурсы, используемые в процессах жизнедеятельности, анализу обмена необходимо предпослать анализ этих средств, т.е. уточнить, что это такое и каково их значение для этих процессов.

Предположим, некто живет, употребляя в пищу только мясо гуся (если отвлечься от приедаемости птичьего мяса и прочих негативных последствий такой „монодиеты“, пример вполне жизнен) – по одному гусю в день (в данном случае нам безразлично, где он их берет – важно лишь то, что для его жизнедеятельности необходимо каждый день потреблять мясо одного гуся). А теперь представим себе, что в один далеко не прекрасный день он оказывается лишенным привычного для себя источника существования – следовательно, перед ним „перспектива“ неизбежной голодной смерти. И вот теперь выясняется, что мясо этого ежедневного гуся для него является жизненным средством и соответственно имеет жизненную значимость – без него продолжение его жизни невозможно.

Если в такой момент ему предложить взамен мяса одного гуся, скажем, мясо трех куриц, и при этом выяснится, что он в этом случае может продолжать свое существование точно так же, как он это делал, питаясь мясом гусей, то из этого можно будет сделать довольно-таки обоснованный вывод о том, что такая замена является достаточно адекватной и не несет рассматриваемому нами в данном случае экономическому субъекту заметного жизненного и экономического урона.

Следовательно, если два таких экономических субъекта, один из которых питается мясом гусей, а другой – мясом кур (в соотношении, скажем, 1 : 3), вздумают вдруг (хотя бы просто ради праздного любопытства) обменяться своими жизненными средствами именно в указанном соотношении, то такой обмен окажется вполне адекватным и не нарушит обычного течения их жизнедеятельности, то есть не принесет ни одному из них ощутимого экономического урона.

Естественно, количественные соотношения подобного обмена можно выявить только „классическим“ методом проб и ошибок (собственно, вся жизнь людей да и не только людей проходит по именно такому методу).

На основании этого анализа мы можем достаточно обоснованно утверждать, что основанием адекватного обмена жизненными средствами, которое в русском языке принято обозначать словом стоимость, является в конечном итоге их равная жизненная значимость.

Однако вообще все жизненные средства человека можно разделить как минимум на две группы.

Одними из них человек пользуется, в общем-то не заботясь об их источнике, как, скажем, воздух для дыхания, ещё не так давно вода для питья и т.д. (увы, современная капиталистическая экономика наносит все более ощутимый вред среде обитания человека и не только человека, что ставит под всё большее сомнение и этот в ещё недавнем прошлом казавшийся незыблемым тезис!). Они имеются в достаточно больших количествах, достаточно эффективно воспроизводятся земной экосферой, вследствие чего являются объектами сферы пользования каждого человека и, естественно, обмену подлежать не обязаны, а механизм их воспроизведения представляет лишь достаточно отвлеченный чисто познавательный интерес.

Другие же (и их, как мы хорошо знаем, подавляющее большинство) имеются в ограниченных количествах, естественное их воспроизведение либо существенно затруднено, либо ограничено, либо вообще невозможно, вследствие чего интерес к ним заметно более пристальный и значимый. Следовательно, для уверенного ими пользования они должны быть тем или иным путем ограждены от посягательств других возможных пользователей, то есть являться объектами сфер либо владения, либо собственности. И именно на них, строго говоря, и распространяется процесс обмена, рассматриваемый с экономической точки зрения.

Значит, для того, чтобы иметь возможность быть подвергнутой обмену (не „меняться“, как знаменитые дикие кошки советских лесоводов, стреляющиеся ружьями, заряжёнными собаками, то есть активно „обменивать сами себя“, а быть пассивным объектом обмена!), „вещь“, то есть внешний по отношению к данному экономическому субъекту объект, с одной стороны, должна быть потребляемой, являться жизненным средством, ресурсом (непотребляемая, то есть не обладающая потребительными свойствами вещь не является жизненным средством, ресурсом, приобретение ее любым путем с экономической точки зрения бессмысленно), с другой – иметь качественные отличия от той вещи, на которую ее обменивают (не слишком много смысла в обмене, скажем, курицы на курицу, овцы на овцу, дров на дрова, хоть иногда и бывает – но для этого они все-таки должны иметь хоть какие-то отличия друг от друга), – с третьей, быть объектом частного владения или собственности (приобретение не принадлежащей никому вещи не требует никакой отдачи взамен13), с четвертой, она должна быть достаточно надежно защищена от насильственного захвата путем прямого грабежа.

Последние два момента являются сугубо социальными и достаточно эффективно могут быть обеспечены лишь внутри общества, под гнетом системы общественного самоуправления – государственной власти, – а не за его пределами, „в пунктах соприкосновения“ обществ („общин“), как это полагал K. Маркс (Капитал, Т. I, с. 97, К критике политической экономии, с. 35—36).

Вообще в анализе крайне важно точное и однозначное понимание смысла применяемых терминов и категорий. Употребление таких терминов, как „предмет“, „вещь“, „община“ и т.д. свидетельствует о недостаточном понимании самими авторами сути исследуемых предметов и явлений и по меньшей мере затрудняет ее уяснение.

Итак, мы можем с достаточным основанием (пока, во всяком случае, развиваемая концепция в очевидное противоречие с фактами реальной действительности не входит) считать, что при обмене жизненных средств, являющихся средствами потребления (в процессе непосредственного поддержания жизни), его участники руководствуются (или, по крайней мере, должны руководствоваться, ибо в противном случае экономические потери для них неизбежны) жизненной значимостью этих жизненных средств; если же эти внешние ресурсы не являются прямыми потребительными средствами потребления, а средствами производства и потребляются в процессах производства жизненных средств, то есть средствами производительного потребления, логика процесса остается той же, однако его основой становится уже не узко жизненная, а более широкая хозяйственная, экономическая значимость обмениваемых жизненных средств (включая в себя в виде частного случая и непосредственную жизненную значимость средств потребления).

Современная, как ее называли советские марксистские экономисты, „вульгарная“ буржуазная политическая экономия именно оценку этой хозяйственной значимости жизненных средств кладет в основу количественных соотношений в процессах обмена, не утруждая себя углублением в вопрос о предмете этой оценки, так как опирается на общебуржуазную философию субъективного идеализма с его общей формулой „тела суть комплексы моих ощущений“.

Дело в том, что, убедившись на практике в несостоятельности трудовой теории стоимости классической буржуазной политической экономии и ее прямой преемницы – политической экономии марксизма – и потеряв политическую инициативу в классовой борьбе, буржуазия испытывала потребность в экономической теории, позволяющей достаточно хорошо ориентироваться в повседневной буржуазной торгашеской практике и в то же время избегающей слишком глубокого проникновения в сущность явлений, грозящего, как это интуитивно чувствовало буржуазное классовое сознание, идеологически неприемлемыми теоретическими выводами. Так, одна из основных современных буржуазных экономических теорий – теория предельной полезности – „исходит из того, что в основе процесса формирования ценности лежат индивидуальные оценки (курсив мой – А. Т.) участников хоз. процесса“ (Энтов Р. М. – Экономическая энциклопедия. Политическая экономия, Т. 3, с. 314).