Марк Литчер
Следуя в глубину

On rencontre sa destinée souvent par les chemins qu’on prend pour l’éviter.

Jean de La Fontaine¹

Серия 1

Моя бабушка говорила: «Ничто так не вдохновляет, как несчастная любовь, похороны и переезд».

Летом девятнадцатого года я нашёл квартирку на Сокольной, возле Краковского сквера. Теперь дорога до работы занимала полчаса пешком или десять минут на велосипеде – для столицы Северной Усландии, Могильска, роскошный вариант.

Я всерьёз решил заняться научной деятельностью, мечтал отгородиться от шума и света, забраться в тёмную раковину, тайное подземелье и при свечах и Massive Attack писать диссертацию, монументальное подтверждение своего осмысленного существования в этом мире. Да, убеждённый, что лишь докторская степень может служить логическим завершением образования, я направил все помыслы на создание подобающей обстановки. И квартира, с двумя просторными комнатами, старинной мебелью, лепниной на потолке и картинами на стенах, располагала к интеллектуальной работе как нельзя лучше. Так я думал, на это надеялся. Пожилой хозяин, Артур Абрамович Зильбер, вопреки расхожим национальным предрассудкам, просил слишком мало, и я радовался своей удачливости. В предвкушении образа жизни, о котором грезил, я отодвинул подальше прошлые неудачи, тревоги и печали. Наступало время расцвета, время свершений. К тридцати шести годам мне наконец стало казаться, что я понял механизмы жизни, принял её правила и несовершенства, нашёл баланс. Последние месяцы приступы моей агрессии, что тревожили окружающих всю мою сознательную жизнь, умирали в зародыше, даже без особых усилий с моей стороны. Счастье было осязаемо.

Благословенный покой длился три дня, пока я впервые не услышал аудиоспектакль под названием «Семейный скандал». Где-то за стеной, то ли снизу, то ли сбоку, женщина проклинала мужчину, мужчина искусно отбивался матом и, похоже, посудой, а я мысленно умолял их заткнуться, заталкивая поглубже в уши вакуумные наушники и отмечая на горизонте знакомый пиратский корабль злости и раздражения. Мне близки заветы буддизма и Эриха Фромма, хотя, если бы не мой святой оптимизм, я убил бы их обоих. Что ж, могло ли быть всё идеально? Нет, путь на Олимп тернист.

Когда отступали внешние силы, за дело брались внутренние: диссертация росла медленно, ползущим растением заполняла листы черновиков, чаще заполняя лишь голову, и приходилось постоянно вымаливать слова, чтобы они выходили и складывались в предложения, образуя связный текст. Я теперь понимал писателей из фильмов, где они бесплодно пялятся на белый лист по несколько часов. Медитация в стиле дзен, только без обретения спокойствия ума.

Спустя пару недель я кое-как свыкся с ежедневным выплеском эмоций шумных соседей и поэтому, когда послышался стук, стоически продолжил развивать мысль об аспектах социальной изоляции у стайных животных. Однако стук повторился ещё, потом ещё раз, и уже нельзя было обмануться: он исходил от моей двери. Где бы я ни жил, всегда отключаю звонки: уж больно они навязчивы! Словно шаровая молния влетают в дом и не приносят ничего хорошего. Отложил ручку, встал, размял затёкшую шею, прошёл в прихожую мимо зеркала в полный рост – растянутая майка, странного вида фиолетовые шорты, не мешало бы побриться. Заглянул в глазок – никого. Снизу где-то: «Тук, тук-тук».

– Кто? – не скрывая раздражения, спросил я.

– Извините, – женский слабый голосок, – можно от вас позвонить?

Голос затих, послышался всхлип. Я щёлкаю замком. На площадке боком к моей двери, прижимая красное полотенце к левому глазу, сидит девушка. Вера.

Эта худенькая блондинка – первый и единственный жилец, с которым я познакомился. С остальными мы лишь обменивались культурными «здравствуйте». На той неделе мы столкнулись с блондинкой у лифта. Девушка стояла впереди спиной ко мне. В глаза бросилась надпись на чёрной футболке: "FAC…ME». Центральную часть надписи закрывали длинные, немного волнистые волосы. «Смело», – подумал я.

– Здравствуйте, – мне срочно нужно было видеть её лицо, сзади я уже всё оценил.

Она повернула голову и молча улыбнулась, на щеке возникла милая ямочка. Волосы перекатились по спине, и надпись потеряла свою остроту. «FACTOR ME», – гласила она. Зашли в лифт.

– Пятый, – попросила девушка. От её волос шёл приятный аромат хвои и корицы.

– Вы здесь живёте? – спросил я, лишь бы завязать разговор. Хотя обычно я не из тех, кто пристаёт с вопросами к девушкам в замкнутом пространстве.

Двери лифта со скрежетом закрылись.

– А вам зачем?

Девушка наконец подняла глаза и улыбнулась.

Прекрасные ямочки, хоть в остальном внешность ничем не примечательна. Широкий нос, кругленькое личико, никакого макияжа.

– Ээээм, нууу, просто я тоже на пятом… Ээмм, переехал только, пару дней как, – сбивчиво пролепетал я.

– А, добро пожаловать. Если нужно будет средство от тараканов – обращайтесь, – она захихикала (наверное, увидела мой растерянный взгляд) и продолжила: – Эти твари неистребимы.

– Не может быть, думал, тараканы сбежали от волн вай-фая и микроволновых печей ещё десяток лет назад.

Двери лифта с тем же скрежетом открылись.

– На четвёртом старуха живёт, она их как домашних животных выращивает, а мы все страдаем. Что только ни делали уже, никакой управы, – серьёзно произнесла девушка.

Наши двери оказались рядом. И до меня дошло: это она – та самая девушка, главное действующее лицо семейных спектаклей за стеной. Не хотелось в это верить. Я повернулся, доставая ключи. Девушка подошла к своей.

– Она как раз под вами, так что, если что, я знаю хорошие инсектициды.

Зазвенели ключи.

– Спасибо. Я Паша, кстати.

– Вера.

– Очень при…

Блондинка зашла в квартиру и закрыла дверь.

Тараканов я так и не встретил, а Вера – вот, сидела сейчас на багровом диване в зале. Бинты, что я заботливо прикладывал к её щеке, становились красными. Рана, хоть и небольшая, но рваная, кровоточила. Вера пыталась кому-то дозвониться, но там всё не поднимали. Она осмотрела комнату.

– Ваша квартира похожа на логово сумасшедшего профессора – маньяка.

 Доля истины в этом была. Развешанные, раскиданные повсюду листы текстов и диаграмм, беспорядочные папки, книги, а посреди стены в зале какая-то странная картина: хаос из сцен пыток голых людей фантастическими существами. Ножи, стрелы, пилы, страшные механизмы, части тел, а над всем этим в голубом свечении – некто, похожий на Иисуса, в окружении молящихся.

– Ну, всё как-то некогда разобрать коробки, навести порядок.

– Расслабьтесь, я пошутила, – поспешила сказать Вера.

Она поёрзала, уселась удобнее.

– Может, скорую?

Я заметил, что цвет лица девушки приближается к цвету её волос.

Вера улыбнулась. Выглядело это жутковато и напомнило одну пациентку в женском отделении буйных.

– Скорую? Да, сходите ко мне, поднимите эту скорую, пусть стыдно будет. Мудак, – сквозь зубы прошипела она, нагнувшись вперёд.

– Значит это муж? Он врач? – добрёл я по логической цепочке к такому выводу.

– Фельдшер. Неудачник, алкаш конченый, – выпалила Вера и сгорбилась ещё больше то ли от стыда, то ли от боли.

Мне вдруг некстати вспомнилось, как порой она смешно верещит, и я чуть было не улыбнулся.

– Давно у вас так?

– Не хочу сейчас об этом, – с вызовом огрызнулась Вера и снова набрала номер. Я увидел, как она напряглась.

– Я доктор, психиатр и… – мда, ничего лучше не придумал.

– Я не буду с вами это обсуждать. Простите.

Девушка вмиг ощетинилась и колючим взглядом посмотрела на меня. Наконец ей ответили. Вера встала и, разговаривая шёпотом, подошла к зеркалу. Я расслышал лишь обрывки фраз, да и не прислушивался особо.

– Ну вот, спасибо, сейчас за мной подружка приедет.

Она протянула мне телефон, впрыгнула в серебристые тапочки и выскочила за дверь. А я долго стоял и чесал голову, прокручивая то, что сейчас произошло. Может, я её обидел? Мне не хватило чуткости и такта? Впрочем, такое случалось постоянно. Вопреки своей профессии, я не всегда умел проявить эмпатию, да даже и в своих чувствах блуждал порой. Более того, знал, что некоторые вообще считают меня бесчувственной скотиной и прямо готовы заявить об этом во всеуслышание, как моя бывшая после трёх лет отношений: «Волков, я не могу поверить, что повелась на твоё обаяние, интеллигентность и красоту. Ты – пустая оболочка, холодный бесчувственный эгоист…» Дальше всё в таком духе. Боюсь представить, как бы это звучало не будь она филологом из семьи музыкантов. И это из-за того, что я уделял ей слишком мало внимания, ставя работу на первое место, своё хобби на первое место, всё на первое место, только не её…

В социуме мы те, кем кажемся другим. Установки собраны, программы поведения сформированы, все механизмы запущены.

«Максим Кравцов, зайдите в приёмную», – звучит торопливый женский голос где-то под потолком.

Бородатый достаёт наушники, медленно складывает в карман рабочей куртки, на которой под левой грудью блестят цифры «103». Сидя на краю мягкого кресла, облокотившись на бёдра и сцепив руки в замок, мужчина задумчиво улыбается.

– Что хотят? – спрашивает коллега, с которым они находятся в маленькой комнате отдыха.

– Наставить на путь истинный. Опять, – растянуто цедит бородатый.

– А ты всё никак не уймёшься, Максим? Не устал?

– Это они пусть устают, мне-то что? – Максим хлопает по коленям и встаёт во все свои метр девяносто.

Последний раз заведующая, Зоя Сергеевна, климактеричная жаба, как он порой называл её, говорила: «…обострённое чувство справедливости, как вы её понимаете, худшее, что могло с вами произойти. Оно стирает хорошие качества, которыми вы, несомненно, обладаете…» Хорошие качества. Максим давно не старался быть хорошим. Быть хорошим и удобным – грех его молодости. Однажды он научился показывать зубы и говорить «нет». И ему так это понравилось, так легко стало быть собой, независимо от мнения окружающих, что Максим с удовольствием ставил себя в оппозицию при каждом удобном случае. Теперь он громко высказывал своё «нет» и готов был за него отвечать. По крайней мере, ему так казалось.

– Вы знаете… Вы отдаёте себе отчёт, Максим Викторович, что… Что вы там у себя пишете? Что говорите? – женщина с волосами цвета дворовой кошки верещит на Максима.

В кабинете они одни. Пахнет кофе и корвалолом. Максим улыбается.

– Я же… я же о вас беспокоюсь. Вот, пожалуйста, – Зоя Сергеевна протягивает лист А4, – читайте!

Максим наспех читает:

– Бла-бла… МОВД… Провести разъяснительную работу… та-да-дам… публикации в соцсетях… политики государства… меры воздействия… заключение под стражу… бла-бла… Начальник Борода С. Е. Даааа, – тягуче произносит Максим, улыбается и разрывает лист пополам, отдаёт ошарашенной заведующей. Та краснеет.

– Что да, Максим, что да? – трясётся Зоя Сергеевна.

– Борода! – бурчит Максим.

Он поворачивается и выходит из кабинета. За спиной слышит разъярённые возгласы уставшей женщины:

– Кравцов, уволю!

Сердце тарахтит. Максим доволен собой. Пить кровь кровопийц – не это ли великий смысл его жизни, священная миссия?

Максим не был ни журналистом, ни писателем, друзья называли его блогером, а сам он считал, что просто высказывает своё мнение в интернете, «ведь кто-то же должен быть гласом народа». Та самая статья, что теперь сулила проблемы не только на работе, но и с законом, касалась политики лицемерия и завершалась недвусмысленным вопросом: «Куда может завести слепой поводырь?»

Что ж, стоит подумать: отказаться от правды или от свободы, саморучно записав своё имя в ряды «несуществующих» политзаключённых. Конечно, никто не станет меня спасать, как того парня. Как его? Болунов, да. «Я/МЫ Кравцов» не будет. Будет всегда только «Я». И искреннее желание перемен. Так размышлял Максим, следуя после работы к Болотской, где кипела жизнь, где можно выпить в компании единомышленников, оставив в баре весь негатив рабочего дня.

«Хочешь справиться со своим сумасшествием – навещай тех, кто ещё безумнее» (Эмиль Чоран.)

Такое послание, написанное красными витиеватыми буквами поверх замутнённого портрета брюзги Чорана, висело в чёрной рамке на стене моего кабинета, разбавляя различные дипломы и сертификаты.

Моя сестра Алина увлекалась каллиграфией и сделала такой оригинальный подарок в первый рабочий день. Я, тогда совсем молоденький парнишка, на котором смешно висел белый халат, сильно удивился и обрадовался, увидев Алину у ворот больницы, по-моему, даже забыл о волнении, что будоражило всё утро. С сестрой мы встречались редко. Алина рано покинула родительский дом, быстро родила и вышла замуж. К моменту, когда я только начал считать себя взрослым, у неё уже двое детей и ужасно пессимистичное отношение к жизни. Она моя полная противоположность, но я всегда чувствовал нашу неразрывную связь и трепетную любовь. Мы обнимаемся и сестра отдаёт этот странный подарок, который мне лет пять некуда будет повесить. Алина пахнет, как обычно, какими-то цветочными сладкими духами, и теперь, спустя годы, когда смотрю на эту картину, словно ощущаю родной запах Алины, и в этих чувствах нежной любви мне легче находить силы на доброе отношение к людям, которым с их безумием повезло чуть меньше, чем мне.

Безумием многие считали любить такую работу, изучать новые методы, переводить статьи и проводить эксперименты. Я быстро понял, что шизофрения не аппендицит, но это не уменьшало во мне потребности приходить сюда, желания помочь хоть немного, хотя бы попытаться покопаться в глубинах расщеплённой психики, чтобы отыскать поломку.

В кабинет энергично ворвалась медсестра.

– Павел Алексеевич, добрррого утррреца, – звонко пропела она. Пухленькая кучерявая Тамара Степановна с первых минут знакомства взяла меня под крыло. У нас сложились хорошие отношения, и я не сразу понял почему. Сейчас она была доверенным лицом, верным оруженосцем, помощником и просто другом.

– Ну что там у нас, как обстановка? – я встал из-за стола, насыпал растворимый кофе с ложкой сахара в одну кружку, поставил перед тараторящей Тамарой, во вторую – чёрный чай, залил кипятком. Как же она напоминает мне мать…

– Обострений не было, поступлений тоже. Галлюциноз Сазонова купирован четырьмя кубиками аминазина, Павлов седирован, Гаманько всё так же в кататонии.

Тамара достала из кармана халата плитку шоколада, продолжая говорить, разломала на кусочки.

Сейчас меня как раз занимал случай Гаманько. Все называли его просто Серёжа. Парню двадцать восемь, шизофрения выставлена с шестнадцати. Последний год не покидает больницу. Симптоматика яркая, разнообразная, от навязчивых идей до галлюцинаций. А неделю назад внезапно впал в кататонический ступор. Передо мной история болезни, которую я сам же писал на протяжении трёх лет. Симптом «воздушной подушки»: голова не опускается на койку, а словно лежит на невидимой подушке; восковая гибкость: тело сохраняет любую приданную ему форму, и сейчас – поза эмбриона. Серёжа лежал без движений. Пару дней назад его взвесили – парень потерял пять килограммов. Наладили питание через зонд.

– Хорошо, Тамара, я понял. Обход после обеда, много бумажек. Если что, ну ты знаешь, – я подмигнул.

Идти на обход сегодня мне не хотелось, ничего нового не увижу: всем назначены нужные дозы нейролептиков, антидепрессантов, транквилизаторов и седативных, работа отлажена, но, если вдруг что-то в этой системе нарушится, я тут же узнаю. Сейчас хотелось подумать, как ещё можно попытаться помочь Серёже.

– Всё понятно. Спасибо за кофе, – сказала Тамара уходя.

Серёжина история похожа на сотни других. В ней есть конкретный пусковой механизм, но от этого болезнь не становится проще и понятнее. В детстве получил черепно–мозговую травму, играя на стройке. После трепанации, долгого лечения и тяжёлой реабилитации стал на ноги, постепенно вернулся к нормальной жизни. Увлекался историей, хотел стать учителем. Но мать заметила перемены: сверстники стали ему неинтересны, всё свободное время проводит в комнате, читая или просто уставившись в одну точку на стене, не спит по ночам. Случаются периоды агрессии и недовольства всем вокруг: едой, погодой, мамой, собой. В такие времена учебники закидываются на шкаф или даже в мусорное ведро. Но всё же Серёжа поступил в колледж в родном городе. И вдруг жизнь вроде наладилась, все постепенно свыклись с его чудачествами, объясняя просто скверным характером. Мальчик даже нашёл подружку. Но счастье длилось недолго: вскоре Серёжа стал утверждать, что она его использует, изменяет и смеётся за спиной, строит козни и вообще хочет его смерти. Мать испугалась не на шутку, поговорила с девочкой. Та рассказала, что Серёжа уже давно на пустом месте накидывается на неё, немотивированно устраивает сцены, обвиняет во всех смертных грехах и ведёт себя очень странно, а в последний раз по секрету рассказывал, что знал Македонского и тот научил его убивать соперников. Тогда-то мать и привела Серёжу в психоневрологический диспансер. И вот белобрысый, с огромными глазами и тонкими губами парень попал в отделение. «Недифференцированная шизофрения», – значилось на первых листах истории болезни. Я наблюдал быстрое прогрессирование, уточнение диагнозов, ответы на лечение, точнее, их отсутствие, и вот кататоническое поведение, мутизм, ступор.

– ЭСТ, Павел Алексеич, высокой мощностью. Решайтесь, проведём вместе, я не вижу вариантов, – седой желтозубый старичок, главврач больницы разводит руками.

Я решил обратиться к старшему товарищу, надеясь, что в этом, когда-то остром уме ещё теплится тот гений, благодаря которому профессор Ризо был тем, кто он есть.

– Ну, прошлые ЭСТ ни к чему не привели, а повышать мощность – это уже небезопасно, учитывая его состояние.

Я, вопреки мнению большинства советских психиатров, всегда был против электросудорожной терапии, но, нужно признать, видел несколько пациентов, которым она помогла.

– Да? – профессор смотрит красными блестящими глазами, – тогда займитесь психотерапией.

Я не успел понять, насколько он серьёзен, как в кабинет постучала и вошла секретарша.

– Георгий Мусаевич, к вам пришли, – и тихо добавила, – из министерства.

– Так что заходи, Паша, как что надумаешь.

Я пожал его костлявую руку и вышел. Долго ещё в голове звучал голос Ризо: «Займитесь психотерапией». Я вспомнил, как часто приходилось объяснять разницу между психиатрией и психотерапией. Особенно маме, которая всё представляла сына в просторном кабинете с кушеткой, на которой лежит зажравшийся бизнесмен в депрессухе, и я объясняю ему, что яма в лесу снится не к тому, что за ним скоро придут конкуренты, а, возможно, из этой ямы он достанет тот самый клад, найдёт то, что так долго искал. В какой-то момент раздражение на такие фантазии матери сменилось любопытством, что же ещё она напридумывает. Бесполезно было объяснять, что мой интерес – это нарушение работы мозга, выявление патологии и по возможности лечение, больше на физиологическом уровне, нежели на психическом. Мне не нужно было погружаться в душу, скитаться в детских переживаниях и снах. Как пошутил однажды мой коллега, психиатрия – это когда мужчине, который любит подсматривать за женщинами и мастурбировать в кустах, говоришь, что он больной извращенец и даёшь таблетку, а психотерапия и, в частности, психоанализ – это когда спрашиваешь, почему дрочит левой, если он правша, что при этом ощущает на ментальном уровне и как относится вообще к своей матери. Вот такие шутки у психиатров.

Психотерапию я изучал, прошёл несколько курсов, но что-то меня в ней отталкивало, наверное, сам мой характер не предполагал близких душевных контактов, определённого уровня эмпатии, без которых я не представлял терапию, да и интересовала меня всегда грубая патология. Один авторитетный для меня человек, моя бабушка, писала: «Грубая патология всегда видна, и она требует грубых методов». Я ещё не до конца свыкся с этой мыслью, но обычно все наблюдения бабушки подтверждались практикой.

В пятницу две лекции в медунивере – самый напряжённый для меня день. Выступая перед большой аудиторией, всегда ощущал себя стендап—комиком, над шутками которого не смеётся зал. А ещё долгий путь туда и обратно. Домой я ехал с Ветровщины до Хрунменской, а потом шёл пешком в качестве восстановительной антистрессовой прогулки.

Столица в час пик шумела на разные лады. В метро людно. Чтобы побороть своеобразную клаустрофобию, я рассматривал людей, пытался выстроить психологические портреты по внешности, жестам, поведению. Вот девушка. Я почувствовал её взгляд, повернулся – она тут же опустила голову. Брюнетка в платье, которое я назвал бы вечерним, разбираясь в моде недостаточно хорошо, для парня, выросшего со старшей сестрой, и в белых кедах улыбалась. Она будто тусовалась всю вчерашнюю ночь, потом отсыпалась у какой-нибудь подружки, а сегодня возвращалась в свою съёмную однушку на окраине, по пути потеряла нарядные туфли и одолжила кеды у подружки. У девушки зазвонил телефон, она негромко что-то говорила, хихикала. Худенькая, на вид двадцать два – двадцать три. Прекрасная, лёгкая, прозрачная. Такие порхают от влюблённости до влюблённости, юны, как весна, и нет у них забот больших, чем дела сердечные. Страшно, как порой такие, созданные для красоты, они сами об этом не знают или забывают, теряясь в бытовом круговороте: мытье полов и комплексных обедах для мужа (повезёт, если любимого). Когда-то я встречался с такими. Напомни им о красоте, дай понять, что ещё желанны, – и всё, делай что хочешь… Девушка ещё раз мне улыбнулась и вышла на Трушевке.

Мысли вернулись к работе, хотя я всегда старался оставлять своих пациентов там, а не нести домой. Что имел в виду Ризо? Какой-никакой опыт в психотерапии у меня был: групповые занятия раз в неделю, которые я вёл без особого энтузиазма, скорее выполняя требования начальства, плюсик в карму будущего доктора медицинских наук. Но какая психотерапия с пациентом, который ни на что не реагирует? А может Ризо отшутился, намекая, что психотерапия нужна мне?

В своих мыслях я выбрался из подземелья. Конец августа. Город пах бетоном и бархатцами, фонтанами и асфальтом. В этом году лето было стабильно прохладным, но сегодня солнце пригревало по-настоящему, будто извиняясь за опоздание, и намекало, что иногда нужно отдыхать, манило подставить лицо его вечернему свету. Я решил прогуляться в парке Виктории. Мне порой смертельно не хватало густого леса, где можно поблуждать, жадно впитывая воздух без выхлопных газов. Приходилось довольствоваться подобными заменителями.

По пути решил зайти в первое попавшееся кафе. Его название «Либра» отдавало чем-то бурляще-прохладным, и я нырнул внутрь. Заказал чёрный чай без сахара, уточнив и убедившись, как ворчливый старичок, что здесь мне принесут маленький чайничек со свежей листовой заваркой, а не маленькую кружку с плавающим пакетиком. Ненавязчиво играл чилаут. Да, на десяток секунд я остановился: атмосфера приятная. Но уже через минуту в голове засвербело, я достал планшет, чтобы поискать что-то новое про кататонию. Не успел погрузиться в какую-то статью, как услышал:

– Здравствуй, сосед, – знакомый голосок.

Белая футболка с цветным принтом выгодно облегала её довольно большую грудь. «Пуш-ап», – подумал я.

– Здравствуйте, – мне наконец удалось поднять взгляд до уровня её глаз. Вера.

– Чем занимаетесь?

– Вам правду сказать?

Я отложил планшет в сторону.

– Ну, только если это не ваши маньячные дела. Ищете жертву, чтобы затащить в своё логово?

– Вы одна? – спросил я, надеясь, что она недолго будет отвлекать моё внимание. Мне так хотелось побыть одному и не ворочать языком лишний раз.

– Нет, вон там подруга, – кивнула она на стойку, – не против, если составим вам компанию? – спросила Вера, широко улыбаясь.

– Не люблю неожиданные компании, тем более у меня были планы, – сказал я, быстро допивая чай.

– Простите за прошлый раз. Я вообще не должна была вас беспокоить. И уж тем более так испаряться, – Вера виновато опустила голову.

– Ничего, не извиняйтесь. Вы сами знаете, что действительно нуждаетесь в помощи, – сказал я честно то, что думал.

Вера не успела ничего ответить, к столику подошла подруга.

– Это Катя. Катя – Павел, мой сосед, – представила нас Вера.

Я встал, машинальным жестом отёр ладонь о джинсы и протянул руку. Обычно я не приветствовал женщин вот так, по-мужски, но она первая подала руку и явно не для поцелуя. Однозначно красива. Красная блузка, верхние пуговицы расстёгнуты, угольно-чёрные густые волосы собраны сзади, две пряди будто обрамляют широкое остроскулое лицо с едва заметными веснушками. И миндалевидные выразительные глаза. Когда женщина с такими глазами смотрит на тебя, нужных слов от растерянного мозга можно не ждать.

Катя что-то сказала.

– Очень приятно, – промямлил я, жестом приглашая присесть.

Мне показалось, что голос мой дрогнул. Я откашлялся.

– Так что, вы останетесь? Мы можем выпить вина, например. Вера рассказывала, что вы не оставили её в трудную минуту и, кажется, она вас так и не отблагодарила, – голос Кати был глубоким и нежным.

– Да было бы за что…

– Так что давайте, я угощаю, – сказала Катя.

И не успел я возразить, как уже провожал взглядом соблазнительный зад, удаляющийся к стойке. Эта женщина привыкла решать и повелевать.

Вера заметила мою растерянность и поспешила не без гордости заявить:

– Это её кафе, так что не удивляйтесь.

Удивиться я не успел.

– Я всё же пойду, – я встал, помедлил, ища слова оправдания, – извините, много работы.

– Но Катя…

– Извинитесь за меня, но мне пора. Другой раз как-нибудь. До встречи.

Тупица. Я шёл к дому быстрым шагом, в своё маньячное логово, хотя часть меня бурчала, что мог бы неплохо провести время. Когда я такой стал? Лицо горит. Четвёртый десяток, а ведёшь себя, как малолетний придурок. Долгое отсутствие секса снижает тестостерон, и эго самца деградирует. Да, всё-таки психотерапия нужна мне.

Вера вздрагивает, когда входная дверь открывается. Скрипит пол в зале. Муж ударяется о что-то, матерится. Диван расстелен. Вера надеется, что он просто ляжет спать. Рана от прошлого раза затянулась, оставив едва заметный шрам на её и так неидеальном лице. Две недели прошли мирно. Извинения, цветы, обещания. Сегодня он опять задержался.

Максим идёт на кухню. Гремят кастрюли. Холодильник пищит. Сковорода плюхается на плиту. Шкварчит. Через минут десять Вера ощущает запах гари, вскакивает с постели, бежит на кухню.

Максим сидит на стуле, положив голову на стол. Спит. Вера выключает плиту, открывает окно. Вздыхает. Потом долго стоит и смотрит на тело.

– Максим, – шёпотом на ухо произносит она.

Нет реакции.

– Максим, – немного громче, положив руку ему на спину. – Максим, иди на диван! – громко, почти кричит Вера.

Тело начинает шевелиться, поднимает голову, открывает глаза.

– Чего разоралась?

– Иди спать, – Вера поворачивается, чтобы уйти.

– Я сам решу, когда мне спать, поняла?!

Максим встаёт, шатается.

– Лучше бы пожрать сделала!

– А что ты греешь тут, это не еда? – Вера терпеливо указывает рукой на плиту.

– Да пошла ты!

Максим одним движением сносит с плиты сковороду. Она с грохотом ударяется о кафельный пол. Макароны с мясом шрапнелью разлетаются по кухне.

Вера бежит в комнату, закрывает дверь. Через минуту дверь трещит от удара. Максим врывается и хватает Веру за плечи. Навалившись всем весом, стаскивает с неё трусы. Холодный пол. Горячее зловонное дыхание. Вера пытается кричать. Максим закрывает её рот ладонью. Пытается вставить член, но ничего не выходит. После минуты возни он отпускает жену, откидывается на пол, тяжело дышит. У Веры текут слёзы, она бежит в ванную.

Умывшись холодной водой смотрит на часы. 0:30. Хватает первую попавшуюся одежду, ключи, сумочку и выходит за дверь.

– Вера, – не с вопросом, а скорее констатируя факт, говорю я.

После нашей последней встречи в кафе прошло два дня.

В какой-то момент жизни ты замечаешь, что перестал удивляться из ряда вон выходящим вещам.

Больше ничего не говоря, впустил её в квартиру.

– Я вышла на улицу и заметила, что у вас горит свет.

– Я поздно ложусь.

– Можно у вас остаться?

– На всю жизнь? – я улыбнулся своей шутке. Вера нервно хихикнула.

– До утра. Прошлый раз я заметила свободную тахту. Я вам не помешаю?

– Оставайтесь, только с одним условием, – Вера замерла. – Перейдём на ты.

Мы прошли на кухню.

– Чай с мятой? – Я подвинул к ней стул.

Вера кивнула.

– Ты, конечно же, всё слышал?

– К сожалению, – развёл руками я, чувствуя, будто оправдываюсь.

Вера кинула взгляд на разбросанные тетради и две раскрытые книги на кухонном столе, на который я поставил кружки. Аромат мяты наполнил помещение.

– Отвлекаю от работы? – спросила она, искренне обеспокоенно.

– Нет. Собирался заканчивать.

– Можно?

Вера взяла в руки книгу, посмотрела на обложку. «Психотерапия шизофрении».

– Ты пишешь какую-то научную работу?

– Докторскую.

– По шизофрении?

– Не совсем. Изучаю социальную изоляцию, – ответил я, надеясь, что не придётся вдаваться в подробности.

– Ммм… А это как-то связано?

Вера подняла книгу на уровень глаз.

– Это по работе. Есть у меня один тяжёлый пациент.

– Я думала тяжёлые пациенты только в реанимации, – Вера подпёрла голову рукой, запустив пальцы в волосы. – И что с ним?

Я кратко рассказал о Серёже. Вера вздохнула.

– Ужасно. Ты сможешь ему помочь?

В её вопросе ощущалось беспокойство. Я провел рукой по волосам.

– Не уверен.

– И что, он может умереть?

– Вероятно.

Мы помолчали.

– А ты смелая, – говорю я, лишь бы что-то сказать.

– Почему? – и тут же сама отвечает: – Вы меня не обидите, у вас добрые глаза, доктор.

Мы посмотрели друг на друга, улыбнулись.

Позже погасили свет, улеглись. Растущая луна освещала комнату. Я решил дать Вере спокойно отдохнуть, без лишних расспросов, да и сам хотел уснуть, стирая этот день. Вера нарушила тишину:

– Я видела, как ты на неё смотрел.

Я вздрогнул.

– На кого?

– На Катю. Ты ей тоже понравился.

Я немного подумал, вспомнил своё поведение.

– Странно. Спокойной ночи.

Я лежал и прислушивался к ветру за окном, спать вдруг перехотелось. Пытался ощутить момент, как делал это в непонятных ситуациях, вызывающих смешанные чувства. Вот сейчас в моей квартире лежит девушка, запутавшаяся в семейных узах. Возможно, понимает, что жизнь катится в непонятном направлении, под откос. А если не до конца понимает? Чем я могу помочь? Меня учили помогать только тем, кто просит о помощи – так говорила моя любимая бабушка, так говорят современные психологи. А может к чёрту, кого я когда слушал!?

– Вера, – тихо зову я.

– Что?

– Если хочешь поговорить – я здесь.

– Своих проблем не хватает? Спи, тебе вставать рано.

– У меня выходной. А тебе не рано?

– И у меня выходной.

Я присел на диване.

– Кем ты, кстати, работаешь?

Вера вздыхает.

– Работаю с Катей, можно сказать, правая рука, по совместительству подруга. Занимаюсь закупками, логистикой. Ничего интересного. Но всяко лучше учителя МХК.

– Ты учитель? Чего? Что такое МХК?

– Искусствовед. Пять лет в школе пыталась рассказывать безбашенным восьмиклассникам, чем гравюра отличается от граффити, что возрождала эпоха Возрождения и зачем слушать музыку без слов…

– Фантастика. Тебя надолго хватило.

– Я терпеливая.

– И что, до сих пор нравится искусство?

– Мне нравится разбираться в искусстве. Вот ты, например, знаешь, что за картина висит у тебя вот здесь? – Вера указала рукой на стену со страшным хаосом людских пыток.

– Нет.

Вера встала и включила свет. Воодушевлённая, она не обращала внимания, что стоит передо мной в одних кружевных трусиках и майке.

– Это центральная часть триптиха Иеронима Босха «Страшный суд», – на глазах Вера превращается в учительницу.

– Подходящее название.

– Здесь, как очевидно даже непосвящённому, изображены муки грешников. Земля в последних предсмертных судорогах. На заднем плане – горящий Иерусалим. Инквизиция подозревает в нечестивости даже животных. Настоящая расплата за грехи, безжалостная и неминуемая. Современники Босха считали его провидцем и глазом дьявола.

Вера берёт телефон и показывает мне боковые части триптиха. «Рай» и «Ад». Увлекательно рассказывает и про них, и про самого Босха. Я выражаю восхищение.

– А ещё чем увлекаешься?

– Обещай не смеяться.

– Не обещаю.

– Страйкбол.

– Страйкбол? Это когда играют в войнушку? – это ещё неожиданнее, чем знание средневековых художников.

Всегда считал себя безнадёжным пацифистом. Сторонился всего связанного с оружием, особенно девушек в военной или милицейской форме. В моей классификации женщин такой пункт интересных представительниц противоположного пола находился где-то в конце. Мягко говоря, я бы скорее посмотрел на дворничиху. Но я – это я. У некоторых женщина в камуфляже – основной фетиш.

– Ууу, ого… Не представляю тебя в этом всём. Училка культуры с пистолетом бегает по лесу, выцеливая жертву.

– Ты удивлён?

Я чуть было не выложил ей научные исследования в области сублимационного поведения посредством агрессивных игр и их влияния на формирование аддиктивного поведения, но вовремя сдержался – это явно не то, что поднимет настроение. Такт.

– Никогда бы не сказал.

За окном проехала машина с сиреной.

– Ваш диагноз, доктор? Ты считаешь: девушка не должна увлекаться подобным?

– Ну должна, не должна – не мне судить. Но вполне могу представить, зная нарративы в обществе, как к этому относятся. Тебя ведь не понимают те, кто не в теме, правда?

– Не то слово. Но мне плевать, – Вера театрально махнула рукой.

– Вообще правильно… А как ты… – я чуть не сказал «докатилась», – пришла к этому?

– Ну как… Вообще, по моим наблюдениям, девушки в страйк попадают в двух случаях: найти себе парня или уже приходят за своим, чтобы быть рядом. Ну, окей, бывает третье: какая-то глубинная потребность выплёскивать энергию, негатив. Кто-то идёт в тренажёрный зал, а кто-то стреляет в людей. Меня привёл Максим. Когда мы только начали встречаться, он был организатором. Через год забросил, а я осталась. Сейчас, кстати, это частая причина наших ссор. Одна из тысячи. Он не хочет, чтобы я этим занималась.

– И сколько времени ты… находишь для этого?

Я встал и снова выключил свет, в темноте мой взгляд не искал её голых ног.

– Раньше всё свободное, теперь редко, по выходным. Ты не подумай, я не наркоманка, вполне представляю свою жизнь без страйка, уже взрослая девочка и знаю, что ничто не вечно.

Я улыбнулся, про себя выдохнув – с этой девочкой не всё потеряно. И ещё:

– Ничто не вечно. Тем более любовь… – прошептал я, сам не заметив, что размышляю вслух, думая о её муже.

– Что?

– Да нет, ничего, говорю ничто не вечно.

– Если захочешь, могу взять тебя на следующую игру.

– Не думаю, что мне захочется. Лучше уж в музей.

– Ты просто не любишь весёлые компании.

Здесь она попала в точку.

– Это так заметно?

– Очевидно. Тебе хватает веселой компании психов и тебя самого, – говорит Вера со смехом.

– Нет, я иногда люблю быть среди простых людей, но не очень умею веселиться.

– Но так же нельзя, это… ну не знаю… грустно.

Я ничего не стал отвечать, кажется, она не поймёт. В тишине было слышно, как Вера дышит.

– Вера?

– Что?

– Когда он стал распускать руки?

За окном начался лёгкий дождик, в открытое окно потянуло свежестью остывающего ночного города. Вера шмыгнула носом.

– Понимаешь, как бы ни было что-то очевидно для другого, лучше всё же лишний раз проговорить. Бывает даже, что когда облачаешь мысли в слова, эти самые тяжёлые мысли становятся менее весомыми, – выдал я, не особо рассчитывая на успех.

Но Вера тихим голосом монотонно начала рассказывать:

– Где-то год назад. Он попал в аварию на работе, отделался травмой спины, но периодически стал выпивать. Потом ещё одно происшествие: на вызове пьяный мужик ударил его напарника топором, напарник умер в больнице. Они были близки. Думаю, что-то сломалось в его голове. Тут ещё Максима повернуло на политике. Он стал активно высказываться в соцсетях, в СМИ, писал в газеты о безопасности медработников, условиях труда, оплате. Потом нашёл себе компанию таких же активистов, те втянули его в политические дела, пикеты, забастовки, митинги. В общем, сейчас его волнуют такие абстрактные и далёкие идеалы, за которые он готов сражаться с ветряными мельницами. На меня у него просто не осталось времени. Я для него домработница и бесплатный секс. Он постоянно злой, мы почти не разговариваем. И я не знаю, что делать… Когда-то мы хотели ребёнка, а сейчас…

Вера замолчала.

– Прости, я никогда не понимал, почему от таких не уходят.

– Кхм. Ты первый, с кем я говорю об этом. Даже Катя мало что знает.

– Ценю, что ты мне доверяешь.

– В общем, тут много всего. Мы же любили… Я любила… Я хочу уйти…

Вера затихла.

– Вера, а давай представим, что ты ушла. Что произойдёт?

Вера, видимо, обдумывает несколько секунд.

– Он от меня так не отстанет, не отпустит. Мне придётся вернуться… Ну или ехать к маме в глушь, долго объяснять, что да почему, но всё равно оставаться непонятой. У неё понятие: раз вышла – будь добра до конца дней… В-третьих… мне просто страшно… Я будто никому и не нужна… Чувствую себя ущербной… Это из-за меня он пьёт, это я сама виновата, что бьёт…

Вера сорвалась на плач.

Нужно удержать её на плаву.

– Прекрати! – рявкнул я может чуть громче, чем нужно.

От неожиданности Вера выпрямилась на тахте, уняла рыдания.

– Так-то лучше. А теперь послушай. Запомни, это он применяет физическую силу, это его выбор, его установка, независимо от причин. Что бы ты ни делала, ты не можешь винить себя. Точка. А теперь скажи, сколько у тебя было мужчин? Или можешь не говорить, вспомни. Были проблемы расстаться, завести новый роман?

– Нет.

– Так в чём сейчас отличие?

– Я старею, – обречённо ответила Вера.

– Ну, простая истина: возраст – это то, насколько мы себя ощущаем. Да, возможно, не привлечёшь двадцатилетнего юношу, тебе и не нужно, но ты так же желанна для других, понимаешь, просто другая лига, – Вера молча кивала в темноте. – Ты боишься неизвестности, как и все мы. Но неизвестность временна, в этом вся соль жизни: как только мы ступаем на неизведанную землю, она становится для нас реальностью, совсем нестрашной реальностью, и мы сами выбираем, куда ступать дальше, формируя новые механизмы действий, подстраиваясь и шагая в очередную неизвестность. В этом есть процесс развития, а развитие всегда прекрасно.

Я лежал на боку, подперев голову, и, как мне казалось, говорил разумные вещи. Видна тахта, лицо Веры, подсвеченное луной. Она сидит с закрытыми глазами, поджав под себя ноги, волосы блестят серебряным цветом. Такая беззащитная, маленькая. Мне показалось, что она дрожит, захотелось обнять её, прижаться… Смог ли я правильно сформулировать то, что хотел сказать? Могут ли мои слова как-то помочь?

– Да, – будто отвечая на немой вопрос, говорит Вера, – ты, конечно, прав…

Она улеглась.

Спустя сотню ударов сердца сказала:

– Спокойной ночи. Мы разберёмся.

– Спокойной.

– Спасибо, сосед.

Над ухом жужжала муха. Я вдруг понял, что сейчас ещё долго не смогу уснуть.

На кухне что-то шипело, стучали тарелки, лилась вода. Спросонья я вздрогнул, открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь. Только что во сне я бродил по сказочному лесу и собирал каких-то насекомых в прозрачную банку.

Через десяток секунд сон окончательно развеялся. Я встал. Холодный ламинат. Надо бы купить коврик. Взял со стула фиолетовые шорты и как был, без майки, прошёл на кухню.

Непонятно, кто больше смутился, я, которому открылась идилическая картина: заботлива жена готовит мужу завтрак, или Вера, покрасневшая от вида моего торса.

– Красивые кубики, – хихикнула Вера, – захотела тебя отблагодарить, но что я могу сделать для холостяка?… – Вера кивнула в сторону дымящейся ароматом тарелки на столе. – Ты любишь сырники?

Мне сто лет никто не готовил.

Я с аппетитом уминал нежные сырники, запивал чаем с молоком. Вера сидела напротив, дула в свою кружку.

– Когда ты успела? – я посмотрел на часы на стене: 9:15. – А, понятно.

– Ты всегда так долго спишь? – спрашивает с улыбкой она.

– Хотелось бы. Но обычно в сутках не хватает часов.

– Это точно.

– Ты ходила домой?

– Да, твой холодильник пуст…

– Почему же, в морозилке есть пельмени.

Мы посмеялись над неизбежностью холостяцких пельменных запасов.

– А Максим что?

– На работу ушёл.

– Даже не звонил?

– Ай.

Мы посмотрели друг другу в глаза, будто безмолвно договорившись не упоминать этого имени.

– Ну, я пойду. Тебе, наверное, нужно работать.

Я действительно тщательно планировал свои дни, особенно выходные, но сейчас мне ничего не хотелось.

– Останься, если у тебя не было планов.

– Ты будешь дома?

– Да.

– Можно я позже зайду?

– В любое время.

Я мыл посуду и снова проводил проверку реальности. Симпатичная соседка, запуганная девчонка от побоев мужа бежит ко мне, спит, утром готовит завтрак. И всё бы неплохо, но вчера, в свете луны, когда мне захотелось залезть к ней под одеяло… Нет, пусть сначала разберётся с мужем, а потом… А что потом? Посмотрим. Я протирал тарелку, наверняка по-дурацки улыбаясь. Солнце припекало. Верины сырники напомнили детство у бабушки, летние каникулы, велосипед и беззаботность, когда я мог целый день провести на улице, колесить по окрестностям своего маленького города, не думая о психическом здоровье и дилеммах, любовных вопросах и порождаемых ими муках выбора. Весь выбор заключался просто в направлении, в котором сегодня понесёт два колеса. И только я и дорога, никаких мыслей. Что там Вера говорила про старость? Нет, вот я стар. Вернуться бы лет на двадцать назад.

Поностальгировав какое-то время, я собрался поработать. Но на месте не сиделось.

Я вдруг подумал о Кате. Узнать бы номер. Это был противоречивый импульс, тестостероновый всплеск, но я ему подчинился. После минуты размышлений сообразил, что Вера ей и звонила тогда. Пролистал журнал вызовов, нашёл по дате и времени. Потом подумал ещё с минуту. Набрал в поисковике название её кафе: «ЛИБРА», в контактах нашёл номер, сверил. Не тот. Ну да, кто сейчас оставляет на бизнес-странице личный номер? Внизу страницы нашёл ссылку в инстаграм. Открыл. Пролистал фото зала, несколько объявлений и наткнулся на групповое фото с какого-то торжества. В центре в чёрном платье на идеальной фигуре, стояла Катя. Она смотрела прямо на меня. От её взгляда, даже с фото, пробежало электричество. Рядом с ней – солидный мужик с пузом, натягивающим рубашку так, что того и гляди лопнет пуговица, а чуть правее стояла милая Вера. Выглядела она как старшеклассница на линейке, скромно улыбалась, глядя куда-то мимо объектива фотографа. Её длинная коса аккуратно покоилась на правой груди. На фоне Кати Вера меркла, но было в ней всё же что-то притягательное, что-то родное, знакомое, словно с того самого беззаботного детства.

Я вдруг опомнился, глянул на время. Однажды я дал себе установку не сидеть в соцсетях больше получаса в день, потому что обнаружил у себя признаки информационной зависимости, и приложил немало усилий, чтобы от неё избавиться. Стало просто страшно, куда утекает моё время, когда не выпускал телефон из рук приблизительно по восемь часов в день. А начиналось это ещё раньше, во времена компьютерных клубов. Кажется, как только виртуальный мир стал доступен, мы рады были выбрать его разрушающую иллюзию. Помню, отец по глазам заподозрил, что я сижу на наркотиках. Собирались улики, проверялось алиби. Помиловал. Но уже тогда, в детстве, я задумался о том, что когда-то появится то, что поглотит слабых духом, обещая всё, а давая лишь иллюзию бурлящей жизни. Моим средством от манящей информационности стало движение: я много бегал и крутил педали.

Я бросил взгляд на висящий на стене шоссейный велосипед. Чёрное матовое карбоновое произведение искусства. Когда смотрю на него, всегда улыбаюсь от воспоминаний лиц тех, кому говорил, сколько он стоит. «Лучше бы машину купил» – эта фраза в топе, а ещё: «Да он же пластмассовый», «А чего такие тоненькие колёса?», «За такие деньги он должен сам ехать»… и всё в таком духе. Я набрал две фляги воды, закинул пару злаковых батончиков и спустя десять минут уже обгонял на велодорожке скейтеров и велосипедистов. За город, пару часов не думать ни о чём. Всё есть сублимация сексуального желания. Можно по-разному относиться к Фрейду, но факт есть факт.

Максим Кравцов ехал на вызов в машине скорой помощи. Работало радио, передавали новости.

– Вася, сделай громче.

Водитель нажал кнопку на магнитоле.

«Напомним, одиннадцатого августа во время праздничного салюта в честь дня города произошло ЧП: один человек погиб, десятки пострадали. По делу ведётся расследование. Уже сегодня стало известно, что задержаны сотрудники предприятия изготовителя…» Максим тыкнул в магнитолу, переключил на другую станцию.

– Идиоты. Когда уже наиграются в свои парады-салюты? Всё пируют, сука. Толпа идёт на поклон к вожаку, а кого ни спросишь – никто не голосовал. Вот ты, Вась, голосовал за него?

– Да что ты Максимка, опять за своё? – отвечает седовласый водитель, – нет, не голосовал.

– Вот и я про то. Давай-ка, Вася, приходи двадцать первого.

– Да старой я уже для этого, Максим Викторович, да здоровье не то, да и автозаки не переношу с юности, неуютно как-то, – водитель заулыбался и перевёл тему, – что там у нас?

– Где?

– На вызове-то.

– Умирает. Шестьдесят девять годиков.

– Мигалки?

– Да бог с тобой, пусть определится.

Из динамиков какой-то мальчишка пел про любовь по-усландски. Было в этом что-то трогательное и в то же время несуразное.

– Страна радости, – пробормотал Максим себе под нос, – да выключи эту херню!

Водитель тыкнул в магнитолу, заиграл шансон.

Вечером, сдав смену, Максим ждал Марину, свою коллегу. На уставшем лице женщины сверкнула улыбка.

– Пойдём прогуляемся, – сказала она, смотря большими зелёными глазами, облизывая пухлые губы.

Они брели по Старообрядской, вечернее солнце старалось порадовать Могильск подольше. Молодёжь слушала русский рэп на портативных колонках. Марина держала Максима под руку, поднимала голову и внимательно слушала, когда он что-то говорил. Болтали о работе и Маринином сыне, ели мороженое, спорили о патриотизме и будущем родного языка. Марина по второму образованию психолог, но продолжала работать на скорой по понятным причинам: психолог не прокормит семью с мужем-инвалидом и несовершеннолетним сыном.

Позже, нагулявшись, они сидели в баре ещё с тремя мужчинами и женщиной. Компания оппозиционеров.

– Чем не Команда Зе!? А, Земницкий, так что, будешь баллотироваться? Чем чёрт не шутит. Сколько там у тебя подписчиков? – говорит пижонистого вида худой, как солома, с такими же соломенного цвета волосами парень.

– Блогер, комик – всё одно. Публичность решает, – добавляет женщина в круглых очках.

– Хорошая идея, да, Макс? Ты что думаешь, соберём подписи за нашего Зе? – Бородатый парень в розовой рубашке поднимает бокал.

– Мы не в Украине друзья, тут только на одно можно надеяться, – усмехнувшись, отвечает Максим.

– Революция?

– Смерть.

Все обращают взоры к Максиму.

– Сурово. Но он же, к сожалению, здоровый деревенский дед который, знаешь, и в восемьдесят может картошку копать.

– Что ж, смерть она ведь разная бывает, – загадочно говорит Максим, – где там наше пиво?

Расходятся за полночь. Максим провожает Марину. Они поднимаются на девятый этаж, потом на один пролёт выше. Целуются, Максим стягивает её джинсы, прислоняет Марину к перилам. Расстёгивает ширинку. Марина тихо стонет, на несколько минут забывая обо всём.

Серия 2

– Групповая терапия имеет в своей основе положение, что люди в группе, сама группа – это срез общества. Здесь можно столкнуться с любыми типажами, характерами, мировоззрениями и научиться не бояться быть собой, коммуницировать, принимать и отдавать, раскрывать себя, чтобы понимать другого и быть понятым и принятым самому. Постепенно эту модель поведения мы переносим во все сферы жизни…

В группу пришла новая девушка, и я обращал к ней эту вводную речь, в то же время напоминая и другим участникам, ради чего мы здесь собирались. Всего их было восемь – бывшие пациенты отделения неврозов. Пять лет назад, до отделения шизофреников, я занимался пограничными расстройствами и неврозами, состояниями, где слово и действие помогают лучше таблеток. Новая девушка Света, двадцати семи лет, жаловалась на излишний самоконтроль, тревожность, мнительность и подозрительность. Сами по себе эти черты относились лишь к акцентуациям характера, но, если мешали нормальной жизни, стоило разобраться в их природе. Мы совместно обсудили возможные варианты решения, пытаясь рационализировать её страхи. Потом Света высказала обеспокоенность, что не может долго встречаться с парнем из-за ощущения, что она сделает что-то не так. В итоге, всё свелось к определению любви, любви во всех её проявлениях.

Я обратил внимание на Семёна, бледного мужчину пятидесяти пяти лет. Он отмалчивался, но лицо и тело выдавали желание высказаться, и я попросил его поделиться своими, очевидно насильно сдерживаемыми мыслями.

– Нууу… Ээээ… – Семён опускает взгляд к песочного цвета туфлям, теребит в руках зелёный платок.

– Я тоже заметила, что тебя что-то гложет, – говорит Татьяна, рыжая дама чуть за сорок, из тех, кто перебарщивает с ухоженностью, злоупотребляя пластическими операциями. Она сегодня в бордовой рубашке, расстёгнутой сверху чуть больше чем нужно, во впадинке на груди – золотой круглый кулон. Я знал Татьяну уже давно. Нереализованность в браке с нелюбимым мужем. Как только муж умер на пятом десятке, она попала в клинику, и я лично в качестве психотерапии водил её в отделение к буйным, показывая, что может стать, не возьми она себя в руки.

– Да, – отреагировал Семён, посмотрев на Татьяну. – В общем, это самое… У меня… У меня, в общем, теория есть типа, – сказал Семён, осмотрев всех, будто ожидая разрешения продолжить.

– Ты знаешь, Семён, мы готовы слушать, – сказал я мягко.

– Да, спасибо. Вот вы все тут плетёте о своих отношениях, любви и прочем сладком дерьме, простите, но знаете что?

Все восемь пар глаз напряжённо всматривались в Семёна.

– Я считаю, что женщина – корень всех зол, женщина – самый безжалостный палач и тиран, манипулятор и вампир. Все наши проблемы из-за женщин…

Ну вот, чего-то подобного я и ждал. Давно заметил, что Семён сексист, но тщательно скрывает это за расплывчатыми путаными формулировками. Он вообще не отличался поставленной речью, зато, видимо, был талантлив в бизнесе.

– Я всю жизнь гнался за юбками. В моей, так сказать, постели, были десятки тел, – я заметил, как новенькая покраснела, – негритянки, азиатки, молоденькие модели и располневшие жёны знакомых. Это самое, да… И знаете что, вот вы думаете, какой козёл, старый похотливый кобель, но я вот что скажу: был влюблён в каждую и… ну, в общем, отдавал себя всего. А взамен…

Мужчина снова опускает взгляд к своим туфлям. В комнате гудит ртутная лампа.

– Чушь! Ты сам-то, что считаешь за любовь, а, дружище? – с вызовом спрашивает Стас, толстяк с длинными волосами. – Ты покупал им дорогие подарки и катал на Порше или что там у тебя. И это ты называешь любовью? Ты что-то отдавал, кроме этого, кроме денег?

– Стас, помнишь, что мы говорили про твои категорические умозаключения?

Я вынужден встрять, чтобы излишне не накалить этот разговор.

– Всё нормально, Павел. Это хороший вопрос, – Семён оглядывает женщин, – наверное, не мне судить, но не только это я отдавал, уж поверьте друзья. Но это самое… Женщины – это вопрос без ответа.

Семён окончательно скис. Богатый, успешный и в то же время потерянный, обиженный и одинокий. На прошлой сессии говорил, что есть взрослая дочь, но они почти не общаются, хоть и живут вместе, она сама по себе, себе на уме девчонка. Умная не по годам. Но от этого не легче. В большом доме два одиноких волка редко встречаются.

– Я всё сказал. Вот. Я не способен больше влюбляться, вот и всё.

Таня протягивает к Семёну руку, касается плеча.

– Но ты же не зря здесь. Спасибо, что поделился.

– Мы можем закончить на сегодня? – спрашивает Семён, часто моргая.

– Да, давайте обдумаем всё это до следующей встречи, если никто не против.

Все стали расходиться, переговариваясь вполголоса. Я погрузился в свой ежедневник.

– Я хотел поговорить с тобой наедине, – голос хоть и тихий, но рождает эхо в опустевшей комнате.

От неожиданности я вздрогнул, поднял голову. Передо мной стоял Семён.

– Я слушаю.

– Можно напрямую? Это самое… ты не хотел бы как-нибудь заехать ко мне в гости? У меня есть замечательный коньяк. Эээм… Сауна. Посидели бы, поговорили в непринуждённой атмосфере, так сказать.

– С какой стати, Семён? – Я напрягся, ожидая подвоха. – Это не очень поспособствует терапии.

– Ну ты же сам говорил, что важно быть ближе к своим пациентам. И я подумал…

Семён подошёл сбоку и положил руку мне на плечо.

– Даже не знаю, если честно, – я замялся, лихорадочно подбирая нужные слова.

– Если честно, Паш, я же вижу, что ты из этих, – как-то душевно сказал Семён.

– Чего? Что ты имеешь в виду? – спокойно спрашиваю я.

Я встал со своего места, а когда до меня наконец дошло, рассмеялся.

– С чего вдруг?

– Нет? Ты пахнешь, ну не знаю, бабским кремом, манеры… ну не знаю… ты слишком опрятный и вылизанный. И ты никогда не говоришь о своих женщинах.

– Я и не должен, – я овладел волнением, уже ели сдерживая смех. – Я твой психиатр, а не собутыльник. И уж тем более не гей.

Семён обиделся. Было видно, как перекосилось его лицо, раздулись ноздри. Толстая вена на шее быстро пульсировала.

– Значит, ты настолько разочаровался в женщинах, что решил попробовать с мужчинами? – резюмирую я, смотря прямо во влажные глаза Семёна. Какое-то страшное отчаяние сквозило в них.

– А что если и так? А? Я не могу быть один. А женщине уже никогда не доверюсь. И тебе не советую.

С этими словами Семён положил на стол визитку и торопливо вышел из комнаты.

Я смеялся в голос. Стыдно признаться, я давно подозревал и даже слышал, как некоторые медсёстры в больнице обсуждают неженатого красавчика, который будто совсем не замечает женщин. А я всего лишь придерживался одного грубого принципа: «не сри там, где ешь, не трахайся там, где работаешь». Веселье сменилось грустью, когда подумал о проблеме Семёна. Любовь, женщина. Что на самом деле я знал об этом? Не вдаваясь в биологию, физиологию и психику. Не так уж много. Я так же, как и Семён, часто влюблялся, но никогда не ощущал, что отдаю больше, чем получаю. Может, в этом весь фокус? Все фильмы и книги твердят: любовь – это про отдачу, самопожертвование, альтруизм. Чтобы любить человека, мы должны делать приятно ему. Тогда почему же у Семёна не вышло? Он хотя бы пытался, а я…

Я будто погрузился в опьяняющий транс. Под гудение лампы прокрутил целый фильм, придуманный за секунду. Там возникли и растворились все многочисленные девушки, которых я использовал в своих интересах. В финале пришёл к тому, что да, люблю только себя, только для себя стараюсь быть лучше, завоёвывать уважение, подниматься по карьерной лестнице. И докторская эта. И надежда, что после ухода Ризо на пенсию, я стану главврачом. Для чего, если не для самовосхваления, самолюбования. Всё так. А как же семья, дети и подобные вековые ценности? Видимо, я отсутствовал, когда какой-нибудь авторитетный учёный вещал, что без этого не прожить. И поэтому как-то жил. И всё меня устраивало.

– Ну что, Павел Алексеич, ты решил когда?

– Георгий Мусаевич, я нашёл некоторую информацию, успешные случаи вывода из кататонии подобных пациентов.

Мы стоим друг напротив друга. Два взрослых человека, но из разных поколений. И самое острое различие сейчас: он считает, что пропускать ток через мозг – это величайшее открытие. Я же считаю, что открытие это скорее подходит нацистам.

– Так, так, так, ну выкладывай, – качает головой Ризо.

– Профессор Массачусетского университета Роберт Лоусон в две тысячи первом году описал случай с пациентом Тони Франком, двадцати пяти лет. История Тони похожа и привела к подобной кататонии. Лоусон приходил к нему два раза в день и рассказывал, что происходит в мире, описывал погоду, природу, говорил о глобальном потеплении и восхождение на Эверест. В общем, как бы просто и глупо не казалось, через пять дней Тони впервые за два года молчания заговорил. Вскоре, одним прохладным осенним вечером Роберт Лоусон встретил Тони Франко в коридоре. Тот сам шёл в туалет. Это было победой. Чтобы закрепить эффект, Лоусон еще около месяца разговаривал с Тони и даже отмечал, что разговоры их были крайне полезны и содержательны. В своей монографии Лоусон писал: «Тони рассказал, где он находился два года: „Я ездил в отпуск, в Калифорнию, и знаете что, возвращаться совсем не хотелось, но я соскучился по настоящей осени“».

Ризо внимательно слушал и кивал.

– Паша, эмм, ты разумный парень. Если бы мы лечили шизофреников рассказами о погоде, нам бы не хватило матрацов, чтобы класть их на пол. Как легко поверить в то, во что хочется верить, правда? – Ризо, слегка наклонив голову, смотрел на меня, как на несмышлёного младенца.

Мои щёки явно горели, и я начинал жалеть, что поделился своими мыслями. Ризо продолжил:

– Хорошо, допустим, такой подход сработал с этим, как его там? Тони. Но он не научен, не системен.

– Георгий Мусаевич, вам ли не знать, что вся психиатрия балансирует на грани догадок и совпадений? А мы только сейчас с помощью достижений в нейробиологии и нейрофизиологии можем маломальски на что-то ответить. Мы по-прежнему знаем меньше, чем не знаем, и все наши лекарства – это костыли для людей, у которых нет проблем с ногами. Но мы заставляем их использовать эти костыли вместо того, чтобы напоминать, что они умеют бегать, и… – что-то меня понесло, я уже говорил то, во что сам не совсем верил. Ризо кивал, но, видно, не всё понимал.

– Дорогой Павел Алексеич, товарищ, давай без софистики, не грузи меня, я уже слишком стар для нового. Ты пришёл за благословением?

Ризо вопросительно уставился, скрестив руки на груди.

– Можно сказать и так…

– Дерзайте, мой друг. Но больше так не делайте. Вы вольны поступать как считаете нужным, просто помните об ответственности.

Серёжа лежал, укрывшись с головой одеялом. Кости, обтянутые бледно-серой кожей. Руки согнуты и прижаты к телу, челюсть сжата, немного выдвинута. Серёжа лежал, поджав ноги под себя.

Я придвинул стул и уселся. С чего начать? В палате никого – обед. Я осмотрелся, вздохнул. Встал. Подошёл к зарешеченному окну.

– Ммм, скоро осень. Я… Ты любишь осень, Серёга? – Я посмотрел в сторону койки. – Помню, мы с отцом в начале сентября сплавлялись по Днепру. У нас была маленькая синяя надувная лодка, норвежская, добротная. Мы загружались в пикап дяди, он вёз нас на дачу за сотню километров от дома, в деревню под Могильском. От домика до реки было пятьдесят метров. Холодным утром под карканье ворон мы спускались на воду, над которой парил туман. Течение подхватывало и несло в сторону дома по жёлто-зелёному коридору мимо деревушек, полей и лесов. К полудню мы уже раздевались до маек и нежились на последнем в году солнце. Прибивались к маленькому островку или дрейфовали, жуя бутерброды. Забрасывали удочки. Однажды я словил сома, представляешь? Видел когда-нибудь? Как же мы его тянули! Чуть не перевернули лодку. И после долгой возни, когда увидели этого монстра, больше метра, папа сказал, что нужно его отпустить. А я уж начал представлять, как удивится мама. Рыбина несильно пострадала. Пока папа покрывался испариной и держал его, я вытаскивал крючок. И, возможно, впервые ощутил настоящую жалость. Я смотрел в глаза этой рыбине и будто чувствовал её боль. Да… С тех пор я не рыбачил, Серёжа.

Я замолк, посмотрел на часы на руке:

– Вот и ты там, Серёжа, где-то в своём мозге, рыбина на крючке. Я должен тебя освободить. Нужно определиться: туда или сюда. И я не знаю, что лучше. Ответь мне. Может, расскажешь про своего отца?

Никаких движений.

– Или про мать?

Я потёр глаза. Есть ещё пара минут. Что могло бы разбудить мозг самца homo sapiens? Самка? Ну ладно.

– Я познакомился с офигительной красоткой, – прошептал я, наклонившись к уху Серёжи. – Хочу прикоснуться к её голой коже. Я представляю, как она стонет, когда мы занимаемся сексом, как ритмично подскакивает её упругая грудь. А ты спал с по-настоящему красивыми женщинами, Серёга?

Молчание. Что я делаю? Я откинул одеяло, посмотрел между ног Серёжи – никакой реакции, чего и следовало ожидать.

– Ну что ж, до завтра.

Я похлопал по худому плечу и поспешил в свой кабинет.

В субботу Вера снова объявилась на пороге. Из-за её спины выглянула Катя с пакетом в руке, в другой держа бутылку шампанского. Не успел я опомниться, как они вихрем влетели в квартиру.

– Так, к чёрту все дела, доктор, пора отдыхать! – сказала Катя, смело направляясь на кухню.

Вера извиняющимся взглядом с полуулыбкой посмотрела на меня.

Женщины хозяйничали на кухне, пока я судорожно прибирался в зале, вкладывая закладки в книги, подбирая с пола документы и обёртки от шоколадок.

– Уютненько у вас, только видно: женской руки не хватает.

Катя осматривает комнату, усаживается с ногами на диван. Она в длинной кожаной юбке, поэтому ей приходится немного подтянуть её вверх. Я украдкой смотрю на её смуглые гладкие ноги.

– Мне хватает моих, мужских.

– Как же я задолбалась сегодня. Так, Павел, открывайте же шампанское, а мы пока нарежем фрукты, – распоряжается Катя.

Минутное оцепенение прошло, и я решил, что лучше смириться и пустить всё на самотёк.

– Я вообще не пью, чтоб вы знали, – пытаюсь отвертеться от третьего бокала.

– А как же ты расслабляешься, доктор?

– Ем шоколад и смотрю мультфильмы, катаюсь, – я киваю на стену, где висит велосипед.

Девушки смеются, похоже не совсем веря в такой досуг.

– А вы давно дружите? – спрашиваю я.

– Мы вместе учились. Вера была самой умной в классе, я всегда удивлялась, как она всё успевает. Восхищаюсь ею до сих пор.

– Всё просто, мама-тиран. Расписание. Контроль, вплоть до минуты. Запрограммированный робот, – весёлым тоном поддерживает Вера.

– Потом я стала врагом номер один у её мамы, потому что вырвала Веру из матрицы, показав другую жизнь.

Женщины переглядываются. Вера хохочет.

– Простите, вспомнила эту «другую жизнь», – Вера делает жест пальцами.

– Секс, наркотики и рок-н-ролл? – спрашиваю я.

– Хуже.

– Но это всё в прошлом, – спешит добавить Катя.

– Да, – серьёзно говорит Вера, поправляя волосы. Снимает резинку с руки, собирает сзади хвост.

– Ну а ты, расскажи, почему этим всем занимаешься? – Катя обводит взглядом комнату, кивает на стол.

– Вам и в правду это интересно?

– Конечно, – одновременно отвечают девушки.

– Ну слушайте.

– Но сначала… – Катя поднимает бокал, – за вас.

– И за вас.

Мы выпиваем, они готовы слушать. Я люблю рассказывать эту историю.

– В пятнадцать лет я нашёл в бабушкином шкафу учебник по психиатрии. Однажды отец застал меня за чтением. «Не хватало нам ещё одного психа в семье. Вон, посмотри, что эти ваши науки с бабушкой сделали». Отец показал трясущимся от злости пальцем на бабушку Зину, которая стояла у окна, смотрела в холодную бесконечность горизонта. «Вот народный врач СССР и чем закончила?»

«Не говори так, это не связано!» Я очень злился. «Она же слышит и всё понимает».

«Поздно уже понимать, поздно, от больших знаний большие несчастья».

Я не до конца понимал, о каких вселенских несчастьях толкует отец. По-моему, уже тогда я знал, что старость неизбежно несёт с собой маразм в разных количествах, независимо от того, кто чем занимался всю жизнь. И перестать видеть из-за этого в человеке человека глупо и недостойно. Так я думал тогда.

Позже, после смерти бабули, помогая отцу разгребать чердак дома, оставшегося в наследство, я нашёл дневниковые записи бабушки.

– Секунду.

Я встал, направился к столу, открыл правый выдвижной ящик, на пол упали несколько листочков, пустых рецептурных бланков. Вытащил стопку толстых синих тетрадей.

– Поверьте, мы безумно скучно живём. Будто в два-дэ, а моя бабка жила в пять-дэ, в другой реальности. Она кое-что знала. Тринадцать тетрадей. Вообще их, видимо, четырнадцать. Они пронумерованы. Но одна затерялась. Не хватает номера двенадцать.

Катя и Вера с любопытством слушают.

– Знаете кто такой Тимоти Лири?

– Подожди, помню. Что-то там про ЛСД, – отвечает Вера.

– ЛСД? Всегда хотела попробовать, – мурлычет Катя.

– Кстати, он ещё в восьмидесятых предсказал, что компьютер и интернет станут ЛСД нового времени. Так вот. Бабушка с ним знакома была, вела переписку. Всё тут. Она описывает и личный опыт. ЛСД, марихуана, грибы, различные техники изменения сознания, осознанные сновидения, медитации, встречи с некоторыми эзотериками: Ошо, Гурджиев. Путешествовала по Тибету с Рерихом. Она даже какое-то время состояла в той секте, которая распылила зарин в токийском метро. Помните? Но кто бы мог подумать… – Катя снова наполняет бокалы. – Я всё читал и перечитывал. И мне так жалко, что я не пообщался с ней лично об этом. Мне есть, чему у неё поучиться, и есть, что ей рассказать. В общем, как ни странно, из-за этих тетрадей я поступил в мед. Отец хотел, чтобы я был юристом, судьёй, а мать видела меня каким-нибудь инженером или архитектором.

– На нас всегда влияет что-то нечаянное, случайное и в то же время предопределённое, – говорит Вера, будто невзначай касаясь меня коленом.

– Да, я ещё далёк от своей цели. Столько всего неизвестно…

Девушки кивают. Мы выпиваем, какое-то время молчим.

– Паша, у тебя же нет подружки? – вдруг спрашивает Катя.

– Ты имеешь право быть одиноким, если можешь позволить себе одиночество. Я могу позволить. И это здорово бережёт нервы, продлевает жизнь, – отвечаю я.

– Поспорила бы, – говорит Катя.

– И что, ты никогда не жил с девушкой? – поднимая бровь, спрашивает Вера.

– Больше пары дней нет. Не доходило.

– Или с парнем? – не слыша Веру, смеётся Катя.

– И ты туда же?

Я рассказал им о недавнем инциденте на группе.

Мы долго смеялись, допивали шампанское.

За окном темнело. Густые тучи нависли над Могильском.

– Ой, я, наверное, пойду, – посмотрев на часы говорит Вера.

– Ты ж пьяна, подруга, поехали ко мне или… – Катя смотрит на меня. – Ладно, он всё равно придёт пьяней тебя.

Вера что-то ответила, мы вроде попрощались, может, даже договорились ещё раз собраться. Смутно помню.

Я проснулся от касания чужой кожи. Тёплой, нежной. Дёрнулся, подскочил, сел на кровати. Рядом лежала Катя. Её выточенное тело. Кожа с матовым блеском. Линии спины, грудь. Она была голая. За окном светало. Я тихо пробрался в туалет. Слегка мутило. Залпом залил в себя кружку воды. Лёг обратно.

Я рассматривал Катю вблизи. Каждый миллиметр лица и тела, даже детально увеличенный, был идеален, как и общая картина. Да, она была картиной. Словно бы величайшее творение, натурщица для художника.

Катя открыла глаза.

– Ты так смотришь, будто проснулся с Моникой Беллучи.

– Лучше.

Катя обнимает меня одной рукой.

– Ещё только пять, – объявляю я.

Мы просто лежим, рассматривая друг друга.

– Ты много не думай обо мне, хорошо? У меня нет времени на отношения. Как я понимаю, у тебя тоже. Так что…

– Ты замужем?

– Это никогда не важно.

Хороший слоган для жизни. Эпикурейство? Ни о чём не думай, наслаждайся жизнью.

– В смысле, – требуя уточнения её философии, спрашиваю я.

– Без смысла. Если захочешь, увидимся через недельку.

Сейчас она владела ситуацией, она владела мной. Она могла делать всё, что ей захочется. Она могла повелевать и подчинять. Но я подумал, что такие женщины больше всех нуждаются в любви, и, возможно, от этого коротнуло болью в левом виске.

Она чмокнула меня в губы, встала, подобрала с пола прозрачные трусики, пошла в ванную.

– Ты похожа на богиню, – вслед сказал я, но тихо, словно боясь, что услышит.

Через минуту я не выдержал и пошёл за ней в душ.

Катя ушла около семи. Я заварил зелёный чай. За окном во всю кипела жизнь. Железные коробки везли невыспавшихся людей на рабочие места.

Неожиданно в кухню вошла Вера.

– Ты что, никогда не закрываешь? – в руках девушка держала тарелку с горой дымящихся сырников. – Мне показалось это прям то, что нужно с утра. Тебе же понравилось в прошлый раз?

– А рассол к ним не полагается? – хрипло пытаюсь шутить я.

Вера осмотрелась.

– Ты один?

– Ну да, Катя только что уехала.

– Значит… А, понятно.

– Что?

– Ничего. Приятного аппетита.

В комнате повисла неловкая тишина.

– Ну, я побежала, хорошего дня.

Вера выскочила за дверь. Мне осталось пожать плечами. По-прежнему мутило. Я вылил чай в раковину и насыпал две ложки растворимого кофе, снова подогрел чайник, добавил сахар и молоко.

События последних дней выбили из наезженной колеи, но многолетняя структура жизни, её фундамент пока не были затронуты. Нужно работать.

Я вышел из дома. Прохладное пасмурное предосеннее утро. На улице дышалось легко. Самое то для велосипедной зарядки, но физкультура в этот день ограничивалась прогулкой до остановки.

Я ещё раз навестил Серёжу. Странно после вчерашнего смотреть на него и рассказывать, как жизнь идёт своим чередом.

Осмотрел троих поступивших. Выписал двух.

– Паша, Гаманько-то совсем плох, – говорит Тамара.

– Да знаю я! – чуть громче, чем нужно, отвечаю я, проливая воду из чайника на стол. – Прости, я понимаю, но не знаю, чем мы можем помочь.

Тамара подходит и гладит по спине.

– Ты что-нибудь придумаешь…

Мне на секунду показалось, что Тома хотела добавить «сынок».

– Спасибо.

– Так, ну-ка расскажи мне, ты наконец девушку нашёл?

– Ну, Тома, – от неё ничего не ускользнёт.

– Ладно, ладно, захочешь – расскажешь. Ты же знаешь, если нужен совет, обращайся. Но я одно скажу: никогда не бойся ошибиться. Ни в любви, ни в работе. До завтра.

– До завтра, Тамара Сергеевна.

Вечером позвонила сестра.

– Привет братишка. Звоню напомнить, что завтра у сестрички день рождения, знаю, ты не запоминаешь такие мелочи. Ты приедешь?

– Отец будет?

– Куда он денется, он же у нас живёт. Ты опять за своё? Вы так и не поговорили?

– Нет.

– Он тебя давно простил.

– Я так не думаю. Давай я тебе перезвоню, – сказал я резко, заметив Веру, которая снова без стука вошла в квартиру. На этот раз с кастрюлей.

– Ты решила меня откормить? Я не голоден, – соврал я.

Сквозь серую, на тонких бретельках майку Веры просвечивали соски. Во рту пересохло.

– Аппетит приходит во время еды, – выставляя тарелки на стол, говорит Вера.

– Ты не обязана…

– Всё-всё, давай ешь.

Я уселся.

– Как день прошёл? – буднично спрашивает она.

Я не привык так часто обсуждать свои дни с кем бы то ни было.

– Бывало и лучше.

– Что так?

Я жевал. Вера делала себе кофе, вполне освоившись на моей кухне.

– Помнишь, я рассказывал про Серёжу?

– Угу.

– Видно придётся немного зарядить его мозг. Слышала про электро-судорожную терапию?

Вера кивнула.

– Наверное, если радикальные решения – единственный выход, не стоит себя винить, что не нашёл другого.

– Может, ты и права. Ну а твои радикальные решения? Ты собираешься разводиться?

– Нужно уладить кое-какие вопросы.

– Может сходим в кино? Там сейчас «Орёл» идёт, слышала? Не читала книгу? Говорят, неплохо, – я решил перевести тему.

– А ты ещё и такие книги успеваешь читать?

– Бывает захожу в книжный, беру, что попадётся.

– Читала. Заинтересовалась описанием. Бросила на тридцатой странице. Думаю, фильм также переоценён. В наше время слишком легко покупается пиар. И сплошь вторичное искусство принимается как манна небесная. Помню, как прочитала восхвалённую «Найдите меня за плинтусом» и со злости отправила сразу же в мусорное ведро. С тех пор насторожен.

Вера медленно отпивала из чашки с дымящимся кофе.

– Забавно. Было время, я очень много читал. На каком-то этапе это лучшее, что ты можешь делать в жизни. Кстати, большинство хорошо написанных книг интересны с точки зрения психологии и психиатрии. В общем-то, в том числе из-за книг мне, кажется, теперь необязательно общаться с нормальными людьми, чтобы знать их мотивы, поступки, я всё знаю наперёд, все они уже прописаны классиками.

– Зануда, – хихикнула Вера. – Ты всё рассматриваешь с точки зрения психологии и психиатрии? Раскладываешь по полочкам, по классификациям? Думаешь, что знаешь людей? Тогда расскажи про меня? К кому ты меня относишь? К неудачницам? Несостоявшимся жёнам и мамам? К растрёпанным домохозяйкам? – Вера, прищурясь, улыбнулась. – А если я сейчас сделаю так?

Она наклонилась и поцеловала меня. Губы пухлые, чувственные. От неё пахнет горячим кофе, смешанным с её странным ароматом леса и корицы. Вера кладёт руку мне на бедро, трёт ладонью. А потом резко отрывается и как ни в чём не бывало продолжает: – Так что, ты можешь меня классифицировать?

Я сглотнул с усилием.

– В тебе определённо есть глубина, которую стоит исследовать.

– Хорошо. Пойду, скоро увидимся, – будто пожалев о своём поступке, проговорила Вера.

И она встала, забрала свои кастрюли, открыла дверь, шагнула на площадку.

– Пока.

Но в этот момент неожиданно открылась дверь лифта и оттуда вышел Максим.

Вера замерла. Из рук выпала ложка. Максим перевёл взгляд на меня, потом на Веру, складывая картину.

– Привет, – бросила она ему, замерев, словно забыв, как дышать.

– Спасибо, что помогли, – импровизируя, попытался выкрутиться я.

– Сосед наш – Паша. Паша – Максим. У Паши духовка сломалась. Помогла ему мясо запечь, – не растерялась и Вера.

Максим молча проследовал в их квартиру. Вера засеменила за ним. Двери закрылись.

Чуть позже я сел за работу, но всё никак не мог найти нужную мысль. Словно скотч. Я искал место, где нужно подковырнуть, чтобы размотать, всё крутил этот моток по кругу, не находя, за что зацепиться. В конце концов просто лёг на тахту. За стеной было тихо. Уставился в потолок, весь в трещинах и пятнах. Почему её поцелуй запомнился и откликнулся во мне больше, чем целая ночь с Катей? Запах. Доказано, что мы выбираем партнёра по запаху, даже сами того не понимая. И если ты пытаешься строить отношения с человеком, чей запах не нравится – это предприятие обречено на провал. Мы всего лишь обезьяны, наш мозг знает, выбирает и действует за нас – и никакой свободы воли. Раньше мне становилось грустно от таких мыслей, но, повзрослев, понял все преимущества такого положения: следовало доверять инстинктам, которые кажутся необдуманными решениями.

Я повторил несколько раз: делай, что можешь с тем, что имеешь, там, где ты есть. Не помню, чья это фраза, но она хоть немного, хоть на время упрощала реальность.

– Сергей Геннадьевич, доброе утро!

Я стою над Серёжей. Скелет, обтянутый кожей. Не шевелится. Если первые свои монологи я пытался думать, о чём говорить, то сейчас поток бессвязных мыслей и ассоциаций выливался на Серёжу в отчаянной попытке разбудить нужные нейроны, запустить механизм формирования связей.

– … не поехал к сестре на день рождения. Опять. Послал цветы и тупую открыточку. Потому что там отец. Вот как я должен был поступить? – Мои слова на секунды повисали в пустой палате, никак не трогая того, к кому были обращены. – Да, парень, хотел бы я увидеть тебя на ногах на улице. Знаешь, на улице хорошо. В парке скоро зашуршит листва… А ещё, знаешь, девушку бы тебе. Я сам был уверен, что обойдусь без них, а тут сразу две нарисовалось. Перспектива неясна: одна замужем и хороша, вторая трудоголик, карьеристка и божественна. Куда ветер подует?

Я чувствовал себя глуповато, разговаривая сам с собой.

– Диссертация эта ещё. Столько времени и сил я угробил на учёбу, чтобы вот сейчас разговаривать со стеной. Серёжа, ну что мне сделать? Ударить? Облить водой? Холодной? Кипятком? Мда, гуманизм… Надо тебя спасать, надо спасать.

В тот же день была группа. Как я и думал, Семён не пришёл. И я, вопреки правилу не обсуждать без обсуждаемого, поделился со всеми разговором с Семёном. Закипела бурная дискуссия.

– Вот уж не думала, что женщина может так довести, что захочешь мужчину, – говорит Таня.

– Я его понимаю, он не может быть один.

– Так пусть бы завёл собаку или попугая.

– Ты гомофоб? – Стас-толстяк парирует замечание Славы.

– Ну не гомофил, точно.

– Паша, скажи им, что гомосексуализм – психическая болезнь!

Я бы может и рад, но наука так не считает.

– Нет, Слава. Ты удивишься, но животный мир полон видов, проявляющих гомосексуальное поведение. Их более четырёхсот. Да, это немного не так, как у людей, но, как говорится, заставляет задуматься, – я ощутил, что от меня ожидают продолжения.

– Раньше мы действительно пытались лечить гомосексуалов. Ещё в тысяча девятьсот семьдесят втором году Роберт Хит сверлил дырки в черепах геев и вставлял электроды в мозг, в зону, отвечающую за удовольствие, включал порно, стимулировал током, доводил до оргазма, потом приводил проститутку, с которой подопытный соглашался заняться сексом. Подключённый к проводам. Таким образом формировалось «правильное поведение».

– Ужасно, – вздыхает Света.

– Ладно, к чему всё это? Ты хочешь сказать… – спрашивает Стас.

– Я хочу сказать, что нормальность – это не всегда то, что мы привыкли считать нормальным. За свою практику я видел много тех, кто был здоровее меня, но общество убедило их в том, что они больны. Критерии нормальности непостоянны, зависят от времени и места…

– Так что же нам делать с Семёном? – спрашивает Татьяна, явно обеспокоенная его судьбой.

– Давайте примем Семёна как есть, позволим ему найти себя и свою порцию нежности и уважения, заботы и понимания. Сейчас я хочу, что бы мы по очереди поставили себя на место Семёна, представили себя в его шкуре и сказали, что думаем. Лично я думаю, что никакой он ни гей. Он просто, как и многие богатые люди, притягивает к себе не тех женщин. Отсюда все проблемы. – Я смотрю на Таню, та кивает. – Если сейчас ему попадётся милая, заботливая, красивая зрелая женщина, которую не будут интересовать его деньги, я уверен, наш Семён снова поверит в любовь.

Мы ещё долго обсуждали гомосексуализм в современных реалиях, ругали киноиндустрию за бесконечную пропаганду: сейчас ни один фильм или сериал не обходится без гея или лесбиянки, наряду с неграми. Тема оказалась настолько актуальна, что посмотрев на часы, я спохватился, давно пора было заканчивать. Да уж, регламент и правила – это явно не моё, но этот сеанс я мог занести себе в актив. Впервые за долгое время почувствовал верное направление, нить смысла наших сборищ. В конце все сошлись во мнении, что вполне представляют мотивы и состояние Семёна, высказали больше понимания и терпения к его проблеме.

После сеанса я протянул визитку Семёна Татьяне. Женщина улыбнулась и молча удалилась.

Собиралась гроза. Повеяло прохладой, потемнело. Я зашёл в книжный и выбрал себе практически первый попавшийся роман. Я старался читать хоть одну художественную книгу в месяц. В хорошем настроении, в предвкушении дождя, ароматного чая и лёгкого чтения я подходил к подъезду, когда меня кто-то окликнул:

– Эй, сосед! – грубый мужской голос.

Я повернулся и увидел бородатого крупного мужчину, остановился. Когда шатающийся мужик подошёл ближе, я узнал в нём Максима.

– Чем могу помочь? – натягивая улыбку и протягивая руку, спрашиваю я.

Максим сплюнул на асфальт. Исподлобья уставился на меня.

– Ты спишь с моей женой! – гаркнул он скорее утвердительно, чем вопросительно.

Я попытался проанализировать ситуацию и поведение Максима: ладони не сжаты, на лице скорее боль, а не агрессия, да и если б Максим хотел, то встретил бы меня на лестничной клетке или вообще в квартире, без свидетелей.

– Нет, Максим. Хочешь, зайдём ко мне, – отвечаю как можно более спокойно.

– К тебе? – ошарашенный Максим замирает.

– Ну да, у меня есть хороший пу-эр – то, что нужно в конце рабочего дня.

Максим будто листал в голове файлы, постепенно лицо его разгладилось, как море после шторма.

– Ну пойдём, – решил он.

Мы молча поднялись в лифте, посматривая друг на друга. Максим ещё раз застыл на пороге квартиры, но, будто сделав усилие над собой, перешагнул.

– Для пу-эра нужна максимально чистая вода, – я заливал кипяток в глиняный заварник ручной работы.

Максим повёл носом.

– Мои носки вкуснее пахнут, – ожидаемо отметил он.

Слил первую воду, снова залил кипяток.

– Ты распробуешь, почему-то я уверен.

– Много ты знаешь.

– Я не спал с твоей женой, Максим, – говорю, смотря ему в глаза.

– Но вы, очевидно, общаетесь? – Максим почёсывает бороду, упирает локти в стол, сплетая кисти в замок.

– Ну, так уж вышло.

Я никогда не делал выводы о человеке, не поговорив с ним сам. Сейчас я видел перед собой вполне адекватного мужчину на пару лет младше меня, со спокойным уверенным голосом и поведением.

– Максим, что ты сейчас чувствуешь?

– Оставим самокопание бабам, – ухмыляется он.

– Я лишь хочу помочь тебе понять свои претензии.

– Я понимаю о чём ты. Ты невольный свидетель наших с ней ссор и возомнил себя спасителем. Думаешь, что вправе судить меня?

Я разливаю чай по кружкам.

– Ты знал, что люди не поступают постоянно только плохо или только хорошо? Мы подчиняемся моменту, воле множества обстоятельств. За нас решает мозг, он знает, что нужно сделать за три миллисекунды до того, как мы осознаём, казалось бы, своё решение.

– Брр, стой, стой. Хрен поймёшь, что ты тут несёшь и к чему. Я вообще должен был разбить тебе лицо минут двадцать назад, – говорит Максим, громко сербая чай.

– Вот я и говорю, что твой мозг за тебя решил этого не делать, – я развёл руками и дожал, – наверное, ты пропил ещё не все нейроны.

Максим сводит брови.

– И сейчас мой мозг говорит не вмазать тебе? А если я ему не подчинюсь?

– Попробуй.

Я подливаю забористый пу-эр максимально беззаботно.

– Ладно, это может всё твоя бурда или я сегодня добрый. Я не знаю… Понимаешь, у нас с ней не ладится в последнее время.

Максим будто всё же решил отпустить поводья.

– Если тебе нужна помощь, у меня есть хорошие наркологи и психотерапевты.

– Ещё чего. Вам, шарлатанам, веры нет. И вообще, какая помощь? У меня-то всё в порядке. Это у неё проблемы.

– А кому ты веришь, если не врачам? Сам себе сможешь помочь?

Максим потёр лоб ладонью.

– Я, знаешь ли, и сам врач, не дурак… – Максим будто потерял мысль. – У меня башка разболелась от твоей болтовни. Я пойду. Ещё раз увижу рядом с женой – твоё смазливое личико не узнает мать родная.

– Всего хорошего, Максим.

Максим вышел, качая головой, хлопнул дверью.

Я держался молодцом. Снял серую рубашку с тёмными разводами от пота. Да, я держался молодцом, но было страшно. Он ведь отчасти прав? Или нет? Изменяет ли ему жена? Если б сам не слышал их ссор, не подумал бы, что он способен бить женщину. Хотя чего только алкоголь не делает с людьми, дело известное. Для таких простых истин не нужно быть психиатром.

Я подумал, что нужно позвонить или написать Вере. Но мало ли он и телефон её контролирует?

Я всё больше и больше чувствовал, что втягиваюсь в какую-то мутную историю и добром она не закончится. Словно отчаянный самоубийца я нажимал на педаль, зная, что впереди обрыв. Но казалось, что можно затормозить в любой момент.

– У него держится температура. Наше лечение, к сожалению, не помогает, Сергею становится хуже. Поэтому мы снова вынуждены провести электро-судорожную терапию, чтобы попытаться спасти вашего сына. Но не как раньше. – Мать закрывает рот ладонью, влажные глаза блестят. – На этот раз ток будет максимально допустимым и сеансов будет больше.

Я формально повторил суть процедуры и взял её письменное согласие.

– Ну, чего дрожишь?

– Да нет, всё в порядке.

Я стою рядом с Ризо, перебираю в уме, где мы могли ошибиться, что я мог сделать иначе.

– Не первый и не последний раз, – бодро говорит главврач, хлопая меня по плечу.

На мониторе цифры. Всё в норме. Можно начинать. В палате реаниматолог и две медсестры.

Я смачиваю два электрода и накладываю в височной области. На аппарате, размером с коробку от инструментов,, выбираю максимальный ток, смотрю на серое существо на кушетке. Ну, с… Нажимаю пуск.

Лицо Серёжи подёргивается, рот приоткрывается, затем сжимается. Зафиксированные руки и ноги ритмично дрожат. Всё заканчивается быстро. Я слышу в ушах своё сердце. Серёжа спит. Через два час я захожу к нему в палату. Серёжа так и лежит, как положили, распрямившись. Только открытые глаза буравят потолок.

– Всё будет хорошо. Всё будет хорошо, – глажу я его по лохматой голове.

– Привет, – в телефоне нежный голос Веры.

– Привет. Ты в порядке? Тут на днях твой муж заходил.

– Да, я знаю, – тихо отвечает она, – он рассказал, что ты пытался…, но, видимо, разговор не сложился…

– Он что, опять тебя бил?

Вера в трубке начинает шмыгать носом.

– Он работает?

– Да.

– Давай-ка приходи вечером.

– Хорошо, только не будем о нём.

Мы поужинали вместе, я заварил чай с фруктами.

– У тебя прямо культ чая, – замечает Вера.

– Есть такое. Люблю пробовать разные сорта и сочетания.

– А я не разбираюсь, да и пью обычно кофе, причём любой, какой есть, я не привередливая.

Мы сидели на диване и долго говорили ни о чём, то и дело касаясь руками друг друга. В конце концов, после того как Вера рассказала, что недавно наконец попала на страйк с друзьями и так оторвалась, что снова почувствовала себя живой, мы оба надолго замолчали. Вера посматривала на меня, собираясь что-то сказать, но никак не решалась.

– Руминация, – говорю я.

– Что, прости?

– Слово нравится. Означает умственную жвачку, зацикленные мысли. У всех периодически случается.

Как я и рассчитывал, Вера клюнула, решилась на свой вопрос.

– Вот скажи мне, как избавиться от прошлого, от камня, который таскаешь с собой?

– Правильный ответ – психотерапия.

– А честный? – её брови изогнулись, а лоб разрезало несколько морщин.

– А честный – не знаю. Может, для начала нужно перестать считать это камнем?

Вера смотрит в пустоту.

– Я хочу тебе кое-что рассказать.

– Весь внимание.

Она ещё какое-то время смотрела мне в глаза а потом выпалила:

– В тринадцать лет меня изнасиловали, – говорит она и снова замолкает.

– Продолжай, – я не смотрю на неё, боясь прервать порыв.

– Мне говорили, что травмирующие события могут вытесняться из памяти, но я помню всё в деталях. – Вера поёрзала на диване. – Тогда я будто покинула тело и смотрела со стороны. Это не я отбиваюсь от пьяного дяди Саши. Это не меня он тащит к кустам и говорит, чтобы я молчала, говорит, что больно не будет… Нет людей. Лес шумит… – Мы жили в маленьком посёлке, где после восьми вечера народ уже сидит по домам, а я возвращалась от подружки и где-то на полпути меня должна была встретить мама… Это не я кусаю его за руку. Это не меня он бьёт и стаскивает трусики. Он зажал рот. Больно что-то вошло внутрь меня. Да, это случилось со мной. Это я здесь и сейчас, от осознания стало ещё больнее. Но всё вроде закончилось. Довольно быстро. Отшвыривает как куклу. Я чувствую, как там всё горит. Я ощущаю пустоту, смотрю на ноги, кровь тонкой струйкой спускается к ступне. Я отираю её сорванным листом. Меня трясёт от холода, хотя на улице жара. Я нечто хрупкое. Это хрупкое было прекрасным, а теперь в нём трещина. Хрупкое изуродовано, оно грязно, ничтожно…

Вот чёрт. Ещё один момент, когда не знаешь, где найти правильные слова.

– Ты рассказала кому-то? Его наказали?

– Кому я могла рассказать? Хотела сначала маме, но вспомнила, как совсем недавно она говорила мне о роли женщины, о девственности, которую, как жемчужину, я должна подарить одному единственному. Мне казалось, что мама обвинит меня в случившемся, поэтому я молчала.

Я обнимаю Веру.

– Это ужасно. Я могу только представить, через что ты прошла. Как ты справилась с этим? – искренне спрашиваю я.

– Я просто жила. Прикрыла свою трещину. Наложила грубый шов из отрешённости и напускного веселья. Маме казалось, что это переходный возраст. Меня устраивало такое её объяснение. Нет, я не боялась мужчин. Но, видимо, после этого не могу быть полноценной женщиной.

– Почему?

– Ну хотя бы потому, что я так и не знаю, что такое оргазм.

– Пятьдесят процентов девушек этого не знает. Хорошо, что ты сейчас можешь говорить об этом.

Солнце упало на её лицо, и она зажмурилась, отклонилась, невольно прижавшись ко мне.

– Спасибо за откровенность. Ты полноценна. Ты же хорошая, красивая, умная девушка, но пережила травмирующий опыт, это не делает тебя хуже. С этим можно и нужно справляться. Я теперь кое-что понимаю. Ты не уходишь от Максима, потому что наказываешь себя за то, в чём не виновата… И страйкбол этот – тоже оттуда – скрытая агрессия к мужчинам…

– Я думаю, вся это стрельба действительно немного освободила меня. Это плохо?

Её щека возле моей.

– Нет.

– Но камень остался.

– Тебе нужно поговорить с матерью, расскажи ей всё. Тебе станет легче.

Она трётся о мою грудь лицом, как кошка.

Мы оба должны подумать. Ощутить, что поменяло в нас такое признание. Я молча приношу нам ещё чаю.

– Знаешь что, психиатр?

– Ммм?

– Мне кажется, у тебя тоже есть такой отпечаток несовершенства мира, который ты несёшь камнем. Я права?

Я немного отстраняюсь, смотрю на Веру. Женщины от природы проницательны.

– Да. Видимо, своя боль есть у каждого, – признаю я.

– И что же это у тебя?

Об этом тоже почти никто не знал, но я почувствовал, что теперь должен отплатить откровенностью, показать свой камень. И я попробовал извлечь его из фундамента тёмного прошлого:

– Я убил свою мать.

Серия 3

Меня всегда пугал потухший взгляд – несмываемая печать на лицах персонала больницы. Часто, глядя в зеркало, я искал такой же безразлично холодный отпечаток и в своих глазах. Пока не находил. Возможно, он виден лишь со стороны. Тем людям, кто не так часто сталкивается с чужим горем и болью. Нет, всё же я считал себя не похожим на других врачей, санитаров, медсестёр. Что-то удерживало во мне заинтересованность в человеческой судьбе, благосклонность, можно сказать, даже своеобразную любовь к тем, для кого, по воле судьбы, я становился проводником, маяком и гидом на пути к выздоровлению или, точнее, ремиссии. Выздоровление в психиатрии, особенно в отделении шизофреников – миф, недосягаемая высота. Сколько их каждый год, а то и пару раз в год возвращается. Сколько десятилетиями живут в психушках.

Я копал и копал, словно кладоискатель, надеялся на чудо. Новые методы, новые комбинации лекарств. Я готов был испробовать всё.

Я часто раздражался на людей, на их пустые разговоры и низменные желания, но больше всего презирал бесконечную робость тех, кто имел здоровый, работоспособный мозг, способный к развитию, но простаивающий, как жеребец, не видевший ничего, кроме огороженного стойла. Эти две черты боролись во мне с детства, я всё не мог понять, гуманизм – это любить и принимать каждое человеческое существо, невзирая на их мораль, положение и отношение, или только тех, кто вошёл в мою жизнь, ища руку помощи, сочувствия и тепла, и с достоинством мог их принять. Выходит, мой личный гуманизм был избирательным интересом, возможно, эгоистичным желанием почувствовать себя полезным. Вполне себе смысл существования.

Звонок телефона застал за обедом. Я доедал вчерашние макароны и думал, что неплохо бы иметь прислугу, домработницу или, страшно подумать, жену.

Если с прислугой всё в любом случае сложится, то с женой могут возникнуть сложности. Конечно, я не считал, что женщина в доме нужна лишь в качестве домохозяйки, но хотя бы у себя в голове я мог позволить себе такой сексизм. В голове вообще можно многое себе позволить, но мы вроде как эволюционировали благодаря способности ставить барьер между фантазиями и реальностью. Я всего-то о том, что сейчас мне не хватало лишь с любовью и заботой сделанного полноценного обеда. И покоя. Но телефон пиликал свою дурацкую мелодию.

– Павел Алексеич, скорее, в пятую, – встревоженная Тамара – явление редкое.

Я подскочил со стула и как был, без халата пробежал от ординаторской мимо поста в другой конец коридора.

В палате стоял гул голосов. Пациент Петров кричал, сдерживаемый высоким санитаром. Двое медсестёр и другой санитар стояли, склонившись над койкой Серёжи Гаманько.

– Диазепам! – скомандовал я, увидев, что тело Серёжи трясётся в судорогах, а изо рта проступает кровь.

– Что случилось? – я обращаюсь ко всем сразу, но смотрю на Люсю, медсестру с выражением ужаса и вины на лице.

– Я пришла поменять ему катетер, – блеет она.

– Она его удааарила, – истерично вопит Петров.

– Никого я не била…

– Вывести всех!

– Он просто вскрикнул, закатил глаза, стал трястись.

Люся нервно жестикулирует.

Люся была новенькой молоденькой девчушкой с большим клювовидным носом. Судя по всему, судорог ещё не видела.

Я держу голову Серёжи, пока медсестра внутривенно вводит лекарство. Серёжа ослабевает, обмякает. Его тело на минуту замирает, и внезапно всё повторяется. Челюсть сжимается так, что в палате слышан хруст крошащихся зубов.

– Ещё диазепам. И зовите реаниматолога, – громко командую я.

Вдруг дыхание Серёжи замирает, он снова отключается. Я пытаюсь нащупать пульс на шее – ничего. Поднимаю веки – зрачки широкие, не реагируют на свет. Чёрт, чёрт, чёрт, где реанимация? Где кто-нибудь?

– Найдите дефибриллятор, быстрее, быстрее, Тома!

В палату медленно входит Антон, врач соседнего отделения. У Антона тупое, безэмоциональное выражение и исковерканный усландский язык. Когда-то Антон работал в реанимации.

– Шито тута в нас? – Антон слушает сердце. – Хутка, на пал, трышцаць кампрэсий, два здыху.

Я в растерянности озираюсь, ожидая помощи.

– Набярыце адрэналин.

Медсестра пытается найти вену.

– Тьфу ты, только же была.

Лупит Серёжу по руке.

– Пад сквицу кали, ци пад ключыцу.

Медсестра непонимающе смотрит на Антона. Тот выхватывает шприц и колет в области левой груди под ключицу.

Я стою на коленях, смотрю, как голова Серёжи качается в такт компрессиям. Кровь стекает изо рта до уха. Наконец приносят кардиограф и дефибриллятор. Спустя минуту Антон говорит: «Ничога. Дэфибрылятар тут ужо не нужон».

Я продолжаю жать на хрупкое тело, ощущая под пальцами хруст рёбер, повторяя про себя проклятья.

Спустя, наверное, минут двадцать Тамара силой оттаскивает меня, смотрит в глаза.

– Всё, всё, успокойся, Павел Алесеич, Паша!

– Я спокоен! Чёрт!

Да, я был спокоен, как извергающийся вулкан, как атомы в адронном коллайдере, как трансформаторная будка, как бомба с обратным отсчётом. И не столько из-за смерти Серёжи, сколько из-за своей беспомощности и, стыдно сказать, предчувствия, что беда не приходит одна. Так оно и вышло.

– Плохой день?

Я сижу в кафе за столиком на улице, передо мной – закрытая бутылка коньяка. Я пью третий эспрессо. Вокруг гогочущая толпа. Поднимаю голову и вижу Максима. Его вот только сейчас не хватало. Он один и вроде трезв.

– Никогда не понимал прелести всех этих тусовок, – говорю я, кивая на веселящихся вокруг людей.

– В большой компании веселее выпивать. Мы же общественные существа, да? – говорит Максим и садится напротив.

– Так и будешь на неё смотреть? Или нальёшь? – спрашивает он.

– Не умею заливать проблемы. Думал может да, но всё же нет.

– А ты попробуй, стоит только начать, – подтрунивает Максим.

– Ты хочешь?

Я пододвигаю к нему бутылку со стаканом.

Максим облизывается.

– Не сейчас. Важные дела.

– Ммм, ну удачи.

– Слышал про интеграцию? – Максим воодушевлён.

– Чего?

– Скоро можем стать губернией, – размахивая руками, говорит он.

– Ммм…

– На рыжего надежды нет, нужно брать всё в свои руки.

– Да плевать. – Я откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки.

– Тебе на свою страну плевать?

– Чем я хуже кота?

– Что? – Максим округляет глаза.

Я достаю телефон.

– Да вот, недавно прочитал, Бродский говорил… Сейчас, я себе репостнул, вот: «Я как кот… Коту совершенно наплевать, существует ли общество „Память“. Или отдел пропаганды в ЦК КПСС. Так же, впрочем, ему безразличен президент США, его наличие или отсутствие…» Понял? Так что иди нахрен.

Я встаю, обтягиваю рубашку и удаляюсь, оставив Максима с бутылкой наедине.

Разговоры о политике хуже самой политики. Это как разговоры о погоде: можно обсудить, когда не о чем разговаривать с соседом по вагону, но от разговоров погода не меняется. Наверху свои планы на всё, и я не хотел подсматривать за эти кулисы. Когда мне говорили, что, если не интересуешься политикой, однажды она заинтересуется тобой, я лишь молча кивал, создавая впечатление неблагодарного за такие инсайды человека. А всё потому, что мне было интересно жить настоящей жизнью, с личными каждодневными делами и проблемами. Я, в отличие от Максима, не собирался идти к миражам, сжигать нервные клетки своего времени высокими идеалами демократии, под опасливые выкрики «Проснись, Усландия!»

Прохладный вечер. Слишком много людей. Стараясь избегать толп, медленно иду к зданию театра оперы и балета. Мне нравятся старые постройки, их архитектура, запах. Однажды, когда мне было лет пятнадцать, мы летали в Барселону. Первый и последний раз за границей всей семьёй. Возможно, поэтому впечатления остались на всю жизнь. Гауди впечатлял всех. Старинные здания успокаивали. Они словно говорили со мной. И их сущность не скрыть за новой отделкой…

Я посмотрел афишу. На последний спектакль опоздал.

Разболелась рука. Когда Серёжу увозили в морг, проходящий мимо санитар говорил другому: «Одним психом меньше». Я ударил его в живот и ещё раз по лицу. Я с прискорбием приветствовал возвращение своей пылающей агрессии. Когда нас растащили, санитар большими глазами смотрел на меня, а потом просто махнул рукой и пошёл в туалет смывать кровь с лица. Я спокоен.

Правая рука болела. Начальство замнёт. А может, нет. Сейчас и на это плевать.

Постояв у фонтана несколько минут без движений, я достал телефон и набрал Алину.

– О, какие люди, – не особо радостно произносит она.

– Как дела? – несоответственно бодро спрашиваю я.

– Да нормально. Папа немного приболел.

– А… – я словно не слышу, о чём она.

– А ты что?

– Да так. Решил в театр сходить. Опоздал.

– Приезжай в гости.

Я молчал. На том конце было слышно, как Лиза, младшая дочка Алины, пела что-то на английском.

– Малая неплохо поёт.

– Ну да, не в меня точно.

– Да уж, танцевала ты всегда лучше, чем пела. Кстати, угадай, кто со мной рядом?

– Кто?

– Видела эту скульптуру возле театра? Отдыхающие балерины.

– Ааа, давно там не была.

– Одна из них так похожа на тебя.

– Такая же уставшая?

– Я помню, ты тоже так сидела, скинув пуанты, в пачке, закинув ногу на ногу.

– Когда это было?

– Сто лет назад.

– Сто лет назад, да…

Мы снова немного помолчали.

– Ладно, всем привет.

– Хорошо, а ты что звонил-то?

– Да так, просто.

– Паша… Приезжай.

– Может, завтра.

Не знаю, зачем я звонил сестре. Может, просто соскучился, а может, сейчас нужен был хоть небольшой спасательный круг, чтобы не свалиться в яму.

Когда я добрался до дома, первым делом достал аптечку. Высыпал несколько таблеток феназепама. Уже собирался закинуть их в рот, но тут зазвонил телефон. Грёбаный голосящий кусок пластмассы. Вера.

– Я зайду?

– С каких пор тебе нужно разрешение?

Я только успел убрать таблетки и снять рубашку, чтобы переодеться, когда вошла Вера.

Она была в чёрной блузке, застёгнутой на все пуговицы. Волосы распущены, накручены, а-ля Мерлин Монро. Джинсовая юбка обтягивает бёдра.

Увидев моё лицо, она перестала улыбаться. Вера подошла и обняла. Нежная ткань коснулась голой кожи.

– Что случилось? – шёпотом спросила она.

– Серёжа умер.

Вера попросила рассказать всё подробно.

– Но ты же не виноват. Ты сделал всё правильно, – выслушав, резюмирует она.

Она смотрит чуть исподлобья.

– Уже не уверен.

– Так, чем я могу тебе помочь?

– Да я в порядке, просто…

– Какое у тебя любимое блюдо? – Вера погладила меня по спине.

– Что?

– Давай, чего бы ты сейчас хотел?

Она смотрит в глаза, дотрагивается до руки.

– О, топорная психотерапия едой?

– Всегда работает.

– Тебе кажется.

– Ну же. Или?…

Вера взяла мою голову обеими руками, прислонилась лбом. Я улыбнулся.

– Ну тогда твои сырники, если настаиваешь.

– Будет сделано.

– А ты чего пришла, кстати?

– Не знаю. Наверное, у нас с тобой какая-то связь. Ментальная. Я почувствовала, что тебе плохо. А ещё сегодня мне снился сон. Неприятный, страшный сон про волков и змей. Фу. Это всё к плохим новостям.

– Звучит эзотеричненько…

– Сосед, ты кое-что забыл, – радостный мужской голос звучит одновременно со стуком в дверь.

Максим держит в руках бутылку, оставленную мною в кафе. Я с голым торсом стою слишком близко к Вере, замершей с повёрнутой головой. «Ты не закрыла дверь», – про себя выговариваю Вере. Свет солнца неуместно жизнерадостный. Осеннее солнце перед долгой зимой.

Я отбиваю летящую в нас бутылку, уворачиваюсь от хука Максима. Вера кричит: «Нет, стой, Макс». Обхватываю объёмную талию Максима.

– Максииим!

Но Максим не слышит. Яростно изворачивается и бьёт по спине локтем. Я умудряюсь повалить Максима на пол, падают стулья.

Бью несколько раз по бородатому лицу. Странное ощущение, будто между кулаком и лицом мочалка. Останавливаюсь, смотрю Максиму в красные глаза.

– Всё, стой, давай поговорим!

Сейчас, когда она так нужна, моя агрессия дремлет.

Максим отпихивает меня, вскакивает, пытается ударить, но снова промахивается. Вера бессильно плачет. Лоб Максима в испарине. Он притрагивается к разбитой губе. Я задыхаюсь от адреналина. Правая рука разболелась ещё больше.

– Всё не так, – пытаюсь достучаться до Максима.

– Что не так? – кричит Максим.

– Послушай. Она тебя любит!

Я отхожу на безопасное расстояние.

– Она пришла за помощью…

Вера смотрит на меня, ожидая продолжения.

– Она помочь тебе хочет, алкоголизм твой лечить, поэтому обратилась ко мне.

– Ахахаха, – Максим искусственно смеётся. – Помочь мне? Это ей помощь нужна. Чёртовой сумасшедшей суке. Она тебе мозги запудрила. Меня доводит.

– Что ты несёшь, придурок? – встревает Вера.

– Заткнись. Скучно тебе вечно. Ты же специально бесишь меня. А ты, – Максим указывает пальцем на меня, – пешка в её очередной игре. Это забава у неё такая: строить из себя жертву, доводить до ревности, сука.

– Максим, ты больной!? Что ты себе придумал? – Вера пятится, натыкаясь на мебель.

– Так, так, так, заткнитесь оба, давайте присядем, пожалуйста, – не особо рассчитывая на успех, кричу я.

Максим унимается.

Поднимаю с пола стулья.

– Чёрт, всё по пизде. Всё. Есть выпить? – Максим виновато смотрит под ноги.

– Ты разбил последнюю бутылку в этом доме. – Я показываю на осколки стекла на полу.

– Ну тогда адьё.

– Ну вот, как всегда убегаешь, – язвительно говорит Вера.

Дверь громко хлопает.

Мы смотрим друг на друга, я проверяю, не течёт ли кровь из моего носа.

– Это ты хорошо придумал про терапию.

– Думаешь, вышло правдоподобно?

– А может, нужно было сказать правду? – задумчиво уставившись в потолок, говорит Вера.

– Какую? Что ты ищешь у меня утешения? И тебе кажется, что, если я сочувствую и стараюсь помочь, значит, ты мне что-то должна, значит, можно со мной целоваться и всё такое? – сказал я и тут же пожалел.

– Всё такое? А в чём проблема? Разве нам не хорошо вместе? Мне казалось, тебя всё устраивало. Никто никого ни к чему не обязывает.

Слишком много «ни».

– Нет, Вера, прости, тут что-то не так. Я жил себе спокойно, тут появляешься ты – и всё кувырком. Я не могу не думать о тебе. Я всё-таки мужчина и имею желания… Но не могу, меня так воспитали, ты замужем. И не понятно, почему ещё. Поэтому мне проще видеться с Катей раз в неделю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мы встречаем свою судьбу на пути, который избираем, чтобы уйти от неё. Жан де Лафонтен.

Вернуться