Светлана Гершанова
Вольные хлеба

© Гершанова С.Ю., 2014

Часть I
ВЛК

1. Дурочка

Поезд шёл в Москву, в Москву, куда я рвалась, как все три чеховские сестры, вместе взятые!

Я в первый раз ехала не на неделю, на несколько дней, не в командировку. За окном бежала знакомая степь, огороды у разъездов, перелески…

Всё это мчалось назад со скоростью поезда – в прошлую мою жизнь, а поезд шёл – в будущую.

Я ехала на Высшие литературные курсы в единственный в стране Литературный институт. Господи, какое счастье!

Ну и пусть – кандидатом, без общежития, без стипендии. Но я войду, войду в заветные ворота. Сколько раз я проходила мимо них, и с завистью смотрела на студентов! Для них институт был вторым домом, как для меня – Радиотехнический в Таганроге. Теперь он и для меня станет родным, навсегда.

А ещё в Москве меня ждал Пан директор, как я называла его в глаза и за глаза. Я продолжала его любить, долго ещё продолжала, несмотря ни на что.

Стемнело, а я всё смотрела в окно и не могла заснуть от счастья, вернее, от предчувствия его…

Мне забронировали гостиницу. Я попросила самый крошечный номер, но отдельный!

– Понимаете, я приехала на Высшие литературные курсы кандидатом. У меня с собой машинка – видите? Мы с любыми соседями будем только мешать друг другу.

– Ладно, только больше месяца мы вас держать не сможем.

– Спасибо, я за это время подыщу что-нибудь.

Номер был маленький, но какое это имело значение! Я вымыла и заклеила единственное окно, переставила стол и кровать, попросила настольную лампу.

Первого сентября пошла в институт. Господи, какая я была счастливая…

Нина Аверьяновна встретила меня приветливо:

– Приехали, не побоялись – кандидатом! Но в августе вы привезли только письмо, документы остались в Союзе. Поезжайте, привезите.

В приёмной Союза секретарша – само радушие:

– Вы приехали, не испугались – без стипендии, без общежития!

– Нина Аверьяновна сказала, в общежитие меня, может, ещё поселят.

– Вы туда поедете? Мне надо коменданту передать семьдесят рублей. Сможете? Отлично!

Она достаёт из ящика новенький конверт, медленно, демонстративно открывает его, или это сегодня мне так видится?

Из другого ящика достаёт пятьдесят рублей и две десятки, перебирает их у меня на глазах, кладёт в конверт.

Не помню, почему я не поехала в общежитие. Попросила двух сокурсников, казаха и еще одного, из нашей средней полосы, передать конверт коменданту.

Назавтра я ехала на занятия как на праздник, как на первый бал!

Казах и его спутник стояли у окна в коридоре. Они были вне себя, лицо у казаха пылало, руки то поднимались, то опускались. Я подумала, он сейчас просто взорвётся и разлетится в разные стороны. Мне и в голову не пришло, что это имеет какое-то отношение ко мне.

– Как вы посмели! Я уважаемый человек! Писатель! Меня в жизни никто не унижал! Я украл деньги? Я не крал деньги!

– Какие деньги?

– Те, что были в конверте. Их там не было, вы дал и мне пустой конверт!

– Как пустой?! Она же при мне…

– Вы хотите сказать, что я их вытащил?!

– Ни в коем случае. Но, поверьте, я их тоже не вынимала.

– Это неизвестно, кто вы, что вы, где вы живёте и на что. Кроме вас и меня конверт никто в руках не держал! А я не брал этих денег!

Нина Аверьяновна смотрит на меня строгими серыми глазами:

– Светлана, объясните, как это случилось!

– Нина Аверьяновна, позвоните в Ростов, там скажут, что я – никогда, никогда в жизни…

– Конверт был запечатан?

– Да.

– Зачем вы вообще ввязались в это дело?

– Она попросила меня.

– Но почему вы не отвезли его сами?

– Ребята всё равно ехали в общежитие!

– Поезжайте немедленно и разберитесь с комендантом. Я освобождаю вас от занятий на сегодня.

Комендант, симпатичная молодая женщина, смотрит на меня, как на закоренелую преступницу.

– Простите, пожалуйста, но я не брала этих денег. Я не знаю, как это доказать, но поверьте – я копейки чужой в жизни не взяла.

– Вы думаете, их взял казах?

– Ни в коем случае, для него это вопрос чести, я так жалею, что впутала его в эту историю. Ума не приложу, что могло случиться. Дайте мне, пожалуйста, конверт. Он был запечатан?

– Да.

– Вот, смотрите, вы здесь надорвали. Видите, его никто не распечатывал!

– Можно было нагреть над паром.

– Над каким паром, я поехала прямо на курсы! А ребята – прямо в общежитие!

– Понятно. Я разберусь.

– Пожалуйста, скажите казаху, что вы ни в чём его не подозреваете!

Я не посмела попросить поселить меня в общежитие.

Борис, мой давний школьный друг, спросил:

– Ты видела, как она клала деньги?

– Да, своими глазами.

– И запечатала при тебе?

– Нет, вышла в другую комнату.

– Как же ты могла! Когда ты перестанешь влипать, Бог знает, во что, со своей доверчивостью! Это же не в первый раз!

– Но как мне жить дальше? В Ростове никому бы в голову не пришло! Здесь меня никто не знает…

– Не беспокойся, узнают. То, что ты – дурочка, видно невооружённым глазом.

– Правда?

– Правда, к сожалению.

Первый шок от истории с деньгами вскоре прошёл, и ко мне перестали относиться настороженно. Но шрам в душе от очередной человеческой подлости остался.

Когда меня, наконец, поселили в общежитие, при первом же удобном случае я попыталась извиниться:

– Вы простите меня за то недоразумение с деньгами. Но я их правда не брала.

– Да знаю я! Тогда же позвонила этой мерзавке. Надо же, что придумала, так подставить человека!

С этой мерзавкой меня столкнула жизнь – как нарочно, чтобы я смогла посмотреть ей в глаза. Уже после курсов я вдруг встретила её на улице!

Глаза у неё были совершенно невинные. Мы какое-то время шли рядом.

– Как вы могли, я же была в Москве без стипендии, без общежития…

– Вы знали, на что шли.

– Но не на то, чтобы меня выставили обманщицей и воровкой!

– У меня не было другого выхода, она требовала долг, а у меня эти деньги были последние.

– В отличие от меня у вас была зарплата, не семьдесят же рублей!

– Какие это деньги по Москве. Вы поймёте ещё, что здесь каждый за себя! – И она спокойно заворачивает за угол.

2. Пусть меня научат

Я сидела на лекциях и не верила своему счастью. Я даже пыталась конспектировать вначале, одна из сорока ребят и четырёх молодых женщин. Но лекции были так не похожи на какую-то учёбу, что я отказалась от этой затеи. Просто слушала и впитывала каждое слово.

Преподаватели не относились к нам, как к обычным студентам. Строгие инстанции Союза писателей признали нас литераторами, прозаиками и поэтами. Мы были элитой института!

Молодой доцент читает с листа, на ходу переводя на русский язык, Джойса, о котором мы тогда слыхом не слыхивали. Пожилой и вальяжный профессор о греческих философах рассказывает так, будто сам участвовал в их беседах. Преподаватель экономики позволяет кричать на семинарах то, о чём тогда говорили на кухнях и шёпотом. Только предупреждает:

– На экзаменах будете отвечать строго по учебнику!

А философию преподаёт тишайший человек с добрыми грустными глазами. Я для него просто находка, любое моё высказывание по марксизму-ленинизму оказывается каким-нибудь уклоном – то левым, то правым, то у меня взгляды эсеров, и даже Троцкого.

– Светлана, какая же у вас каша в голове! Как вы будете сдавать экзамены, не представляю.

– Может, ещё уляжется?

– Дай-то Бог!

Лекции мы слушали все вместе, но раз в неделю разделялись на два семинара – поэзии и прозы.

Я могла выбирать с самого начала. В союз меня приняли и как поэта, и как прозаика. В документах были и стихи, и проза. Решила, что стихи писать умею, а с прозой – пусть меня научат!

Мне казалось, я пишу не настоящую прозу, у меня часто спрашивали – какой это жанр?

Семинаром прозы руководил Сергей Петрович Антонов. Через пятнадцать лет, если не больше, мы встретились в Переделкино, и он подарил мне свою книгу с надписью – «Прекрасной поэтессе». Очевидно, к прозе моей он относился не так безоговорочно.

Не думаю, что он сам подбирал семинар, кого присылали из областей и республик, те и приехали.

Было ещё почему-то два монгола. Один – нищий, добрый пьяница, несколько разных курсов кончил в Москве. Но когда кто-то сказал, между прочим:

– Монголия – маленькая страна, меньше Украины! – он парировал:

– А что, Украина в тринадцатом веке завоёвывала Россию?

Про второго говорил:

– О! Он бай, богатый человек, у него шесть верблюдов! Выучится – будет министром культуры. На всех экзаменах они отвечали дружно одно и то же – очень плохо говорят по-русски.

На семинаре прозы собрались, в основном, «деревенщики», нормальная советская проза.

Мне через много лет после курсов попалась книга Джеймса Миченера «Роман». Я прочла её от начала до конца, и, едва закончив, начала сначала. Потом, прижав к груди, пошла к её хозяйке:

– Нинуль, у меня послезавтра день рождения, подари мне, пожалуйста, эту книгу!

Сейчас я сняла её с полки и поняла, что брошу «Игру в классики» Кортасара, и перечитаю её ещё раз.

Мне кажется, эту книгу надо изучать в Литинституте, особенно прозаикам.

В колледже, где готовят писателей, преподаватель задаёт вопрос:

«– Мисс, вы – Эгисф и приглашены на обед к своей сестре, которая, как вы только что узнали, приходится вам ещё и матерью. Я хочу услышать два разных голоса – один, которым вы говорите со своей сестрой – матерью, другой – с самим собой…»

Нам и не снилось! У нас семинары были простыми обсуждениями наших же работ. Материал явно не давал простора для учёбы. Свою прозу я не спешила давать на обсуждение.

3. Начало вольных хлебов

Жизнь приобретала какой-то ритм. Я выходила из гостиницы, до института было совсем близко. Покупала в молочном магазине маленький пакетик сливок, в булочной – свердловскую слойку, и завтракала тут же, в магазине.

После занятий заходила в шашлычную на углу дома, который сейчас уже снесли. Брала самое дешёвое блюдо – харчо, острое, обжигающее перцем, запивала газированной водой.

Иногда не удерживалась и покупала на ужин к чаю в Елисеевском ломтик вкуснющей любительской колбасы с городской булкой. Это было верхом сытой жизни!

Всё стоило недорого, а деньги таяли стремительно. Собственно, вольные хлеба, которых я так боялась и о которых мечтала по ночам у лампы с абажуром из ватмана, начались. Сколько они продлятся?

Они представлялись мне в те дни бескрайней пустыней терракотового цвета до самого горизонта, которую я должна пройти.

Однажды, ещё в Ростове, мы шли с выступления с литератором, Рудольфом Харченко. Я тогда только пробовала на вкус эти самые вольные хлеба.

– Ты, говорят, бросила работу?

– Пока только отпуск взяла.

– Сможешь – без зарплаты? Литература и прозаиков кормит редко.

– Я думаю, года через два стану на ноги. Бюро пропаганды, журналистика…

– Что, по-твоему, значит – стать на ноги?

– Ну как на фирме, зарабатывать рублей сто шестьдесят в месяц.

Представляю, как он смеялся в душе над моими скромными притязаниями! Но в эти первые месяцы в Москве я уже не верила, что смогу зарабатывать на самую скромную жизнь через два года. Может, эту мою «подушку безопасности» в сберкассе, которую я набивала добрый десяток лет, и растягивать придётся – на десяток!

Москва раскрывала передо мной двери Ленинки, Исторической библиотеки, театров, концертных залов. В «Лавке писателей» разбегались глаза, хотелось купить каждую книжку. И в ЦДЛ каждую неделю продавались театральные билеты!

По воскресным дням Сашин оркестр давал бесплатные дневные концерты в Зале им. Чайковского, и я не пропускала ни одного.

Как-то спускалась в антракте по ковровой дорожке к сцене, Саша пошёл мне навстречу:

– Светлана, я никогда тебя такой не видел!

А это музыка переполняла мою душу и выплёскивалась наружу огромным облаком счастья.

Мы виделись часто, как только совпадало несколько свободных часов после моих занятий. Он играл мелодию к моему очередному стихотворению проникновенно, прикрыв глаза. Иногда ему надо было что-то поменять в строчке, чтобы она попадала в его ритм. Я это делала на ходу, я уже умела.

Его мама, Тема Исааковна, – пусть ей земля будет пухом! – всегда старалась подкормить меня чем-то домашним, и я не отказывалась.

Потом Саша провожал меня до метро, до самого турникета, бросал в щель пятачок, и говорил неизменно:

– Так ухаживают в Москве! – И я улыбалась ему.

Я не заметила, как пролетел месяц, и надо было освобождать гостиничный номер. А я его обжила, привыкла к нему, надышала! Сколько ещё будет комнат, квартир, которые я буду покидать, только-только почувствовав себя дома…

Квартиру мне нашла та же Тема Исааковна. Я и не смотрела её, согласилась сразу, услышав слова – «отдельная» и «телефон». Первая в жизни квартира и первый в ней мой собственный телефон!

С хозяйкой встретились в метро – я ей деньги, она мне ключи и номер своего телефона для связи.

4. «Я тебя не люблю»

Пану директору я позвонила, как только приехала. Мы сидели в его машине, и будто не было ни ссор, ни расставаний.

Теперь он перевозил меня на первую мою квартиру в Москве. Внёс вещи в комнату, я вошла следом, и огляделась вокруг. Что делать в первые минуты в квартире, которая ещё не стала твоей? Ставить чай? Разбирать вещи?

– Сядь. Что ты смотришь по сторонам, когда я тебя так давно не видел?

Он усаживает меня на стул, опускается рядом на пол и прячет лицо в подол моего платья.

– Что мне делать с тобой, ума не приложу. Понимаешь, я тебя не л юблю, я люблю свою жену! У нас с тобой просто разрез глаз одинаковый, поэтому я не могу от тебя избавиться. Разве ты не знаешь, когда у людей одинаковый разрез глаз, они не могут жить друг без друга?

Я услышала только, что он меня не любит, больше я ничего не слышала.

– Иди домой, пожалуйста. Очень тебя прошу, поторопись. И никогда больше не переступай моего порога. Эта история кончилась для меня. Я не хочу… я не собираюсь… я не желаю!

Он хлопнул дверью. Я распахнула окно – зачем? Остановить, вернуть? Лязгнула дверца машины. Я села на тот же стул и сложила руки на коленях.

Всё. Сколько раз в жизни я решала, что это конец, я совершенно искренне верила в это!

Как женщина обживает дом? Лично я начинаю с уборки. Вымываю окна, независимо от времени года, всё чищу и перемываю, и дом становится моим.

У этого первого в моей жизни своего дома был один недостаток – я долго добиралась в институт. Автобус ходил редко, я очень боялась опоздать на первую лекцию. Выходила заранее, первая входила в аудиторию, и улыбалась всем, кто заходил потом.

Как всегда, я была занята по макушку. С давних пор, когда у советских людей был один-единственный выходной в неделю, я составляла на него огромный список дел. Мама говорила:

– Тебе же и половины не переделать!

– Ну и что! А вдруг они все кончатся, и я не буду знать, что делать дальше!

Со временем этот список стал постоянным, потому что я не успевала, естественно, переделать всё, и кончала в другие дни и выходные, а за это время, как грибы, вырастали новые дела.

В нём всё было вперемешку – печатанье, уборка, глаженка, починка, срочные письма и звонки. Количество неотложных дел со временем только росло.

После занятий я ездила по редакциям, бесконечный роман с ними продолжался. Встречалась с какими-то людьми, или ехала в библиотеку, а вечером – театр или концерт.

Потом я долго ждала свой автобус. Пока было не очень холодно – на остановке, позже – в метро, а потом бежала к остановке наперегонки с автобусом.

5. Книга переводов

Но главное – я должна была сдать в «Советский писатель» книгу переводов Наташи Кащук.

Переводить я начала ещё до выхода первой книжки, сначала для журнала «Дон». А потом подумала – буду переводить, а в редакции мои переводы будут относить авторы.

Не тут-то было, конечно, относила я. В каком-то журнале мне сказали, что лучше бы я принесла свои стихи!

Надо сказать, художественный, настоящий перевод, совсем не такое простое дело. Надо не только перевести с языка первоисточника на русский. Чаще всего это делали сами авторы, особенно из тогдашних союзных республик. Даже не главное – сохранить размер, оснастить стихотворение рифмами. Нужно сохранить краски, образы, настроение, интонацию.

Когда Наташа Кащук, прекрасно владеющая русским языком, прочла мои первые переводы своих стихов, она сказала:

– Будто я сама это написала!

Её я стала переводить года за два до Высших литературных курсов.

Был банкет на природе по случаю юбилея нашего ростовского отделения Союза писателей. Меня пригласили в числе нескольких молодых литераторов.

Прямо на траве щедро накрыли скатерти, и Виталий Александрович Закруткин вдруг остановил меня, когда я проходила мимо их, главного, «стола»:

– Светлана, присядь, надо поговорить. У меня к тебе просьба – есть прекрасная украинская поэтесса, я хочу, чтобы ты перевела её книгу для «Советского писателя».

– Спасибо, Виталий Александрович, я с радостью.

– Вот и ладно. Я вас свяжу.

Странно, мы только здоровались при встречах, вернее, я здоровалась…

Я перевела несколько её стихотворений. Она писала совсем не в моей манере. Но, наверно, актриса всегда жила во мне – не играю в жизни, но легко вживаюсь в любую роль.

– Будто это я написала – растерянно сказала Наташа.

Родник Пускай сто раз мне умереть в ночи,
В сто первый раз воскресну на рассвете!
Скользят по листьям первые лучи,
По листьям шелестит осенний ветер.

А листья пахнут – словно грусть сама,
Чуть слышно, горьковато и пьяняще,
И тишина стоит в осенней чаще
Недвижная, сводящая с ума…

И мед уже горчит в забытой борти…
Пульсирует родник, как кровь в аорте,
Тревожная, хоть заморозки ныне,
Траву и листья высеребрил иней,

Забрав его в холодный белый круг.
А скоро снег тяжёлым гнётом ляжет,
И неокрепшие дубки вокруг,
Поскрипывая, примут эту тяжесть.

Пусть леденит дыхание мороза
И вьюг январских лютая угроза…
Как бы студёно ни было от них —
Они не в силах заковать родник!

Пусть слова родниковые ключи
Пробьются к свету из глубин столетий,
Пускай сто раз мне умереть в ночи —
В сто первый раз воскресну на рассвете.

Это было уже в Москве, я показала ей несколько готовых переводов, и мы пошли в издательство.

Редактор, Николай Николаевич Сидоренко, худощавый, с белым пухом волос на голове, был очень стар и очень строг.

Его всё издательство боялось, а уж я-то должна была бояться больше всех!

– У вас выходили книги в Москве?

– Нет.

– И вы даже не член Союза?

– Остался Секретариат.

– Вы уверены, что сможете перевести книгу на должном уровне?

– Я обещаю, что переведу на самом высоком доступном мне уровне.

– Вот видите – на доступном. Принесли переводы, хоть несколько? Покажите.

Наташа отдала ему мои листочки. Он прочёл и протянул мне рукопись. В Украинском отделении Большого союза мне сказали:

– Заходил Сидоренко, хвастался: «Знаете, какую я вам переводчицу нашёл!»

– Какую? – поинтересовалась я.

– Да вас же, Светлана!

Книга должна была уйти в производство в октябре. Конечно, я не тянула до последнего, ещё в Ростове сборник был готов, переводы авторизованы, то есть, подписаны автором.

В начале сентября я понесла книгу Николаю Николаевичу.

– Светлана, вы можете не торопиться, я договорился, нам дали ещё два льготных месяца.

– А я вам привезла её.

– Правда? – удивляется он. – У нас тут одна московская поэтесса переводила книгу, так она вышла только через два года после плана. Звоните Наташе, пусть приезжает, будем сдавать.

Мы сидим втроём над книгой. Все замечания, Наташины и Николая Николаевича, я исправила. Он говорит:

– Для книги будет лучше, если мы снимем кое-какие стихи.

Мои переводы проходят этот последний барьер. Но кроме них, есть несколько стихотворений давнего Наташиного переводчика, Медведева, и Коли Скрёбова, нашего ростовчанина.

Вылетают три Колиных перевода, и мне не по себе – вдруг он подумает, что это моих рук дело?

6. Золотая неделя

На ноябрьские праздники нас на неделю отпускают по домам.

Перед самым отъездом Нина Аверьяновна останавливает меня и просто светится от радости:

– Света, решили зачислить тебя. Одному парню не понравилось у нас, он уезжает. Освобождается место.

– Правда?! Какое счастье! Спасибо вам огромное! – У меня слёзы на глазах…

– Выписывайся, снимайся с партийного учёта и приезжай. Только смотри, не опаздывай.

– Ни в коем случае! Спасибо!

В моём родном городе царила осень.

Бульвар на Пушкинской осыпал листву на гаревые дорожки, Дон блестел на солнышке каждой своей волной…

Всю эту золотую неделю счастье переполняло меня и выплёскивалось на всех окружающих.

Я сообщала всем, всем, всем, что меня зачислили на Высшие в стране Литературные курсы, зачислили!

Да, два года в Москве, отдельная комната, сто шестьдесят рублей стипендия, и такие лекции! Конечно, хватит денег! Какой разговор!

Побывала на радио и на телевиденье, в издательстве и в журнале. Все радовались за меня!

И на свою родную проходную пришла к концу работы, и ещё и ещё раз рассказывала всем, как это здорово – жить и учиться в Москве. И опять все радовались за меня! Все, да не все.

Была у нас одна женщина-конструктор, такой же «заблудившийся трамвай», как и я.

Как-то она попала в редакцию газеты, и рассказывала с завистью – какие они все раскованные – ходят, курят, сидят на столах…

Не стала разочаровывать её – вот уйдёт красивая женщина, они сядут за свои столы, и станут просто делать газету, с обязательными материалами, часто не интересными им, с невозможностью сказать что-то своё или по-своему.

С начальственной правкой, с которой не можешь не согласиться, с начальственными упрёками, что не можешь писать живо о том, что тебе не интересно. Была я однажды невольным виновником и свидетелем такой выволочки.

Я-то была вольным стрелком, свободным художником, я могла писать только о том, что мне интересно! Правда, интересно мне было всё…

Я бросилась к ней, как только она вышла из проходной:

– Ты знаешь, какие у нас предметы? История искусств, история кино…

– Зачем ты мне это говоришь?

– Мне казалось, тебе это ближе, чем другим.

Она повернулась и ушла, не прощаясь.

Маму я давно не видела такой счастливой. Она тоже рассказывала всем, всем, всем, что меня зачислили.

– Отдельная комната в Москве на два года! Она так рвалась в Москву, хоть на неделю, хоть на два дня! И стипендия – сто шестьдесят рублей, как её зарплата.

– Вы же сначала говорили, что её не приняли, потом – что кандидатом, – недовольно прерывает её жена моего брата.

– Ну да! А теперь зачислили. И не надо будет трогать деньги, что она столько лет откладывала, как говорила – на вольные хлеба. Ещё пригодятся после курсов, чует моё сердце – не вернётся она на свою фирму.

– За много лет – это сколько же можно было денег собрать! – задумчиво произносит моя золовка.

А мама говорит как-то, между прочим, что брат давно мечтает о машине.

– Но денег, конечно, нет, тратят по мелочам. Хотели занять у родителей – не вышло.

– Мам, давай, я ему займу, я же два года могу не трогать свои деньги. И после курсов – они мне нужны не сразу, будет отдавать рублей по сто в месяц.

Брат был счастлив. Господи, сколько счастливых людей было вокруг меня в эту неделю!

– Но смотри, когда я кончу курсы, ты каждый месяц будешь отдавать мне по сто рублей. У меня никаких денег не будет, никто меня не ждёт с публикациями и гонорарами на блюдечке с голубой каёмочкой.

– Какой может быть разговор!

7. Дожить до каникул

В Москву я везла, в основном, неоконченные рукописи, целый чемодан. Своя комната, это сколько можно всего написать!

Мне сказал один пожилой поэт в Коктебеле, когда я просила настольную лампу в комнату в дальнем флигеле:

– Светлана, сюда едут не за этим.

Я ехала «за этим» и туда, и в Москву.

Странно, не было никаких предчувствий, на этот раз моя интуиция обманула меня, молчало моё чуткое шестое чувство. Наверно, я была слишком счастлива. И никак не могла понять, что говорит Нина Аверьяновна, как это меня не зачислили?

– Света, мы очень хотели, поверь. Но приехал секретарь союза писателей той республики, откуда у нас второй кандидат, и устроил скандал в ректорате:

– Почему зачисляете какую-то девчонку, а мой парень остаётся за бортом?!

Его и зачислили.

– Как же… Я ведь выписалась и снялась с учёта! – сказала я, будто это было самое главное.

Маме решила не сообщать. И никому в Ростове, хотя, конечно, на зимних каникулах Толя Гриценко, наш ростовский поэт, мой сверстник, который учился здесь на законных основаниях, рассказал бы всё и всем.

Но я не думала об этом, надо было думать, как дожить до этих каникул. На декабрь месяц у меня были деньги за квартиру, больше ни на что. Я поехала в Бюро пропаганды.

– Вы поэтесса? У нас этих поэтесс… И поэтов тоже. Вы ведь на ВЛК? Стипендии не хватает?

– У меня нет стипендии, я – кандидатом. И общежития тоже нет, снимаю квартиру.

– Там есть телефон? Хоть это хорошо.

– Знаете, я в Ростове много выступала от Бюро пропаганды.

– Ростов это Ростов, а Москва это Москва. Будем иметь вас в виду.

Сколько лет потом, после ВЛК, Бюро пропаганды буквально держало меня на плаву! Но когда это ещё будет…

Все окружающие знали, что меня не зачислили, обещали, но не получилось. Парень, которого я помнила только в лицо – может, по Переделкино, взял меня за рукав в ЦДЛе:

– Говорят, ты совсем без денег?

– Правда. Совсем.

– Приходи после занятий ко мне в журнал, будешь отвечать на письма. Сможешь?

– Конечно! Спасибо, приду завтра же. Какой адрес?

Он дал мне две рукописи. Ту, что потоньше, начала читать прямо в метро. Господи, оказывается, я понятия не имела, что такое настоящая графомания!

Я очень разозлилась. Размазала по стенке сам сюжет, посмеялась над нелепыми диалогами, посоветовала переписать от руки несколько рассказов, скажем, Чехова, или Фолкнера, или Гоголя – на выбор.

Это потом, наученная горьким опытом, прежде, чем открывать чью-то рукопись, я спрашивала:

– А вы сможете выдержать то, что я скажу? Я ведь без анестезии.

Выдерживали не все.

Вторая рукопись меня порадовала. Были какие-то огрехи в стиле и композиции, но она была живая! Я посидела над ней два вечера допоздна, и отнесла в журнал.

Редактор читал коротенький отзыв, и на лице у него было полное недоумение. Посмотрел на меня внимательно, и взялся за второй. Теперь на его лице была досада, и чем дальше он читал, тем она проступала отчётливей.

– Светлана, эта работа не для тебя. Сколько раз ты прочла рукописи?

– Рассказы – один, с ними было всё ясно. А повесть интересная, знаешь. Я её поправила немного…

– Кто тебя просил! Мы не собираемся её печатать. И отзыв твой отправить я не могу. С таким отзывом её не только надо печатать немедленно, но и Государственную премию давать. И автору рассказов – не могу отправить твой отзыв. Да я бы умер от стыда, если бы мне такой прислали. Не понимаю, почему ты так рассердилась! Ну не дал ему Бог таланта, тебе дал, а ему – нет. Он не виноват.

– Но, может, Бог ему дал талант в чём-то другом, а он бьется лбом о чужую стену.

– Это не наше с тобой дело. Надо было пять строчек написать – не подходит материал для журнала, и всё! Прости, Светлана, эта работа не для тебя.

Перевод на тридцать рублей пришёл, когда я крутила в руках последний пятачок. Хотелось купить булочку, но тогда у меня не было бы денег на метро. Но Господь всегда помогал мне в самые критические минуты!

Я побежала на почту, улыбка не сходила с моего лица. Тридцать рублей, растяну их до каникул!

– Знаете, я не могу выдать вам деньги, – сказала женщина в окошке, – у вас же совершенно никакой прописки!

Отчаянью моему не было предела. Я села за стол и расплакалась. Всё рушится, в прекрасной моей-чужой квартире нет ни кусочка хлеба. И пятачок на метро – только на завтра.

Женщины выбежали из-за стойки. Господи, сколько добрых людей всегда оказывается рядом!

– Девочка, да не плачь ты, расскажи толком!

– Понимаете, меня приняли кандидатом на Высшие литературные курсы, это Литературный институт. Ну, без общежития, без стипендии… А тут сказали – зачисляем, представляете? Поедешь домой на праздники – выписывайся, с учёта снимайся. Я и выписалась, а зачислили другого. Это гонорар из журнала за рецензию.

Деньги мне выдали по старой прописке. Журнал, оказывается, отправил и оплатил мой сердитый отзыв.

8. Зачислили!

Кончался ноябрь. Никого не волновало, как и на что я живу. Я и не жаловалась – знала, на что иду. Но я не платила партийные взносы, мне просто некуда было их платить! При моих доходах они были бы копеечные, но факт есть факт. В институте меня не ставили на учёт, в Союзе писателей тем более.

Сижу в парткоме напротив добрейшего секретаря, нашего преподавателя философии.

– Понимаю, вы не виноваты. Мы очень хотели зачислить вас, но не всё от нас зависело. Пойдите в Союз, пусть решают, где вам стоять на учёте.

Бессменная секретарша в приёмной Союза слушала меня, не перебивая. По её лицу трудно было определить, сочувствует она мне или осуждает за непростительное легкомыслие.

– Михаил Луконин сегодня первый день на работе после болезни. Посидите, я с ним поговорю.

– Спасибо!

Сижу в низком кресле у него в кабинете, руки на коленках. В конце концов, мне-то всё равно, куда платить взносы.

– Так. Деньги у тебя есть?

– Есть.

– Покажи.

Достаю три рубля из кармана. Он никак не реагирует на эту сумму.

– Ты не замужем. Дома одна мама, небось?

– Да.

– Тебе никто не помогает здесь, в Москве?

– Было пока одно выступление в Бюро пропаганды. Давали писать рецензии в журнале, но сказали, что я слишком серьёзно к этому отношусь, так деньги не зарабатывают.

Больше у него вопросов не было. Он снял телефонную трубку.

– Саша? Да, я. У меня здесь девчонка. Слов нет, сколько может натворить женщина, если её, хотя бы на две недели, оставить без мужчины. За год не разберёшься. Кандидат с ВЛК. Да. Да. Ну, спасибо тебе, просто от сердца отлегло.

Он кладёт трубку. Я жду – кому же мне платить взносы? А он, наверно, – каких-то просьб, может, о материальной помощи, ему же это ничего не стоит!

Но я ни о чём не прошу.

– Иди, девочка, возвращайся на свои курсы.

– А взносы?

– Там тебе скажут.

Михаила Алексеевича давно нет на свете. Как жалко, когда уходят из жизни такие настоящие мужики…

Союз писателей дал Высшим литературным курсам ещё одну единицу на время моего обучения, потом её сняли.

Я была в полной уверенности, что вопрос о моём зачислении решил Михаил Луконин. Но когда мне дали на ознакомление решение Секретариата Большого союза, я с удивлением и радостью узнала, что за меня ходатайствовал институт!

Подписи на письме были и ректора, Пименова, и декана Высших курсов, Лаптева. Там были обо мне какие-то хорошие слова, я их сейчас не помню, конечно.

Я пошла к Пименову – поблагодарить. Он не встал мне навстречу из-за стола, только улыбнулся всеми своими морщинками:

– Да, всё получилось, к счастью, считаются с нами. Учитесь, вы же так этого хотели.

– Вы даже представить себе не можете… Спасибо вам огромное!

А Лаптев вышел из-за стола, усадил меня в кресло.

– Спасибо вам большое! Честно говоря, я была очень самонадеянной, когда решилась – кандидатом. Помощи – ниоткуда, заработков никаких. Я бы, конечно, не бросила учёбу, но было бы тяжело.

– Мы боролись за вас. Но вы при этом вели себя очень корректно.

9. Какое счастье

Жизнь изменилась, как по мановению волшебной палочки. Мне дали комнату в общежитии на тихом третьем этаже. Соседи – две аспирантки, две семейные пары студентов. Одна аспирантка вышла замуж за преподавателя, квартиры в Москве нет ни у неё, ни у него.

Получила первую стипендию и всю её мгновенно потратила, до копеечки— гардины, шторы, что-то из посуды, а главное – холодильник, старенький «Север», я купила его в комиссионном. Он не производил никаких звуков – незаменимое качество, если живёшь с ним в одной комнате.

Он был единственным в этом развесёлом общежитии, и все два года кормил меня, и не только меня. А потом мы с моим другом отвезли его в тот же комиссионный!

Я, как и холодильник, была инородным телом в общежитии. Вымыла в декабре огромное окно, повесила шторы и гардины.

Как-то по дороге на кухню меня встретил сокурсник, украинский поэт:

– Светлана, почему ты в фартуке? Ты же поэтесса!

– Ну и что? По-твоему, я должна мыть окно в бальном платье?

– Ты вообще не должна мыть окно!

– Жить с грязным?

– Просто не замечать грязи! Быть выше этого!

– Здрасте! Твоя жена не моет окна?

– Моя жена – не поэтесса!

Заглядывали ребята:

– Тебе помочь?

– Мне бы ещё один стол. Этот столовый, а письменного нет.

– На втором этаже выбросили письменный стол, старый, правда.

– Это ничего, я его застелю бумагой!

Он у меня прижился, мне даже старую настольную лампу притащили, абажура не было, только каркас. Я бросила на него цветную косынку.

Прибили легкую металлическую книжную полку. И зеркало повесили, я его купила в магазине «Тысяча мелочей», овальное, в металлической оправе.

Комната стала обжитой и нарядной. Синее китайское шёлковое покрывало на узкой девичьей кровати, белая крахмальная скатерть на столовом столе. На письменном – лампа, машинка, рукописи…

Пришла Неля, большеглазая, серьёзная, с мальчишеской стрижкой. И одета по-мальчишечьи, – брюки, ботинки, свитер. Она тоже ходила на семинар прозы. Оглядела мою комнату критическим взглядом:

– Ну и ну! Просто будуар какой-то! Ты же литератор, зачем тебе всё это?

– Я ещё и женщина, до мозга костей, наверно. И это первая комната, в которой я могу сделать всё, как хочу. Правда, цветка не хватает, чего-то живого, но я куплю вьюнок, я видела в цветочном магазине. Он за месяц весь угол оплетёт!

– Нет, ты ненормальная, я это сразу поняла.

Пришёл грузин, Шота, он писал стихи. И сразу сказал:

– Я грузинский князь.

– Отлично! Вот я и попала в высшее общество!

– Поэты – и есть высшее общество. Выше нет, запомни!

– Запомню.

Подошёл к книжной полке. Там стояли первые книжки, которые я купила в Лавке писателей, не могла удержаться!

Украшением её был чёрный литой каслинский Дон-Кихот. Он кочевал со мной из Ростова в гостиницу, потом на квартиру, в общежитие, и у него потерялся меч.

– Так, посмотрим, что ты читаешь. Булгаков, это хорошо. Самойлов, французские поэты… У тебя хороший вкус. А что здесь делает Дон-Кихот без меча? Выбрось его немедленно!

– Что ты, это же символ нашей интеллигенции – полная безоружность!

– Да? Продай мне этот образ!

– Я и сама умею писать стихи…

Дон-Кихот Статуэтка Дон-Кихота
Без меча.
Ему, бедняге,
Нелегко —
В руках – лишь книга,
И в глазах его тоска —
За добро и справедливость
Биться только на бумаге,
Если пламенное сердце,
Если верная рука!

Царство разума и света —
Где оно, вы мне ответьте!
А иначе не придёт!
И мечтателям великим
Неуютно на планете,
И с тоской глядит на это
Безоружный Дон Кихот!

Белое не станет чёрным,
Чёрное не станет белым,
И подонки, как известно,
Не читают мудрых книг.
Им понятен меч, и только!
И кому, какое дело
До твоих, мой друг, скитаний,
До метаний до твоих.

Языки нелепых мельниц
Снова мелют что попало,
Снова льются чьи-то слёзы,
А не видно никому!
И опять смеётся сытость
Над голодным идеалом,
И желанье жить иначе
Не прощается ему.

Нам, в заботах и тревогах,
Тоже часто не до книжек.
Но потёрты их страницы
Так, что светятся – насквозь!
Не горюй, мой бедный рыцарь,
Будем биться за мальчишек —
Может, им ещё удастся
То, что нам не удалось…

Правда, стихи о Дон-Кихоте я написала только через несколько лет.

И вдруг как-то вечером прихватило сердце. С чего бы, всё хорошо, отдельная комната, не надо думать, на что завтра купить поесть, могу ходить в театры и покупать книги.

Наверно, настигает прошлая немыслимая перегрузка, физическая и душевная. Боль такая – ни вздохнуть, ни шевельнуться. В голову не приходит вызвать скорую, или просто постучать соседке. Чёткая мысль – человек, помоги себе сам!

Из лекарств один корвалол, капаю и капаю его, сбиваясь со счёта…

10. Каникулы

Первая сессия позади. У меня на экзаменах одни пятёрки, не то, что в Радиотехническом. Невольно начинаешь жалеть о том зигзаге в своей жизни, больше чем на два десятка лет.

Ростов встретил настоящей зимой. Стояли морозы, впрочем, стояли – не то слово. Это в средней полосе они стоят. У нас, в степи неистовствуют, налетают бешеным ветром, колючим от снежной крупы, ещё и смешанной с грязью и песком, которые прихватили по дороге.

Дома холодно, температура не поднимается выше одиннадцати градусов. Единственное тёплое место – у стены печки, она топится газовой горелкой и должна обогревать три наших комнаты.

Старая печка, которую мы топили углём – обогревала. И эта стена всегда была тёплая. Тогда она была из белого изразца с тигриным семейством посредине. Когда печку переделывали под газ, тигров велели убрать по технике безопасности вместе с плитами.

– Будут щели – отравитесь!

Теперь щели были в штукатурке, стена стала уродливой, но это было единственное тёплое место в квартире.

В то прекрасное время Союз обеспечивал писателей квартирами. Они были собственностью Союза! И если какой-нибудь классик получал более престижное жильё, цепочка приходила в движение, и в конце оказывалась квартира для новичков или работников аппарата.

Перед курсами у меня был разговор на эту тему.

– Меняйте квартиру маме, конечно, там жить без капитального ремонта невозможно. Мы вас на улице не оставим, – сказал орг. секретарь, Николай Сергеевич.

Теперь я пошла туда снова.

– Николай Сергеевич, у нас одиннадцать градусов в квартире. Пошлите кого-нибудь из жилищной комиссии.

– Что посылать, мы всё знаем, о вас помнят. Вы поменяли мамину квартиру?

– Зимой невозможно просто. Железная лестница – сплошной лёд, в квартире холодина.

– Не переживайте, всё образуется. Пока вы ещё в Москве.

– Бедная моя мама!

А мама говорит:

– Не переживай, я же у детей целыми днями. Правда, устаю очень. С Димкой ничего, а Сонечка капризничает, уложу днём спать, просыпается – просто в истерике.

– Отдохни, пока я здесь – побуду с детьми.

– Ты не справишься. Когда она просыпается, её надо сразу поднять, всё быстро…

– Посмотрим.

Сонечка родилась, когда я была в командировках в Москве с редкими наездами в Ростов.

Я так хотела, чтобы родилась девочка! Звонила от Раутов, и мы ликовали вместе – девочка!

Девочка!

Её, так же, как Димку-маленького, часто подбрасывали нам с мамой. Собираюсь уходить, а она ходит за мной, маленькая женщина:

– Какое у тебя красивое платье!

Половины звуков она не выговаривает, но мы прекрасно понимаем друг друга.

– Когда тебе будет пятнадцать лет, я куплю тебе такое платье.

– И кольцо у тебя красивое.

– Кольцо такое я куплю тебе в восемнадцать.

– Мне сейчас нужен красненький костюмчик!

Стоит ли говорить, что я привезла ей из первой же командировки самый красивый костюмчик, какой только смогла найти в Москве!

Идём с мамой к брату, поднимаемся на крутой пятый этаж. Детский плач разносится на весь подъезд. На лестничной площадке Сонечка на руках у матери – вырывается, изгибаясь всем телом.

– Не отдавайте меня! Мама, не отдавай меня, пожалуйста! Папа, ты правда придёшь за мной?

Такое недетское отчаянье! Мама решительно забирает её и уносит в комнату.

– Мы думали, ты не придёшь, раз Света приехала, – говорит брат, а мама отмахивается только:

– Такая сцена каждый раз, когда её пытаются отвести в садик.

Мы снимаем с Сонечки комбинезон, она улыбается и трёт кулачками глаза. Потом завтракает послушно, и я играю с ней в мою старую детскую игру шахматными фигурами.

– Смотри, это король ведёт королеву на бал. Это кони в нарядной сбруе, а это слоны, тоже нарядные, а это кавалеры и дамы.

– А это девочки и мальчики! – она берёт пальчиками белую и чёрную пешки.

– Девочки и мальчики, – легко соглашаюсь я.

– Как интересно!

– Почему ты не хочешь в садик? Там же весело, много детей, много игрушек. Вы там играете?

– Да.

– И поёте, и танцуете?

– Да.

– Так в чём же дело?

– Воспитательница кричит.

– На тебя?

– Нет, на других детей.

– Почему же она кричит?

– Они не слушаются…

После дневного сна быстро поднимаю её на горшок, потом на руки, она не успевает расплакаться, обнимает меня и улыбается.

Мама поражена. Я давно поняла, что она невысокого мнения о моих способностях. Уезжаю я с тяжёлым сердцем.

11. Снова Москва

Москва ждала меня, будто я приехала домой.

С моей крутой пружиной внутри – мне нужен был именно этот темп жизни, постоянная занятость. И тихая комната с закрытой дверью, с кругом света от лампы на столе. В Ростове у меня не было ни того, ни другого.

И так хорошо на душе, когда все тебе рады, и на курсах, и в общежитии! Все два года я чувствовала это.

Ребята оценили, что у меня в холодильнике стоит огромная кастрюля настоящего донского борща, всегда можно прийти, и тебя покормят!

Если борщ кончался, я быстренько жарила картошку. Однажды пришёл молдаванин, съел полную тарелку.

– Света, в коридоре студентка голодная. Покормишь?

– Конечно, позови её.

– Она стесняется. Налей, я отнесу.

Подождал, пока она поест, принёс пустую тарелку.

Все быстро усвоили, – ко мне нельзя приходить в подпитии или с бутылкой.

Как-то пришёл другой украинец, сильно под градусом, и закричал:

– Свитлана! Погаси свитло! Гарна ты жинка, только с мужиками больно строга.

Я подвинула его к дверям, потом за двери. Назавтра на занятиях он заглядывал мне в глаза:

– Светочка, скажи честно, я тебя не обидел? Не помню, что я нёс.

– Нет, что ты!

– Честное слово?

– Честное слово.

А молдаванин всё звал в гости:

– Ты не знаешь, каким я могу быть нежным и ласковым!

– А остальное общежитие уже знает?

– Ну и язычок у тебя! Как бритва!

И казах, у которого было пятеро детей, говорит, что они с женой не понимают друг друга…

Шота приходил чаще других. Задавал нелепые вопросы:

– Почему ты дома вечером, это же Москва!

Или:

– Почему глаза у тебя грустные?

Почему грустные – какими же им быть, когда мы опять расстались с Паном директором, и теперь, наверно, уже навсегда.

– Почему ты одна?

– Так сложилась жизнь.

12. В защиту женщин

Но самое интересное происходило в институте. Конечно, со своей привычкой выдавать «на гора» всё, что думаю сию секунду, я попадала в такие ситуации!

Наш мягчайший и добрейший преподаватель зарубежной литературы считал, что искусство остановилось на Возрождении.

– Все эти абстракционисты разных мастей, это же профанация искусства! Вы согласны со мной, Светлана?

Конечно, я не согласна. А в другой раз, тот же преподаватель, далась я ему – звать меня в свидетели!

Я редко произношу речи, по-моему, это была вторая в моей жизни – в защиту женщин.

Он говорил о гуманизме. О нём он мог рассуждать бесконечно, разбирая любое произведение. И вдруг сказал задумчиво:

– Никогда, наверно, не пойму, зачем это женщины забывают, что они женщины? Зачем эти сигареты, брюки, стрижки, резкие манеры? Неужели они думают, что это может нравиться мужчинам?

У меня ещё хватило благоразумия промолчать. Пока ещё хватило.

– Вы согласны, Светлана? – улыбнулся он своей обаятельной улыбкой.

– Конечно, нет.

Сорок пар глаз повернулись в мою сторону. И я произнесла речь в защиту женщин. Я говорила сумбурно. Меня прерывали, ребята были просто вне себя! Казах кричал одну и ту же фразу:

– Женщина – это цветок! Женщина – это цветок!

Другой кричал:

– Да что ты их защищаешь! А сама не куришь и не пьёшь!

– Вы же писатели! – кричала я в ответ. – Вы должны понимать людей, да вообще люди должны понимать друг друга! Кроме вопроса «зачем» есть вопрос «почему»! Хотите от женщины женственности? Да будьте мужчинами, великодушными, сильными, добрыми! Не ломайте жизнь женщинам, которые рядом с вами, не ожесточайте им сердца! Не все женщины сильные, не все могут выстоять. Я видела тех, что сломились, и это страшно. А ведь это их беда, а не вина. Прежде чем обвинять, подумайте – нет ли у вас на совести женщины, которой вы сломали жизнь?

Молчали все…

На самом деле они относились ко мне по-рыцарски. Я никогда не забуду этого, спасибо им всем!

Мне помогали упаковывать и грузить в такси бесконечные ящики с продуктами, которые я отправляла с проводниками в Ростов маме и семье брата.

Когда я приходила на занятия после очередной простуды, кто-то говорил:

– Как хорошо, что ты поправилась, а то мы бриться перестали!

13. Я боюсь немоты

Жизнь у меня полна, только стихов в ней нет. Когда я переставала писать, мучилась – может, и не придёт больше это чудо, когда ты можешь выдохнуть, высказать всё, что тебя радует, огорчает или восхищает. У меня были стихи про немоту:

«Не боюсь темноты…» Не боюсь темноты,
Я боюсь немоты.
Подступает она —
Я сама не своя!
Остаются пустыми
Пустые листы,
Словно кубики.
Рушатся в пропасть мосты.
Что из сердца и слов
К людям строила я.

И тогда ухожу я
Бродить по земле,
Слушать шорохи, шелесты —
Голос земли,
Превращаются в звуки
Тёплый запах полей,
И мои же следы
В придорожной пыли.

А берёзы
Встречают меня, как свою,
Даже птицы при мне
Не стесняются петь!
Удивляются только,
Что я не пою —
Я нема, понимаете?
Мне не суметь!

Ёлки тёплые лапы
На плечи кладут,
Тишиной и прохладой
Поят родники.
Как сказать им спасибо?
Я дальше иду —
Я нема, нету слов у меня
Никаких!

Луч последний закатный
Погас на лету,
Загораются добрые звёзды
Подряд…
Оставляю под камнем
Свою немоту,
Как Царевна-лягушка
Зелёный наряд.

Наверно, жизнь была слишком насыщенной, а может, письменный стол с настольной лампой располагал к неспешной прозе. Я ведь никогда не писала стихов за столом, всегда на ходу, в транспорте, даже поэмы. И я дописываю ещё отрывки в свои «Осколки детства» – про тачечника, как я, маленькая, в войну привозила дрова с рынка, и как ночью пришла в школу, – думала, уже утро, боялась опоздать.

Продолжаю писать рассказики про Димку – маленького, правлю и переписываю в который раз.

Стихи я практически не правила, а прозу правила бесконечно. Если учесть, что каждый новый вариант перепечатывался…

У меня очень медленно уменьшается стопка черновиков, бумаги с ранними редакциями прозы, на обратной стороне которых я пишу или печатаю на принтере свою сегодняшнюю прозу. Но стихи ждали, они были совсем близко:

Словно в доме без хозяина —
Просто кругом голова!
Бродят рифмы неприкаянно,
И цепляются к словам.

А они в ладони тычутся,
И глаза, как у людей —
Говорят —
Ну что ж, владычица,
Назвалась – так уж владей!

А потом предчувствие стихов, радостное предчувствие:

«Проходит день, как миг…» Проходит день, как миг,
Без мыслей и без слов,
Когда меня томит
Предчувствие стихов.

И если я засну
У зорь на рубеже —
То всё равно душа
Моя настороже!

Как будто ей впервой,
Душе моей живой,
От боли изнывать
Под раной ножевой,

Со мною слёзы лить,
На праздниках плясать,
На всех моих кострах
Гореть и воскресать!

А вот когда любовь
Подходит, не дыша —
Ни счастья, ни беды
Не ведает душа!

И даль ещё светла,
И боль ещё мала,
А ей уже вот-вот
Гореть в огне дотла.

14. Жизнь полна

Никогда я не жила такой полной жизнью. Купила два абонемента в Консерваторию, на Моцарта и Бетховена. В Доме архитектора прекрасные пианисты и скрипачи отрабатывали на бесплатных концертах свои программы. И на вахте работала мамина знакомая!

И театры, театры, особенно Маяковка! Театральные билеты продавались в ЦДЛ, я не пропускала ни одной распродажи. Если мне попадалось что-то особенное, звонила Люсе в Обнинск. Да вообще – было, кому звонить.

Софе, мы с детства знали друг друга, Боре в Зеленоград, И Вите, моему знакомому по Таганрогу. Ему – редко, очень редко.

А как-то позвонила Люся:

– Надо обязательно посмотреть «Царь Фёдор Иоаннович», там Смоктуновский.

– Люсь, нет билетов.

– Ничего, пойдём к началу.

Мы стоим у входа. Молодой человек подходит ко мне и предлагает билет.

– Спасибо, возьмите деньги, но пойдёт моя подруга, она специально приехала из Обнинска.

– Нет! – кричит Люся в открытых дверях. – Я не могу, иди ты!

– Нет, ты!

– Да решите вы, наконец? – смеётся молодой человек. – У меня только один лишний билет, я не могу взять вас обеих!

Но это был исключительный случай. Обычно мне везло на лишние билеты, даже в Большой театр.

Походы без билетов прекратились только через несколько лет, с моим замужеством. Мужу на это не хватало легкомыслия – если выходить из дома вечером, то уж знать, куда и зачем.

– Это всё твои студенческие замашки!

Я клала ему билет в кармашек пиджака, когда он уходил на работу, и встречались мы уже в театре. У меня всегда было туго со временем, я ведь всю жизнь пыталась объять необъятное. Я опаздывала с детства. Один знакомый моей юности напомнил мне:

– У тебя была теория – если не будешь опаздывать, ничего не успеешь.

И в тот день я опаздывала. Пролетела мимо билетёрши в театре Маяковского, наверно, за две минуты до начала спектакля. Наши места были заняты, я пригласила дежурную.

– У вас билет на вчерашний спектакль, – сообщила она невозмутимо, – пойдёмте, я посажу вас на свободное место.

– Но ещё муж должен прийти, у него второй билет!

– Я думаю, муж у вас здравомыслящий человек, догадается взглянуть на дату.

Конечно, она оказалась права.

Я ходила на все семинары, на все вечера, все диспуты в ЦДЛ.

А как-то забыла в общежитии членский билет. Спохватилась у входа, прошу вахтёршу:

– Пропустите меня, пожалуйста, я опаздываю! Я вам завтра членский билет покажу!

– Чей билет – папин, мамин?

Один диспут помню хорошо. Вёл его Данин, умница, обаятельнейший человек. Длинный стол, за одним его торцом – молодые учёные, за другим – мы, молодые поэты.

Всё шло довольно гладко, я молчала и слушала, хотя учёные были уж очень самоуверенны. И тут Данин задал им явно провокационный вопрос, но и они, и я проглотили этот крючок.

– Технический прогресс – это нормально. Но как быть с законами нравственности, морали?

И худенький очкарик заявляет:

– Я думаю, со временем мы выработаем какие-то постулаты и дадим их человечеству!

Этого я не могла перенести.

– Технический прогресс – очень увлекательная штука. Вот я, гуманитарий до мозга костей, поддалась, пошла в технический вуз. На самую передовую технического прогресса, в Радиотехнический! Весь наш класс пошёл в технические вузы, так это было заразительно. Сколько людей пошли не по своей дороге! А потом – или всю жизнь расплачивались, или выпрямляли этот зигзаг, если хватало силёнок! Но постулаты – это уже слишком, простите. Человечество их выстрадало, а вы хотите вывести, как ваши формулы!

Когда все расходились, Данин улыбался мне по-доброму.

15. Гости

У меня была своя комната, и появились гости! Это сейчас – гости договариваются о своём визите по телефону, или ты, опять же, по телефону, приглашаешь их. Телефона у меня не было так же, как в Ростове. И точно так же гости являлись без приглашения и предупреждения.

Первой, по-моему, была моя знакомая из Киева, мы жили вместе в гостинице в какой-то из командировок. Она тогда приехала на пластическую операцию, переделывать нос.

– Понимаете, меня принимают за еврейку, каждому ведь не объяснишь!

– Вы мне это говорите? Я же сама еврейка, между прочим, и никогда не скрывала и не скрываю этого!

– Это ваше дело, а мне плохо!

Она писала мне ещё долгие годы, моей жизнью не интересовалась, жаловалась на свою. И сейчас повторяла:

– Мне уже тридцать шесть, жизнь кончена. Как ты могла в своём возрасте бросить нормальную работу, тебе же не двадцать лет!

– Ничего, я ещё много чего успею, мы долгожители! – смеюсь я, но мне невесело. Друзья тоже удивляются, как я осмелилась изменить свою жизнь. Но они поддерживают меня!

– Старость – это не жизнь! – убеждённо говорит моя гостья.

– Смотря, какая старость, – почему-то защищаюсь я.

Хотя, если разобраться, разве это старость! Через три года у меня выйдет сборник стихов, я назову его «Лето», пора зрелости. А ещё год спустя выйду замуж! Но я ещё не знаю, что мне приготовила Судьба…

Она недовольно осматривает мою уютную комнату – комендант мне сказала как-то, что приводила экскурсию, когда я была на занятиях – во что можно превратить казённое помещение!

– Зачем тебе одной такая комната, это же общежитие! А люди приезжают, им остановиться негде.

Она у меня ночует, утром я кормлю её завтраком, и мы вместе выходим к троллейбусу. Больше я не получу от неё ни одного письма.

А потом закрутила меня Москва водоворотом дел, новых впечатлений и встреч. Наташа присылает рассказы для перевода, какие-то журналы берут мои стихи, неважно, что почти все они вернутся обратно, Саша пишет новые песни…

16. Жизнь без любви

С Сашей мы теперь можем встречаться, как только у него появляется хотя бы пара свободных часов.

Он женился осенью на девочке – она только окончила институт. И теперь я приезжаю не в старую его квартиру, к Теме Исааковне, а через дорогу, где он живёт с женой Ларисой и тёщей.

Хозяйки радушны, но какой-то холодок светскости, превосходства исконных москвичек предо мной, провинциалкой. Я не показываю вида, что меня это задевает. Пью дежурный чай с дежурным печеньем. Рассказываю, для смеха, про Кисловодск:

– Парень, как говорят, кавказской национальности сидел в вестибюле в столовой и продавал билетики на экскурсии. У меня были длинные светлые волосы, а у моей соседки по комнате такие же длинные, только чёрные, как смоль.

И они, её и мои, мелькали перед ним три раза в день. И представляете, он говорит: «Девочки, вы себе выбрали не тех кавалеров!»

Я говорю – почему же, мы выбираем тех, кто делом занимается – хлеб растит, дома строит, а не билетики продаёт.

А он – «Я на этих билетиках зарабатываю в десять раз больше ваших строителей и хлеборобов!»

– А ведь он был прав, – смеётся Ларисина мама, – не тех вы, Светлана, выбирали, не тех!

А вот мы сидим с ней на диване, Саша должен вот-вот прийти.

– Знаете, Светочка, мужчину, мужа, надо уметь выбирать. Вот у меня подруга – красавица писаная! Умница, молодая, моложе вас. А замуж вышла за низенького, лысоватого. Ну, рядом поставить нельзя! Все удивлялись, ужасались, жалели её. Я, как лучшая подруга, всё же спросила, что она в нём нашла. А она говорит: «Знаешь, он меня обожает, просто молится на меня. Чего бы я ни захотела – появляется немедленно. Видела бы ты, как он смотрит на меня! Это дорогого стоит. Все ваши красавцы вместе взятые – не тянут, понимаешь?» Светочка, не ищите красавца, пусть будет страшненький, маленький, лишь бы любил по сумасшедшему.

Почему меня по сумасшедшему может любить только маленький и страшненький! Смешно… – думаю я, но молчу.

Мне не хватало Темы Исааковны, её тепла и участия. Сколько она делала для меня за время нашего знакомства! Гостиницу, когда я как-то приехала в командировку, и не могла в неё попасть. Частную квартиру, когда меня очень вежливо просили покинуть гостиницу. И как она всегда старалась подкормить меня! И я радуюсь, хотя опять же не показываю вида, когда Саша говорит:

– Света, здесь тебе всегда рады, но работать нам лучше у мамы.

У мамы было действительно лучше! Новые песни появлялись одна за другой. Он написал «Подкову», её приняли на пластинке, и записали с Майей Кристалинской.

Стихи эти я написала только прошлым летом. Мы шли как-то с Бориной даче к автобусу с его другом по просёлочной дороге. Я сняла босоножки и шла по мягкой тёплой пыли. И вдруг – подкова! Старая, чёрная, тяжёлая.

– Смотри, я нашла подкову! Это же на счастье!

– Как маленькая, поднимаешь ржавые железки.

– Это для тебя ржавая железка, а я нашла стихотворение.

Подкова Дорога свернула, и снова
Прямою стрелою легла,
Нагретую солнцем подкову,
Нагретую солнцем подкову
Я с тёплой земли подняла.

А раньше прошла бы я мимо,
Считала – во веки веков
Мне, сильной, красивой, любимой,
Мне – сильной, красивой, любимой
Для счастья не надо подков!

Покуда хватило мне силы
Я счастью навстречу бы шла,
Три пары сапог износила,
Три пары сапог износила,
Три посоха я б извела…

Подкова – безделица вроде,
Зачем же так сердцу болеть,
Что счастье меня не находит,
Что счастье меня не находит —
Другими тропинками ходит
По тёплой от солнца земле…

И вдруг оказывается, я нашла песню!

Саша писал песни на мои стихи не так уж редко, но его приходилось всё время подталкивать – написал песню, сделай клавир, покажи певцам, отнеси на радио или телевиденье, или на пластинку, не держи в столе!

Ему не хватало целеустремлённости, привычки работать систематически, и с этим ничего нельзя было сделать.

Я как-то сказала ему, через несколько лет, под горячую руку, что он как восточный владыка – даёт жизнь множеству детей, и не думает об их дальнейшей судьбе.

17. Школа к поэтам приходит во сне

Всё же дошла до меня очередь – на семинаре должны были обсуждать мою прозу. Дала всё те же «Осколки», ведь кроме них, и рассказиков о Димке-маленьком, прозы у меня не было. Что их было обсуждать! Часть уже опубликована, и Владимир Дмитриевич Фоменко сказал, что их надо издавать с золотыми обрезами. Юрий Борисович Лукин в «Правде» о них написал.

Я не сомневалась, что меня будут хвалить! Не тут-то было. Моя проза оказалась таким же инородным телом в семинаре, как… не знаю что! Мой холодильник в общежитии!

Кричали все:

– Это же не проза, а Бог знает, что!

– Это чистая катаевщина!

Я хотела сказать, что такое сравнение для меня – высшая похвала, но мне и слова не дали! Прозвенел звонок, все вышли из аудитории, остались только мы с Сергеем Петровичем. Я вытирала слёзы.

– Ну что вы, Светлана! Разве это стоит ваших слёз! Они все мнят себя гениями, не приемлют ничего, не похожего на них самих. Перестаньте, пойдём, выпьем кофе в ЦДЛ. Вы, наверно, всё же больше поэтесса, судя по реакции. Хотя плачущих поэтесс мне тоже видеть не приходилось.

На следующей неделе я попросилась посидеть на семинаре поэзии, его вёл Александр Петрович Межиров.

Стихи писать тоже никто никого не учил

– Можно, я покажу вам свои стихи?

– Конечно.

Вернул на следующем семинаре.

– Не часто бывает, чтобы в каждом стихотворении – поэтический замысел. И вкус вам нигде не изменяет. Вы поэт милостью Божьей, но вам не хватает школы.

– Что же делать?

– Не знаю. У вас есть то, чему научить нельзя, и нет – чему можно. Но школа к поэтам приходит во сне.

– Можно, я перейду в ваш семинар?

– Конечно.

Нина Аверьяновна возмутилась:

– Светлана, ты записалась на прозу? У нас не переходят с семинара на семинар!

Но Александр Петрович всё уладил. Весной я даю ему новую подборку, и он говорит, улыбаясь:

– Что я говорил – теперь у меня никаких замечаний. Я попробую дать подборку наших поэтов в Литературную газету, возьму ваш «Лес», не возражаете?

«Лес меня, наверно, понимал…» Лес меня, наверно, понимал
Ясною душой своей живою —
Он меня ветвями обнимал,
И кивал согласно головою.

И когда касался он щеки,
Не было ни больно мне, ни колко,
Будто убирали коготки
Острые сосновые иголки.

А когда я ехала назад,
Он стоял за окнами стеною,
И его зелёный добрый взгляд
Неотступно следовал за мною.

И казалось – буря не страшна,
Никакая боль меня не тронет…
И была последняя сосна
Словно мама на пустом перроне.

Правда, подборка так и не появилась…

Александр Петрович не учил нас писать стихи, я до сих пор путаю литературоведческие термины. Он читал стихи наизусть, часами. Или приглашал друзей – прекрасных поэтов.

Это были такие же творческие встречи, которые проводил каждый из нас, только слушателями были тоже поэты, люди, которых Союз писателей признал профессионалами, приняв в свои ряды.

Наши снобы или вообще игнорировали такие семинары, или, как с Беллой Ахмадулиной, уходили демонстративно в перерыве между стихами. Она держалась скромно, читала стихи и провожала страдающими глазами уходивших. Как мне было стыдно и жалко её!

– Простите их, – извинился Межиров, – считают себя гениями. Но жизнь всех расставит по своим местам.

18. Чем я могу помочь

У меня всю жизнь было множество идей.

И я тут же начинала действовать! Я всегда была занята. Только заканчивалась одна придуманная мной затея, как новая захватывала меня целиком.

Очередной была серия радиопередач о ростовчанах – студентах Литинститута. Их оказалось немало, и на дневном отделении, и на вечернем, и на заочном. Я читала их стихи и прозу, сидела у них на семинарах, говорила с их преподавателями.

На очном отделении училась одна поэтесса из Каменска. Я сейчас думаю – поэтесса из Каменска? Не она ли выступила на секции поэзии, когда меня принимали в Союз писателей?

Тогда её руководитель, Ашот Гарнакерьян, который десять лет подряд писал отрицательные рецензии на мои сборники стихов, так и не увидевшие свет…

Он бросил с досадой в конце обсуждения:

– Все говорят – Светлана, Светлана! Кто-нибудь помнит наизусть хотя бы одно её стихотворение?

– Я помню, – сказала невысокая светленькая девушка.

– Кто вы, представьтесь.

– Поэтесса из Каменска. Я знаю наизусть стихотворение «Подарок».

И прочла! На этом обсуждение закончилось.

Но это сейчас я связала её и молодую поэтессу, с которой я познакомилась в институте. Странно, что только сейчас.

Она была очень талантливая, девочка совсем. Я читала и перечитывала её стихи, и думала – как здорово, я так не умею.

Стихи она писала совершенно в другой манере. Но для меня это не имело значения, главное, это были Стихи. В них, как в зеркале, отражалась её ранимая, смелая и беспомощная душа. Они, как полотна импрессионистов, помимо, поверх смысла, действовали на эмоции, вызывали ответное чувство.

Беленькая, небольшого росточка, вчерашняя школьница, и только когда поднимала на тебя умные, живые серые глаза, было понятно, откуда бралась взрывная экспрессия её стихов.

Я и сейчас помню две её строчки:

Ушли и оставили жалость на подоконнике:
– Беспомощная какая…

Она прислала на конкурс в Литературный институт тетрадку стихов, переписанную от руки, с цветами и бабочками из переводных картинок. Лев Ошанин принял её в свой семинар, разглядел, умница!

Я пошла на семинар, где обсуждались её стихи. Им руководил уже другой поэт, Василий Ефимович Субботин.

Что творилось в аудитории! Как кричали на неё эти мальчики и девочки, которые тоже писали неплохие стихи, наверно, если прошли строгий творческий конкурс.

Формализм – это было самое мягкое обвинение. Ни один человек не выступил в её защиту.

И руководитель семинара только улыбался и молчал.

Я была гостьей, но моё врождённое чувство справедливости…

– Ну что вы говорите! Я понимаю, её стихи слишком отличаются от тех, что пишите вы. От моих стихов они тоже отличаются, ну и что? Художника нужно судить по законам, которые он сам для себя устанавливает. У неё сейчас, например, голубой период, потом она станет писать другие стихи. Главное, чтобы это были Стихи! С большой буквы!

Надо сказать, тогда понятие «голубой» употреблялось в своём истинном, первоначальном смысле.

Это сейчас мой компьютер с негодованием подчёркивает красным в моих ранних стихах:

В вагоне стены голубые,
И голубые зеркала…

Она плакала, совсем как я, когда мою прозу ругали «катаевщиной».

Василий Ефимович почему-то соблюдал нейтралитет. Когда все разошлись, сказал:

– Они все считают себя гениями, спорить с ними бесполезно. Думаете, вы их убедили?

– Я бы смогла их убедить, если бы руководила семинаром. Но может, они задумаются, хоть один из них.

Летом я сделала о ней передачу на радио. Принесла её стихи в журнал «Дон». Даня Долинский, он тогда заведовал отделом поэзии, сказал:

– Когда ты перестанешь открывать таланты, у нас и открытые некуда девать!

А через восемь лет:

– Она у нас сейчас ведущая поэтесса!

– Она могла быть ею на столько лет раньше!

И в издательство принесла её стихи:

– Я помогу ей составить сборник, напишу предисловие.

Людмила, зав. редакции художественной литературы, посмотрела на меня выразительно. Я понимала, что она хотела сказать:

– Скажи спасибо, что мы тебе книжку выпустили!

В Союзе писателей не могли придумать, как ввести в какие-то рамки эту мою бурную деятельность. В конце концов, Борис Васильевич Изюмский сказал на собрании:

– Мы поручили эту работу Светлане, и она справилась.

Но по институту прошёл слух, что мне можно принести свои работы, и прозу, и стихи. Я прочту, и поговорю, и посоветую. Я перечитала несметное количество рукописей, не только своих земляков.

Легенды – живучая вещь! Через несколько лет в больнице я ждала, когда меня заберут на операцию. Она была назначена на десять утра, потом её перенесли на двенадцать, потом – на два часа.

Я вздрагивала, когда за дверью проезжала тележка – она проезжала каждую минуту, развозили обед по палатам. Я была, как натянутая струна. Муж вышел в коридор – посмотреть, не едут ли за мной. Вернулся растерянный:

– Там тебя спрашивают двое ребят.

Вошли, с гвоздиками:

– Нам сказали бывшие студенты Литинститута, чтобы мы разыскали вас в Москве.

– Приходите через несколько дней. Сейчас, буквально, меня заберут на операцию.

Выдержал в Москве один, и то несколько месяцев, грузчиком на мясокомбинате. Я тогда посоветовала ему найти поэтов, работающих в том же ключе, войти в их стаю. Но Москва не принимала чужаков. Сколько я встречала и встречаю талантов, которые так и не смогли пробиться к людям!

Легенды – непостижимая вещь, уже в новую квартиру в Москве ко мне приезжали поэты из Волгодонска, кто-то сказал там, что я помогаю волгодонцам! Чем я могла помочь, кроме чая и советов – никаких связей, никаких выходов на печатные издания я так и не приобрела. Ничего я не могла сделать – ни тогда, ни, тем более, сейчас, когда всё решают деньги.

Как бы ни ругали эпоху «застоя» – можно было принести действительно хорошие стихи или песню на радио, на телевиденье, на пластинку – их принимали!

Сейчас даже пытаться бесполезно без денег. Зато любая бездарность пройдёт по купюрам, как по ковровой дорожке.

19. Я не лесбиянка

Наступала весна, пора любви. Впрочем, для меня пора любви – круглый год. Но в моём сердце продолжал жить только Пан директор, не смотря ни на что. Любовь к нему была, как полноводная подземная река на равнине. Никто не знает, что она есть. Цветут сады, колосятся поля, шумят деревья, поют птицы. А она течёт себе, втайне от всех. У неё, наверно, свои пороги и перекаты, и какие-то отрезки спокойного течения.

Сижу в аудитории рядом с Колей Авиловым. Он нервный, резкий в движениях и суждениях, старше нас всех. Смотрит на меня серьёзными глазами.

– Ты чудная девчонка, только у тебя странные отношения с мужчинами. К тебе половина ребят клинья подбивали, и я в том числе. А ты? Может, ты лесбиянка?

– Что ты, в самом деле, какая лесбиянка! Простоя люблю другого человека, и он меня любит, я знаю, только сложно всё.

– Тогда ты и вправду классная!

На самом деле я верю, что с Паном директором у нас всё кончено. Очень смешно, правда, но я верю, что это конец, при каждой ссоре, а при новой встрече забываю всё. Наверно, у этой моей подземной реки такая глубина, что в ней тонут все обиды.

Но пока я уверена, что это – конец.

Шота приходит каждый вечер, когда я дома. Смотрит своими горячими восточными глазами. Если я не нужна Пану директору, почему не Шота! Я и вправду не лесбиянка.

Ну, почему я не могу подойти и положить ему руки на плечи? И, наверно, что-то есть в моих глазах, если и он не может подойти и обнять меня…

«Какой-то круг…» Какой-то круг,
Какой-то странный круг,
Невидимый,
Начертанный судьбою.
Мне не поднять
Тебе на плечи рук,
И не шагнуть,
Как в бездну, за тобою.

Войди в него!
Войди в мой дом и сад,
Где даже воздух
В ожиданье замер.
Войди в него,
Который день подряд
Я это говорю тебе глазами!

Войди в мои
Зелёные леса,
Не нарушая
Их спокойной сени,
Не пуганы в них
Птичьи голоса,
Не стреляны
Ни волки, ни олени,

Не кошены
Ни травы, ни цветы!
Но ты молчишь,
Ты медлишь, медлишь всё же…
Не можешь ты перешагнуть черты,
Не можешь.

И, как в ответ на эти, такие несвойственные мне мысли, приехал Пан директор! Правда, не один.

Я стирала на кухне. Прибежала соседка:

– Светик, там тебя спрашивают три полковника.

– Наверно, подполковники, у меня нет столько знакомых полковников!

Выхожу в коридор – надо же, Пан директор! С ним его друг, Миша, начальник лаборатории того же института, где я два года работала в командировке. Третьего не знаю.

Я рада им, я уже забыла о своём обещании – что Пан директор меня больше не увидит. А он? Он знал меня до самого донышка. Наши ссоры, даже очень серьёзные, при новой встрече я забывала начисто.

Они принесли шампанское, коньяк, торт и конфеты.

– Почему у тебя и бокалы, и рюмки? И тарелки, и даже чайный сервиз? – удивляется Пан директор. – Это же общежитие!

– Это мой дом на два года. И я, понимаешь ли, женщина. А женщина по природе своей обживает любое жилище, любое своё гнездо.

За столом очень весело, я всё время говорю – а помнишь? А помните? Помните, в Миха-Цхакая вы встречали меня на переезде, у меня в Сухуми украли кошелёк, и у меня не было денег на автобус?

Обращаюсь к Пану директору и Мише, третьему подполковнику только подкладываю салат, картошку, колбасу.

Я понимаю, что он здесь делает, этот третий подполковник. Замуж они собрались меня выдать, надо же!

Но я не показываю вида, не выделяю никак Пана директора. А он задаёт уйму вопросов, мы поменялись ролями, раньше уйму вопросов задавала я.

– Почему у тебя полный холодильник продуктов, у тебя что, гости каждый день?

– Бывают гости, конечно, у нас на курсах сорок мужиков на четыре женщины. Если борщ кончается, могу пожарить картошку по-быстрому. Только выпивка запрещена, у меня нет, и приносить не разрешаю. Для вас – исключение, я так рада, что вы ко мне выбрались!

Хотела ли я выйти замуж? Теоретически – да. Какая женщина не мечтает о своей семье, доме, муже – надёжной опоре в жизни, любящем и любимом? Умом – я готова была выйти замуж за хорошего порядочного человека, доброго и сильного. Но все годы, пока в сердце у меня жил Пан директор, оно говорило «нет!» каждому претенденту на эту роль, и я слушала его.

Весна, ну весна!

У Пана директора день рождения, он решает, что у нас уже чисто дружеские отношения, и он может позвать меня в гости, в свой дом. Меня и Мишу. Слава Богу, Миша, умница, отказался – за себя и за меня.

И мы празднуем сначала втроём, потом вдвоём, у Пана директора в гараже, чисто по-дружески, и он провожает меня до метро.

Я дарю ему кассету со своими песнями, мне помогает их записывать сокурсник. Я ему нравлюсь, очень, женщина это чувствует безошибочно.

– Это подарок?

– Да.

– Любимому?

– Да, как ты догадался?

– У тебя всё отражается на лице.

Готовых песен не так много, и почти все они грустные «Ходите чаще в гости к старикам, «Подкова», «Тополиная стража» и «Алёнушка» с Беловым.

Алёнушка Стал осинник розовым
На закате дня,
Хоровод берёзовый
Закружил меня,

Рученьки зелёные
Травы тянут ввысь —
Где же ты, Алёнушка,
Где ты, отзовись!

Что добро, что лихо я
От тебя снесу,
Где ты бродишь, тихая,
Где, в каком лесу?

Рученьки зелёные
Травы тянут ввысь —
Где же ты, Алёнушка,
Где ты, отзовись!

Некому мне высказать
Нежные слова —
Сам тебя я выдумал,
Сам заколдовал…

Рученьки зелёные
Травы тянут ввысь —
Где же ты, Алёнушка,
Где ты, отзовись!

20. Где твоё кольцо

Когда я только стала инженером…

У нас в Конструкторском бюро работала одна женщина, у неё был муж и любовник. Об этом знали все, даже я, хотя до меня сплетни обычно не доходили.

Когда я заходила к ним, она говорила, обращаясь к женщинам своего отдела:

– Давайте выдадим Светлану замуж. Такое добро пропадает!

Сейчас Тема Исааковна тоже решила, что пропадает добро.

– Вам надо выйти замуж. Что же вы, после курсов вернётесь в Ростов? Пора устраивать свою жизнь.

– Тема Исааковна, я бы с радостью, но не встречается человек.

– Никогда не поверю. Хорошо, я подумаю над этим вопросом.

И подумала! У двоюродного брата Ларисы, Сашиной жены, была крепкая холостятская компания, три закадычных друга. Один из них подумывал жениться. Друзья решили не пускать этот важный момент на самотёк, и самим посмотреть на предполагаемую невесту.

Тема Исааковна – пусть земля ей будет пухом! – закатила званый обед. Мужики были симпатичные, весёлые, и я совсем забыла, что на смотринах. Была, конечно, самой собой.

Жених был самый скромный из них, самый тихий и интеллигентный.

Дня через два я пришла не к Теме Исааковне, а в новый Сашин дом. Лариса встретила меня в прихожей:

– Светлана, вам очень повезло. Саша согласен на вас жениться. У него прочное положение, хорошая зарплата, квартира.

– Правда? А мне больше понравился ваш брат, Давид.

– Губа не дура! Но это не про вас, – почему-то оскорбилась она. На этом сватовство кончилось.

Такая у меня была прекрасная и удивительная жизнь. Одно омрачало, в ней не было любви. Друзья, знакомые, книги, театр, музыка – пожалуйста, только любви нет. А я без неё, как без воздуха!

Пан директор не звонил больше, и я ему не звонила, хотя очень хотелось. Зачем, если он не хочет меня видеть! Но автоматы – на каждом углу…

Я кормила кого-то своим борщом, кому-то чинила пиджак, даже выслушивала чьё-то объяснение в любви. А эта бредовая идея, позвонить ему – жила во мне, помимо моей воли. Проходят дни, недели. У меня не появляется решение позвонить. Появляется слово – ладно!

Звоню из автомата. Сначала долго выбираю его, потом останавливаюсь, вот здесь мы с тобой поговорим. И сразу понимаю, что не надо было звонить. Какие-то необязательные слова:

– Я так рад, что ты позвонила! Наши передают тебе привет. Она говорит – спасибо, и тоже передаёт вам привет. Они говорят спасибо.

И вдруг я говорю неожиданно для себя, не зная, зачем и почему…

Наверно, от невыносимости этого дружеского тона – что было, то было, а теперь мы просто друзья и бывшие сослуживцы!

– А знаешь, я замуж выхожу.

Назавтра он ждёт меня после занятий в комнате Нины Аверьяновны. Мы выходим из аудитории, и он встаёт мне навстречу:

– Здравствуй. Где мы можем поговорить?

– Да вот – пустая аудитория.

Все смотрят на него перед тем, как уйти, и взгляды недобрые. Он в своей военной форме с погонами, только фуражка в руках.

– Ну и куда вы собираетесь в свадебное путешествие?

Я представила себе Давида, собранного, решительного, он не спрашивал бы, куда я хочу поехать…

– Это мужское дело, куда повезёт, туда и поедем.

– А где же твоё кольцо?

– Моё кольцо по ошибке досталось другой женщине, – зачем-то говорю я на этот раз чистую правду, и иду к выходу.

И вот такие горькие стихи:

Кольцо Мой любимый,
Моя радость,
Глянул мне в лицо:
– Ты же замуж собиралась,
Где твое кольцо?

Ах, кольцо —
Такая жалость,
Знаешь, дорогой,
Так случилось,
Что досталось
Женщине другой.

А потом —
Такая жалость,
Всех других скромней,
Потерялось,
Затерялось
Меж ее камней!

Спит она,
Когда не сплю я,
Видит мои сны,
У нее от поцелуя
Губы холодны…

Ну, а новое —
Как видно,
В дальнем руднике
Неоткрытое, таится
В золотом песке.

Мой любимый…

Подземная река моей любви поглотила этот очередной водоворот, и шла опять глубоко-глубоко, подальше от людских глаз.

Я не рассказывала о Пане директоре ни одному человеку, даже Люсе. Все мои друзья очень удивились, когда вышла, наконец, притча о любви, под названием «Если бы мне сказали». Была уже середина девяностых. Никто из них не мог поверить, что я, такая открытая, носила всё это горькое счастье в себе долгие годы.

Маме тем более нельзя было даже упоминать о его существовании в моей жизни, явном или виртуальном.

21. Лето

Я занята, как всегда. На радио идут передачи о моих поэтах и прозаиках, привожу двух прозаиков в Дон. Убеждаю Даню Долинского, что у поэтессы из Каменска прекрасные, настоящие стихи. Не получается. И в издательстве меня слышать не хотят.

Езжу на выступления по пионерским лагерям. Никаких машин нам не положено – автобусы, пешком, с кем пошлют, с тем и еду. Жара у нас в Ростове под сорок градусов, но я ещё не успела отвыкнуть от жары.

Часто выступаем с Аршаком. Вообще, пионерский лагерь – испытание. Так молодые музыканты пробуют себя в переходах, в электричках. Если там примут – всё в порядке. Собирается весь лагерь, от самой малышни до старших отрядов, где вполне взрослые ребята, встретишь на улице – не подумаешь, что школьники. Как сделать, чтобы всем было интересно? Хоть по проволоке ходи!

Я не подстраиваюсь ни к маленьким, ни к большим. И каждый воспринимает то, что я говорю или читаю, на доступном ему уровне.

Говорю:

– Я вам почитаю про любовь. – Старшие никак не отреагировали – что я им могу рассказать о любви, чего они не знают? Зато как оживилась детвора на первых скамейках!

Идём через поле. Надо выйти к шоссе, и по нему – к автобусной остановке. И вдруг Аршак говорит:

– Знаешь, мы ведь все были влюблены в тебя. Ты приходила, садилась в кожаное кресло – девочка с золотыми волосами…

Я только взглянула на него удивлённо – вот уж от кого не ожидала таких откровений! И промолчала.

А на главной улице своего любимого города, возле городского сада, я случайно попадаю в объектив – кто-то снимает прохожих с крыши дома на углу. А может, не случайно? Когда я приезжаю следующим летом, вижу этот снимок в юбилейном сборнике о Ростове.

В то лето со всей остротой встал квартирный вопрос. Когда-то у нас была прекрасная по тем временам квартира, целых сорок пять квадратных метров. В ней не было ковров и дорогой мебели, и поэтому нам с братом разрешалось держать рыбок и птичек, и даже кошек и собак.

Разрешалось устраивать танцы, приводить друзей. Наша железная лестница не умолкала всё наше детство и юность.

Теперь мы с мамой остались вдвоём. Я-то ещё год буду в Москве, а маме опять коротать зиму в таком холоде!

Я взялась за обмен со всей решимостью, я посвятила этому всё лето! Но оказалось, что наша квартира никому, никому не была нужна даже за однокомнатную.

Хожу в Обменное бюро, даю объявления, отмываю до блеска квартиру, хотя мама протестует, говорит, что и так чисто. Сначала пытаюсь поменять на двухкомнатную, но очень быстро понимаю, что это нереально.

Отзываются многие, я привожу их в свой дом. Они ходят по комнатам, и сначала им всё нравится. Потом – крошечный коридор, тёмная кухня, газовая горелка, не обогревающая ни одну комнату… Но это был мой дом. До сих пор, если мне снится дом, то только этот, где я выросла.

С одним обменщиком, по-моему, мы сразу понравились друг другу. Жил он один, я не знаю, зачем ему была нужна старая трёхкомнатная квартира. Мы разговаривали, будто были знакомы давным-давно. Он должен был прийти к нам в два часа дня.

Жарко, очень жарко, окна нараспашку. Мы с мамой на кухне. Она никак не может привыкнуть, что я давно взрослая, продолжает обращаться со мной, как с девчонкой, контролировать каждый шаг. Я не помню, чем я ей в тот день не угодила. Но уже без четверти два, а она кричит на весь двор.

– Мама, не кричи, пожалуйста, ты можешь говорить спокойно?

– Спокойно? Да у меня уже сил нет, ты не меняешься, какой была неуправляемой в пятнадцать лет!

Без десяти два. Сейчас он придёт…

– Ты совершенно не понимаешь русского языка! Как ты себя ведёшь! Я вам всю жизнь отдала!

– Мама, перестань кричать, очень тебя прошу.

Шаги по нашей чуткой лестнице вверх. Когда идут вверх, звук поднимается до высоких нот.

А мама продолжает кричать, потому что я не такая, как ей нужно.

Шаги по лестнице вниз. Звук опускается до низких нот. Парня с улицы Ленина я больше никогда не видела.

Но я всё же нашла обмен! Квартира была на шестнадцатом этаже без балкона. Но в престижном районе, с большой светлой кухней, нормальной ванной, паровым отоплением. Маме здесь будет хорошо, только бы обменщик не передумал!

Его зовут Юрий, как моего папку. Когда-то, когда я была совсем маленькая, он менял нашу маленькую квартиру на эту, просторную, трёхкомнатную. Он рассчитывал, что наша семья будет расти. В тёмной комнате прорубили окно, она стала детской для меня с братом, который появится через три года. Печное отопление тогда было обычным делом.

Юра ходит из комнаты в комнату.

– Хорошая квартира. Почему вы меняетесь? Поставили бы АГВ с батареями, утеплили коридор.

– Мне это не под силу, мужчины в доме нет. А вы поставите АГВ.

– С одной стороны, у сына будет своя комната, здесь можно сделать кухню-столовую, балкон большой. Но потребуется просто капитальный ремонт! И железная лестница, зимой сплошной лёд, конечно. Я подумаю.

Едем с Нелей, ростовской поэтессой, в донскую станицу на юбилей к Борису Куликову. «Ракета» легко рассекает донскую волну, солнечные лучи заливают салон. Я вяжу свитер, считаю петли – изнаночная, две лицевые, изнаночная…

– Света, ты счастлива?

– Да-а – а.

– Видишь, как тебе хорошо!

– А ты спроси у меня через десять минут, я тебе отвечу, что несчастней меня нет человека! – говорю я, и смеюсь.

Я и сама не знаю, счастлива ли я.

Банкет затягивается до поздней ночи, потом я иду с давним своим знакомым к дальнему костру на другом берегу. Приносим по ветке, пьём вино, поём с незнакомыми людьми, возвращаемся к своим…

«Река тиха и широка…» Река тиха и широка,
Свет лунный и покой,
И только пламя костерка
Там, где-то за рекой.

И будто в мире – никого,
И мостик навесной,
И доски шаткие его
Плясали подо мной,

Заворожённые огнём
Дразнящим вдалеке
Шли тени, чёткие, как днём
За нами по реке.

И вот послышался вдали
Негромкий разговор,
И мы, как надо, принесли
По ветке на костёр,

И протянули нам хлеб-соль
Над чашей круговой,
И песня,
Песня, как пароль,—
Чужой ты или свой.

И как давно заведено,
Не нами, не вчера,
Мы пили терпкое вино
За тех, кто у костра.

Как он умеет, небольшой,
Связать чужих людей
Своей горячею душой,
Открытостью своей!

И будут вновь трещать дрова,
И пламя танцевать,
И восхищённая трава
На цыпочки вставать,

И будет молодость с тобой
Мой давний друг, пока
Способен встать ты и пойти
На пламя костерка,

Его знакомый терпкий дым
Зажмурившись, вдохнуть,
И песню, что живёт над ним
Негромко подтянуть.

Вокруг такие добрые, чудесные люди, и сердце моё полно любовью, я люблю Дон, люблю костры, песни и всех – всех!

– Светочка, я вызову машину, поедем ко мне на хутор! – говорит мой знакомый, с которым мы ходили к дальнему костру.

– Нет, – отвечаю виновато, – я не могу.

– Ну почему, мы так давно знаем друг друга, ты же свободная женщина, я свободный мужик, и совершенно теряю от тебя голову.

– Прости, пожалуйста, но я не могу.

На обратном пути Неля спрашивает:

– Почему ты не обиделась, когда он звал тебя? Тогда, в Ростове, с тем поэтом в гостинице, ты была так возмущена!

– Но я же была девчонкой, а сейчас я взрослая свободная женщина, и это нормально, что мужик может потерять от меня голову. Я просто не хочу делать из своей жизни проходной двор.

– Но почему ты не оскорбилась!

Часть II
Снова Москва

1. Это мой дом

Возвращаюсь в свою комнату, уютную, ставшую родной. Только цветок, что за прошлую весну успел заплести угол и две стены до половины, погиб.

Я оставила ключ аспирантке, которая не собиралась летом уезжать, но уехала, не передоверила никому.

С тех пор, когда мне говорят – заведи себе кошку или собаку, ты одна – я рассказываю про этот цветок.

Я стояла посреди комнаты и смотрела на него. Он умирал, наверно, медленно, высыхая от жажды. Лисья стали коричневыми и хрупкими, как стекло, но опали, только когда я снимала его со стены.

Новый цветок покупать не стала, решила, не могу брать на себя ответственность за чью-то жизнь, ведь моя – непредсказуема!

А в остальном – всё было прекрасно, прекрасно и удивительно. Нина Аерьяновна обнимает меня крепко-крепко, и все рады мне! И я, как в детстве, верю, что все вокруг любят меня. В Ростове мне казалось, что эта уверенность атрофировалась навсегда.

В Москве золотая, золотая, золотая осень. Хожу по улицам, и прохожие улыбаются мне – наверно, потому, что и с моего лица не сходит счастливая улыбка.

Машинка моя доживала свой век. Я поменяла шрифт, и теперь мои рукописи в редакциях выглядели вполне респектабельно. Но рычажки ломались один за другим. Меня посылали из одной мастерской в другую:

– У вас раритет какой-то, таких машинок уже нет ни у кого. Вот, попробуйте ещё по этому адресу.

И вдруг у одного мастера оказались нужные рычажки!

– Мне попалась старая машинка, я её разобрал на запчасти. Но никому, кроме вас, они так и не понадобились. Возьмите, пусть у вас будут запасные.

– Спасибо вам огромное!

И ручка у футляра оборвалась. Это было проще, в любой мастерской, где ремонтируют сумки и чемоданы, починят без разговоров. Одна из них была на соседней улице.

Я несла свой футляр из починки. Надо было перейти осенний Тверской бульвар по колено в опавшей листве. Были сумерки. Поодаль от дорожки стояли операторы с камерами.

– Вот именно то, что нужно! – сказал один из них.

Я прекрасно видела, что меня снимают, но шла также медленно, наслаждаясь шуршанием листьев и осенним влажным воздухом.

По телевиденью эту картинку показали к прогнозу погоды. Видели многие, и в Москве, и в Ростове.

Тот ростовский поэт, что называл себя Хитрым Аширом, спросил потом:

– У тебя знакомые на телевиденье? Кто тебя пригласил на съёмку?

Не поверил, что я просто шла через бульвар.

– А как тебя снимали у городского сада для юбилейного буклета?

– Да так же, я просто шла по улице летом, снимали с крыши. Я и не знала, для чего! И Ростов без меня не полный, и в Москве я делаю погоду, – отшучиваюсь я, но он не думает смеяться.

2. Неудача

Саша познакомил меня со своим другом, композитором Ильёй Катаевым, ещё прошлой осенью. Мы общались довольно часто, но песни он на мои стихи он не написал ни одной.

При каждой встрече убеждал меня, что я не должна уезжать из Москвы.

– Да как я могу здесь остаться! Только замуж выйти, но я не умею без любви. Или вернуться в свою инженерию, тоже без любви.

– Какая инженерия, забудьте! Нужно собрать все ваши песни и пойти в Министерство культуры. Они напишут письмо в Бюро обмена.

– Они со мной и разговаривать не станут. Я попробую снять комнату в Москве, у меня есть деньги на первое время, десять лет собирала.

– Это вариант. У вас всё будет хорошо, я знаю. Вы человек талантливый, и такой скрытый темперамент, как у вас – очень ценное явление.

А я и не знала, что у меня он есть, этот скрытый темперамент! Вот так живёшь, и не знаешь о себе ничего.

С Ильёй у меня связана большая неудача. Ему заказали музыку к документальному фильму о ветеранах. Он поручил мне написать шесть песен – зонтов. Повёз на телевиденье, нам показали отснятый материал. Дни летели, а у меня не было ни строчки.

Я написала стихи – «Ветеранам», «Память», «Берёзу», но потом, когда фильм был уже смонтирован и озвучен. Илья тянул, сколько мог!

Сидим у него втроём, с режиссёром. Больше ждать нельзя.

– У меня ничего не получается, я, очевидно, не профессионал. Профессионалы это умеют – за день, за ночь, за сколько нужно! Я не умею.

Подобрала им стихи фронтовых поэтов, Илья написал к ним музыку – уж он-то был профессионалом! А я вместо зонтов написала горькое стихотворение «Неудача». Ходила по своей комнате от окна к двери, и не могла себе простить это своё неумение.

День Неудачи День под символом Неудачи…
Прошагай его, проживи,
Ничего в нём переиначить
Не под силу самой любви.

Телефонную трубку не трогай,
Голоса в ней не береди,
С этим днём, как с совестью строгой
Ты побудь один на один.

Ни своя, ни чужая жалость
Не помогут – всё вкривь и вкось!
Забываешь, что удавалось,
Помнишь то, что не удалось.

В этот самый тяжкий и горький
Из твоих невесёлых дней,
Что цепляться за поговорку —
Утро вечера мудреней!

Что Надежду хватать за одежды —
Холодна она, холодна,
Пусть тебе помогала прежде,
Не поможет теперь и она.

Комнату от окна до двери
Всю шагами соединив,
В этот день ты уже не веришь
В то, что будут другие дни!

День под символом Неудачи —
Он не чёрный, седой, как нож.
И поплакать бы,
Не заплачешь,
А сначала опять начнёшь.

И надо же было случиться, что я встретила в переполненном магазине ветерана из той плёнки, что показывали нам с Ильёй. Я стояла за ним в очереди в кассу, и для меня он был живым укором – ты же назвалась поэтессой! В Союз тебя приняли! Любой поэт на твоём месте лёг бы костьми, а написал!

Забываешь, что удавалось, помнишь то, что не удалось!

По-моему, после встречи в магазине я написала «Ветеранам». Может, вместо плёнки надо было посмотреть в глаза живому ветерану? Может быть…

Ветеранам Как вам живётся, ветераны,
На той земле, что вы спасли,
Где за годами,
Как за горами,
Война теряется вдали?

А жизнь – не скатерть-самобранка,
А жизнь – не заводь, быстрина,
И редки орденские планки,
И только в праздник ордена.

С годами реже, слишком редко
Вдруг заведёте разговор —
Кто всю войну прошёл в разведке,
А кто танкист, а кто сапёр.

Вы с нами рядом.
С нами рядом,
Но вдруг в толпе, среди людей,
Остановлюсь пред вашим взглядом,
Как перед совестью своей.

Склонюсь пред тем,
Как вы вершили
Ваш общий путь, и каждый – свой,
Пред вашей верой нерушимой,
Пред вашей дружбой фронтовой.

Прошли года, минули войны,
Кружат орлы, не вороньё…
Хочу, чтоб были вы спокойны
За поколение моё.

Мы вашей плоти, вашей крови,
Вы нам давали имена,
Когда над нашим изголовьем
Внезапно грянула война.

Мы вскормлены годами теми,
И очень верить я хочу,
Что непростое наше время
Нам тоже будет по плечу.

Как вам живётся, ветераны?

3. Ганна

Жизнь продолжалась. Я уже не бежала каждый вечер в театр или концерт, на какой-нибудь семинар или творческую встречу в ЦДЛ. Чаще я сидела в своей уютной комнате за ставшим таким привычным старым письменным столом. И в спокойном круге света от настольной лампы появлялся очередной кусок прозы? Скорее, текста.

И тут на меня свалилась настоящая профессиональная работа – перевод большой книги стихов. Свалилась? Да я сама её взвалила на свои плечи, собственными руками!

Осенью второго года моих Высших курсов в «Дружбе народов» поручили мне перевести подборку стихов Ганны Светличной.

Стихи мне понравились, очень. Я понесла их Николаю Николаевичу:

– Посмотрите, какие прекрасные стихи! Какая широта, разносторонность, искренность, глубина чувств!

«Вот посею я, мама, подсолнухи…» Вот посею я, мама, подсолнухи,
Золотые, литые подсолнухи,
Чтобы ими и жарко, и солнечно
Золотистый июнь расцвёл!

Так люблю я цветенье подсолнухов,
Так люблю, когда у подсолнухов
Деловитые, неугомонные
Вьются целые сонмы пчёл!

Соберут они в свои глечики
Мёд, горчинкою грусти отмеченный,
Сладость дня и задумчивость вечера
Даст подсолнух созревший мой.

У кого-то на свадьбе, на празднике
Будет стол полон яствами разными,
Будет губ своеволие страстное,
В чарах мёд заиграет хмельной,

Мёд, тот самый, с моих подсолнухов,
Золотистых, как солнце, подсолнухов,
Ох, какой же он сладкий и солнечный!
Подивится честной народ!

Ах, подсолнух, пыльцой припорошенный,
Мёд, по капельке пчёлами ношеный,
Пусть же будет пьянящим и крепким он —
Это мёд от моих щедрот.

– И вы возьмётесь переводить эту книгу, – сказал он утвердительно.

– Да.

– Но вы понимаете – я, конечно, постараюсь, но книжка может не попасть в план, или попасть через год, два, а то и три!

– Какое это имеет значение!

Рукопись книги я получила быстро. В письме Ганна писала, что очень хотела бы включить в книгу биографическую поэму в тысячу с лишним строк. И я с головой ушла в эту работу. Переводы отсылала Ганне, исправляла замечания, и уже авторизованные относила Николаю Николаевичу. Он читал их внимательно, и глаза его, в старческих морщинках, лучились.

Самым главным, самым трудным был перевод поэмы.

Друзья говорили:

– Только ты можешь без договора тащить такую огромную работу!

А однажды Николай Николаевич встал из-за стола мне навстречу:

– Поздравляю! Книгу включили в план. В вашем переводе.

Я была на седьмом небе. Обнять его я постеснялась, но он понял и так, что я на седьмом небе от счастья.

Переводила каждую свободную минуту – в автобусе, в метро, на переменках. Сократила до самого минимума выход в город, и лампа моя светила до глубокой ночи.

С моей патологической, как говорила моя мама, общительностью, все Высшие курсы знали, что я перевожу для «Советского писателя» книгу стихов Ганы Светличной.

4. Машина

Начиналась зима, когда приехал брат воплощать свою мечту о машине.

Мама сняла ему по доверенности все деньги с моей книжки, сумма по тем временам была внушительная, больше четырёх тысяч рублей. Отдавала я их с лёгким сердцем, к деньгам всегда относилась спокойно. Потребности у меня были умеренны, и деньги, что я собирала на вольные хлеба, только последний год лежали на книжке.

Все вокруг знали, что я собираю деньги. Боюсь, даже знали, сколько мне удалось собрать. Одна приятельница меняла квартиру с доплатой, вернула, как и обещала, через год. Вторая покупала мебель, вернула, как и обещала, через два.

Моя сослуживица попросила взаймы, ей надо было поехать в Минск, к сестре на свадьбу. Деньги у меня в то время были в новеньком гарнитуре подруги.

– Знаешь, Таня, у меня сейчас нет денег. Вот тебе мои золотые часики, заложи в ломбард, а вернёшься – выкупишь.

– Это идея! Я и своё колечко могу заложить.

В обмен она оставила мне свои часы. Всего на неделю! Я думала, мама не заметит. Заметила, конечно, скандал был ужасный.

И брату отдала взаймы легко, уж если чужим людям…

Только сказала:

– У меня сейчас вполне спокойно с деньгами, и после курсов они мне понадобятся не все сразу, их надо будет растягивать, пока я не стану на ноги. Ты будешь, как обещал, отдавать мне по сто рублей в месяц.

– Какие проблемы!

Первые два дня мы ездили на автомобильный рынок с ребятами-авто-мобилистами с курсов. Потом уже знали, по каким параметрам надо выбирать машину. Вернее, знал брат, а я бросалась на красивые. Разумеется, марка была одна – «Жигули».

Брат говорил:

– Отойди от неё, ей год до кладбища!

Или:

– У неё пробег – два экватора.

Но машина нашлась, нам повезло. Она была стандартного цвета «кофе с молоком», такие бегали по городу в абсолютном большинстве.

Всю сравнительно недолгую жизнь она простояла в тёплом гараже в Калуге, и пробег был небольшой. Но нам не хватало трёхсот рублей, а упускать машину было нельзя. На мне была старенькая каракулевая шубка.

– Давай заедем в ломбард, уж триста рублей дадут за мою шубку, посижу в общежитии, только позвони, чтобы деньги прислали срочно.

Брат задумался. А продавец замахал руками:

– Что вы! Да уступлю я вам эти триста рублей!

В Калуге брат жил у моей однокурсницы. Машину перегонял в Москву парень с наших курсов, а уж в Ростов брат поехал на ней со своим другом.

Сколько было радости!

Когда я звонила в Ростов, он рассказывал, как главные новости, как он въехал в сугроб, или не мог съехать с тротуара.

– Только смотри, тебе надо будет после курсов отдавать мне по сто рублей в месяц.

– Какой разговор!

5. Два одиночества

Как-то вечером пришёл Виктор, в длинной серой шинели с полковничьими погонами, подтянутый по-военному, высокая серая папаха в руках.

Я так обрадовалась ему – он был наш, ростовчанин, поэт одного со мной поколения! Правда, в Ростове мы были едва знакомы, два-три совместных выступления.

Наверно, ему было очень одиноко в холодной осенней Москве, если он разыскал меня. Почему-то меня, а не Толю, с которым можно было и выпить, и пообщаться, и поговорить по-мужски.

Наверно, мне тоже было одиноко в холодной осенней Москве, если мы просидели весь вечер. Говорил он, я слушала, как у него всё рухнуло на отличной престижной службе, и семья рухнула тоже.

– Прихожу на службу, сажусь за пустой стол, и ни одного звонка.

– Ты приходи, приходи, у меня тоже ни одного звонка. А уж чаем – я тебя всегда напою. Ты давно не был в Ростове?

– Давно, больше года. У тебя более свежие впечатления.

– Да не меняется там ничего! Я им привезла стихи прекрасной поэтессы, нашей, здесь учится. И смотреть не стали, ни в журнале, ни в издательстве. Даня говорит – хватит открывать новые таланты, тут со старыми не знаешь, что делать. А в издательстве вообще разговаривать не стали.

– Болото.

– Болото! Ты приходи, Витя!

– Я тебе ещё надоем!

Шота спросил на переменке:

– Что за полковники к тебе ходят?

– Наш ростовский поэт.

– Он что, до двенадцати ночи тебе стихи читал?

– Знаешь, стихов мы друг другу не читали, просто поговорили «за жизнь», как говорят в Одессе и Ростове.

– Конечно, с полковником и за жизнь можно поговорить.

– Ну, какая разница, полковник, не полковник. Ты же сам говорил, поэты – высшее сословие.

– Но когда поэт ещё и полковник…

Виктор не пришёл больше никогда. На каникулах я узнала, что он выбросился из окна. Я в это до сих пор не верю. Или помогли, или…

Шли глухие разговоры про так называемое кодирование, когда человек по контрольному слову кончает с собой.

6. Лиляна

Однажды вечером в мою дверь постучали, и вошла незнакомая девушка. Она была полненькая, симпатичная, с обаятельной улыбкой— из тех редких, что освещают лицо как будто изнутри.

– Вы Светлана? Наконец, я вас нашла. И как хорошо, что застала дома! Я Лиляна, знакомая Златы. Вы помните Злату из Болгарии?

– Помню, конечно. Мы не один год переписываемся.

– Она мне показывала ваши стихи. И всё просила найти вас в Литературном институте. Вот, она просила вам передать, это болгарские сладости, я ездила домой на несколько дней.

У меня это бывает – события не выстраиваются по прямой, не уходят в никуда, а возвращаются как бы по спирали.

Много лет назад в ответ на какую-то журнальную публикацию я получила письмо из Болгарии.

И попросила разрешения в нашем Первом отделе ответить и послать стихи. Мне разрешили!

И теперь, как ответ на очередное письмо – Лиляна. Сияет всеми своими ямочками!

– Как жалко, что мы так поздно познакомились. Я кончаю аспирантуру в МГУ, весной защита, и прощай, Москва!

– Почему же – прощай. Я тоже весной кончаю курсы. Но Москва открытый город, всегда можно приехать.

– Вы правы, у нас конференции бывают. Но это уже другое дело. Как у вас уютно! Комната просторная, а мы вдвоём с соседкой, и всё маленькое – комната, кухня. Общежитие есть общежитие. А вы всё устроили, прямо как дома.

– Так это же и есть дом, на целых два года. Я, когда приехала, и в гостиничном номере наводила уют, и на съёмной квартире. А уж здесь – сам Бог велел. Я так благодарна Судьбе и за этот мой дом, и за курсы, и вообще за Москву. Столько нового…

Мы встречались ещё несколько раз – то театр или концерт, то интересная лекция в МГУ. Я была у неё в гостях.

Меня восхищала её собранность, целеустремлённость. Такая молодая – и уже почти готова диссертация, и никаких зигзагов в жизни, всегда знала, чего хочет и добивается же!

7. Зима

Как только у нас совпадает пара свободных часов, я у Саши, вернее, у Темы Исааковны. Мы работаем у инструмента. По правде говоря, так и надо работать, чтобы стихи и музыка подстраивались друг к другу, подлаживались, и начинали жить и дышать в унисон.

Так из короткого стихотворения получилась песня «Зима». Саша был очень доволен. Показал её на телевиденье, и её приняли!

Зима Какая снежная зима,
Какая лютая!
Стоят сугробами дома
В снега укутаны,
А солнце выглянет – оно
Такое белое.
Как будто глыбой ледяной
От стужи сделалось
И только вьюги за окном
Свистят неистово.
И сердце выстыло!

Какая снежная зима,
Какая вьюжная,
Как будто все пути сама
Переутюжила,
И ни тропинок, ни дорог,
И лишь по памяти
Ты отыскать меня бы мог
Здесь, в снежной замети,
И лишь неведомо куда,
Теплу вдогонку,
Вдаль убегают провода
Надеждой тонкою.

Какая снежная зима,
Какая длинная,
Стоят сугробами дома.
Деревья в инее,
Ветрами улицы полны,
Как поле чистое,
И сердце выстыло!

Но всё равно, ломая лёд
Речушкой каждою
Весна придёт,
Весна придёт,
Придёт однажды к нам.
Спадут тяжёлые снега,
Уйдут потоками,
В моря широкие,
В моря широкие!

– Знаешь, – сказала я ему, – я больше за тебя рада, мне для работы не нужен допинг успеха!

Он доволен по макушку, счастлив и горд, и Тема Исааковна зовёт меня к своему щедрому столу:

– Садитесь, садитесь же, знаю я, как питаются студенты!

– У меня в общежитии холодильник, полный еды! И борщ фирменный!

– Не верю я в хозяйственных поэтесс.

И вдруг, когда Саши нет в комнате, говорит мне доверительно:

– Он дотянул песню своей музыкой, в песне главное – музыка!

И я понимаю, как ей самой важен этот успех, ещё важней, чем ему, и не спорю.

– Саша, кто будет её петь? Хорошо бы Пугачёва.

– Я не могу ей звонить, я её боюсь.

– Давай, позвоню я. Чего бояться-то!

Мне отвечали:

– Она занята, или – она нездорова, или – она уехала.

Саша спросил через несколько дней:

– Ну что Пугачёва?

– Не хочет разговаривать со мной.

– А что я тебе говорил? Не хочет, и не надо. Ротару послушала песню, и сказала, что хочет её петь на Новогоднем огоньке!

– Правда?! Здорово! Мы с тобой молодцы. То ли ещё будет!

8. Благодарю прошедший год

Ко мне приехали Люся с Элей, мои школьные подруги. У них обоих семьи, налаженный быт, мужья, дети. Обе кандидаты, как полагается в нашем возрасте. Это только я опять начинаю жизнь сначала, с чистого листа.

Но как здорово вдруг оказаться втроём в комнате студенческого общежития! Сколько смеха, сколько воспоминаний! Они остаются у меня ночевать. В моей комнате одна узенькая кровать, мы долго спорим, кто будет спать на ней, а кто – на полу. В конце концов, укладываемся на полу втроём.

Тихо, темно, только столб лунного света тянется к нам из окна. Мы никак не можем заснуть, три бывшие девчонки, на один вечер вернувшиеся в своё детство. Сажусь между ними, обнимаю коленки, я так счастлива! Господи, сколько у меня было счастья в жизни!

– Девочки, вы себе представить не можете, сколько даёт гуманитарное образование человеческой душе!

– Нас, технарей, двое, а ты – одна. Побьём!

И мы возимся на полу и хохочем…

Эли давно нет на свете, а Люся и сейчас мне самый близкий человек.

Тогда она сказала:

– Света, Новый год у меня в Обнинске, хорошо?

– Спасибо, непременно!

До Нового года оставалось всего несколько дней. Не помню, где я набрела на эту ёлочку. Она была искусственная, но очень похожа на настоящую, годовалую, сантиметров тридцати.

И рядом в коробке лежали такие же крошечные игрушки. У меня была своя комната, у меня были деньги. Купила я эту ёлочку с игрушками.

Наряжать её взялась в первый же выходной. И пришёл Шота, обрадовался моей ёлочке, как ребёнок!

– Ой, какая маленькая! Никогда не видел таких. У тебя и игрушки для неё? Можно, я буду тебе помогать?

Мы наряжаем её вдвоём. Он берёт очередную шишку или шарик своими длинными пальцами и осторожно вешает на ветку. И у меня хорошо на душе – своя комната, своя ёлка, красивый мужчина помогает её наряжать и смотрит на меня ласковыми карими глазами…

Но почему появляются такие грустные стихи?

«Благодарю прошедший год…» Благодарю прошедший год
За все его дела,
Что он меня и в свой черёд
Не выбил из седла,

На всё, что послано Судьбой,
На всё хватило сил!
За встречу,
Что он нам с тобой
Нежданно подарил.

И пусть горько моя любовь,
Я не рассталась с ней!
За то, что тесный круг друзей
Не стал ещё тесней.

Благодарю прошедший год
За все его дела,
Что были в нём часы, когда
Я счастлива была,

За белый снег,
За летний дождь,
Весеннюю зарю…
Благодарю прошедший год,
За всё благодарю.

9. Грипп под Новый год

Когда я умудрилась заболеть?

В первый день была небольшая температура, но все остальные прелести гриппа – налицо. Я боролась, пила какие-то таблетки без разбора. Назавтра пришла врач, пожилая женщина.

– Лежи, девочка. Грипп – это серьёзно. Ты почему такая худая? Питаешься-то нормально?

– В войну и после войны была дистрофия, до самого конца института. А сейчас нормально, конечно, смотрите – холодильник у меня, и борщ в холодильнике. Я поправлюсь до Нового года?

– Удивительно. Сколько езжу в это общежитие, холодильник вижу впервые, да ещё с борщом! А до Нового года я не советую выходить. У гриппа самое обычное осложнение – воспаление лёгких. На день выйдешь, потом месяц пролежишь. Так. Молоко с мёдом на ночь, всё время пить тёплое. Я приду через пару дней.

– Спасибо…

Шота принёс и мёд, и молоко. Выпросил термос у кого-то из ребят.

– Не подходи ко мне, ты заболеешь, у меня же грипп!

– А ты будешь ухаживать за мной? Тогда я нарочно заболею!

– Уходи, очень тебя прошу!

И Неля пришла.

– Что тебе поесть принести?

– Есть ничего не могу, температура высокая. Под Новый год, нарочно не придумаешь! Шота термос принёс, вот, пью потихоньку.

– А у тебя ёлка, надо же! Ну, ты даёшь, прямо как дома – холодильник, скатерть крахмальная, и ёлка!

– Так это и есть мой дом на два года.

– Тебе Нина Аверьяновна просила записку передать.

– Положи на стол, не подходи ко мне. Ты что, тоже хочешь заболеть под Новый год?

– Ладно, выздоравливай!

Нина Аверьяновна писала, что звонил директор фильма, просил передать мне телефон, чтобы я позвонила в любое время дня или ночи. И что будет ждать меня в субботу в Архангельском в десять утра.

Первое побуждение – ехать, хотя температура была тридцать девять и шесть. Меня остановила не температура, остановило зеркало.

Закуталась и пошла звонить.

– Я его сосед по комнате, очень приятно. Он уехал в Москву. Конечно, передам, выздоравливайте!

Лежала и думала – только передали бы ему, что я не могу приехать, только бы он не бродил там, у себя в санатории.

Но как нахлынуло всё! Я побежала звонить, как только отошла немного. Автомат работал внизу, в вестибюле. Входная дверь всё время открывалась, и волна холодного воздуха пронизывала меня насквозь. Я звонила, когда не было восьми, я так боялась не застать его! Но он ещё спал, оказывается.

– Здравствуй!

– А, это ты. Привет!

– Тебе передали, что я больна и не могу приехать?

– Передали, в два часа. А до двух я ходил, как болван, вокруг музея с десяти утра.

– Ну, ты подумай! Я же просила…

– Он не виноват, я побежал к музею прямо с поезда, в комнату не заходил. Значит, ты не захотела меня видеть.

– Что за глупости! Я приеду к тебе послезавтра, хочешь?

– Нет, я решил уехать раньше.

– Когда?

– Сегодня, если успею. Иди, ты опоздаешь на занятия.

– Какие занятия, я говорю-говорю тебе, что больна, я вышла только позвонить!

– Ты до сих пор больна? Откуда ты звонишь?

– Из автомата в вестибюле, и здесь очень холодно, между прочим, а ты говоришь, Бог знает что!

– Не стой на холоде, ты с ума сошла! Иди скорей к себе, и выздоравливай. Я уеду на несколько дней, а вернусь, и приду к тебе, слышишь?

– Слышу, слышу… Я буду ждать!

Я почти выздоровела за два дня до Нового года. Температура упала, и я захотела есть. Шота жарил мне на общей кухне картошку с колбасой.

Я написала триптих про этот грипп под Новый год, но в сборники включала только среднюю часть, когда температура была тридцать девять и шесть.

День первый, 38,2 Я Гулливер.
Я связанный колосс!
Какой-то вирус, смех, какая малость,
Но все дела мне отложить пришлось,
Стоит работа, встреча поломалась!

Лежу, и злюсь —
Ну, вот, под Новый год,
Из серии, что не придумать хуже,
Какой-то вирус, крошечный народ,
Связал тебя и ждёт себе на ужин.

Я царь природы!
Громкие слова…
Я не тиран, к тому же я – царица!
Но им плевать на все мои права,
До лампочки им всё, как говорится.

И я сдаюсь.
Резерв из-за дверей
Не приведёшь, привязанный к постели.
Ну, ешьте, ешьте, только поскорей!
Я не могу валяться по неделе.

День второй. 39,6 Я город на семи ветрах
За тридевять земель.
И сердце мне сжимает страх,
Неведомый досель —

Окружены двенадцать врат
Осадою сплошной,
Костры,
костры,
Костры горят
Под каждою стеной.

И лишь, открытый всем ветрам,
Всех приютить спеша,
Горит свечой высокий храм
По имени Душа.

Я нападенья не ждала
Средь мирных дней и дел,
Не заготовлена смола,
Ни ядер и ни стрел.

А враг уже ползёт со стен,
Идёт, неудержим,
По голубым протокам вен,
По перепутьям жил,

Мой город!
Он уже ничей —
В обломках и пыли
Уже от вражеских мечей
Защитники легли,

И рвётся враг по их телам,
Всё на пути круша,
В высокий, беззащитный храм
По имени Душа.

Гони же белого коня,
Забудь свои дела,
Чтоб я тревогу и любовь
В твоих глазах прочла,

Ладонь на лоб мне положи —
Он весь горит в огне!
Чтоб было для чего
За жизнь
Ещё держаться мне.

День восьмой. 36,8 Я человек! Я есть хочу,
И я ходить могу,
Но только моему врачу
Об этом – ни гу-гу!

А с полотенцем навесу,
Под взглядами томясь,
На кухне жарит колбасу
Один грузинский князь,

И я, словно голодный зверь,
Инстинкта не таю,
И этот запах через дверь
Волнует кровь мою!

Ура друзьям!
Привет делам!
Легко мне и смешно,
Лекарств предновогодний хлам
Я выброшу в окно!

Я протанцую до утра,
Не вспомню про постель!
…Я город на семи ветрах
За тридевять земель.

10. Новый год

Тридцать первого числа я всё же поехала к Люсе в Обнинск прощаться с 1976-м годом и встречать 1977-ой!

Кирпичный четырёхэтажный дом послевоенной постройки, огромная квартира, три комнаты, большая кухня и ванная.

Говорят, если человек однажды строил дом, всю оставшуюся жизнь он будет разбираться в стройматериалах, различать сорта досок, вагонки, марки цемента, и т. д.

Наверно, человек, для которого своя квартира – недостижимая мечта на долгие годы, будет радоваться хорошим квартирам друзей и знакомых, заглядывать во все комнаты и углы, говорить:

– Ой, какая у тебя плитка в ванной! И стойка в кухне, так удобно!

– Света, иди к столу, наконец!

За столом шумно и весело. Компания, тесно спаянная общей работой, совместными походами, общими праздниками.

Я здесь просто Люсина одноклассница, ну и что – нас таких было сорок девчонок! Это потом они меня примут, сначала одну, потом с мужем, потом снова одну…

И я их приму – всем сердцем.

О том, что сегодня премьера моей песни, знает одна Люся. Мало ли что, вдруг снимут в последнюю минуту!

Ведь на следующем Голубом огоньке сняли дуэт Вали Толкуновой и Вахтанга Кикабидзе с песней «Деревья качаются». Кто-то из начальства решил – нечего показывать роман белой женщины и кавказца. Такой был прекрасный дуэт!

Но вот, наконец, знакомое вступление, застолье стихает – Голубой огонёк, это серьёзно, и не вяжется с тихоней, которая весь вечер молчит и улыбается.

Песня грустная, но у меня в каждом, самом грустном и горьком стихотворении есть надежда!

На всё в ответ – одна
Надежда,
Как одна звезда
С колодезного дна…

Песня и кончается надеждой! Я такая счастливая – первая моя песня на телевиденье!

Но одна ложка дёгтя в этой бочке мёда всё же, была. Полная женщина через стол от меня заявляет:

– Зачем нам такие грустные песни в праздник!

Я и сейчас иногда слышу, особенно от молодых женщин:

– Не грузите нас!

Вот это, действительно, грустно…

А с женщиной этой связана ещё одна история. Со временем она признала во мне, во всяком случае, человека пишущего. И Люся несколько раз просила меня:

– Поговори с ней, она собирается выйти на пенсию и писать романы.

Я решила, что «Роман» Миченера, которым я болела тогда, объяснит ей ситуацию гораздо лучше.

Там всё – как пишут романы разные писатели, именно разные. Как их редактируют годами настоящие редактора. Как издательство из хорошего романа делает бестселлер.

Но сначала, если автор новичок, у него самые минимальные шансы, что его заметят и захотят с ним работать. Пусть она взвесит, способна ли на такой труд, и риск, и нужно ли ей это на самом деле.

Она решила, что не нужно. Одной потенциальной романисткой стало меньше в нашей стране

11. Притча

Пан директор не приехал ни через несколько дней, ни потом. Я не находила себе места. А тут ещё мне приснился сон…

Странно, я-то думала, что давно разлюбила его, я-то думала!

На улице – дождь. Собственно, дождь – не то слово, потоп на улице. Светло, и вода бежит потоками. На нём и на мне все мокрое, но какое это имеет значение!

Мы идем быстро, не знаем куда, он обнимает меня за плечи, а я всё пытаюсь сказать, всё начинаю:

– Знаешь, когда я была девчонкой…

Он обнимает меня крепче, и я теряю дыхание и нить мысли. А потом снова пытаюсь сказать:

– Ты знаешь, когда я ещё была маленькой…

Мне так важно сказать это, мне очень важно, чтобы он знал, что я думала и чувствовала тогда, это всё связано, те далекие годы и наш сегодняшний день!

Но он вдруг останавливается и целует меня долго-долго, и я думаю – Господи, ничего не надо больше, теперь можно и умереть, теперь и умереть не страшно.

И вот мы стоим во сне посреди моего двора в Моем городе, и идти нам дальше некуда, потому что это уже не мой двор и не мой дом, и ставни закрыты.

Я говорю:

– Пойдем к реке! – и он снова берет меня за плечи.

Он всю дорогу молчит, но какое это имеет значение! А я снова и снова пытаюсь сказать очень важное для меня:

– Ты знаешь, когда я была девчонкой…

Я слишком быстро поворачиваю на углу, его рука теряет мое плечо, и это опять сбивает меня. Но он сразу обнимает меня снова, и я продолжаю:

– Когда я…

На мне закатанные джинсы, и ноги до колен голые и мокрые, я наклоняюсь, закатываю штанину повыше, и руки мокрые, и волосы, и тонкая рубашка прилипла к телу, и мы идем с тобой, неизвестно куда.

– Знаешь, вот когда я ещё была девчонкой, если бы мне сказали, если бы мне кто-нибудь сказал, что я не буду счастливой, я бы просто рассмеялась ему в лицо, я бы просто рассмеялась в лицо этому человеку!

Это был последний толчок, знаковый. Я села за стол. Слава Богу, у меня своя комната в кои-то веки, письменный стол с лампой. Я пишу прозу. Хотя какая это проза – текст, притча о любви. Я пишу её долгими тихими вечерами, у нас на этаже так спокойно.

Пишу и пишу про свою счастливую- несчастливую любовь. Выхожу на кухню, зарёванная.

– Светочка, что случилось? Кто тебя обидел? Да мы ему голову оторвём! – Обнимает меня соседка.

– Никто не обижал. Это я прозу пишу.

12. Долгая зима

До каникул времени было в обрез.

Поэму я одолела, с правкой, пересылкой вариантов на Украину и обратно, и она её авторизовала, наконец, и большую часть стихов.

Несу Николаю Николаевичу очередную порцию переводов, а за его столом – другой человек.

– Здравствуйте. А где Николай Николаевич?

– Он умер.

– Как? Что вы такое говорите? Когда, от чего?

– Уже похоронить успели. От старости, ему же было за девяносто, чему тут удивляться. Теперь здесь я. Вы по какому вопросу?

– Извините, это так неожиданно…

– Ну почему – неожиданно! Вы-то зачем пришли?

– Я перевожу книгу стихов Ганы Светличной. Принесла ещё переводы, авторизованные.

– Светличная, Светличная… Вот она! Это сколько же вы успели перевести! И всё авторизовано? Хорошо. Она по плану на второй квартал. Давайте переводы, положим в папку. Много ещё осталось?

– Да нет, кончу на каникулах.

– Вы ведь на ВЛК? Жду вас после каникул.

Все каникулы сижу в кресле у стены, где когда-то царили тигры на белом кафеле. Это единственное тёплое место в квартире. Мама уходит к внукам на целый день и возвращается без сил.

Я обязательно должна до Москвы кончить книгу переводов, но отвлекаюсь часто, просто сижу и смотрю в пространство. Такая безнадёжность от холода в квартире! Я-то уеду через несколько дней, а мама… Бедная моя мама!

– Не переживай, – успокаивает она меня, – это последняя наша с тобой трудная зима. Весной поменяемся с Юрой, а там и тебе дадут квартиру.

Это была далеко не последняя трудная зима, для меня, во всяком случае. Маму я всегда старалась оградить.

Притчу свою я забросила, конечно, главными были переводы. Потом так трудно было входить в неё снова!

13. Никогда больше

Переводы я всё же кончила в Ростове, отослала Ганне. В Москве меня ждало её письмо.

Она писала, что на зимних каникулах к ней приехал мой сокурсник и привёз свои переводы её стихов.

«У него не было никакой уверенности, что они будут напечатаны, им двигала только любовь к моим стихам, – писала Ганна, – и я хочу, чтобы часть книги была в его переводах. Для этого некоторые ваши переводы придётся снять, и в первую очередь – поэму». И тут же указание: «Поторопите подборку в Дружбе народов», это путь к книге».

Меня потряс её высокомерный тон, она писала мне, как провинившейся служанке. А ведь в прошлом письме было несколько авторизованных стихов и два-три замечания по остальным!

– Не пишите ей больше, – возмущается редактор в журнале, – письмо действительно хамское. Мы сами пошлём ей стихи на авторизацию, и издательство пусть отсылает.

Редактор в издательстве и не разговаривает со мной:

– Она хозяйка, имеет право отказаться от переводчика, который её не устраивает.

– Но она уже авторизовала, практически, всю книгу!

– Значит, ваш коллега привёз ей переводы, которые лучше ваших.

– Я ничего не могу доказать. Это вы можете сравнивать.

– Она хозяйка книги.

Прихожу к заведующему отделом. Он смотрит на меня сочувственно.

– Понимаете, я не только стихи переводила, когда вопрос об издании книги не был решён, я поэму переводила в тысячу с лишним, строк! И она авторизована! Я уже не говорю о том, что книгу рассматривали с моей подачи. Если бы Николай Николаевич был жив…

– Светлана, я всё понимаю. Николай Николаевич очень хорошо о вас отзывался. Но вы знаете, Ганна – инвалид, лежачая, как мы можем спорить с ней? Нас не поймут.

– Тогда я забираю рукопись.

– Это жест красивый, но очень дорогой.

– Для меня это не красивый жест, я просто уважать себя перестану, если не сделаю этого.

Я забрала рукопись. Она легла в огромную стопку черновиков, я и сейчас пишу и печатаю на её оборотах. Книга вышла в переводах моего сокурсника. Я не подавала ему руки и после курсов, но его такие вещи не трогали.

Из «Дружбы народов» я не забрала подборку, и она вышла в моих переводах. Надо было забрать и её, не знаю, почему я этого не сделала.

А тут я встретила в Доме литераторов Искру, редактора журнала «Советская женщина».

– Светочка, я вас поздравляю. Рассказ Наташи Кащук в вашем переводе признан лучшей публикацией года.

– Здорово, спасибо! Наташа знает?

– Знает, как же. Уже больше месяца прошло.

– Странно, она мне ничего не сообщила.

Больше я не переводила ни строчки, как отрезало. Георгий Кайтуков спрашивал, почему я больше не перевожу его стихов. Но его я тоже не могла больше переводить.

Часть III
Жизнь полна до краёв

1. Мозговая атака

Была зима, белоснежная зима в Москве и Подмосковье. Друзей у меня в Москве практически не было. Даже через много лет за широким столом на двадцать-тридцать человек собирались, как я говорила, ростовчане и примкнувшие к ним москвичи.

Давние мои друзья жили не в Москве. В основном, конечно, в Ростове. Люся в Обнинске, Борис в Зеленограде, Лариса, институтская моя подруга, со своей большущей семьёй в Балашихе.

Только Софа, дочка маминой подруги, которую я знала с детства, и Эля, но с ней мы не общались до Высших курсов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.