Сергей Уткин
История болезни. Том 1. Педиатрия

Баллада о детстве

"Жизнь – неизлечимое заболевание,

передающееся исключительно половым путем,

с неизбежным летальным исходом"

Честно говоря, мне и в голову не приходило, что может получиться такая книга. Много лет назад, в своём блоге в Живом Журнале, я записал первую байку "Беломор". Потом ещё. За ними подтянулись другие… Когда количество рассказов перевалило второй десяток, пришла мысль собрать записи в один файл.

Сперва это были "Байки старого слесаря". Однако за бортом оставалось много историй про детство и школу, про другие мои работы и увлечения. Вставил их, а потом стал думать: как же теперь назвать все это?

Думал долго, крутил так и эдак. А потом на память пришли строки Владимира Высоцкого:

Я лёг на сгибе бытия,

На полдороге к бездне,

И вся история моя —

История болезни.

Моя тоже.

Важное примечание. Как уже сказано выше, книга составлена из рассказов, написанных в разные годы. Однако расположены они не по дате написания, а по времени действия. В первом томе я собрал всё, что касается моего детства.

Час зачатья я помню неточно

Здесь требуется маленькое вступление: в детстве я болел часто, в больницах бывал регулярно. И каждый раз в приёмном покое матушка моя отвечала на одни и те же вопросы: какой я по счёту, какая была беременность, как вообще уродился… Все эти вопросы задавались в моём присутствии. Видимо, медики считали, что я ещё ни фига не понимаю. Так что к семи годам я уже чётко знал, что появился на свет после двух неудачных заходов и с помощью кесарева сечения…

Итак, к моменту моего зачатия матушка уже успела побывать замужем, развестись и дважды забеременеть. Оба раза неудачно, так что где-то на небесах меня ждут мои старшие братик и сестрёнка. Третий заход случился, когда матушке было уже двадцать семь, по советским меркам возраст для родов критический. То есть, или сейчас, или всё. Первое время наблюдали в поликлинике Октябрьской железной дороги, а когда дело запахло керосином – закинули на сохранение в роддом Смольнинского района. Повторялась ровно та же история, что и с моими старшими братом и сестрой: у матушки во время беременности отказывали почки, начинался отёк и избыток жидкости убивал плод.

Как уж там над маманей колдовали, как нас обоих удерживали на этом свете – не знаю. Где-то в начале сентября тысяча девятьсот шестьдесят девятого матушку по её же просьбе отпустили из роддома. Сентябрь выдался тёплым, за окном красота, а ты сиди в палате и дыши этой хлоркой? Упросила, отпустили. Но строго-настрого наказали: как только лёгкое недомогание – звони в "неотложку" и говори, чтобы везли в Смольнинский роддом!

Вызывать неотложку пришлось через неделю. Матушка решила сходить в баньку, аккурат в двух шагах от Смольного. Это сейчас на этом месте стоит здание Областного исполкома, а до семьдесят восьмого года там была одна из старейших питерских бань. Сходила матушка в парилку, до общаги на Красного Электрика решила пешочком прогуляться, благо недалеко и ветерок на улице такой приятный… Ну и прогулялась. К вечеру температура и подозрение на пневмонию. Соседки по общаге вызвали "неотложку", приехала бригада с какой-то грымзой во главе. Матушка, как велено, кричит "Меня в Смольнинский роддом надо!" А грымза в ответ "Она ещё тут командовать будет!" И уволокли в родильный дом Калининского района, который в тот день был дежурным. Где матушку видели первый раз в жизни.

Опять же, не знаю деталей, но матушкина простуда дала новый оборот всем болячкам. Срок на тот момент был семь месяцев, шансов на сохранение не было никаких и было решено делать кесарево сечение. Мол, вытащим, а там посмотрим.

Как там со мной было – извините, не помню. И матушка не в курсе. Прямо из операционной меня утащили в детскую реанимацию, потом зафутболили в "аквариум" – специальную камеру для недоношенных.

А матушка запросто могла уйти, и не один раз. Первый раз во время операции. Анестезиологи что-то пролопушили и мать проснулась у них на столе, с разрезанным животом. Хорошо, вовремя заметили…

Второй раз сразу после операции, когда наркоз отошел. Мать рассказывала:

– Лежу в палате одна. Свет в палате выключен и только из коридора лампочка малость освещает. За головой как тёмный занавес. И чувствую, меня в эту темноту начинает затягивать, будто кто-то койку туда плавно так катит. Вот уже темнота лоб закрыла и к глазам подбирается, потом дальше. И вдруг я понимаю, что, если до сердца дойдёт – всё, конец. И я резко села, стряхнула темноту. Отдышалась, опять легла. А глаза плохо видят после наркоза, состояние как в дремоте. И вроде как дверь приоткрылась, луч света и в этом луче женщина стоит, вся в белом, на голове вроде как круглая такая шапочка. Спрашивает: "Все хорошо?" И я бормочу "Все хорошо, нянечка, я только посплю немного"…

Что за нянечка приходила, приходила ли вообще и нянечка ли это была? Не знаю… Но вот только после этого визита мы оба пошли на поправку.

Тогда же мама пообещала крестить меня, если выживу. Вот только затянули мы с выполнением обещания аж на двадцать пять лет.

Дерево без корней

Моя матушка, Уткина Тамара Николаевна, родилась 20 января 1942-го года, в деревне Каменки Масловского (ныне Некоузского) района Ярославской области. У бабки моей, Татьяны Васильевны Груздевой, это был четвёртый ребёнок – старшие три пацана были рождены в разное время и от разных отцов. Потаскуха была моя бабушка, царствие ей Небесное, старушке… Отец матушкин, Николай Павлович Уткин, был человеком семейным, получил бронь благодаря высокой должности в колхозе. Что, впрочем, не мешало ему похаживать на сторону. К чести деда: от дочки не отрекался и старался по мере возможности помогать. Вот только всё, что дед передавал бабке на содержание дочери, оседало во всевозможных тайниках и шкатулках.

Тут надо сказать, что до большевистского переворота Некоузский район вообще и Каменки в частности были помещичьими угодьями целого букета дворянских родов. Когда-то там жили Сухово-Кобылины, Морозовы, Волконские, Голицыны, Куракины, Мусины-Пушкины, Соковнины… Была в деревне церковь, была школа – не приходская, светская. Да и вообще деревня была не из бедных. Поэтому и революцию там встречали не так восторженно, как это принято считать, и в колхоз людей загоняли из-под палки. Дворянские усадьбы разрушили, растащили на камни и бревна… Только сады и остались.

О том, кем была моя бабуля и её родители при царе, история умалчивает. Краем уха мать слышала, будто состояли в прислугах у помещика, а уж правда или врали люди – кто знает? Одно было ясно: бабка к крестьянскому труду привычки не имела, в поле от неё толку было меньше, чем с быка молока. С горем пополам бабку пристроили на ферму, где она не столько работала, сколько к мужикам липла…

Рожать четвёртого ребёнка бабка не планировала абсолютно. Залетела то ли по дурости, то ли из жадности. Когда поняла, что беременна – попыталась вызвать выкидыш, убить плод в утробе. Но маманя уже тогда проявила упрямство и помирать не захотела. Родилась в срок, крепенькой и здоровой, несмотря ни на что. И продолжала бороться за жизнь, поскольку бабка вознамерилась уморить ребёнка голодом. Даже регистрировать не понесла, свидетельство о рождении выдали только через год, когда стало ясно, что избавиться от девчонки не получится. При оформлении свидетельства бабуля наврала, что прежний документ утерян и дату рождения указала первое апреля. Таким образом у мамани аж два дня рождения…

Так и жила маманя на подножном корму. В доме с голодухи мыши вешались. Бабка тайком от детей что-то жевала, изредка перепадало и двум средним братьям. Старший, Иван, на фронте воевал… За тунеядство бабку поперли из колхоза, лишили огорода. Чем люди жили? Не знаю…

Спас ребят старший брат. Вернувшись с фронта инвалидом (осколочное ранение правой руки), Иван устроился сторожем на почту. Один раз чуть не убили – кто-то ляпнул, что на почте большая сумма денег, трое мужиков решили почту ограбить. Одного Иван подстрелил, а пока винтовку перезаряжал ему топором по голове и врезали. Хорошо, что обухом и удар вскользь пришелся.

Какое-то время вчетвером жили на зарплату и пенсию Ивана. Бабка при этом регулярно обирала отцов детей, но деньги оседали в кубышке. Потом Иван женился, перебрался в собственный дом и забрал сестрёнку к себе, в качестве няньки… Это дало матушке возможность не только выжить, но и закончить семилетку. После чего поработала в колхозе до шестнадцати лет, получила паспорт и удрала из деревни куда глаза глядят.

К тому времени бабка довела до самоубийства одного из средних сыновей – его нашли повесившимся в сарае. Продолжала перебиваться случайными заработками, ходила в таком тряпье, что нынешние бомжи побрезговали бы. А когда грянула реформа 1961-го года Таня Груздева, к удивлению всей деревни, приволокла менять здоровенную кипу денег.

Это было последнее, что узнала матушка о своих близких… Что и как было потом она не узнавала, в Каменки не ездила, не писала ни разу.

Обрублены корни.

Профессионалы

Эту главу я написал летом две тысячи одиннадцатого года, когда затонул теплоход "Булгария".

Некоторое время назад, когда фрегат "Штандарт" едва не заперли на Неве, угораздило меня на сайте газеты "Деловой Петербург" схлестнуться с мореманами из Академии имени Макарова. Морячки, ни разу в жизни не видевшие ни самого "Штандарта", ни чертежей фрегата, дружно клеймили идиотов-энтузиастов, которые на своих дровах лезут в открытое море, наплевав на безопасность. Потому, мол, правильно этому домострою документы не дают.

У "Булгарии" были все необходимые документы, судно (согласно документам) соответствовало всем нормам безопасности и руководил командой профессиональный капитан. Тем не менее, "Булгария" на дне Волги, водолазы подняли более полусотни трупов, а завтра день траура по погибшим…

Профессионализм… Очнитесь, люди, откуда у нас профессионалы? Хрен знает сколько лет существования Советского Союза специальность получали не по призванию, а по престижности. А если в престижный ВУЗ не поступил, то подавай документы куда попало. Лишь бы студент, лишь бы диплом. Лишь бы не в армию… В итоге по бумажкам специалистов было до фига, а работать некому.

Вот, например. Матушка моя, когда из деревни удрала, прикатила в Волховстрой. Быстренько закончила курсы, получила бумажку, удостоверяющую, что "Уткина Т.Н. успешно сдала экзамен про специальности попар". Жаль, с переездами потерялась та бумажка, сейчас бы отсканировать, народ повеселить… Вместе с веселой бумажкой маманя получила распределение, выпало ей быть коком на речном буксире "Воинов". Маленькая такая калоша, команда полтора десятка молодых раздолбаев. Тягали баржи по Волхову туда-обратно. Чтобы в Ладогу высунуться – ни-ни! Только по реке. Но и на реке порой в переплёты попадали.

Как-то раз наблюдали такое дело. Стояли они в очереди перед плотиной, ждали, когда шлюз их поднимет. Перед "Воиновым" шёл однотипный буксирчик, у которого приключилась фигня с машиной – напрочь отказал средний и малый ход. Могли работать либо "полный вперёд", либо "полный назад". А тут надо в шлюзовую камеру войти, скорость так рассчитать, чтобы по инерции вкатиться и "полным назад" успеть застопориться, не раздолбав шлюз к едреней фене. Видать, капитан буксирчика так увлекся расчётом скорости, что про руль не сразу вспомнил. И скулой в бык, в опору моста, со всего маху впечатался, только треск пошёл.

Экипаж "Воинова" всё это время в рубке торчал. На палубу почему-то выходить запрещалось, вояки, которые шлюз охраняли, сразу орали "не высовываться". Маманя, соответственно, тоже с мужиками время коротала. Когда буксир быка поцеловал, и речники заговорили о трудности прохождения створа, капитан Володя поделился:

– Фигня. Там сильное течение, справа налево. Я всегда целюсь носом в правый бык и потом чуть-чуть даю лево руля. Течение само в центр между быками выносит.

Потом ещё и на практике показал, когда дождались своей очереди…

Прошёл месяц. Капитан Володя получил назначение на новое судно, капитаном "Воинова" сделали какого-то старого козла, до этого болтавшегося в вечных помощниках. Старик на радостях устроил грандиозную попойку. Квасил экипаж трое суток. Без отрыва от производства. То есть, буксир двигался за очередной баржей. Но между буксиром и баржой стояла Волховская плотина.

Экипаж, напомню, во главе с капитаном квасил третьи сутки. То есть, их и так штормило. А тут ещё на Волхове волнение началось, штормовое предупреждение. В рубке два тела, капитан и стармех, окончательно выпали в осадок. А машина работает полным ходом и плотина гораздо ближе горизонта. Тело капитана мужественно попыталось взять штурвал, но по причине шторма не могло разглядеть не только шлюз, но и плотину.

Единственным трезвым человеком на борту оставалась Тома Уткина. Поскольку перспектива раздолбаться в хлам из-за пьяных идиотов Томе не улыбалась абсолютно, то пришлось срочно брать ситуацию в свои руки. То есть, браться за штурвал. Вспомнила слова Володи-капитана, нацелила нос на правый бык и чуток лево руля дала. Хорошо, что стармех вовремя сообразил ход переключить и старого козла закинуть в дальний угол рубки. Тот всё пытался оттащить Тому от штурвала… Так в шлюзовую камеру и вкатились.

Когда закрылись ворота шлюза и прекратилась качка, тело капитана дорвалось-таки до управления. По уму нужно было пришвартоваться. Но поскольку капитан упорно заруливал куда-то не туда, "Воинов" в процессе подъёма болтался по шлюзу как цветок в бочке. В целом поднялись без потерь, хотя пару раз кормой в стенку впечатались ощутимо.

Подобных случаев тогда было до фига. А сейчас ещё больше. Пару лет назад на Ладоге экскурсионный теплоход заработал пробоину и сел на мель. Как потом показали пассажиры: команда квасила с момента отплытия от Речного вокзала.

Профессионалы…

А глаза-то папины!

Уволившись с "Воинова", матушка устроилась прачкой в ясли-сад строительного треста 46. При яслях и комнатушку дали, прямо в этом же здании. С одной стороны, всё лучше, чем общага с кучей соседок по комнате, да и на работу далеко ходить не надо. А с другой… В законный выходной, а то и посреди ночи запросто могли выдернуть в группу. "Тома, присмотри тут, пока я сбегаю…" Матушка особо помыкать собой не давала, норов такой – где сядешь, там и слезешь. Но и постоянно отказываться тоже было нельзя. Что с работы выпрут невелика беда, а вот без крыши над головой оставаться не хотелось.

К концу 1962-го года детвора настолько привыкла к мамане, что считала тётю Тамару самой любимой нянечкой. Все секреты, обиды и радости первым делом рассказывались тёте Тамаре. Как раз под Новый 1963-й такая история случилась.

Детский сад готовился праздновать Новый год. Мамы спешно шили праздничный наряды, воспитатели украшали комнаты, детишки разучивали стихотворения и песенки. Не хватало только одного – Деда Мороза.

Как уж оно так вышло, мне неизвестно. Может, денег на оплату профессионального артиста не хватило. А, может, в те года ещё не существовало такой службы? Не знаю. Просто факт: искали Деда Мороза по всему стройтресту. В конце концов, удалось уговорить отца одной девочки. Наташе решили не говорить, что её папа будет на ёлке Дедом Морозом, да разве ж в бабском коллективе какой-то секрет сохранишь? Кто-то проболтался. Наташа сперва огорчилась, а потом ей стало интересно: как же это её папа Дедом Морозом будет?

Новогодний утренник удался на славу. Ребятишки плясали и веселились, Дед Мороз раздавал подарки, мамы и воспитатели хлопали в ладоши. И все гадали: узнала Наташа своего отца или нет?

Выступление Наташи должно было завершать утренник, специально для неё подобрали стихотворение волховского поэта Александра Шибаева. Вышла снежинка Наташа к ёлке и звонким голосом прочитала:

К нам на ёлку – ой-ой-ой!

Дед Мороз идёт живой.

– Ну и дедушка Мороз!..

Что за щёки!

Что за нос!..

Борода-то, борода!..

А на шапке-то звезда!

На носу-то крапины!

А глаза-то… папины!

На последней строке Наташенька повернулась к Деду Морозу и с озорной улыбкой погрозила пальчиком. "Узнала, узнала!" прошелестело среди зрителей.

Праздник закончился. Матушка отправилась в раздевалку, помочь ребятишкам переодеться. Возле своего шкафчика сидела Наташа и горько рыдала.

– Наташа, что ты? Обидел кто?

Наташа, всхлипывая и размазывая слёзы по щекам, обернулась на голос:

– Тётя Тамара… Мне сказали, что Дед Мороз мой папа… А он настоящий!

Матушка присела рядом, обняла девочку, вытерла заплаканную мордашку.

– Не плачь. Ты сейчас тихонько подойди к комнате воспитателей и загляни в неё. Дед Мороз, наверное, уже снял свою шубу и шапку. Посмотри и потом мне скажи, настоящий он или это твой папа.

Наташа посмотрела на тетю Тамару, в глазах девочки недоверие сменялось надеждой. Затем встала и, крадучись, вышла…

Спустя минуту в раздевалку донеслось радостное:

– Папа!

Я больше не буду

В феврале 1963-го матушку официально перевели на должность няни-уборщицы.

По сути: запись в трудовой книжке была лишь формальностью. Как я уже сказал выше, ребятишки давно уже считали тётю Тамару нянечкой.

Был среди ребятишек мальчик Серёжа. Мальчик как мальчик: иногда озорник, иногда вредина, иногда само послушание. Была у Серёжи одна слабость: он невероятно любил жареную колбасу. Нет, конечно, всякие там конфеты и прочие сладости он тоже любил. Но если бы перед ним поставили тарелку с конфетами и тарелку с жареной колбасой и предложили выбрать что-нибудь одно – Серёжа выбрал бы колбасу, не колеблясь ни секунды.

К сожалению, в яслях жареную колбасу давали нечасто. Можно сказать, редко давали. Но в один весенний мартовский день на обед приготовили жареную колбасу с гарниром из гречневой каши. Из кухни доносился такой аппетитный аромат любимого лакомства, что у Серёжи невольно текли слюнки и он ждал обеда как… Да как никогда в своей жизни!

Наконец группу позвали обедать. Серёжа вприпрыжку помчался к столу, на котором уже стояли тарелки. Но вместо колбасы в тарелках оказался совершенно нелюбимый суп.

Портить аппетит невкусным супом Серёжа отказался наотрез. Уж как тётя Тамара не уговаривала, не убеждала, что суп нужно кушать – Серёжа мужественно стоял на своём и ждал, когда принесут колбасу.

Но колбасу Серёже не несли. Все ребятишки давно уже съели первое и получили свою порцию колбасы с гречкой, а перед Серёжей продолжала стоять тарелка с ненавистным супом. От такой несправедливости Серёжа разозлился пуще прежнего. И когда вредная тётя Тамара опять поднесла к его лицу ложку с супом, Серёжа что есть силы ударил нянечку по руке.

В группе сразу стало тихо. Серёжа мрачно смотрел, как по столу растекаются капли пролитого супа. Тётя Тамара медленно положила ложку на стол, окинула взглядом малышей.

– Все покушали? Молодцы. Тогда все идем одеваться и гулять. Все, – матушка выдержала паузу, – кроме Серёжи. Серёжа будет сидеть за столом, пока не скушает весь обед.

Вскоре со двора донесся обычный детский гомон. Тётя Тамара собрала со столов грязную посуду. И лишь Серёжину тарелку не стала убирать.

Серёжа, нахохлившись, разглядывал простенький узор на тарелке и думал. Сперва он думал, что взрослые очень вредные и совершенно ничего не понимают. Что вкусная колбаса в сто тыщ раз полезнее любого супа. Потом Серёжа стал думать, что если бы суп не был таким противным, то можно было бы его и съесть. Ведь после супа будет вкусная жареная колбаса!

"Но, – догадался Серёжа, – раз после супа все равно будет колбаса, то какая разница, противный суп или нет? Это ведь как горькую таблетку запить сладким чаем!"

Дверь в группу осталась открытой. Через коридор была видна часть кухни, куда тётя Тамара унесла пустые тарелки. Серёжа вдруг подумал, что зря он обидел нянечку. Поерзав на опостылевшем стуле, Серёжа окончательно сдался.

Матушка на кухне протирала вымытые тарелки, когда из группы послышался Серёжин голос:

– Тётя Амая! Я больше не-е буду!

Серёжа так старательно тянул букву "е", что вместо "не" у него получалось "ня-а-а":

– Тётя Амая, я больше ня-а-а-а буду!

Спустя несколько минут Серёжа мужественно съел тарелку подогретого супа, мгновенно проглотил жареную колбасу с гречневой кашей, запил всё компотом и помчался одеваться для прогулки.

Эхо прошедшей войны

Из яслей матушка уволилась в начале апреля. Ставшие за зиму почти родными наташи и серёжи осенью должны были перейти в детский сад. Вместо них в группу придут совершенно незнакомые дети, к которым сперва нужно привыкнуть, полюбить… И – весной снова расстаться? Каждый год себе сердце рвать никакого здоровья не хватит. А работать с детьми и не любить… Наверное, кто-то так и может, а у матушки не получилось.

Устроилась в том же тресте подсобной рабочей на стройке. Выделили Томке койку в общежитии, в комнате ещё пять девчат, жить можно. Летом бросили бригаду на строительство нового комбината, а там нулевой цикл – котлован роют под фундамент да под коммуникации траншеи копают. Техники вечно не хватает, экскаваторы обещанные не дождешься, а сроки горят. Стало быть, лопаты в зубы и вперед с песнями.

Про песни не для красного словца вставил. Действительно, пели. Матушка от природы имела отличный слух, голос был красивый и сильный. Когда запевала, народ сбегался послушать. Иной раз даже не верили, что Томка Уткина поёт. Думали: радио кто притащил…

Вот так с песнями и копали землицу неподалеку от станции Волховстрой. Пока матушка однажды не колупнула какой-то камень. Камень под ноги скатился, а за ним железяка какая-то. Здоровенная такая ржавая чушка. Работавший рядом мужик, как только эту железяку увидел, матушку за шкирку из траншеи выкинул, словно котёнка. Сам следом выскочил:

– Томка, беги в контору, пусть сапёров вызывают!

То ли бомба, то ли снаряд. Тогда спрашивать некогда было, а сейчас уже не угадаешь. Народ с участка тотчас убрали, стройку оцепили. Саперы несколько дней обследовали зону строительства, нашли ещё несколько "подарочков". Отвозить на полигон не рискнули – слишком сильно проржавели снаряды или бомбы в волховских болотистых землях. Решили взрывать прямо на месте. Жилых строений тогда поблизости не было, построить ещё ничего не успели, а воронку и закопать можно.

Незапланированные выходные народ проводил кто как. Кто к родным укатил, кто в Ленинград гулять усвистел, кто на танцы убежал… Матушка решила никуда не мотаться, а завалиться в койку с книжкой. Только сперва ноги помыть надо.

С удобствами в общежитии было не очень: уборная во дворе, а про душ или ванную только мечтать приходилось. Ну, да где наша не пропадала? Вскипятила в чайнике воду, в тазике холодной разбавила. Поставила тазик у окна, стул рядом. Лето, теплынь, окно открыто настежь. Полное совмещение полезного с приятным: мытьё ног на свежем воздухе. Опять же, вид из окна красивый. Вечерело уже, на небе легкие облачка, от заката самыми разными цветами играют.

И тут на фоне этого мирного неба медленно и беззвучно вырос громадный чёрный гриб. Как в кино, про ядерную войну. Только на самом деле. Потом в окно ударила горячая волна, грохот донесся страшный. Будто отголосок той войны.

До сих пор нам война аукается…

Хлеб всему…

Очередная дискуссия о советском изобилии напомнила историю, которую матушка рассказывала.

Значит, дело было в шестьдесят пятом году, в августе или сентябре, незадолго до того, как матушка решила уволиться из строительного треста. Что и почему не знаю, да оно и не столь важно. Хотя… Возможно, что бытовая неустроенность сыграла свою роль. Общежитие с удобствами во дворе, тёмными зимними вечерами в туалет группами ходили – были случаи, когда девчонок подкарауливали и насиловали… С магазинами тоже было тяжко. Промтоварных не было вообще, за одеждой или хозяйственными принадлежностями ездили в Старую Ладогу или Кириши, а то и в Ленинград при случае. Продовольственные магазины были, но ассортиментом не баловали. Особенно туго было с хлебом. Точнее, хлеб-то как раз был – чёрный, самый дешёвый, из смеси ржаной и кукурузной муки. Ни булки, ни белого хлеба, ни сдобы – только хлеб. Люди злились, крыли матом Хрущёва, который своей кукурузой все пшеничные поля угробил. Но деваться было некуда, ели то, что было.

В один не совсем прекрасный день по тресту пронеслось: булку привезли! Работяги побросали инструменты, возле булочной мгновенно выстроилась громадная очередь. Перед матушкой стоял парень из их бригады, по прозвищу Заика. Заикался парень сильно, а как разволнуется, так вообще слова выдавить не может. То на собрании возьмёт слово и стоит, краснея от натуги. То бригадиру пару ласковых надумает высказать, а никак.

Очередь, хоть и была длинной, но двигалась быстро. Люди брали по два батона свежей ароматной булки, давали деньги без сдачи и отходили от прилавка, не задерживая остальных покупателей. Вскоре подошёл черед Заики. В ответ на равнодушное "Что вам?" Заика хотел сказать "Булку". Но в самый ответственный момент проклятый язык и прочие органы речи вновь подвели:

– Б… Б… Б-б…

Стоявшие сзади начали торопить застрявшего недотёпу, Заика начал волноваться, что было совсем некстати.

– Б-б… Б-б-б…

– Да отойди ты уже от прилавка! – донеслось из конца очереди.

– Б… Б-б… Б-б-б… Х-х…й с ним! Хлеб! – неожиданно чётко произнес Заика под громовой хохот очереди.

Купить булку Заике помогли ребята из бригады.

Так проходит земная слава

Вспомнил ещё одну историю, которую матушка рассказывала.

Значит, дело было до моего рождения, году примерно в 1967-м. К тому времени занесло её на железную дорогу: в феврале 1966-го года стала Тамара Уткина путевой рабочей.

А что такое "путевой рабочий" на советской железной дороге? По сути: ломовая лошадь. Где-то в сети лежит видеоролик с импортным шпалоукладчиком. Машина сама старые шпалы выдергивает, новые кладет и гравием засыпает. Мужикам с лопатами остается только гравий разровнять, красоту навести. Лепота!

Нет, конечно, в Советском Союзе механизация труда тоже присутствовала. В кинохронике времен строительства БАМа очень любили показывать отечественные шпалоукладчики. Беда в том, что этих укладчиков катастрофически не хватало, да и предназначались они для строительства новых дорог. Для ремонта же не годились совершенно… Поэтому текущий ремонт (замена прогнивших шпал и выработавших ресурс рельсов) производили шпалоукладчики модели ОРБ-50, что означало "обыкновенная русская баба, грузоподъемность до 50 кг".

Кстати! Примерно в том же 67-м году пришла в матушкину бригаду новенькая. Совсем девочка, то ли узбечка, то ли таджичка, уж не помню. Несмотря на юный возраст и совершенно неподходящую для тяжёлой работы конституцию, новенькая старалась работать наравне со всеми, поблажек не просила.

Где-то через месяц, во время обеденного перерыва, девчушка подошла к мамане, глаза испуганные:

– Тамара, у меня почему-то из пупка течёт…

Матушка тут же погнала девчонку в санчасть. Точный диагноз не знаю, а попросту говоря – надорвалась девочка. Пришла из санчасти с больничным листом. Матушка тут и спросила какого лешего этой восточной красавице не сиделось дома.

– Хотела колыбель революции посмотреть…

Маманя как рявкнет:

– Дура! Тебя эта колыбель в гроб загонит! Собирай манатки и езжай домой!

Девчонка так и поступила. Что уж там с ней дальше было – нам того не ведомо. А маманя продолжала таскать шпалы с рельсами, пока не забеременела и не перевели на легкий труд.

А вы говорите – техника…

Но это так, к слову. История совсем о другом.

Как-то раз погнали бригаду проверять отдаленный участок. Подогнали дрезину-"пионерочку", загрузили людей с инструментами, сзади ещё дефектоскоп прицепили. И завезли к лешему на выселки. Всю бригаду поставили стрелку перебирать, а маманю и ещё одного мужика отправили в пешее путешествие по шпалам с дефектоскопом в компании.

Значит, если кто не в курсе. Дефектоскоп – это такая инструментина для диагностики железнодорожных путей. Устанавливается на небольшую двуосную тележку, которую нужно катить по путям. В процессе движения прибор фиксирует исправность путей – состояние рельс, расстояние между ними и так далее. Тележка довольно тяжёлая, поэтому отправляли с ней обычно двоих. Катить-то можно и одному, но ежели на пути нарисуется поезд, то снимать дефектоскоп с рельс и ставить обратно лучше вдвоём.

Начальство, распределив объём работ, умотало на "пионерочке" по своим делам. Матушка с Федей Захлевным (так мужика звали) дефектоскоп наладили, покатили. А дело было летом, но с погодой не повезло. Выдалось типичное питерское лето, холодное и вечно плачущее дождём. Но деваться некуда. Идут, толкают тележку перед собой, сами прислушиваются – не идёт ли встречный? Поезд от столкновения с тележкой не пострадает, разве что краску поцарапает. А за дефектоскоп из зарплаты придется платить. Бывали случаи.

Но поезда не слышно, только ворона где-то в деревьях каркает. Молча идти скучно, матушке потрепаться захотелось. Только рот раскрыла, Федя на неё шипит:

– Тихо!

Маманя язык придержала, уши навострила, вперед смотрит. Нет поезда, не видно и не слышно ничего. Только ворона каркает.

– Федь, да нету там…

– Тише, говорю! Слышишь?

Опять прислушалась. Все те же дождь и ворона. Матушка в удивлении на Федю уставилась, а тот упорно что-то слушает.

– Что ты ваньку валяешь? Ничего я не слышу!

Федя выдержал паузу, дождался, когда ворона выдаст очередное "кар" и восхищённо прошептал:

– Людка Зыкина поёт!..

Наверное, кто-то из читателей возмутится: как можно так неуважительно о великой певице, которой уже нет в живых… Ребят, я ведь не зря несколько раз указал время действия. В конце шестидесятых Зыкина была в зените своей славы, её песни звучали со всех сторон.

А вспомнил я эту историю потому, что сейчас слишком часто говорят о всенародной любви к некоторым персонам, умершим или ныне здравствующим.

Как говорили когда-то в сети FIDOnet: отучаемся говорить за всех.

Баба Оля

Раз уж про войну вспомнили, расскажу ещё одну историю.

Работала на Московской Сортировочной баба Оля. Угрюмая, необщительная "на гренадера деланая" особа, предпенсионного возраста. Обращение к себе "тётя Оля" или "баба Оля" не терпела. Матушка по простоте своей душевной как-то окликнула:

– Тётя Оля…

Ольга тут же в ответ рыкнула:

– Какая я тебе тётя?

Матушка улыбнулась удивленно:

– А кто же ты?

Ольга только рукой махнула. Потом кто-то из бригады по секрету поведал, что Ольга "двуснастная": гермафродит, с мужским и женским комплектами половых признаков. Вот уж воистину, как в песне "я и баба, и мужик"… Характер у Ольги был нелюдимый, держалась всегда особняком. Исключением была моя матушка, с которой у Ольги сложились полуприятельские отношения. Вот матушке баба Оля и рассказывала:

когда война началась, Оля с семьей жила в Рыбацком. Сейчас это очередной спальный район Питера, а ещё в семидесятых там самая натуральная деревня была. Деревянные домишки, колодцы, огороды… Вот прямо на огороде Олиного дома устроили огневую точку – зенитку поставили. "Денитку", как баба Оля говорила… Рядом траншею выкопали, чтобы прятаться от бомбардировок. Только гражданским в траншее укрываться не разрешали, во время тревоги прятались в большом погребе.

Первое время "денитка" на огороде только смешила. Потом, когда налеты стали чаще и злее, стало не до смеха. В Рыбацком каждый день сгорал чей-то дом, кого-то хоронили… Олин дом разнесли в щепки едва ли не в первый налёт. В зенитку целились, да промахнулись чуток. Только погреб и уцелел. Восстанавливать дома было некогда, да и смысла не имело – уже объявили, что население полностью переселят в Ленинград.

Незадолго до переселения фашист окончательно озверел. Рыбацкое не только бомбардировали, но и обстреливали из пушек. Все, кто ещё оставался жив, спрятались в подполе Олиного дома. Других укрытий попросту не было… Единственный мужик, председатель сельсовета и коммунист с дореволюционного года, сказал:

– Молитесь, бабы. Только на Бога и надежда…

…Стрелять и бомбить закончили только с наступлением темноты. Когда вылезли из погреба, то с ужасом увидели: вокруг не осталось ни одного клочка земли, не вывернутого взрывом. Раскуроченная зенитка была наполовину засыпана землёй, а на месте траншеи с боевым расчетом зияла огромная воронка.

С того дня Ольга полностью оглохла. То ли контузия, то ли что… Не знаю. Во время войны врачам других забот хватало, а после и сама Ольга свыклась с глухотой. Жила, работала… Иногда, правда, жалела, что не слышит, скучала по шелесту листьев да барабанной дроби дождя. Посидит, бывало, Ольга, поплачет, судьбу свою уродскую кляня… Иной раз, и рюмочку примет. В один из таких вечеров случилось нечто. То ли по дороге с работы домой, то ли ещё как, но угодила Ольга в сплошнейший туман. Прям как молоко в воздухе, ни вперёд не видать, ни сзади. Вышел из тумана старичок, подошел к Ольге и говорит:

– Ты, дочка, не горюнься, вернется к тебе слух…

И точную дату назвал.

Ольга так обалдела, что слышит голос старика, что даже не заметила куда тот ушёл. И туман тут же рассеялся…

Прошло года два, наверное. Ольга про случай на дороге забыла напрочь. Мало ли что привидится? Отработала очередную "чёрную" субботу, пришла домой и свалилась в постель, как убитая.

А в воскресенье утром вскочила с кровати словно от взрыва! В открытое окно врывался колокольный звон стоявшей неподалеку церквушки.

Вернулся слух. Точно в тот день, про который старичок говорил.

Батя

Если верить паспортной базе Санкт-Петербурга, то батя мой уже прописался в мире ином. Не значится в Петербурге Валерий Борисович Виноградов. Правда, есть Андрей Валерьевич. Судя по возрасту и адресу – мой старший брат, который вряд ли подозревает о моём существовании. И которого я никогда не видел.

Впрочем, отца я тоже видел один раз в жизни, когда мне уже стукнуло пятнадцать. Матушке для оформления каких-то бумаг нужны были копии документов с железной дороги, по старой памяти поехала на станцию Фарфоровская, где когда-то была контора с бухгалтерией. Ну и меня прихватила, благо лето, каникулы и хорошая погода.

Конторы на старом месте не оказалось. Крепкие молодцы снисходительно объяснили, что все начальство давно уже перебазировалось на Московский вокзал, там все архивы. А здесь теперь охранная зона и посторонним шляться не следует. Даже если вы тут когда-то работали. Так что, мамаша, топайте-ка вы к платформе от греха подальше.

Матушка, у которой явно свербело желание побродить по местам боевой молодости, взяла курс на платформу. И буквально через десяток шагов мы нос к носу состыковались с невысоким лысым мужичком предпенсионного возраста. Увидев маманю, мужик остолбенел. А по матушкиному "Твою мать, Виноградов!" я сумел догадаться, что судьба свела нас с моим отцом.

Если вы ждете слезливой сцены в духе бразильских сериалов, то напрасно. Романтической встречи не получилось. Батя, которого встреча застала врасплох, окончательно растерялся от матушкиного "приветствия". Вряд ли он ожидал, что маманя спустя столько лет бросится ему на грудь и возрыдает. Но "Твою мать, Виноградов!" не лезло вообще ни в какие ворота. Если у бати и были когда-то какие-то мысли как он встретится с бывшей возлюбленной, то такого сценария он представить не мог. Маманя тем временем запалила "беломорину" и, кивнув в мою сторону, спросила:

– Как сын?

Батя, смотрясь в меня как в зеркало, пролепетал:

– На тебя похож.

Я в беседу родителей благоразумно не вмешивался. Впрочем, на этом беседа и закончилась. Матушка на прощание выдала что-то не слишком цензурное, батя мучительно искал какие-то слова. Не нашёл. Так и разошлись…

Может, зря я тогда промолчал. Только у меня от неожиданности тоже все слова повылетали. А это "на тебя похож" и вовсе будто стеной встало. Мол, вы тут сами по себе, а моё дело сторона. Долго я потом ему эти слова простить не мог. Ну чего сдрейфил? Ведь с ножом к горлу никто не приставал, алиментов никто не требовал. Формально у меня в свидетельстве о рождении вообще отец не значится. Прочерк.

Но жизнь не киноплёнка, обратно уже не отмотаешь. Батя вторично от меня открестился. Первый раз был в далеком семьдесят втором. Смалодушничал тогда батя: сперва матушку в роддоме навещал, встречал нас при выписке. И когда мать первый раз принесла меня в контору, батя мужикам меня показывал:

– Смотрите, какой у меня сын!

Деньгами помогал. Был случай, когда мать со мной на руках целый месяц просидела, по справке неоплачиваемой. Не брали в ясли по каким-то медицинским показателям, а одного не оставишь, не с кем. Месяц прошел, ни одного рабочего дня, к расчету получать нечего. А батя на свой страх и риск матушке весь месяц как полностью отработанный закрыл… За такие дела по башке могли настучать крепко, полетел бы не только батя, но и пара мужиков над ним, которые ведомости подписывали.

Может, так бы и жили, да то ли кто-то где-то что-то наговорил, то ли батя чего-то не так понял. В общем, будучи малость под газом батя прискакал в подсобку стрелочниц и начал орать:

– Что ты на каждом углу плетешь, что это мой ребёнок?

Маманя от такой постановки вопроса малость прифигела:

– А чей же он?

Произошла короткая словесная перепалка, в которой обе стороны предпочитали орать, а не слушать. Так и доорались…

Потом батя пытался пойти на мировую, но матушка не простила.

А теперь, видимо, и прощать некого…

Моя первая фотография

Один год и три месяца. На снимке розовощёкий бутуз вцепился в диск телефона. Матушка рассказывала: привела в фотографию, а там этот телефон. Я как его увидел, так забыл про все на свете. Фотограф и так меня звал, и эдак, чтобы на камеру обернулся… Всё без толку. Только когда матушка несколько раз пальцами щёлкнула, я обернулся на знакомый звук, хохотнул и тут же опять в телефон уткнулся. Фотограф момент чуток прозевал и на снимке осталась лишь тень улыбки.

Фотография была сделана перед плановой госпитализацией. Нужно было устраивать меня в ясли, однако анализы крови показывали повышенное РОЭ. Чтобы понять причину плохих анализов, меня направили в больницу.

В больницу родителей не пускали под предлогом карантина, обычная практика того времени. Передачу отдали – и идите, мамаша, не отвлекайте.

Так продолжалось около месяца. А потом в общагу, где мы тогда жили, пришла женщина и сказала одну только фразу: "Ты чего тут сидишь, у тебя там сын умирает!"

На отделение мать пробивалась буквально силой. Не пускали! "Мамаша, ребенок только что уснул, вы его разбудите"… Ну, благо шпалы на железной дороге таскала, руки сильные, набежавших теток просто расшвыряла по сторонам. Прорвалась в палату, а там такая картинка – абсолютно голая кровать, ни подушки, ни одеяла, ни простыни. Только клеёнкой матрас накрыт. И форточка настежь. В феврале! В углу кроватки скорчился от холода я, в одной рубашонке, хотя пелёнок-распашонок мать туда перетаскала груды. Бельё потом так и пропало, всё спёрли… Видимо, я от холода и голода наорался и стал засыпать уже просто от усталости.

Уверен: если бы я тогда не загибался в прямом смысле этого слова, то мать больницу разнесла бы по кирпичику. Но надо было спасать ребёнка. Жаль, не было тогда возможности сфотографировать для сравнения. За несколько недель пребывания в больнице от краснощёкого бутуза осталась едва ли половина. Матушка меня в охапку подхватила, закутала в своё пальто… Настояла на переводе в теплый бокс, врач откуда-то нарисовался. В ответ на его "это простая простуда" матушка заорала "у него воспаление лёгких! И хорошо, если не двухстороннее!" Утром подтвердилось: двусторонняя пневмония. И, вдобавок, сильнейшее косоглазие, левый глаз ушёл к переносице. До конца выправить не удалось и бинарное зрение отсутствует напрочь, всякие там 3D киносеансы не для меня.

А с пониженным РОЭ потом разобрались средствами народной медицины. Пару недель брусничные морсы попил – и вскоре уже осваивался в яслях.

К барскому столу

С детским садом было связано несколько историй, одну из них напомнил недавний скандал:

в июне 2012-го года на питерском международном экономическом форуме ради увеселения очень важных гостей соорудили живые скульптуры из детишек дошкольного возраста. Народ, естественно, возмутился. В защиту устроителей этого идиотского перформанса выступила г-жа Агапитова, которая по статусу должна защищать интересы детей. Затем ещё защитники подтянулись. Общий тон защиты: затея имеет сомнительное культурное значение, но детишек никто не мучал, они тихо сидели на табуреточках, дули на водичку и их самих "это все прикалывало".

В советские времена детей тоже таскали по поводу и без повода. Я сам пару раз в подобных мероприятиях участвовал. Про одно хочу рассказать.

Дело было весной тысяча девятьсот семьдесят пятого года. А именно – 22 апреля, когда все "прогрессивное человечество торжественно отмечало сто пятую годовщину со дня рождения вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина". Мне в ту пору аккурат пять лет было. Очередная пятидневка в надоевшем уже детском садике. Кто не знает, что такое пятидневка: это когда тебя в понедельник утром сдают в садик на ответственное хранение, а забирают в пятницу вечером.

Поскольку садик ведомственный, Октябрьской железной дороги, матушку заранее предупредили: будет праздничное мероприятие, нужно с Серёжей парадную форму оставить. Белая рубашечка, черные шортики, белые носочки. Что матушка и сделала…

После тихого часа группу обрядили в парадную униформу, сверху набросили пальтишки и загрузили в автобус. Привезли на большую площадь, посреди которой стоял большой дядька в плаще. Вокруг куча народу, пионеры в красных галстуках с цветами. Нам тоже вручили по красной гвоздике и выстроили перед пионерами. Предварительно сняв пальтишки.

Представляете себе картину маслом? Два десятка дошколят, в рубашечках и коротких штанишках, в летней обуви. В апреле месяце.

В это время матушка по каким-то причинам приехала в детский сад. То ли она отгулы взяла, то ли по состоянию здоровья, не помню уже. Просто факт: выдалась возможность побыть дома вместе. Приходит мама в группу, а там пусто. Матушка первым делом метнулась к шкафчику с вишенкой, где мои шмотки лежали. Все тёплые вещи на месте, кроме пальто. И ребёнка нет.

Что там было и какими словами матушка крыла весь персонал детского сада, я не знаю. Матушка не рассказывала.

Сколько времени мы торчали на этой площади с цветочками, не знаю. Помню только, что сначала весь покрылся гусиной кожей и было очень скучно. Потом вдруг сильно захотел в туалет. Тётеньки-воспитательницы нам иногда разрешали попрыгать. Потом велели добежать до статуи большого дядьки и положить цветы. Стало тепло и весело. После этого нас сразу загрузили в автобус и повезли обратно в детский сад. Где меня встретила чем-то очень расстроенная мама.

Всю дорогу домой я рассказывал маме как было интересно ехать на автобусе и бежать с цветочком к статуе. Мама почему-то хмурилась и не понимала моего восторга.

А потом я заболел. Сильнейшая простуда обернулась очередным воспалением лёгких.

Что дарить на 23 февраля?

Науке доподлинно неизвестно, в каком году и какая именно дама впервые подарила мужчине носки. Статистика утверждает, что уже в первом квартале 1922-го года советская торговля отрапортовала о перевыполнении плана продаж чулочно-носочных изделий. Но от знакомого историка я слыхал, будто в одной из берестяных грамот, найденных в Новгороде, местный писарь докладывал князю о муже, который жену свою побил за то, что она ему третий год подряд носки дарит. Имена супругов в грамоте не указывались…

Врут, наверное, и статистика, и историк этот. А вот что знаю наверняка:

в феврале года 1974-го мужская часть коллектива железнодорожников дистанции Ленинград-Московская в очередной раз напряглась в ожидании праздничных подарков. Обычно подарками занималась местная профсоюзная лидерша Заничева, у которой фантазии хватало ровно на покупку носков. И, чтобы не повторить проступок новгородского мужика, работяги упросили матушку мою составить Заничевой компанию. Чтобы, значит, внести творческое начало в процесс выбора подарков.

Матушка выпендриваться не стала, сразу согласилась пройтись по магазинам. Всё лучше, чем на стрелках лопатой махать да шпалы таскать. Пошли.

А как раз незадолго до этого открылся новый универмаг на проспекте Славы, "Купчинский". От Сортировочной рукой подать. Матушка Заничеву и подбила – зачем, мол, тащиться в Гостиный двор, когда вон какой магазин под боком? Уговорила, пошли.

Пришли в универмаг, Заничева привычно начала поиск носков. А матушка тут её и тормознула:

– Что ты все время носки им покупаешь?

У той аж глаза на лоб полезли:

– А что же ещё мужикам дарить?

Тут надо сказать, что бюджет складывался из расчета три рубля на нос. То есть, на одного мужика полагалось подарков на трёшку. Стоимость носков в те времена уже не вспомню, но явно дешевле выходило. Как уж там Заничева бюджет пилила, мне того неведомо, быть может, что-то в кармане и оседало. Да и шут бы с ней, не в деньгах же дело, а в отношении!

И тут матушка углядела в хозяйственном отделе маленькие пластмассовые ракеты. Термометры комнатные в виде ракет. Красивая и полезная в хозяйстве вещь, да ещё и по цене удачно вписывалась – от трёшки ещё оставалось денег на праздничную открытку и сто грамм конфет. Правда, на всех ракеток не хватило, но матушка и тут не растерялась, подобрала подходящий сувенир…

Прошло лет, наверное, восемь. Матушка давно уже уволилась с железной дороги и работала в психоневрологическом интернате. Как-то в конце лета поехали мы в ДЛТ, покупать мне школьную форму. И нос к носу столкнулись с незнакомым дядькой. То есть, для меня незнакомым, а матушка-то его хорошо знала – как раз один из тех мужиков оказался. Слово за слово, вышли на улицу перекурить да общих знакомых вспомнить. Я неподалеку стоял, чтоб дымом табачным не дышать, не портить вкус мороженого крем-брюле. Под конец разговора дядька сказал:

– А помнишь градусники-ракетки, что ты нам на двадцать третье февраля покупала? До сих на комоде стоит!

Белы Куна, 8

Много лет матушка работала на железной дороге. Там с отцом моим познакомилась, меня соорудили. Долгое время мотались по общежитиям, потом дали комнатку в одноэтажном деревянном доме, у железнодорожного разъезда станции Петрославянка. Эти четыре домика и по сей день стоят. Типичное деревенское жильё: каждый дом разбит на две половинки, в каждой половинке по две комнаты и кухне. Отопление печное, на зиму выделялось энное количество кубометров шпал вместо дров. Вода из колонки, удобства во дворе, газ привозной… В общем, жить можно, вот только дома наши располагались в непосредственной близости от железной дороги. Хоть и талдычили нам взрослые, что от рельс нужно держаться подальше – всё равно ведь лезли. А тут ещё подошло время мне в школу идти. Школа в поселке по другую сторону железнодорожных путей, черт знает сколько верст пешкодралом. Ни надземного, ни подземного перехода там нет до сих пор, поэтому вероятность попадания малолетнего балбеса под поезд довольно большая. Так что матушка начала искать работу, где и жильё дадут, и школа поблизости будет.

Кто уж ей насоветовал пойти в дворники – не знаю. Но в один прекрасный день мы из Славянки переехали в девятиэтажку на улице Белы Куна. Было это весной семьдесят седьмого. Кто читал повесть Крапивина "Бронзовый мальчик", тот должен помнить ощущения Кинтеля после переезда в новую квартиру. Тонкие стены, над головой кто-то ходит, за окном машины носятся…

Привык, освоился. Осенью пошёл в школу, не без приключений – аккурат в конце августа крепко простудился и месяц провалялся дома. Так что учебный год начался с октября.

Беда шарахнула в начале семьдесят девятого. Очередная простуда обернулась тяжёлым воспалением, которое районная врачиха в упор не хотела замечать. Раза три меня выписывали в школу с температурой под 39. Из школы несколько раз заявлялась делегация, грозившая отчислить за прогулы. Матушка с ног сбилась, разрываясь между работой и мной. А я ослаб уже до такой степени, что самостоятельно до туалета дойти не мог.

Выручила мать моего тогдашнего друга, Андрюшки Сафронова. Людмила Степановна, царствие ей небесное, под свою ответственность забрала меня к себе, в педиатрическое отделение больницы. Название не знаю, помню, что рядом с Волковым кладбищем. Провалялся я там ровно два месяца. Выяснилось, что у меня запущенный гайморит и, если бы ещё чуток потянули резину, то или на тот свет, или в психоневрологический интернат, пациентом. Слава Богу, обошлось…

А Людмила Степановна Сафронова спустя год умерла от рака крови. Я всё чаще думаю, что моя жизнь куплена ценой её смерти…

Тем временем у матушки начались проблемы на работе. Несколько раз всю бригаду лишали премии, полностью или частично. Просто так, без объяснения причин. Несколько человек, включая маманю, накатали жалобы в профком. Устроили собрание, на котором авторам жалоб приписали все смертные грехи, от пьянства на работе до прогулов. Стадо, именуемое трудовым коллективом, промычало… Извините, проголосовало за решение профкома – строгий выговор с занесением в трудовую. Стало ясно, что спокойно работать не дадут, нужно искать другую работу. В это время в школу и детскую комнату милиции пришла пачка анонимок, где в самых ярких тонах расписывалось, что мать алкоголичка, что я без присмотра болтаюсь целыми днями по дворам и прогуливаю школу. Благодаря этим анонимкам у моей матушки случился первый инфаркт. Было ей тогда тридцать шесть лет.

Я хорошо помню тот день. Мы играли у Андрюшки в солдатиков, разыграли целую баталию. Их квартира и сейчас находится на четвертом этаже соседнего дома, из окон хорошо виден наш подъезд. Я видел, как возле подъезда стояла пожарная машина, потом ещё и "скорая" подкатила. Ещё подумал: к кому бы это? Оказалось, к нам. Мать ждала, когда я приду от Сафроновых, решила картошки на ужин сварить, поставила на газовую плиту ковшик с водой. И потеряла сознание.

Дальше сплошная цепь чудес. Вода выкипела, залила огонь. По всем законам жанра мать должна была погибнуть, надышавшись газа. Спасло её только то, что упала она не на пол, а на стоявший рядом стул. Кто-то из соседей по площадке (мы тогда жили в квартире одни) почувствовал запах газа, набрал 04. Вышибли дверь, обнаружили мать, вызвали "скорую"…

Возле раскуроченной двери квартиры меня встретила малознакомая женщина, тоже работавшая в жилконторе. Ночь в чужой квартире, в чужой кровати – и полная пустота. Впереди всерьёз замаячила перспектива угодить в детский дом.

И тут очередное чудо: утром за мной пришла мама. Слабая, бледная как полотно, она всё-таки упросила врачей отпустить её домой под расписку. Как она ночью добиралась до дому это отдельный длинный рассказ…

Через день в милицию поступила новая анонимка. Некий доброжелатель сообщал, что гражданка Уткина пыталась покончить жизнь самоубийством и потому должна быть лишена родительских прав. Под этим же предлогом попытались не оплатить больничный лист. Только когда из больницы, куда увозили мать, пришло заключение, что сперва был инфаркт, а уж потом отравление газом – только тогда заткнулись… Но как только мать уволилась, сразу стали требовать освободить служебную жилплощадь.

По просьбам трудящихся

Курить матушка начала задолго до моего рождения, ещё когда в деревне жила. Закурила не от хорошей жизни – табак, как известно, притупляет чувство голода. Жили впроголодь, есть хотелось постоянно. А поскольку денег в деревне зарабатывали тоже немного, то самым распространённым куревом был "Беломор". Так что матушке и выбирать особо не приходилось. Правда, поначалу стеснялась курить на людях, старалась уйти в укромный уголок. Так я с детства и запомнил: матушка отводит меня подальше от тротуара, достаёт папиросы и спички, закуривает. Мама всегда становилась так, чтобы ветер относил табачный дым в сторону от меня. А я в это время грыз горбушку ароматного хлеба…

Чаще всего это происходило в пятницу, когда матушка забирала меня из детского сада и мы ехали домой в Петрославянку. У платформы тогда был небольшой магазин, в котором можно было купить всё необходимое, от хлеба до мыла и спичек. Мини маркет, как сейчас сказали бы. И, конечно, папиросы. С того времени я и стал запоминать цены – хлеб шестнадцать копеек, батон двадцать пять, пачка "Беломора" двадцать две, коробок спичек копейка…

Кто-то сейчас скажет: автор, ты с какого дуба рухнул? "Беломор" всю жизнь двадцать пять копеек стоил!

А вот фигушки, ребята. Вплоть до 1977 года пачка папирос "Беломорканал" стоила двадцать две копейки. А к юбилею Великого Октября цены на ряд товаров повысили. "По просьбам трудящихся", как это тогда говорилось. И "Беломор" оказался в числе тех самых товаров.

Я бы не запомнил этого, наверное, если бы не случай. Дело было летом семьдесят седьмого, мы уже жили на Бела Куна, матушка дворником работала в местном ЖЭКе. Погнали дворников к детскому саду, траву косить. А в то время никаких бензокосилок в СССР не было, работали обычными косами. Конечно, кто умел. Матушка с детства косить была обучена, в деревне без этого никак, ей эта работа только в радость. Лето, солнце, воздух свежий, запах скошенной травы!.. Лепота! И, конечно, матушка взяла меня с собой.

А я, надо сказать, не отнекивался. Во-первых, я тогда ещё мало с кем был знаком во дворе и все ребята уехали на каникулы, кто в лагерь, кто в деревню. Во-вторых, по телевизору днём объявляли перерыв до трёх часов и смотреть было нечего. Но, самое главное, можно было вместе с дворниками прокатиться на ТУМе!

ТУМ – это тротуароуборочная машина. В разных городах и в разное время они были разные. Тех, что были в семидесятых в Ленинграде, я даже на фотографиях не нашёл, хотя перерыл весь Интернет. Поэтому попробуйте представить себе приземистую прямоугольную коробку, поставленную на четыре колеса. Никакой кабины над коробкой нет, два сиденья впереди открыты всем ветрам и дождям. Громадный руль, расположенный почти горизонтально, более всего напоминает руль троллейбуса. За сиденьями располагается громадный моторный отсек, на котором, как на телеге, можно было проехать ещё четырём пассажирам. Чаще всего к ТУМу прицепляли грузовую тележку, в которую складывался необходимый инвентарь, собранный мусор, скошенная трава, опавшие листья и т.д. Ехал ТУМ медленно, максимум двадцать километров в час. Но для мальчишек прокатиться на этой жёлтой черепахе было счастьем.

Так что я не стал отнекиваться и пошёл вслед за матушкой. День действительно выдался шикарный, работа шла быстро и я даже не успел заскучать, когда дворники решили устроить перекур. И тут маманька вспомнила, что папирос у неё почти не осталось. А, самое главное, дома нет хлеба. Правда, в кошельке оставалось всего сорок копеек до зарплаты, а зарплата только на следующий день. Но сорока копеек как раз хватало на пачку "Беломора", буханку хлеба и два коробка спичек.

Магазин "стекляшка" был поблизости. Оставив меня качаться на детсадовских качелях, матушка отправилась за покупками.

Вернулась минут через пятнадцать и сходу огорошила:

– Девчонки, "Беломор" подорожал.

"Девчонки" не поверили:

– Как подорожал? Ты шутишь, что ли?

– Да какие шутки? Двадцать пять копеек пачка. Дайте кто-нибудь три копейки, на кассе долг отдать.

Современная молодёжь про долг на кассе вряд ли поймёт, поэтому поясню. В те времена магазины самообслуживания были редкостью. Обычный советский магазин делился на несколько отделов, которые обслуживала одна или две кассы. Поэтому сперва ты пробивал чек, если только товар не нужно было предварительно взвесить. В матушкином случае это один чек в винный и один в хлебный. Цены можно было не называть, кассир знала их назубок, поэтому маманя привычно продиктовала:

– В винный пачку "Беломора" и две спичек, в хлебный один столовый хлеб.

И протянула два двугривенных, две монетки по двадцать копеек. А кассир в ответ:

– Сорок три копейки. Ещё три копейки давайте.

Конечно, матушка могла взять половинку хлеба, например. Или ржаной за четырнадцать копеек и один коробок спичек. Но это означало бы, что у кассира осталось бы два чека – никаких "сторно" в те времена не было. Если чек пробит, то в кассе должна быть сумма, соответствующая выбитому чеку. Иначе недостача и очень много неприятностей. Конечно, была какая-то схема, согласно которой ошибочно пробитые чеки списывались. Но, как любая советская схема, она имела кучу недостатков и проще было оставить чек на кассе и дождаться, когда кто-то пробьёт нужную сумму в нужный отдел. А, ежели покупатель знакомый, то можно поверить и подождать, когда он занесёт недостающую сумму. Матушку в магазине уже знали, дворники всегда у всех на виду. Так что три копейки поверили в долг.

Самое интересное, что цены на папиросы подняли, а на пачках ещё долго значилось "22 коп"…

Всё лучшее детям?

Где-то на сайте у меня выложена фотография, сделанная в начале семидесятых. На снимке виден наш дом 8 по Бела Куна и часть двора, на тот момент представлявшего собой обычный пустырь. Через семь лет, когда мы переехали из Петрославянки, площадка выглядела ненамного лучше: маленькая ржавая горка-ракета с порванными листами спуска; пустая песочница; пара качелей в виде лошадок. И громадные качели дурацкой конструкции – металлическая дуга и на ней пять качелек. Ни футбольных ворот, ни хоккейной коробки. Тоска смертная, особенно зимой. Поэтому когда во дворе построили нормальную горку, вокруг неё собралась детвора со всех окрестных домов. Всем же хотелось прокатиться. Мне, конечно, тоже. На вершине горки тут же образовалась давка, кто посильнее, норовили пролезть без всякой очереди. Меня отпихнули к краю и спиной прижали к перилам. Мне уже не хотелось кататься и я начал думать, как из этой давки выбраться. И тут на горку влезла Толстая Ленка. Её так звали, Толстая Ленка. Деваха лет тринадцати, Ленка ростом была чуть пониже моей матушки, зато в талии намного толще. Теперь представьте, что в битком набитую комнатёнку вваливается эдакая корова. И не просто вваливается, а, схватившись за перила, Ленка своей тушей даванула ребятню, будто поршень гигантского пресса. Я даже пискнуть не успел, как меня просто выкинуло с горки. Низенькие перила не были рассчитаны на такое давление и я перевалился через них. Сделав в воздухе полное классическое сальто назад, я брякнулся на спину. На моё счастье, свалившись с двухметровой высоты, я не получил даже синяка. А ведь запросто мог свернуть себе шею…

Дурацкая качель однажды мне просто чудом не пробила голову. Раскачался, попытался затормозить, а сандаль взял и слетел. Я как-то неловко повернулся и тут же оказался лежащим на земле. А над головой со свистом летала тяжеленная качель с острыми металлическими углами. Хорошо, что рядом была женщина, качавшая своего ребёнка. Я плохо соображал после падения и начал подниматься, несмотря на крик "Лежи! Не вставай!" Качель летела мне точно в темя и, если бы женщина не перехватила её, то кто знает, чем бы всё это кончилось. Несмотря на мгновенную реакцию женщины, качель была быстрее и крепко врезала мне по затылку. Признаться матушке я побоялся и врачу меня не показали. Так что сложно сказать, получил я тогда сотрясение мозга или нет. Ссадина на затылке была и голова какое-то время кружилась, это факт.

На горку-ракету взрослые старались нас не пускать, но разве за всеми углядишь? Компания девчонок лет шести устроили на ракете игру в "дочки-матери", в самой ракете сделали "дом", квартиру с кухней. Места внутри было мало, одна из девочек оступилась и нога прошла между металлическими прутьями. В это время другая девочка неловко повернулась и упала на первую. В итоге сложный перелом ноги со смещением. Никаких выводов из этого случая сделано не было, ракета стояла ещё лет шесть, пока окончательно не проржавела. Сколько на ней детворы получили ушибы, синяки и ссадины, знают только в местном травмпункте.

Это сладкое слово "дефицит"

Не было в планах писать этот рассказик, но так уж сложилось. Сперва в одной группе ВКонтакте некий деятель, увидев фотографию советской монетницы (кто-то ещё помнит, что это за штука?) с выбитой на тыльной стороне надписью "Цена 1 р. 50 коп.", радостно сообщил:

– Цена на товаре исключала возможность спекуляции!

Деятелю тут же объяснили, что дефицит легко мог продаваться и в два, и в три раза дороже государственной. И это ещё по-божески! Даже я удивился, когда в комментариях написали, что двухтомник Пикуля у спекулянтов шел по 120 рублей – при госцене два с полтиной.

А потом в коллекции советской электроники Сергея Фролова увидел игру "Электроника ИМ-28". Сама по себе игра интереса не вызывает. Даже когда пацаном был и в ДЛТ это чудо видел, не было ни малейшего желания такую игру купить. Поэтому и не узнал тогда, что для питания этой электронной коробки надобно аж 7 (прописью: семь) штук батареек 332. Вот про батарейки и расскажу.

Так случилось, что на новый 1979-й год матушка решила купить мне в подарок танк. Игрушечный, само собой. Но довольно дорогой. То ли премию внеплановую выписали, то ли подхалтурить где-то удалось, но в кои-то веки появились свободные деньги. И маманя, недолго думая, выложила энную сумму за пластмассовый танк на резиновых гусеницах. Который ещё и ездил! С кормы танка выходил провод, который заканчивался пультом управления. Танк исправно ездил и светил фарой около получаса. Потом встал. Фара ещё минут пять грустно светила тускнеющим огоньком, пока не потухла вовсе. Только тогда я догадался прочитать в инструкции, что питается танк от двух квадратных батареек и хватает их на двадцать минут беспрерывной работы. После чего батарейки надобно заменить.

Год, напомню, 1979-й, январь. Жили мы тогда на улице Бела Куна (это тогда так называли, теперь название подправили – Белы Куна), про которую я уже не раз рассказывал. Окрестности я знал отлично и где ближайший магазин игрушек и канцтоваров тоже знал. Там же, на углу Бела Куна и Софийской находился магазин радиотоваров. Где, по идее, должны были продаваться нужные мне батарейки. Взяв у матушки полтинник (батарейки тогда стоили 20 копеек за штуку, позднее цену подняли – стали стоить 30 копеек) и отправился в магазин.

Естественно, первым делом зашел в магазин игрушек. Там продавщицы снисходительно объяснили, что у них "батареек не бывает, иди, мальчик, в радиотовары". Делать нечего, пошел. Захожу в магазин, а там на прилавке табличка, на которой крупным шрифтом напечатано "Батареек НЕТ".

От досады хотелось зареветь. Наверное, на моей физиономии было такое отчаяние, что стоявший неподалеку молодой парень подошел и тихонько спросил:

– Что, батарейки нужны?

Я только головой кивнул.

– Какие?

– Квадратные, – просипел я.

– Рубль штука.

– Как рубль? – оторопел я. – Они же по двадцать копеек!

– Ну иди, покупай по двадцать копеек, – хмыкнул парень и отошёл, потеряв ко мне интерес.

Плоских батареек в свободной продаже я не встречал вплоть до развала СССР. Ну. почти не встречал – иногда под конец квартала в каком-нибудь магазине "выбрасывали", сразу же выстраивалась громадная очередь. Наученный горьким опытом, я всячески старался не связываться с игрушками и прочими приборами, которым требовались такие дефицитные батарейки. Даже девятивольтовые "Кроны" и "Корунды" было легче найти, чем плоские "квадраты". Подаренный мамой танк долгое время пылился под кроватью, иногда я его вытаскивал для игры в солдатиков. В конце концов танк был разбит вдребезги и отправился на помойку.

Книги и жизнь

В двухкомнатной квартире на Белы Куна жили две семьи. В одной комнате размещались мы с матушкой, а другую отдали слесарю ЖЭКа Ивану. Аккурат в момент нашего переезда Иван отсутствовал: взяв отпуск за свой счет, укатил в родной украинский хутор. Вернулся из отпуска не один, а с молодой супругой, Тоней. Которая уже была на сносях…

История стара, как мир. Иван любил другую, девушка отвечала взаимностью и все шло к свадьбе. Если бы не Тоня, которая решила во что бы то ни стало окрутить Ивана. Во время очередного приезда, Тоня подпоила Ваньку, благо тот на выпивку был падок. А у хмельного мужика, как известно, работает только одна голова. Та, что в штанах…

Быть может, Иван и плюнул бы с высокой колоколенки на поруганную девичью честь, да только Тоня умудрилась забеременеть. И молчала ровно до того момента, когда живот на нос полез и аборт делать было поздно. Тут уж Ивану деваться было некуда. В экстренном порядке пришлось оформлять внеочередной отпуск, справлять свадьбу и забирать нежеланную супругу в Ленинград. Вскоре Тоня родила Ивану дочку, Оксану. В жилконторе новоиспечённому папаше пообещали выделить отдельную квартиру, как только подвернется что-то подходящее. Пока же так и ютились втроём в двенадцатиметровой комнатушке.

Надо сказать, что в те времена ситуация с магазинами вообще была унылой, а в спальных районах, вроде нашего Купчино, так просто беда. С одной стороны – рядом сразу две "стекляшки", торговых центра. Чуть подальше были новый магазин и универсам "Купчинский". Вот только покупать там было практически нечего. А порой и не на что: зарплата у дворников была копеечной, если же я заболевал и матушке приходилось брать больничный по уходу за ребёнком, то становилось совсем худо. Болел же я часто. Во время очередной простуды кто-то из знакомых предложил привезти немного мёда. Это сейчас в любом магазине мёд спокойно стоит на витрине, а тогда натуральный мед разве что на рынке можно было увидеть.

Как уж там матушка сговаривалась и за какие деньги – не знаю, врать не буду. Просто в один прекрасный вечер на столе появилась пол-литровая стеклянная баночка с чем-то очень солнечным на вид. Содержимое тут же взялись проверять. Знаете, какой способ проверки мёда тогда считался самым точным? С помощью химического карандаша. Берете капельку мёда и опускаете в неё грифель. Если карандаш начал растворяться – вместо мёда вам всучили сахарный сироп.

Наш мёд оказался правильный и очень вкусный. Я проглотил чайную ложку мёда, запил кружкой горячего чаю и укутался в одеяло поплотнее. Всем ведь известно, что при простуде важно хорошенько пропотеть.

Матушка тем временем направилась на кухню, на ужин чего-нить состряпать и покупкой заодно похвастаться. Меня от мёда и тепла разморило, потянуло в дрёму… И уж почти совсем уснул, когда в комнату влетела матушка, буквально клокоча от еле сдерживаемого хохота.

На кухне сидел Иван, чаи гонял. Матушка ему к чаю предложила медок попробовать. А надо сказать, что отец Ивана ульи держал и Ваня сызмальства толк в мёде знал. Как заправский дегустатор Иван принял немного мёда, покатал его языком во рту, размазал по нёбу… И вынес вердикт: мёд высшего класса.

В это время Тоня решила посмотреть, чем супруг на кухне занят. Увидев баночку с мёдом, тоже попросила попробовать. После чего безапелляционно заявила:

– Это не мёд!

Иван чуть с табуретки не навернулся:

– А что же это тогда?

– Я не знаю, что это, – фыркнула Тоня. – Но это не мёд! Мёд горький!

Прохохотавшись, матушка так завершила рассказ:

– Видимо, Тоня Чебухайкиного мёда отведала.

– Какого мёда? – Не понял я.

– Ты лежи спокойно, не раскрывайся, а то всё лечение зазря! – Матушка поправила сползшее одеяло. – У меня в деревне книжка была, вот только название забыла. Там про одну бабу деревенскую рассказывалось. Если что-то не поймет, то вместо "Чего?" или "Что?" говорит: "Чё?" Если не поверит кому, то скажет: "Бу!" Это у нее вместо "Будет врать!" А смеялась она "Ха!" Ну и прозвали ее Чебухайкой. Жадная была эта Чебухайка. Раз на какой-то сельский праздник пошла, на дармовщину поесть-выпить. А тут принесли что-то незнакомое. Чебухайка спрашивает: "Чё это?" Ей говорят: "Мёд!" А она сроду мёда не едала, только слыхала, что очень де вкусно. Выбрала момент, когда никто не видел, полную ложку зачерпнула да в рот. И чуть не задохнулась от горечи! Вместо мёда полную ложку горчицы хватанула. С тех пор на селе горчицу не иначе как Чебухайкиным мёдом не называли!

Мы снова расхохотались.

– Вот Тоню нашу, видно, тоже кто-то Чебухайкиным мёдом угостил. Жаль только, что название книжки забыла, перечитать бы… Ну, может, попадется когда.

С той поры прошло без малого сорок лет. Мам! Я теперь знаю, как называлась та книжка! "Липяги", а написал её Сергей Крутилин.

Книжные дети

Кстати, о книгах.

Читать я научился рано. Я любил слушать сказки из "Весёлых картинок", постоянно просил маму почитать. Но ведь нужно ещё бельё постирать, еду приготовить, отдохнуть перед рабочим днём. И матушка стала показывать мне буквы, научила складывать их в слова. В пять лет я уже бегло читал. Мама рассказывала: в Петрославянке пришли к соседям, у них пацан моего возраста. Пока взрослые свои проблемы решали, нам дали какую-то детскую книжку-игрушку, где рисунков больше, чем букв. На глазах ошалевших хозяев я отодвинул игрушку в сторону и пошёл к книжному шкафу, достал толстый том со сказками Пушкина.

С той поры вопрос "что бы почитать?" стоял ребром. У нас в доме книжек было мало, мотаясь по общежитиям библиотеку не соберёшь. Поэтому читал я буквально что попадётся. Когда мы на Белы Куна жили, матушка прикупила книжку о революционере Василии Шелгунове. Долгое время любимой была книжка о какой-то стройке, которой руководил громадный дядька по прозвищу Голова. Книжка была довольно забавно написана и в сюжете присутствовал свой дед Щукарь по имени Ардальон Тимофеевич. Супруга Тимофеича не выговаривала несколько букв, что придавало комизма сюжету. Книжка потом потерялась, автора и название забыл намертво.

Когда мы переехали на Тверскую, я стал самостоятельно посещать Дом книги и магазин "Подписные издания" на Литейном. И практически всегда уходил с пустыми руками. Самые интересные и желанные книжки продавались только по подписке или в обмен на макулатуру. Оба варианта нам не подходили совершенно. В свободной же продаже чаще всего было то, что литературой назвать сложно. Скорее, как раз макулатурой… Почему нельзя было перестать печатать миллионными тиражами дерьмо, вроде педагогических мемуаров товарища Витченко, а сэкономленную бумагу и краски использовать для печати Дюма или Конан Дойла? Не знаю. Просто констатирую факт: купить хорошую книгу можно было только случайно. Как, например, томик рассказов Герберта Уэллса, который матушка купила в трамвайном парке имени Смирнова. В день выдачи зарплаты местный руководитель общества книголюбов выложил несколько книжек, среди которых был тот самый сборник. По какой-то причине я был вместе с мамой, увидел имя Уэллса на обложке и уговорил её купить. Ни в одном книжном магазине я этого сборника не встречал.

Если в книжных магазинах хороших книг нет, то читатель идёт в библиотеку. Я всегда записывался во все школьные библиотеки, был записан в детскую районную библиотеку и в городскую имени Пушкина. Позже записался в библиотеку имени Маяковского. По моей просьбе матушка записалась в библиотеку трампарка. Общий вывод: если книга пользуется спросом, то получить её практически нереально. Александр Дюма, Жюль Верн, Артур Конан Дойл – их можно было даже не заказывать. Впрочем, с Верном было чуть лучше, "Двадцать тысяч лье под водой" я вообще нашел на стеллаже Маяковки. В детской библиотеке на Четвёртой Советской мне как-то посчастливилось найти потрёпанный том "Незнайки на Луне". В остальном ситуация была немногим лучше, чем в книжных магазинах и порой напоминала разгребание кучи мусора в поисках жемчуга. Например, в Маяковке неожиданно откопал пару книжек Яна Линдблада. Но всё же основным поставщиком книг были друзья и знакомые. Мне повезло, что на Тверской наш дом соседствовал с "романовским" домом. У Андрюхи Кальченко удалось выпросить четырёхтомник Николая Носова, у Лёшки Смородникова было восемь томов сочинений Конан Дойла. "Три мушкетёра" и "Двадцать лет спустя" оказались в библиотеке у Славки…

Нехватку книг частично компенсировали журналы – московский "Пионер", питерские "Костёр" и "Искорка". Благодаря "Пионеру" познакомился с произведениями Крапивина, Томина, Железнякова. В "Искорке" больше всего запомнились повести Александра Житинского. Из взрослых журналов мне доводилось читать питерскую же "Аврору" – именно там я впервые прочитал "Хеопса и Нефертити" Житинского.

Часть книжек мне довелось прочитать благодаря больницам. Ведь что такое детская больница в СССР? Это смертная тоска, где нельзя посмотреть телевизор, даже если он есть. Никаких смартфонов, планшетов, интернетов и прочих развлечений. Лишь однажды на отделении, где я лежал, у пацана оказался транзисторный приёмник, иногда удавалось послушать. Остаются только книги. Хорошо, если родители принесут интересную книжку. Если нет, то просишь у соседей по палате. Однажды мне в руки попали "Волшебник Изумрудного города" и "Урфин Джюс и его деревянные солдаты". Но вплоть до девяностых годов я даже не подозревал, что Волков написал ещё шесть книжек. Только став взрослым, после развала СССР, я смог купить именно те книги, который хотел.

Человечьи очистки

Помните, как в "Собачьем сердце" пёс Шарик дворников определил?

"Дворники из всех пролетариев – самая гнусная мразь. Человечьи очистки – самая низшая категория".

Судя по всему, сейчас так считают не только собаки…

Не знаю, как при проклятом царизме, а в Советском Союзе на каждый панельный крупнощелевой дом полагалась целая бригада дворников. Один придомовую территорию убирает, другой лестницы моет, третий мусор возит. То есть, вроде бы и все работы распределены, а никто ни за что не отвечает. Как у Райкина: "Кто сшил костюм? – МЫ!"…

Маманю мою поставили на уборку территории, выделили участок аккурат вокруг нашего дома. Ну, летом все участки более-менее одинаково выглядели. Дворников, чтоб дурью не маялись, то на покос травы зашлют, то ещё какую непрофильную работу найдут… Но в целом лафа, рай для лентяев. Утречком пробежался по участку, мусор собрал, метлой махнул, кое-когда водой из шланга асфальт помыл – и день свободен.

Но, как это обычно бывает, вдруг зима неожиданно наступила. Матушка-то десять лет стрелочницей отпахала, привыкла снег лопатой кидать. Чего не скажешь о её коллегах. Моя часов с пяти уже на участке, дорожки разгребает, лёд песком посыпает, чтобы люди на работу не по сугробам лезли и ноги себе не ломали. А у соседей сугробы как в блокаду, только тропки посреди протоптаны… Люди матерятся, в контору жалобы пишут, а в конторе только отмахиваются и всех скопом премии лишают – и кто работал, и кто круглыми сутками водку пил…

Понятное дело, что снега от такого руководства меньше не становилось. Так он всю зиму и копился, до весны. И когда началась оттепель, снег начал таять, стоки мгновенно забило льдом и мусором, двор превратился в бассейн. Мгновенно затопило подвал, поскольку больше воде деваться было некуда…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.